RSS

От хаоса к вершинам

17 Май

Размышления о судьбе учёного, его коллег и друзей, о науке и времени, в котором нам суждено жить. А точнее — о долге, чести и мужестве человека, сумевшего в тяжкие годы взять на себя ответственность, которая и нынче лежит на его плечах.

Это рассказ об академике Е.Н. Каблове и о Всероссийском институте авиационных материалов (ВИАМ) — одном из самых знаменитых и легендарных научных центров России. Фрагмент из новой книги правдиста Владимира Губарева «Моя «Правда», которая вышла накануне 100-летия «Правды», мы предлагаем нашим читателям.

ОН НАПОМИНАЕТ МНЕ сказочника. Будто выпорхнул из старой доброй русской сказки в нашу жизнь, обосновался здесь, чтобы показать всем нам, как надо работать, жить, сражаться и побеждать — в общем, делать всё то, что надобно и чему мы так и не научились. К сожалению, конечно.

Я ожидал, что на мой банальный вопрос: «Счастливы ли вы?» он ответит столь же банально (как это делали очень многие мои собеседники, точнее — все!): мол, конечно же, счастлив. Но к моему удивлению, а потом и к радости, услышал: «Чтобы ответить, надо подумать, потому что одним словом не определишь суть, да и надо избежать банальностей». А я-то хотел эффектно завершить запись нашей беседы: вот передо мной счастливый человек, а такое встречается нечасто в нашей повседневности. Теперь же предстоит доказывать, что академик Евгений Николаевич Каблов намного сложнее, глубже и многограннее, чем может показаться на первый взгляд и издалека.

Впрочем, близко к себе он «подпускает» только родных и друзей, и это, на мой взгляд, хорошо, потому что Каблов в свои 60 лет стал в Российской академии наук символом её, академии, успехов. Это, конечно, льстит, но прежде всего обязывает — лидерам всегда приходится пробиваться сквозь тернии, чтобы если уж не достичь звёзд, то хотя бы их увидеть. Впрочем, Каблов их не только «взял», но и сумел высоко поднять, чтобы видели их издалека — со всех концов света. И это — отнюдь не преувеличение, а реальность.

Начало нашей беседы — и сразу о наболевшем:

— Есть ценности, к которым надо вернуться. Когда мне говорят, что предприятием руководят менеджеры, то сразу же возникают сомнения, потому что нужны специалисты, высококвалифицированные специалисты, которые знают производство, а не так называемый рынок. Немало из прошлого надо возвращать, там ведь было очень много полезного, нужного и важного. А отмахиваться от прошлого сразу и во всём — неразумно, более того, преступно.

— Вы когда сюда пришли работать?

— Сразу после института, в 1974 году.

— А что оканчивали?

— Московский авиационно-технологический институт.

— Думали ли, что станете руководителем ВИАМ? Ну как каждый солдат мечтает стать генералом?

— Нет, конечно. Я знал, что руководил институтом всегда большой человек. Всесоюзный институт авиационных материалов слишком масштабный, а потому и возглавлять его нелегко — требуются и специальные знания, и нестандартный подход к делу. Так называемые современные менеджеры, которых теперь много и которые готовы возглавлять любой институт или предприятие — лишь бы были «денежные потоки», не смогут руководить ВИАМ, так как направления работ охватывают широкий диапазон материалов — от герметиков до конструкционной керамики.

— А почему только «авиационные» материалы?!

— Началось именно с них. В 1922 году Туполев, Ветчинкин, Архангельский пришли к выводу, что нужно создавать институт авиационных материалов. Однако потребовалась встреча двух сотрудников ЦАГИ, чтобы это осуществилось.

— Почти как для появления МХАТ, когда Станиславский и Немирович пришли в ресторан поужинать…

— В 1932 году вышел приказ Орджоникидзе о создании института. Однако перед этим два выдающихся учёных — профессор Сидорин, руководитель кафедры материаловедения в МВТУ, и профессор Акимов, основатель теории коррозии, книга которого изучается во всём мире, — решили донести до Сталина идею о том, что такой институт нужен для системного развития авиации в стране. Всегда «пробиться к начальству» сложно, будь это у нас или в Америке. Но, к счастью, Акимов учился в МВТУ вместе с будущим помощником Сталина Баженовым. Тот при удобном случае и передал записку учёных. Сталин заинтересовался их предложением. Ведь время было особенное — авиационная промышленность развивалась стремительно, самолёты и лётчики у всех были на слуху. И с 32-го года ВИАМ практически отвечал за все материалы, которые используются в авиационной технике, за их разработку, за их паспортизацию, специализацию материалов в конструкции самолёта и двигателя, за систему защиты, за продление ресурсов.

— Историю родного предприятия надо знать…

— Безусловно. Мы стараемся студентам и всем, кто приходит в ВИАМ работать, рассказывать о тех великих людях, которые трудились в этих стенах. А их было немало. Каждый оставил яркий след в науке. Их портреты представлены в зале президиума НТС ВИАМ: ведь это не только память о прошлом, но и преемственность поколений. К сожалению, об этом часто забывают сегодня. А это вовсе не идеология, а жизненная необходимость. К примеру, та же коррозия…

— А что с ней случилось?

— Как о науке о ней начали забывать. И о тех, кто создал это направление, кто внёс решающий вклад в его становление. В 1929 году Г.В. Акимов организовал первую в СССР коррозионную лабораторию. А затем по его инициативе лаборатории этого профиля появились у нас в институте и на авиационных заводах.

Акимов стал первым в мире учёным, который совместил теорию коррозии с практикой. По его инициативе после войны была создана единая национальная сеть станций в различных климатических зонах страны для испытания металлов

и конструкций. На базе этих испытаний разрабатывались средства защиты. В 1991 году климатические испытания были свёрнуты, а созданная сеть климатических станций перестала существовать.

— Почему же сегодня надо воевать за создание центров климатических испытаний, если ещё 80 лет назад было ясно, насколько они необходимы?

— К сожалению, после развала Советского Союза практически разрушена система, которую создавали за многие годы. Она действовала под эгидой Академии наук. Велось изучение влияния коррозии на материалы и на сложные технические системы, разрабатывались программы, научно-исследовательские суда выходили в Мировой океан, то есть велись обширные исследования и их результаты систематизировались. А потом все станции были разрушены, перестала существовать единая методика, исчезли типовые виды оборудования и так далее. Трудно стало ориентироваться в происходящем.

Сейчас необходимо создать единую Национальную сеть климатических испытаний, в которой были бы представлены все климатические зоны Российской Федерации плюс тропическая зона: кстати, тропцентр академии работает во Вьетнаме, — всё это нужно объединить, воссоздать и организовать работу по единым методикам и стандартам.

— Но почему именно вам такие хлопоты?

— Я этим занимаюсь потому, что других «желающих», мягко говоря, немного. Руководить этой работой в стране должен Межведомственный совет во главе с вице-президентом РАН. Наверное, мне как генеральному директору ВИАМ — института, который имеет более чем 70-летний опыт работы по этой проблеме, лучше других понятно, что без системного решения этих проблем ничего хорошего не будет.

— Можно привести конкретный пример?

— История реставрации известной скульптуры В. Мухиной «Рабочий и колхозница». Только знание и опыт, накопленный сотрудниками института, позволили коллективу реставраторов во главе с известным скульптором В.М. Церковниковым решить очень сложную в научном, инженерном и архитектурном плане задачу.

Сейчас в страну завозится из-за рубежа очень много металлических материалов по документам с высокими характеристиками коррозионной стойкости, но результаты испытаний некоторых из них на площадке ГЦКИ ВИАМ в Геленджике показали, что характеристики, представленные в сертификатах, на тот или иной материал существенно отличаются от реальных результатов. Либо продавец этих материалов предоставляет липовые сертификаты, либо коммерческие структуры, которые получили право выдавать сертификаты за соответствующую плату. Они выдают документы, содержащие недостоверную информацию.

— А как вы оказались в центре этой истории?

— Опять-таки это связано с теми внутренними ощущениями, которые живут в душе. На мой взгляд, этот монумент — символ мощи государства, Советского Союза — моей Родины. Скульптура В. Мухиной «Рабочий и колхозница» венчала павильон СССР на Всемирной выставке в Париже в 1937 году.

Монумент был изготовлен по технологии строительства самолёта, то есть имелся силовой каркас и на каркас навешивались элементы оболочки скульптуры из нержавейки. Всего таких элементов было около 5000 штук, листы нержавейки выстукивались по шаблонам, а затем приваривались точечной сваркой. Так же, как планер самолёта имеет несколько крупных элементов конструкции (крылья, хвост, отсеки фюзеляжа), так и скульптура была расчленена на 40 крупных блоков. Эти блоки в специально оборудованных вагонах были доставлены в Париж.

Советский павильон и особенно скульптура Мухиной вызвали настоящий фурор. Французы дважды обращались с просьбой к Советскому правительству оставить эту скульптуру в Париже, но получили отказ. Монумент после завершения Всемирной выставки без соблюдения необходимых технологий разобрали и как металлолом отправили в СССР. Когда готовились к открытию Всесоюзной сельскохозяй-

ственной выставки (ВСХВ), зимой 1939 года Сталин вспомнил об этой скульптуре и дал команду установить её у входа. Но поскольку элементы скульптуры были сильно повреждены, заменить их не было времени и сил, а сроки открытия ВСХВ приближались.

Монтаж скульптуры был осуществлён с большими отступлениями от первоначального проекта в плане точной стыковки отдельных блоков. Однако время своё берёт. «Рабочий и колхозница» требовали реставрации или реконструкции, иначе скульптура могла упасть, так как силовой каркас из простой стали практически был разрушен коррозией. Под руководством ведущих учёных ВИАМ молодые специалисты — ребята из коррозионной лаборатории, из лаборатории неразрушающего контроля и других подразделений — провели все необходимые исследования пяти тысяч образцов всех 49 блоков. В 49 отчётах подробно описаны повреждения, какую площадь они занимают, какое произошло изменение свойств металла — все необходимые измерения были проведены.

После такой тщательной работы было сделано заключение. В частности, ясно было, что надо менять каркас. Определили, из какой стали его надо делать, а также выдали рекомендации по работе над всеми элементами. И потом нам было предложено сделать состав, который позволял бы снимать коррозионные повреждения, не трогая здоровую основу материала. А если какие-то части вырезались, то нам надо было подобрать новые материалы, отработать методы сварки их с нержавейкой.

Однажды я поднялся наверх к косынке. Меня поразило, что эта пятитонная громадина надета на каркас — очень оригинально всё придумано! — и снизу кажется невесомой. Эту косынку, как и всю скульптуру, делали на авиационном заводе… Но если раньше в Париже и Москве монумент собирали блоками, то тут было решено поднимать и устанавливать его целиком. А его вес где-то около 150 тонн. Есть только один кран, способный поднять такую тяжесть. Кран японский, грузоподъёмностью 180 тонн. Выделили 120 миллионов рублей, кран заказали. Я присутствовал в тот момент, когда скульптуру устанавливали. 30 минут шла операция… Всего тридцать минут…

— Об этом мало говорили…

— К сожалению. Мелкие политические страсти превалировали над большим делом. А это событие внушает гордость за страну, за людей, способных свершать такое. Оно вселяет какую-то надежду, уверенность, что мы обладаем уникальной мощью и величием. Не случайно же французы просили оставить «Рабочего и колхозницу» в Париже… К чему я это рассказываю? А дело в том, что когда шёл монтаж скульптуры здесь, то французских телевизионных компаний было больше, чем наших. Французы, буквально как дети, радовались, что памятник монументальному искусству возрождается.

— По-моему, «Рабочий и колхозница» «вышли» вперёд?

— Да, скульптура стала ближе к проспекту Мира и восстановлена полностью, как это было в Париже. Кстати, монумент монтировали с лазерной системой наведения. Его сразу посадили на мощные штыри, тут же зафиксировали. Сделано всё было безукоризненно точно. Когда всё завершилось, мы подписали ряд документов. Я поставил свою подпись под документом, где значилось, что «Рабочий и колхозница» будут стоять сто лет.

— Пожалуй, это один из немногих примеров вашей работы, которая не связана с авиацией?

— Таких примеров множество. Просто раньше о ВИАМ было мало известно. Случалось, наши работы приписывались другим… Это в последние годы центр начал выделяться. Я прямо могу сказать, что ни один научный центр не обладает такими инновационными производствами, которые есть у нас.

— Но ведь совсем недавно — 15 лет назад — ВИАМ считался банкротом?!

— Почему «считался» — он был таковым! Общая численность коллектива была две четыреста, в возрасте Иисуса Христа было всего 30 человек. Долги составляли 80 миллионов нынешних рублей, зарплата была 500 рублей, причём не выплачивалась она более полугода. На основании указа Ельцина институту открыли «счёт недоимщика», а это фактически означало банкротство института.

— А было что продавать?

— Конечно. Две территории в центре города, базы отдыха в Конаково, детский сад в Плетешках, детскую дачу «Берёзка» в ближайшем Подмосковье (Катуар) и пионерский лагерь «Дружба» в Ступинском районе, а также другие объекты. В общем, ВИАМ не приватизировали. Нам всё-таки удалось доказать руководству отрасли, что этого делать нельзя. Меня поддержали. И случилось это 2 декабря 1996 года — запомнил этот день на всю жизнь.

— Как случилось, что именно вы стали во главе ВИАМ?

— Генеральным директором ВИАМ предполагалось назначить «человека со стороны». Однако было написано коллективное письмо сотрудников, которые считали, что возглавлять коллектив должен человек, который хорошо знает институт.

— ВИАМ относился к военно-промышленному комплексу, а команда Ельцина и его последователи уничтожали всё, что имело отношение к нему?

— Безусловно. Гайдар заявил, что главная задача — «сломать хребет» военно-промышленного комплекса бывшего СССР. Пытались избавиться от всего — и хорошего, и плохого. ВИАМ относился к важнейшим предприятиям оборонного комплекса, его руководители утверждались в ЦК партии. В том числе и секретарь парткома.

— То есть вы?

— Да, некоторое время я работал в этой должности, коммунисты института избрали…

— И к вам не относились с подозрением?

— А это уже зависит от человека: сжигает ли он свой партбилет, выбрасывает его, отрекается ли от всего, что вчера ещё боготворил, или остаётся самим собой. Я не стал сдавать партбилет и не отрекался от прошлого, как делали некоторые руководители ВИАМ. Вакханалия же процветала.

Зал на шестьсот человек. Тебя ставят на сцену и требуют, чтобы ты отказался от партии: мол, вступил в неё по определённым соображениям и так далее, обвиняют, что ты поддержал ГКЧП. В общем, требуют покаяния. Мне не в чем было каяться, а потому я выдержал напор зала. Заверяю вас: не каждый способен на такое. Через эти испытания я прошёл. В общем, в то время каждый выбирал свой путь. И в жизни, и в науке.

— Этим можно только восхищаться!

— Люди меняются иногда слишком быстро, приспосабливаются. Классический пример с субботником, в котором участвовал Ленин. В нём, оказывается, десятки людей вместе с ним носили бревно. А современные «брёвна» уже носили для обороны «Белого дома» и позже этим бравировали. Многие совсем недавно шли ко мне как к секретарю парткома «посоветоваться», попросить о помощи, проконсультироваться, а после 23 августа 1991 года, когда уже всё стало ясно, они же бежали в партком и бросали партбилеты. А заявления о выходе из партии датировали 19-м августа, чтобы позже использовать эту дату: мол, они боролись, сражались, всё предусмотрели… Я сам себя виню в том, что не смог защитить ту страну, за которую отец мой отдавал жизнь. Чувство вины живёт во мне, оно есть. Я не знаю, что делать с ним…

— Но ведь отличие того времени от нынешнего есть?

— Конечно. Если Советский Союз обладал огромным потенциалом, который мы используем и сегодня, то у России такой базы нет. Потому времена ныне более опасные для судьбы Отчизны. Однажды особо остро я почувствовал это в Китае. Одна китаянка спросила меня, почему мы уходим с выбранного пути: ведь в мире останется лишь один центр влияния — это США. Вы уходите с одного полюса, планета ведь потеряет своё равновесие. Я ответил, что для равновесия останется Китай… Это была уже не шутка — так и происходит. Но где в это время будет Россия?

— Поэтому вы и стали во главе института?

— Была борьба. Я хотел сохранить институт, дать возможность сотрудникам заниматься своим делом. Мао Цзэдун говорил: власть, как винтовку, не дают — её берут. Я это и сделал при поддержке коллектива института и моих друзей.

— Секретарь парторганизации не мог же поступить иначе!

— Я не хотел быть секретарём. У меня были очень хорошие отношения с Сергеем Александровичем Купреевым. Это был замечательный государственный человек. Порядочный, человек слова. Для руководителей любого ранга слово и дело должны быть неразрывны. И тогда ему будут верить. Ему верили, и я в том числе. Случилось так, что меня, ленинского стипендиата, студента МАТИ, включили в делегацию Москвы на первый Всесоюзный слёт молодёжи и студентов. Он с нами беседовал, так мы и познакомились. Он был сначала первым секретарём Московского горкома комсомола, потом первым секретарём Бауманского райкома партии.

— Самого «важного» в Москве, так как Генеральный секретарь неизменно избирался здесь на высшие посты?

— Вот именно… Он пригласил меня однажды к себе, предложил перейти на партийную работу. Я ответил, что хочу заниматься наукой, готовлю диссертацию. Он сказал, чтобы я продолжал работу, но к этому разговору вернёмся обязательно… Так и случилось. И вот когда я защитил диссертацию, мне предлагают быть секретарём парторганизации. Раздаётся звонок, вызывают к начальнику института (это потом он стал называться генеральным директором). Захожу, а там уже всё руководство. Начальник говорит: есть мнение, чтобы я возглавил партком. Я отказываюсь: мол, только что защитил диссертацию, избран начальником сектора, а потому хочу заниматься наукой. К тому же у меня нет никакого опыта такой работы, никогда не входил даже в состав парткома. В общем, отказался. Через несколько дней начальник института вновь вызывает: «Передумал?» — «Нет». — «Тогда пиши заявление об уходе. Уже всё согласовано с ЦК партии, везде твою кандидатуру поддержали, а ты вдруг отказываешься. Несерьёзно получается». И, оказывается, «подставляю» я и начальника, и Купреева. Уговорил меня пойти в секретари на один срок, то есть на два года.

— А получилось?

— На пять лет. Сначала на два года, потом ещё на три… Но сначала пошёл «по инстанциям», по собеседованиям. Райком, оборонный отдел горкома, потом инструктор ЦК по авиационной промышленности, заведующий оборонным отделом и утверждение на Секретариате ЦК.

Я перечисляю все ступеньки, чтобы понятно было, насколько большое значение придавалось нашему институту в советское время. Он был одним из ключевых в авиапромышленности, а потому руководители — начальник и секретарь парткома — входили в номенклатуру ЦК.

— Не пожалели об этих пяти годах жизни?

— Безусловно, нет. Я прошёл очень большую школу организаторской и политической работы. Моя деятельность на посту секретаря парткома позволила мне на другом уровне понимания оценить масштабность проблем и задач, стоящих перед ВИАМ и авиационной промышленностью, установить необходимое взаимодействие с внешним миром. ВИАМ постепенно «поднимался вверх», приобретал авторитет, его начали замечать. В этом была и моя работа как секретаря.

Мы получали красные знамёна района, города, страны. Меня избрали членом бюро райкома. Эти достижения института и работа в бюро райкома партии мне весьма пригодились позже, когда пришлось снимать все долги, гасить их. Помогли те люди, с которыми установил контакты как раз в то время, когда был секретарём парткома. Так что пять «партийных» лет были очень полезными для меня, так как партийный комитет решал важные научно-производственные вопросы государственного значения.

— Когда это было?

— В 1983 году я был избран в партком, а в 88-м ушёл из него. Мне предложили должность первого заместителя, но я понимал, что для такого поста я ещё не созрел.

— Объективно оценивали свои возможности?

— Это всегда следует делать, иначе не избежать беды. Подобные человеческие ошибки всегда дорого обходятся как самому человеку, так и окружающим. Я попросил «жаропрочные сплавы и материалы для двигателя», то есть ту область науки, которой я всегда занимался. Мне поручили именно это научное направление, я им занимался с удовольствием, а потому уже вскоре защитил докторскую диссертацию.

— Наука всё-таки главное?

— Для меня — да. Всё остальное вырастает как раз из неё, в том числе и всевозможные организационные дела. Они нацелены на то, чтобы наука шла вперёд.

— Первое, что было сделано, когда стали генеральным директором?

— Надо было сделать так, чтобы люди поверили.

— Это трудно, если зарплата 500 рублей…

— И даже её они не получали полгода. Мы сделали тщательный анализ ситуации, поняли причины, почему институт оказался на грани краха. Объём выполняемых работ был на уровне 15 миллионов рублей. А общие затраты на «коммуналку» — 40 миллионов. Плюс к этому наши несоизмеримые долги… Первое, что сделал, — отдал приказ, что финансовая подпись должна быть одна — моя. До этого было пять… Второе: закрыл всё фирмы, которые работали вокруг ВИАМ. Третье: собрал людей, объяснил, что часть оклада необходимо перевести в надбавки. Тогда с этой суммы не нужно будет платить налоги. Деньги всё равно не платятся, а задолженность института растёт. Ваши деньги верну, если мне верите… И люди пошли на это…

И самое тяжёлое: надо было сократить семьсот человек — тех, кто держал свои трудовые книжки в ВИАМ, будто в камере хранения. Они ничего не делали, в институте не работали, а занимались своими делами. Я приглашал их к себе, говорил: делитесь с институтом своими доходами, а если не работаете на него, то уходите… Причём беседы шли публично, не тайком, и народ это видел. Хочешь разделять с нами трудности — оставайся, нет — уходи, потому что платить за тебя налоги мы не намерены. Это, так сказать, была «внутренняя часть» работы, а «внешняя» — с министерством, с властями различного уровня… В общем, очень трудные были времена. Погасить все долги было просто невозможно, но всё-таки нам удалось это сделать.

К счастью, во власти ещё можно было найти разумных людей. Мы представили расчёты, убедили, что России будет намного выгоднее, если нам дадут работать и мы начнём платить налоги. Нам удалось заключить контракт с Китаем (моторостроительная компания «Дун-Ан», г. Харбин) на пять миллионов долларов. Они для повышения ресурса работы гражданских авиационных двигателей по нашим предложениям приняли решение использовать наши сплавы и технологии для литья лопаток газотурбинного двигателя.

— Китайцы спасли?

— Я с уважением отношусь к этой стране. Индусы, китайцы сейчас на волне. У них ментальность народа-победителя. Они помнят, что было и что есть. Считается, если они это сделали, то смогут сделать ещё больше, и добиваются своего.

Мы, к сожалению, потеряли эту ментальность. Она была после Великой Победы, оттого и достижения появились в авиации, космосе и атомных делах. Но потом вера в руководителей исчезла… В 1997 году наши разработки для авиации и космоса были не востребованными, промышленность фактически не работала, заказов у института не было. Необходимо было искать работу по профилю ВИАМ.

А здесь я узнал, что стоит задача заменить в Москве более трёхсот тысяч изоляторов из текстолита для троллейбусных контактных линий. Сотрудники института по авиационным технологиям из своих материалов организовали производство этих изоляторов. Но конструкция и материалы были авиационные, и поэтому они стали существенно прочнее и легче. Мы получили заказ и изготовили более 50000 изоляторов, заработали первые 3 миллиона рублей. Эта работа улучшила финансовое состояние института, вселила уверенность в коллектив. Так что первые деньги для возрождения ВИАМ мы заработали не на самолётах и не на ракетах.

— Странно, что не на самолётах…

— Здесь они никому не были нужны. По самолётам и ракетам основные деньги шли из-за рубежа — от китайцев, американцев, французов. Мы с Америкой давно сотрудничали. На установке, которая стоила гроши, мы изготовили лопатки с более совершенной монокристаллической структурой. На небольшой установке, в которую вложили 50 тысяч рублей, мы заработали пять миллионов долларов. Но как именно «заработали»?

Когда наши выводили войска из Германии (точнее, в панике бежали), там остались самолёты МиГ-29. Американцы сняли с них двигатели, проанализировали, посмотрели, каков уровень технологий. Их поразило то, что лопатки турбины имели монокристаллическую структуру с минимальными междендритными расстояниями: у них — 500 микрон, а у нас — 150—200. Они были поражены этим. И перед их специалистами встала задача выяснить, кто в России сумел это сделать. В конечном итоге, они вышли на нас. Смогли вместе сразу же создать новое поколение оборудования, а наш коллега в Америке сделал промышленную установку по производству крупногабаритных монокристаллических лопаток для энергетики. Так что сотрудничество действительно оказалось выгодным обеим сторонам.

Но потом президентом стал Буш. Он прекратил все контакты с Россией. Мы, к сожалению, потеряли большие деньги. Вот как сказывается роль личности в отношениях между странами и людьми.

— Но вы уже крепко стояли на ногах?

— Да, уже были другие перспективные проекты. В них участвовали разные страны. В ряде международных журналов появились статьи о ВИАМ. В них говорилось, что мы — лидеры по ряду областей, а потому контакты с разными странами и крупными фирмами не только устанавливались, но и развивались.

— Странно, что всё происходит за рубежом. Я имею в виду лопатки для турбин.

— Безусловно, это очень мощная разработка. Но в России она оказалась невостребованной. Дело в том, что новая энергетика у нас не развивается. Такое впечатление, будто мощные установки не нужны. Или их закупают за рубежом: мол, так выгоднее для бизнеса. Турбины можно делать в России. Нужны только проекты, а материалы и технологии (подчёркиваю: уникальные!) у нас есть. Даже простой расчёт показывает, что лучше всего создавать турбины здесь, а потом их продавать, чем покупать западные. Но с интересами бизнеса, созданного у нас, это не всегда совпадает. Вот такой рынок у нас действует. Он, к сожалению, зависит от уровня знаний отдельных олигархов, которые захватили в свои руки энергетический комплекс.

Вместе с академиком Фортовым мы написали записку в правительство о турбинах. Но ответа по существу так и нет. Объясняют это тем, что нет лидера, который взял бы на себя ответственность за создание таких турбин. Странная ситуация? В России — и нет лидера?! Казалось бы, у нас они на каждом шагу.

— В чем всё-таки главный залог успеха?

— В людях. Они не предали институт, не разбежались. Они остались, поверили, что для них институт — главное в жизни и творчестве. В конце концов, они начали получать то, о чём мечтали. Надо было понять: изменилось время, и можно рассчитывать только на свои силы. На 90 процентов мы обновили всё оборудование, провели полную модернизацию, перешли на автоматизированную систему управления технологическим и экспериментальным оборудованием.

Важно, что пришла молодёжь. Мы создали целую систему, при которой начинаем отбирать молодых ещё на первых курсах вузов, привлекать их к работе в лабораториях, увлекать нашей наукой. Работает совет молодых специалистов. Он реально способствует карьерному росту. Есть возможно-

сти выезжать за границу на конференции, где выступают с докладами. ВИАМ — институт многоплановый, и возможности в нём для молодых поистине неограниченные.

— Пора вернуться к понятию «счастье». Что оно для учёного?

— Человек может быть счастлив тогда, когда видит, что люди верят ему и уважают. Тогда ты счастлив как руководитель. А учёный может быть счастлив тогда, когда видит, что его научное предположение состоялось.

Я был молодым парнем, меня приняли на работу, поручили провести исследование, которое, казалось бы, ничего нового дать не может. Обычно у литейного жаропрочного сплава был определённый предел выносливости, а я получил на образце, изготовленном по разработанной мною технологии, в два раза больше. Конечно же, я был бесконечно счастлив. Понял, что в жизни я могу решить то, что другие не могут. Потом по этой технологии изготовили лопатку и поставили на перспективный двигатель, и она проработала на государственных испытаниях намного дольше, чем лопатки, изготовленные по стандартной технологии на моторостроительных заводах СССР. Ресурс работы авиационных газотурбинных двигателей 4-го поколения, где применялись охлаждаемые лопатки с более сложной системой охлаждения, был увеличен в 2—3 раза. Министр Дементьев, находясь в больнице, контролировал внедрение этой технологии. Я был счастлив, понимая, что принимал участие в очень важном для Родины деле — укреплении её обороноспособности. Но счастлив был не только поэтому, но и потому, что оправдал надежду родителей и их веру в меня.

В составе авторского коллектива получали Государственную премию, и никто не верил, что я, молодой человек, являлся его руководителем. В эти минуты, конечно же, я был счастлив. А потом было немало случаев, когда я испытывал те же чувства… Американцы признали, что созданная нами высокоградиентная технология в 30 раз (!) превосходит все мировые технологии получения литых лопаток — конечно же, я был счастлив. И гордился тем, что мы — сотрудники ВИАМ — получили фундаментальное инженерное образование в Советском Союзе и доказали, что наши мозги значительно более подвижные и мы в отличие от американцев можем более широко посмотреть на проблему и найти эффективное решение. Они работают более «узко», и преступно, что нас заставляют идти за ними.

Фундаментальное образование приводит к успеху, оно необходимо как хорошим учёным, так и хорошим инженерам. Не понимать это — значит не думать о будущем страны. Надо мыслить образно, масштабно. И это всегда отличало нас, славян, от остальных. Не случайно же говорят, что если надо пробить стену, то дайте такую возможность русским, сербам, белорусам. А если вам нужно потом собрать осколки этой стены, то поручите это китайцам, японцам и индусам… Надо готовить людей, способных генерировать идеи. Именно такие специалисты нужны сегодня России.

Вместе с коллегами по науке сотрудниками ВИАМ разработано 2658 конструкционных материалов, более 3500 новых технологических процессов. Общее число изобретений и патентов превышает пять тысяч. Выполнено 65 международных проектов и контрактов.

В ВИАМ работали 16 академиков и членов-корреспондентов АН СССР и РАН, создано 12 научных школ, защищено 205 докторских и 770 кандидатских диссертаций. Сейчас в ВИАМ — 1800 сотрудников, из них 32 доктора и 132 кандидата наук, 16 профессоров и 46 доцентов.

Сотрудникам ВИАМ присуждено 36 Сталинских и 14 Ленинских премий, 55 Государственных премий СССР и 13 Государственных премий РФ, 47 премий Совета Министров СССР и 51 премия правительства РФ, 16 премий ЦК ВЛКСМ и Ленинского комсомола, 5 премий союзных республик — РСФСР, УССР и Казахской ССР и 2 премии президента РФ в области науки и инноваций для молодых учёных.

Теперь понятно, почему ВИАМ является лидером не только отечественной, но и мировой материаловедческой науки?

Владимир ГУБАРЕВ.

Источник

Реклама
 

Метки:

Обсуждение закрыто.