RSS

Мудрость и воля советского вождя

29 Июн

Сталин в первые дни Великой Отечественной

Начало Великой Отечественной войны и роль И.В. Сталина в это время вызывают особенно много фальсификаций в сочинениях ненавистников Советской страны. Вот почему так ценны работы честных историков, посвящённые данной теме. Именно поэтому «Правда» в номере от 22—25 июня начала публикацию фрагментов новой книги военного историка Анатолия Сергиенко «Пусть сильнее дует ветер истории! Первые двенадцать дней из военной жизни И.В. Сталина», вышедшей в Белгороде крайне малым тиражом. Сегодня — очередные страницы.

Очень непростые были отношения

Как член Военного совета ряда фронтов в годы Великой Отечественной войны, Н.С. Хрущёв неоднократно получал от Верховного Главнокомандующего замечания, а то и взбучки.

По свидетельству А.М. Василевского, Никита Сергеевич во время войны избегал даже телефонных разговоров с Верховным Главнокомандующим. Без всякого сомнения, Н.С. Хрущёв всегда завидовал И.В. Сталину, боялся и ненавидел его. Будучи человеком обидчивым и злопамятным, он и отыгрался на своём предшественнике, когда тот ответить ему уже не мог.

В 1967 году К.М. Симонов встретился с Маршалом Советского Союза А.М. Василевским. Вот фрагмент беседы, касающийся Н.С. Хрущёва: «По словам Василевского, Хрущёв при своем положении члена Военного совета фронта и члена Политбюро, тем не менее, на его памяти, сам не звонил Сталину, и были случаи, когда он просил позвонить Василевского. Сталин вызывал Василевского в Москву, об этом узнавал Хрущёв и говорил ему:

— Мне тоже надо поехать в Москву, зайти в Политуправление, поговорить со Щербаковым, хорошо бы мне слетать вместе с вами; позвоните Сталину, чтобы он меня вызвал в Москву.

Василевский отвечал:

— Позвоните сами.

Но Хрущёв отнекивался и настаивал на своей просьбе:

— Вам удобнее, он вас уже вызвал, вы объясните ему, что мне нужно встретиться со Щербаковым.

В общем итоге, когда я звонил, рассказывал Василевский, то Сталин спрашивал:

— А что, чего он хочет в Москве, что здесь ему нужно?

Я объяснял, что ему нужно быть в Политуправлении, встретиться со Щербаковым.

— Ну возьмите его с собой, пусть прилетает, — говорил Сталин.

И мы летели вместе и вместе возвращались. Там, в Москве, насколько мне известно, со Сталиным в эти прилёты свои Хрущёв не виделся и видеться не пытался».

А вот оценка, данная Н.С. Хрущёву Л.М. Кагановичем: «И в завершение — «ночное» перемещение гроба Сталина из Мавзолея — тоже без обсуждения и даже без ведома большинства членов Президиума ЦК. Враждебные и диссидентски настроенные элементы могут даже похвалить Хрущёва за такую «ловкость», но это не его ловкость, противопоставленная нашей «неловкости», а просто рецидив троцкизма у Хрущёва, который в 20-е годы был троцкистом.

Если мы раньше без нужды не напоминали прошлые троцкистские грехи Хрущёва, а Сталин их ему простил, то сегодня можно уверенно сказать, что в его перехлестываниях и приёмах борьбы с умершим Сталиным проявились, сказались остатки его прошлых троцкистских грехов и троцкистской мстительности».

Ю. Мухин приводит ещё один факт на эту тему, правда, он относится уже к послевоенному периоду: «В конце сороковых Хрущёву хотелось показать себя народу как теоретика коммунизма, и кто-то подготовил ему статью для «Правды» о необходимости начать строительство агрогородков… Молотов рассказал писателю Ф. Чуеву продолжение этой истории. На последующем заседании Политбюро зашёл разговор об этой статье Хрущёва, и Сталин, который, как обычно, прохаживался по комнате, подошел к сидевшему Хрущёву, положил ему руку на голову и сказал: «Наш маленький Маркс». Все засмеялись, засмеялся и Хрущёв, но кто задумался о том, какие обиды, какая злоба в ответ на этот смех бушевала в душе Хрущёва?»

В отличие от И.В. Сталина Никита Сергеевич совершенно не обладал стратегическим мышлением, не мог правильно оценивать перспективу хотя бы на несколько лет вперед. Подтверждает эту мысль как раз его непродуманная атака на своего предшественника. «Разоблачая» И.В. Сталина, он по сути дела разоблачал социализм как общественно-политическую систему. Начавшееся брожение в умах некоторых советских граждан привело к зарождению так называемого диссидентства. Брожение в умах некоторой части людей в странах социализма привело к известным польским, венгерским и чехословацким событиям. Начался раздрай в мировом коммунистическом движении. В конце концов всё это привело к распаду СССР и мировой системы социализма. Предвидеть последствия своего опрометчивого шага Никита Сергеевич в силу своего комплекса неполноценности не смог. И получилось то, что получилось, что имеем.

И не приходится удивляться, что и по сей день хрущёвское действо под названием «разоблачение культа личности» некоторыми гражданами России трактуется как главное достижение всей его партийной и государственной деятельности, чуть ли не подвиг. Что и говорить, внутренних врагов социализма этим актом он вдохновил на более решительные действия.

Кто оставил свои свидетельства

Вполне очевидно, что более достоверными могут быть сведения о поведении И.В. Сталина в эти первые дни войны, которые исходят не от Н.С. Хрущёва, а от тех, кто с первых минут фашистского вероломства общался с вождём, решал и претворял в жизнь первые неотложные меры по отражению агрессии. Чуть позже я продолжу воспроизводить фамилии тех, кто побывал в кремлёвском кабинете И.В. Сталина в период с 22 июня по 3 июля 1941 года. А сейчас (и пусть читатель поверит мне на слово) я приведу обобщающие цифры: за первые двенадцать дней войны в журнале зафиксированы 228 посетителей, а если учесть, что некоторые из них в течение этого периода появлялись в кабинете И.В. Сталина по нескольку раз, а кое-кто и по нескольку раз в день, то получается, что с 22 июня по 3 июля через его кремлёвский кабинет прошли 56 человек.

Кроме этих партийных и государственных деятелей, имевших прямой контакт с И.В. Сталиным, был ещё один человек, присутствовавший в эти первые дни войны в его кремлёвском кабинете. Речь идет об управляющем делами Совнаркома СССР Якове Ермолаевиче Чадаеве, которому было доверено вести записи обсуждавшихся вопросов и бесед. Присутствие самого Я.Е. Чадаева в кремлёвском кабинете И.В. Сталина ЖРП не фиксировалось.

Итак, 57 человек, работая в непосредственном контакте с И.В. Сталиным, имели возможность наблюдать за его поведением в рассматриваемые мной двенадцать дней с начала войны. Вот они в алфавитном порядке.

1. А.А. Андреев

2. П.А. Артемьев

3. Л.П. Берия

4. С.М. Будённый

5. Н.А. Булганин

6. Н.Ф. Ватутин

7. Н.С. Власик

8. Н.А. Вознесенский

9. К.Е. Ворошилов

10. А.Я. Вышинский

11. Ф.И. Голиков

12. А.Е. Голованов

13. А.И. Гусев

14. П.В. Дементьев

15. Г. Димитров

16. Ф.И. Жаров

17. А.А. Жданов

18. П.Ф. Жигарев

19. Г.К. Жуков

20. И.М. Зальцман

21. И.Г. Кабанов

22. Л.М. Каганович

23. Кизаков

24. И.В. Ковалёв

25. Д.В. Королёв

26. Н.Г. Кузнецов

27. Г.И. Кулик

28. Г.М. Маленков

29. В.А. Малышев

30. Д.З. Мануильский

31. И.И. Масленников

32. В.Н. Меркулов

33. Л.З. Мехлис

34. А.И. Микоян

35. В.М. Молотов

36. А.В. Никитин

37. И.Т. Пересыпкин

38. Г.М. Попов

39. Ф.Ф. Петров

40. И.А. Серов

41. Сококоверов

42. Г.Г. Соколов

43. П.М. Стефановский

44. С.П. Супрун

45. И.Н. Рухле

46. С.К. Тимошенко

47 Ф.В. Титов

48. Н.И. Трубецкой

49. Д.Ф. Устинов

50. Я.Н. Федоренко

51. Б.М. Шапошников

52. А.И. Шахурин

53. М.Ф. Шкирятов

54. А.С. Щербаков

55. А.С. Яковлев

56. Н.Д. Яковлев

57. Я.Е. Чадаев

Составив список посетителей И.В. Сталина за двенадцать дней войны, я выявил тех, кто непосредственно оставил нам письменные свидетельства в виде мемуаров, дневников или интервью. Кроме этого, я учёл воспоминания родственников некоторых из них. Всего, к кому можно «заглянуть», набралось 25 человек. В списке их фамилии подчёркнуты. Среди них — члены Политбюро и правительства, министры, руководители военных ведомств, конструкторы военной техники, лётчики-испытатели, партийные и государственные деятели.

Знакомство с этими источниками показало, что из всех членов Политбюро, кто в те дни общался с И.В. Сталиным и мог наблюдать его в работе, бросил камень в вождя только один — близкий его помощник по партии и правительству А.И. Микоян. «Тот самый Микоян, — отмечал в одной из своих работ В.С. Бушин, — что на XVII съезде назвал имя Сталина, великого и гениального, больше всех выступающих — 41 раз».

Микоян, как и Хрущёв, утверждает, что И.В. Сталин был так потрясён ошеломляющей вестью о нападении фашистской Германии, что отошёл от всех дел и бросил руководство страной на произвол судьбы. Однако в отличие от Хрущёва, не имевшего возможности наблюдать за поведением Сталина в первые дни войны, Анастас Иванович выступил как очевидец его поведения.

«Так было» или «Так не было»?

А.И. Микоян осчастливил нас своими мемуарами, которые утвердительно назвал «Так было». Но по уровню лжи, равной хрущёвской, их вполне можно назвать «Так не было». Вот что писал о состоянии И.В. Сталина в первый день войны этот «очевидец»: «Решили, что надо выступить по радио в связи с началом войны. Конечно, предложили, чтобы это сделал Сталин. Но Сталин отказался: «Пусть Молотов выступит». Мы все возражали против этого: народ не поймёт, почему в такой ответственный исторический момент услышат обращение к народу не Сталина — Первого секретаря ЦК партии, Председателя правительства, а его заместителя. Нам важно сейчас, чтобы авторитетный голос раздался с призывом к народу — всем подняться на оборону страны. Однако наши доводы ни к чему не привели. Сталин говорил, что не может выступить сейчас, это сделает в другой раз. Так как Сталин упорно отказывался, то решили — пусть выступит Молотов. Выступление Молотова прозвучало в 12 часов дня 22 июня.

Конечно, это было ошибкой. Но Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народу».

Как видим, факт отказа И.В. Сталина выступить по радио 22 июня 1941 года, поданный Н.С. Хрущёвым, описан А.И. Микояном более подробно. И так как Никита Сергеевич при обсуждении данного вопроса не присутствовал, то мнение Анастаса Ивановича, как очевидца, вроде бы придаёт этому факту больше достоверности. Тут вроде особо не возразишь — «присутствовал», «видел», «уговаривал». И не беда, что кто-то из присутствовавших такого состояния вождя не заметил или по давности лет позабыл. Зато он, А.И. Микоян, и заметил, и не забыл.

Но ведь что касается фразы «…в тот момент не знал, что сказать народу», то это чистейшей воды выдумка Анастаса Ивановича. Доподлинно известно: обращение, с которым выступил В.М. Молотов, — это коллективный труд членов Политбюро, в том числе (и в первую очередь, больше всех!) самого И.В. Сталина. Значит, ему в той сложной обстановке не нужно было дополнительно ломать голову над тем, что сказать народу, следовало лишь огласить то, что уже было коллективно подготовлено.

Но почитаем книжечку Анастаса Ивановича дальше. «На второй день войны для руководства военными действиями решили образовать Ставку Главного Командования. При обсуждении вопроса Сталин принял живое участие. Договорились, что председателем Ставки будет Тимошенко, а её членами — Жуков, Сталин, Молотов, Ворошилов, Будённый и адмирал Кузнецов. При Ставке создали институт постоянных советников. Ими стали Ватутин, Вознесенский, Воронов, Жданов, Жигарев, Мехлис, Микоян, Шапошников. В тот же день была образована Комиссия Бюро СНК СССР по текущим делам. В неё вошли Вознесенский, Микоян и Булганин. Комиссия должна была собираться ежедневно для принятия решений по неотложным вопросам и быстрого решения текущих дел.

Вечером собрались у Сталина. Сведения были тревожные. С некоторыми военными округами не было никакой связи. На Украине же дела шли не так плохо, там хорошо воевал Конев. Мы разошлись поздно ночью. Немного поспали утром. Потом каждый стал проверять свои дела, звонить друг другу, в Генштаб, каждый по своей линии: как идет мобилизация, как промышленность переходит на военный лад, как с горючим, снаряжением, транспортом и т.д. Сталин в подавленном состоянии находился на «ближней» даче в Волынском (в районе Кунцево)».

Но как может Анастас Иванович свидетельствовать о «подавленном состоянии» И.В. Сталина, если он с ним в кремлёвском кабинете ни 23, ни 24 июня не общался? С записями посетителей в ЖРП за 23 июня читатель уже знаком: Микояна у Сталина в этот день не было. Не было его и 24 июня. Вот эта страница журнала:

Анализ записей в журнале показывает, что и 23, и 24 июня И.В. Сталин очень плотно работал. Так, 24 июня он принял 20 человек, но Микояна не принимал.

Вполне возможно, этот факт и распалил воображение Анастаса Ивановича, и, не помня себя в кабинете И.В. Сталина в эти дни, он решил, что вождь отсиживался на даче. Хотя такого не могло быть по определению! Не мог Микоян не знать, где находился И.В. Сталин в эти дни. Ведь решая вопросы, связанные с войной, он вступал в контакт с большим числом лиц. И, без всякого сомнения, не мог не интересоваться у них или они у него, где находится И.В. Сталин. И если записи в журнале свидетельствуют, что 23 и 24 июня И.В. Сталин работал в своем кремлёвском кабинете, то, значит, А.И. Микоян написал неправду.

А может быть, он сказал неправду, беседуя с историком Г.А. Куманёвым? Заглядываю в его книгу «Рядом со Сталиным». В ней это место беседы фактически подано так же, как и в воспоминаниях, за исключением одного момента — той фразы, что буквально кричит в книге «Так было» («Сталин в подавленном состоянии находился на «ближней» даче»), Анастас Иванович не повторил. Что же так? Стало стыдно?

Теперь ознакомимся с записями в ЖРП за 25 июня. Из них видно, что А.И. Микоян после двух дней отсутствия на приёме у И.В. Сталина 25 июня встречался с вождём. Это было в ночное время — с 2 часов 10 минут до 5 часов 30 минут. Находился он в кабинете И.В. Сталина, решая неотложные вопросы, и в последующие дни — 26, 27 и 28 июня.

Однако сочинительство А.И. Микояна и по поводу этих дней также достойно критического анализа.

«Если бы выставить в музее…»

При описании факта посещения И.В. Сталиным Наркомата обороны Анастас Иванович допустил, мягко выражаясь, серьёзные неточности. В книге «Так было» он писал: «В кабинете были Тимошенко, Жуков и Ватутин. Жуков докладывал, что связь потеряна, сказал, что послали людей, но сколько времени потребуется для установления связи — никто не знает. Около получаса говорили довольно спокойно. Потом Сталин взорвался: «Что за Генеральный штаб? Что за начальник штаба, который в первый же день войны растерялся, не имеет связи с войсками, никого не представляет и никем не командует?» Жуков, конечно, не меньше Сталина переживал состояние дел, и такой окрик Сталина был для него оскорбительным. И этот мужественный человек буквально разрыдался и выбежал в другую комнату. Молотов пошёл за ним. Мы все были в удручённом состоянии. Минут через 5—10 Молотов привёл внешне спокойного Жукова, но глаза у него были мокрые. Главным тогда было восстановить связь. Договорились, что на связь с Белорусским военным округом пойдёт Кулик — это Сталин предложил, потом других людей пошлют. Такое задание было дано затем Ворошилову…»

Почти дословно этот эпизод отражён и в книге Г.А. Куманёва — правда, словами «разрыдался, как баба» усилена эмоциональность поведения Г.К. Жукова.

И вновь противопоставление: И.В. Сталин — взорвался, а Г.К. Жуков до того растерялся от его грубости, что расплакался, как баба. Можете ли вы, читатель, представить Георгия Константиновича плачущим? Лично я нет. Так и вспоминается В.В. Маяковский: «Если бы выставить в музее плачущего большевика, весь день бы в музее торчали ротозеи. Ещё бы: такого не увидишь и в века».

Комментируя это место из микояновских воспоминаний, историк А.Л. Костин, сравнивая анализируемую мной цитату из мемуаров Анастаса Ивановича с аналогичным местом в архивной рукописи, находит разночтения и приходит к выводу, что здесь не обошлось без вмешательства злодея-редактора. Оценивая достоверность микояновских воспоминаний, А.Л. Костин пишет: «Исследователи работают с мемуарами Микояна с большой осторожностью и считают, что ему можно верить без всяких оговорок лишь в том случае, когда речь идёт о людях, с которыми у него никогда не было неприязненных отношений».

Утверждение А.И. Микояна о том, что И.В. Сталин 29 июня принимал в кремлёвском кабинете его, В.М. Молотова, Л.П. Берию и Г.М. Маленкова, — неправда. Не принимал И.В. Сталин никого в Кремле и 30 июня. Об этом красноречиво говорят пропуски этих дней в ЖРП. Ясно: Сталин работал над своим знаменитым выступлением по радио, которое прозвучит 3 июля.

Неверно и утверждение автора о том, что во время встречи в Наркомате обороны было принято решение направить в Белорусский военный округ Маршала Советского Союза Г.И. Кулика. В это время он уже был там, командированный туда И.В. Сталиным ещё 22 июня.

Этот краткий анализ фактов, неверно изложенных в воспоминаниях А.И. Микояна, диктует следующий вывод: к утверждениям автора следует относиться весьма осторожно, в том числе и к его мнению о якобы подавленном состоянии И.В. Сталина в первые дни войны.

Но возникает вопрос: что это, намеренные «ошибки» или аберрация памяти? Скорее всего, первое. Но тогда во имя чего? Частично на этот вопрос ответил А.Л. Костин: «Что связывало Микояна и Хрущёва в их антисталинской политике? Только ненависть. Микоян не мог простить Сталину, частенько иронизировавшему над ним, называя его «27-м бакинским комиссаром».

Не думаю, впрочем, что такая мелочь может породить ненависть. Здесь, конечно, дело гораздо глубже.

Далеко ли падают яблоки от яблони?

Некоторые факты, отражающие отношение А.И. Микояна к И.В. Сталину, можно найти в книге его сына «Мы — дети войны».

Вот, к примеру, как он излагает мнение отца о поведении И.В. Сталина в первые дни войны:

«Хочу привести рассказ отца о событиях первой недели в руководстве страной после нападения немцев. В первые дни войны Сталин проявлял большую активность, принимал многих высших должностных лиц, отдавал распоряжения, хотя ни он, ни другие руководители не представляли действительного положения дел на фронте. Сталин отдавал распоряжения «наступать!», «бомбить!», не зная, что о наступлении было нечего и думать, а фронтовая авиация была фактически разгромлена. Следовало говорить об организации стратегической обороны, но он ещё мыслил, исходя из своей наступательной доктрины.

На восьмой день войны, 29 июня, Сталин и несколько членов Политбюро решили поехать в Наркомат обороны на улице Фрунзе, чтобы разобраться в обстановке. Там выяснилось, что никто толком ничего не знает, связь с действующими войсками нарушена, неизвестно, насколько продвинулись в глубь нашей территории войска противника и сохраняют ли боеспособность части Западного фронта. Только тогда, как говорил отец, Сталин понял всю серьёзность его просчета в отношении возможности нападения гитлеровской Германии. Он стал резко требовать от наркома Тимошенко и начальника Генерального штаба Жукова данных, которых они не имели. Напряжение было настолько велико, что, по рассказу отца, Жуков разрыдался и выбежал из кабинета. Молотов предложил не мешать военным и уйти. Сталин прямо оттуда уехал к себе на «ближнюю» и оставался там в прострации (по словам Молотова), не отвечая на телефонные звонки».

Как видим, сын почти дословно повторил то, что написал его отец в мемуарах «Так было». Однако есть и существенные расхождения. Главное из них относится к 22 июня. Отец писал: «Сталин был в таком подавленном состоянии, что в тот момент не знал, что сказать народу». Сын пишет: «В первые дни Сталин проявлял большую активность, принимал многих должностных лиц, отдавая распоряжения».

А вот ещё одно место, которое также проливает свет, откуда у Степана Анастасовича появились антисталинские настроения: «И всё же я не помню, чтобы у меня возникали тогда серьёзные сомнения в Сталине. В течение трёх дней был открыт доступ к гробу Сталина в Колонном зале… В один из этих дней, обедая с отцом на даче, я сказал ему, что ходил в Колонный зал каждый день. И вдруг он говорит: «Ну и зря!» Я был ошарашен. Это был первый ясный сигнал о том, что к Сталину может быть критическое отношение и мой отец именно так настроен… С этого момента началось моё постепенное переосмысливание того, что происходило прежде…»

И, наконец, чтобы ни у кого не было сомнения в отношении антисталинского тандема Н.С. Хрущёв — А.И. Микоян, приведу ещё две выдержки из книги «Мы — дети войны». Степан Анастасович пишет: «Надо сказать, что вообще Хрущёв в своих воспоминаниях часто несправедлив в отношении отца. Микоян был активный участник и ближайший помощник Хрущёва в раскрытии правды о режиме Сталина и в проведении нового курса. Он был энтузиастом «оттепели». Далее: «А.И. Микоян поддержал намерение Хрущёва разоблачить культ личности Сталина на XX съезде партии. Президиум ЦК запретил Хрущёву говорить о культе личности в отчетном докладе. Тогда Хрущёв вместе с моим отцом решили, что доклад должен быть сделан в конце работы съезда, уже после выборов, на специальном закрытом заседании. Ещё до доклада Хрущёва на одном из заседаний съезда мой отец выступил с речью, в которой впервые прозвучала критика сталинского режима и репрессий… Это выступление Микояна как бы подготовило почву для доклада Хрущёва».

Таким образом, из всех сподвижников И.В. Сталина, которые в первые дни войны побывали в его кремлёвском кабинете, негативные оценки о состоянии вождя оставил нам только один-единственный А.И. Микоян. Таков он, «27-й бакинский комиссар».

Вот по сути дела те два антисталиниста — Н.С. Хрущёв и А.И. Микоян — из близкого окружения И.В. Сталина, которые попытались изобразить его в первые дни войны растерявшимся, впавшим в прострацию, испытавшим шок, устранившимся от управления страной. Однако инсинуации этих «королей» антисталинизма биты «тузом», имя которому — журнал регистрации посетителей кремлёвского кабинета И.В. Сталина.

Анатолий СЕРГИЕНКО.

Источник

Реклама
 

Метки:

Обсуждение закрыто.