RSS

Архив за день: 2012/12/30

Шкатулка с Красной площадью


28.06.2012

29 июня исполнилось бы сорок лет Саманте Смит. Судьба отмерила ей короткую, но яркую жизнь. Недаром юная американка стала символом целого поколения людей доброй воли, которые стремились к лучшему и более справедливому миру.

В разгар холодной войны 10-летняя школьница из американского городка Хоултон отправила тогдашнему советскому генсеку, руководителю СССР Юрию Андропову, письмо. Она спрашивала: «Если вы против войны, скажите, пожалуйста, как вы собираетесь предотвратить войну?..» Это был мужественный поступок, ведь Советский Союз в США тогда именовали «империей зла». Однако девочка сумела переступить через вдалбливаемые пропагандой предубеждения. На ответ она особенно не надеялась. Но советский лидер посчитал, что ответить на большой вопрос маленькой девочки, который волнует миллионы жителей земли, необходимо. Он ответил и пригласил ее посетить Советский Союз, увидеть своими глазами, как и чем живет наша страна.

В июле 1983-го Саманта вместе с родителями провела две недели в Москве, Ленинграде, международном пионерском лагере «Артек». Потом честно и бесхитростно рассказала обо всем в в книжке «Путешествие в Советский Союз». Это книжка не только о мире, но и о советской жизни.Спустя два года 13-летняя Саманта трагически погибла вместе со своим отцом в авиакатастрофе. В Советском Союзе эту искреннюю, чистосердечную и неравнодушную девочку сразу полюбили. После ее смерти в нашей стране делали все, чтобы память о ней и ее благородной миссии посла доброй воли не стерлась. К сожалению, сегодня, когда нет уже Советского Союза, о Саманте Смит вспоминают редко. Но сказанные ею по-русски при отлете из Советского Союза слова «Будем жить!» стали завещанием для тех, кто и ныне противостоит вражде, отстаивает гуманные ценности.

Из книги Саманты Смит «Путешествие в Советский Союз»

Эта книга посвящается всем детям Земли. Они должны быть уверены в том, что на нашей планете всегда будет мир.

…Все началось, собственно говоря, когда я спросила у мамы, будет ли война. По телевидению всегда бывает что-нибудь о ракетах и атомных бомбах. В тот день я смотрела научно-популярную программу, в которой ученые говорили о том, что ядерная война погубит Землю и что никто не сможет выиграть такую войну. Я вспомнила, как проснулась однажды утром и подумала: а что если это последний день Жизни на Земле? Я спросила маму, кто начнет войну и почему. Она показала мне журнал, в котором рассказывалось об отношениях между США и СССР. На обложке был портрет нового советского руководителя Ю.В. Андропова. Мы прочитали журнал вместе. Оказалось, что люди и в СССР, и в США обеспокоены, не начнет ли другая сторона ядерную войну. Все это показалось мне просто бессмысленным. Я уже знала об ужасах, которые принесла Вторая мировая война, и подумала, что никто никогда не захочет, чтобы случилось нечто подобное.

Я попросила маму написать господину Андропову письмо. Ведь нужно же узнать, почему в мире так неспокойно. А мама сказала: «Почему бы тебе самой не написать ему?» Так я и сделала.

Уважаемый господин Андропов!

Меня зовут Саманта Смит. Мне десять лет. Поздравляю Вас с Вашим новым назначением. Я очень беспокоюсь, не начнется ли ядерная война между Советским Союзом и Соединенными Штатами. Вы за войну или нет? Если Вы против, пожалуйста, скажите, как Вы собираетесь не допустить войну? Вы, конечно, не обязаны отвечать на этот вопрос, но я хотела бы знать, почему вы хотите завоевать весь мир или, по крайней мере, нашу страну. Господь сотворил землю, чтобы мы все вместе могли жить в мире и не воевать.

Искренне Ваша

Саманта Смит

Манчестер,

штат Мэн, США

Я выводила каждую букву, хотя вообще-то пишу не очень красиво, но так хотелось, чтобы получилось разборчиво и ему легко было читать. Мама помогла мне написать адрес:

СССР

Москва

Кремль

господину Андропову Ю.В.

А папа отправил письмо по почте. Марка стоила 40 центов, ведь письмо должно было проделать долгий путь. Прошло четыре или пять месяцев…

Тогда я решила написать другое письмо, в надежде узнать, в чем дело. На этот раз я написала послу А.Ф. Добрынину. Он возглавляет посольство СССР в Вашингтоне [c марта 1986 года секретарь ЦК КПСС. (Здесь и далее прим. ред.)]. Я спрашивала посла, ответит ли господин Андропов на мои вопросы, и еще написала, что мои вопросы были правильными, а то, что мне десять лет, совсем неважно. Примерно через неделю мне позвонил незнакомый человек, который говорил с сильным акцентом, и сказал, что он из Советского Союза и что скоро я получу письмо от Генерального секретаря Центрального комитета Коммунистической партии Советского Союза Ю.В. Андропова. Все это было необычно, как в кино. Я даже подумала, что, может быть, кто-то из папиных друзей разыгрывает меня. Незнакомец попросил меня позвонить ему, когда придет письмо, и продиктовал кучу телефонных номеров. Позже мой папа проверил – это были телефоны посольства СССР! Через несколько дней позвонила Элис, начальница почтового отделения, и сказала, что мне пришло письмо. Мы с папой сразу же отправились на почту и прочитали письмо по дороге в школу.

Саманте Смит

Манчестер

штат Мэн США

Дорогая Саманта! Получил твое письмо, как и многие другие, поступающие ко мне в эти дни из твоей страны, из других стран мира. Мне кажется – я сужу по письму, – что ты смелая и честная девочка, похожая на Бэкки, подружку Тома Сойера из знаменитой книги твоего соотечественника Марка Твена. Эту книгу знают и очень любят в нашей стране все мальчишки и девчонки.

Ты пишешь, что очень обеспокоена, не случится ли ядерная война между двумя нашими странами. И спрашиваешь, делаем ли мы что-нибудь, чтобы не дать вспыхнуть войне.

Твой вопрос – самый главный из тех, которые волнуют каждого человека.

Отвечу тебе на него серьезно и честно.

Да, Саманта, мы в Советском Союзе стараемся делать и делаем все для того, чтобы не было войны между нашими странами, чтобы вообще не было войны на земле. Так хочет каждый советский человек. Так учил нас великий основатель нашего государства Владимир Ленин.

Советские люди хорошо знают, сколь ужасна и разрушительна война. 42 года тому назад нацистская Германия, которая стремилась к господству над всем миром, напала на нашу страну, сожгла и разорила многие тысячи наших городов и сел, убила миллионы советских мужчин, женщин и детей.

В той войне, которая закончилась нашей победой, мы были в союзе с Соединенными Штатами, вместе боролись за освобождение от нацистских захватчиков многих народов. Я надеюсь, что ты это знаешь по урокам истории в школе. И сегодня мы очень хотим жить в мире, торговать и сотрудничать со всеми своими соседями по земному шару – и с далекими, и с близкими. И конечно, с такой великой страной, как Соединенные Штаты Америки.

И у Америки, и у нас есть ядерное оружие, страшное оружие, которое может в один миг убить миллионы людей. Но мы не хотим, чтобы оно когда-либо было пущено в ход. Именно поэтому Советский Союз торжественно на весь мир объявил, что никогда – никогда! – не применит ядерное оружие первым ни против какой страны, и вообще мы предлагаем прекратить его дальнейшее производство и приступить к уничтожению всех его запасов на земле.

Мне кажется, что это достаточный ответ на твой второй вопрос: «Почему вы хотите завоевать весь мир или, по крайней мере, Соединенные Штаты?» Ничего подобного мы не хотим. Никто в нашей огромной и прекрасной стране – ни рабочие и крестьяне, ни писатели и врачи, ни взрослые и дети, ни члены правительства – не хотят ни большой, ни малой войны.

Мы хотим мира – нам есть чем заняться: выращивать хлеб, строить и изобретать, писать книги и летать в космос. Мы хотим мира для себя и для всех народов планеты. Для своих детей и для тебя, Саманта.

Я приглашаю тебя, если твои родители разрешат, приехать в нашу страну, лучше всего было бы летом. Ты познакомишься с нашей страной, встретишься со своими сверстниками, посетишь международный детский лагерь «Артек» на берегу моря. И убедишься сама: в Советском Союзе все за мир и дружбу между народами.

Спасибо за письмо. Желаю тебе всего самого лучшего.

Ю. Андропов


Саманта Смит среди пионеров «Артека»

Господин Андропов приглашал меня в Советский Союз! Я спросила папу, сможем ли мы поехать, и он ответил: «Посмотрим». Он всегда так говорит, прежде чем сказать «да». Мне стало ясно, что мы почти наверняка поедем в СССР. Когда после уроков я вышла из школьного автобуса около нашего дома, то увидела, что во дворе полным-полно репортеров и телеоператоров. Все это показалось мне довольно странным, но забавным. Особенно когда все наперебой начали задавать одни и те же вопросы: «Почему ты написала господину Андропову?», «Ожидала ли ты, что господин Андропов ответит на твое письмо?», «Поедешь ли ты в СССР?», «Что ты думаешь обо всем этом?».

Когда я впервые увидела себя по телевизору, я даже заплакала. Нет, мне было совсем не страшно, но я не могла отделаться от странного ощущения. Хотя я совсем не волновалась, журналисты меня так часто спрашивали, не волнуюсь ли я, что мне уже начало казаться, что, может быть, действительно нужно волноваться. Затем нам стали звонить из радио- и телестудий со всех концов света – из Лондона и Японии, из Австралии и других далеких мест. Американские телекомпании Си-би-эс и Эн-би-си направили в штат Мэн специальный самолет, чтобы доставить маму и меня в Нью-Йорк, где я участвовала в телепрограммах «Си-би-эс морнинг ньюс», «Тудей шоу» и «Найтлайн». Мы получали сотни писем, на которые папа пытался отвечать. Он как раз закончил преподавать в университете, но мама, как обычно, целыми днями была на работе. По-моему, папа сдался, когда число писем перевалило за тысячу. А когда Джонни Карсон [популярный ведущий развлекательных телепрограмм] пригласил нас с мамой в Калифорнию принять участие в его телешоу, папа остался дома, чтобы отвечать на телефонные звонки, которые раздавались каждые две минуты…

Мы решили отправиться в Россию в июле и провести там две недели. Мама и папа были уверены, что это поможет нам понять, о чем наши две страны ведут спор. Нужно было как следует подготовиться, поэтому моя бабушка Нонни и мой кузен Тайлер приехали помочь нам. Они даже решили остаться у нас, чтобы взять на себя все домашние хлопоты и присмотреть за кошками и моей собакой Кимом. В библиотеке я нашла путеводители по России. Оказалось, что на самом деле Россию следует называть Советским Союзом, а людей, живущих там, советскими, потому что Россией, а точнее, Российской Федерацией называется лишь одна из пятнадцати советских союзных республик. В библиотечных книгах все выглядело красиво и не похоже на жизнь в штате Мэн.

Множество вопросов приходило мне в голову, когда я рассматривала фотографии, на которых были изображены советские люди. Интересно, смогу ли я подружиться с советскими ребятами? Не подумают ли они, что я шпионка какая-то или что я боюсь их? А может быть, они подумают, что я их враг? Может быть, они вообще не станут со мной разговаривать? Некоторые наши ребята писали мне в письмах, что я очень смелая, раз решилась написать господину Андропову. В общем-то, чтобы написать письмо, особой храбрости не надо, но мне бы хотелось быть действительно смелой на тот случай, если бы я не понравилась советским ребятам.

Советский авиалайнер вылетел из Монреаля, и через девять часов мы приземлились в московском аэропорту Шереметьево. Там тоже было полным-полно шумных репортеров из Америки и Европы и, конечно, из Москвы. От яркого света юпитеров резало глаза, и я почти ничего не видела. Я страшно устала от долгого полета, а репортеры все спрашивали, что я думаю о Москве. Что я могла им ответить, когда только что сошла с трапа самолета? Подумать только – я и вправду попала в Советский Союз. Но я еще не успела придумать, что буду говорить, ведь так трудно сообразить, когда тебя буквально забрасывают вопросами.

В аэропорту нас встретили гиды – Геннадий Федосов и Наташа Семенихина, которые потом сопровождали нас во время всей поездки. Они отвезли нас в гостиницу «Советская», очень красивую, прямо-таки похожую на дворец. У нас в номере было даже пианино. Нам прислали роскошный торт, фрукты и другие угощения, но я слишком устала и совсем не могла есть. Мы с мамой поиграли на пианино в четыре руки, и я легла спать. Проснувшись, я сначала не могла сообразить, где нахожусь. Потом, конечно же, вспомнила, что я в Москве, и мне почудилось, что я все еще сплю. Но это был не сон…

На следующее утро мы встретились с Зинаидой Кругловой, которая рассказала нам о том, что мы увидим в Москве. Она возглавляет Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными странами, является членом ЦК КПСС. Мы были в кабинете Зинаиды Кругловой, когда позвонила Валентина Терешкова, первая женщина-космонавт (советские люди употребляют слово «космонавт» вместо «астронавт»). Она несколько раз повторила: «Целую тебя, Саманта! Целую тебя, Саманта!» и пригласила нас к себе на чай. Валентина Терешкова побывала в космосе почти двадцать лет тому назад, а сейчас она – председатель Комитета советских женщин. Днем мы поехали на Красную площадь. В сопровождении милицейских машин мы неслись по улицам с такой скоростью, что несколько раз мне казалось, что мы вот-вот разобьемся.

Красная площадь – большая и необыкновенно красивая. Первым делом мы пошли в Мавзолей В.И. Ленина, в котором было довольно темно и немного страшно. Тело Ленина находится в освещенном стеклянном саркофаге. У входа в мавзолей стояли на страже часовые. Впереди нас шел начальник караула, за ним папа с большой корзиной цветов. В.И. Ленин – вождь Октябрьской революции, свершившейся в России в 1917 году. Думаю, что тот, кто хоть раз побывал в СССР, согласится с тем, что советские люди испытывают огромное уважение к В.И. Ленину и его идеям.

Затем мы возложили цветы к месту погребения Юрия Гагарина и к Могиле Неизвестного Солдата. Юрий Гагарин был первым человеком, побывавшим в космосе. Он похоронен у Кремлевской стены, неподалеку от того места, где похоронен Джон Рид, американец, рассказавший об Октябрьской революции 1917 года в книге «Десять дней, которые потрясли мир». За Кремлевской стеной находятся старинные церкви и дворцы, и мы побывали во многих из них.

Это очень древние здания, украшенные иконами и золотыми сокровищами. Слово «кремль» означает крепость. В наши дни часть старой Москвы, находящейся внутри крепостной стены, называют «Кремль». Здесь расположены также многие важные правительственные здания. Мы осмотрели Большой Кремлевский дворец, в котором проходят заседания Верховного Совета СССР. Какие же там красивые люстры! Каждая величиной с комнату!..

Мы побывали в квартире, где В.И. Ленин жил в последние годы своей жизни, и увидели его спальню, кабинет, письменный стол, на котором до сих пор лежат его книжки и письменные принадлежности. Здесь все сохраняется так, как это было при жизни В.И. Ленина. Он был основателем Советского государства, как Джордж Вашингтон у нас в США.

Перед ужином мы поехали в американское посольство и встретились с послом Артуром Хартманом. (Я думала, что посол будет строгим, но он оказался приветливым и почти таким же высоким, как мой кузен Чарли.) Он сказал, что надеется увидеться с нами еще раз после того, как мы вернемся из пионерского лагеря «Артек», который находится в Крыму, на берегу Черного моря.

На следующий день мы вылетели на юг, за сотни километров от Москвы, в город Симферополь, где было тепло и солнечно. Когда я сошла с трапа, ко мне подбежали пионеры с букетами цветов. Они скандировали: «Саманта! Саманта!» и при этом произносили мое имя на свой лад. Это потому, что в русском языке нет английского звука «Θ». С ними было весело, смех не утихал ни на секунду. И я тоже поддалась этому веселому настроению. По дороге в «Артек» ребята вместе с аккордеонистом спели для меня несколько популярных советских песен, в том числе и знаменитую «Пусть всегда будет солнце!» (мы ее пели на английском языке):

Пусть всегда будет солнце,

Пусть всегда будет небо,

Пусть всегда будет мама,

Пусть всегда буду я!

В «Артеке» нас с песнями встречали несколько сотен ребят, одетых в праздничную пионерскую форму. Играл оркестр, и пионеры скандировали мое имя. Я оробела и не могла произнести ни слова. Ко мне подошли юные танцовщицы, которые несли каравай хлеба с маленькой солонкой. Их танец был похож на сцену из балета, и на мгновение я вновь почувствовала себя словно во сне. К нам подошел директор «Артека», представился и спросил, с кем я буду жить, с родителями или с девочками из «Морской» дружины. Я уже немного пообвыкла и поэтому смело ответила: «С девочками!» Директор познакомил меня с Ольгой, вожатой пионерского отряда, и мы отправились вместе с ней посмотреть, где я буду жить. Меня определили в Ольгин отряд, потому что почти все ребята из ее отряда немного говорили по-английски.

У нас в палате было десять девочек: Вера, Света, Илона, Василина, Наташа Каширина и другие. С Наташей мы сразу же подружились. Она была немножко застенчивой, но говорила по-английски очень хорошо, потому что ее мама работает учительницей английского языка в одной из ленинградских школ. Наташа очень красивая, чудесно играет на пианино и занимается балетом. В нашей палате был балкон с видом на море, и, лежа в кровати, я смотрела на прибрежные скалы и чувствовала соленое дыхание Черного моря. Вообще-то оно не черное, а такое же, как Атлантический океан, только волны не такие большие, а вода очень соленая. В такой воде легче плавать – чувствуешь себя почти как в спасательном жилете.

Я думала, что «Артек» будет похож на наши загородные лагеря скаутов, где все живут в палатках, но все оказалось по-другому. В «Артеке» повсюду красивые сады и извилистые дорожки, ведущие к морю, красивые светлые корпуса. Здесь одновременно отдыхают около четырех тысяч ребят со всего Советского Союза. Все они очень умные и талантливые. Чтобы попасть в «Артек», нужно не только очень хорошо учиться, но также быть хорошим музыкантом, или преуспевать в науках, или быть чемпионом в спорте, или, наконец, знать иностранные языки. Все ребята были очень дружелюбными и приветливыми, и я ни разу не почувствовала себя одинокой. У меня появилось много друзей, среди них были ребята, которые английского не знали вовсе.

Ольга с девочками из моей палаты одели меня в артековскую пионерскую форму и завязали мне на голове белые шифоновые банты. Еще у меня был белый с голубым галстук, специально предназначенный для гостей, потому что красный могли носить только пионеры. Когда пришло время готовиться ко сну, девочки дурачились так же, как и я, что мне очень понравилось. Наконец Ольга сказала, что нам пора ложиться спать и прекратить болтать. Но даже после того, как она выключила свет, некоторые девочки продолжали шептаться в темноте. Мне тоже хотелось пошептаться, но я так устала, что сразу же заснула.

В «Артеке» жизнь бьет ключом. Все прекрасно организовано во многом благодаря вожатым и воспитателям. Приближался конец смены, и все ребята участвовали в репетициях, готовясь к празднику закрытия. Никогда еще в жизни у меня не было столько дел. Надолго мне запомнится веселый шумный праздник Нептуна. Здесь было все: соревнования по плаванию, театрализованное представление на воде, смех, шутки, а под конец пионеры бросали в море своих вожатых.

Ребята часто расспрашивали меня об Америке, особенно о том, как мы одеваемся и какая музыка нам нравится. Всем хотелось знать, как я живу, а иногда по вечерам мы говорили о войне и мире, но это казалось лишним, потому что все хорошо относились к Америке и уж, конечно, не хотели никакой войны. Почти у всех ребят во Второй мировой войне погибли родные и близкие, и они очень надеялись, что новой войны никогда не будет. Да и вообще нелепо было даже говорить о войне, когда все так хорошо ладили друг с другом. Собственно, я и приехала в Советский Союз, чтобы убедиться в этом. Раз мы смогли подружиться, стоило лишь нам лучше познакомиться, так почему же тогда соперничают наши страны? Если война может погубить все, самое главное – не воевать. Так я считаю.

На второй день моего пребывания в «Артеке» все ребята из «Морской» дружины написали на листочках бумаги свою заветную мечту. Мы вложили наши пожелания в пустые бутылки, заткнули их пробками и залепили воском. Лагерный катер отвез нас подальше от берега, где мы бросили бутылки в воду. Черное море было вроде волшебного колодца. Я загадала, чтобы вечно были мир и дружба. На катере играл оркестр, мы пели советские песни: «Пусть всегда будет солнце!» и «Морская душа» (в этой песне поется о душе моряка). Держась за руки, мы покачивались из стороны в сторону и пели. Я тоже пела немножко по-русски.

На следующий день мы на автобусе отправились вдоль побережья в сторону Ялты. Побывали в Ливадийском дворце. В этом дворце в 1945 году встретились руководители Соединенных Штатов и Советского Союза, а также Англии и договорились вместе победить фашизм во Второй мировой войне. Вместе с нами поехали Наташа и некоторые другие ребята. У входа во дворец мы встретили туристов из Америки, и среди них была госпожа Чарльз Шульц. Ее муж – автор знаменитых детских рисунков. Она подарила нам с Наташей значки с изображением Снупи, и мы прикололи их на пионерские рубашки. Директор Ливадийского дворца разрешил мне посидеть в кресле, которое занимал на знаменитой Ялтинской конференции президент Ф. Рузвельт. Кресло было очень большое, и я старалась достать ногами до пола, чтобы они не болтались, как у маленькой.

Мой последний вечер в «Артеке» совпал с праздником, посвященным окончанию смены. Праздник – торжественные шествия, фейерверк, маскарад и танцы, в которых участвовали все пионеры, – продолжался несколько часов. Даже мои родители танцевали. Некоторые девочки танцевали в красивых народных костюмах, а другие ребята нарядились в костюмы медвежонка Миши. Представьте себе – целая сотня пляшущих медвежат. Это было грандиозное зрелище! Праздник подходил к концу. Я подошла к микрофону и поблагодарила всех.

Моих родителей пригласили на праздничный ужин неподалеку от гостиницы «Артек», в которой они остановились. А нам с Наташей разрешили переночевать в гостинице. Но мы были слишком взбудоражены, чтобы как следует заснуть. Где-то в полночь мы поднялись, оделись и потихоньку пробрались в зал, где ужинали взрослые, чтобы попробовать пирожных и попить воды. Там был директор «Артека», и он разрешил Наташе поехать с нами на следующий день в аэропорт. Мы обрадовались и пообещали сразу лечь спать. Спали мы всего около пяти часов, потому что еще хотели перед вылетом в Ленинград заехать в совхоз и на опытную станцию…

В Симферопольском аэропорту, когда заработали моторы самолета, мне стало очень грустно, но я не заплакала, потому что мы с Наташей договорились встретиться через несколько дней в Ленинграде. Ленинград – это город старинных дворцов, которые мне нравятся больше, чем современные небоскребы. Во время Второй мировой войны фашисты бомбили город почти три года, но он выстоял, хотя многие его жители умерли от голода. Погибло более полумиллиона ленинградцев, о чем сегодня напоминают кладбища и памятники. Мы побывали во многих таких местах и возложили цветы.

На следующий день, вечером, Геннадий и «большая» Наташа пригласили нас в знаменитый Театр оперы и балета имени С.М. Кирова. Внутри он весь отделан голубым плюшем и позолотой. Мы посмотрели балет «Бахчисарайский фонтан». Главную роль исполняла Алла Сизова. В перерыве наш гид провела нас за кулисы, где танцоры готовились к следующему акту. Сначала я с трудом их различала, – так там было темно. Потом Алла Сизова подбежала к нам и подарила мне свои балетные тапочки. Она поставила на них свой автограф, сказала что-то по-русски и убежала готовиться к выходу на сцену. А мы вернулись на свои места, свет погас, и следующий акт начался. Мне трудно было следить за представлением, потому что я пыталась надеть балетные тапочки.

Мама сделала мне замечание, и тогда в перерыве я пересела к «большой» Наташе, которая позволила мне их надеть. Я завязала ленточки – балетные тапочки пришлись мне впору! Как хорошо, что у нас с Аллой Сизовой одинаковый размер! Из-за близости Северного полюса в Ленинграде летом бывают белые ночи. Когда мы вышли из театра, было около одиннадцати часов, а солнце только начинало садиться. Не знаю, может, ленинградцам и нравится, что темнеет так поздно, но, пока наконец не стемнело, я так и не смогла заснуть. У гостиницы толпились группы молодых людей. Смех и песни были слышны далеко за полночь.

На следующий день мы с родителями, «маленькая» Наташа и ее мама отправились на теплоходе на подводных крыльях в Петродворец, который находится на берегу Финского залива. Мы осмотрели дворец, полюбовались его прекрасными фонтанами и садами и опять вернулись в гостиницу, чтобы пообедать и выпить чаю… Вечером мы побывали в Зимнем дворце, в котором теперь находится знаменитый музей Эрмитаж. Наташа уже бывала там много раз. У нас хватило времени осмотреть лишь несколько залов. Кто-то подсчитал, что, если смотреть на каждый экспонат Эрмитажа одну минуту, понадобиться шесть лет, чтобы увидеть их все. Мы вышли из музея, и, как ни тяжело было расставаться, после грустного прощания Наташа с мамой отправились к себе домой.

В день нашего отъезда в Москву Вера Бровкина из ленинградского Общества дружбы пригласила нас на ужин. Все присутствовавшие произносили тосты (советские люди любят и умеют это делать). Я тоже попыталась произнести один тост. Подняв бокал с пепси-колой, я провозгласила тост в честь Скотти и Мэтью, кинооператоров из штата Мэн, которые всюду таскали на себе все свое снаряжение, и однажды, когда они нас снимали и им пришлось пятиться назад, они обо что-то споткнулись и упали.

Наш поезд отправлялся в Москву в пол­ночь. Он назывался «Красная стрела». На перроне нас встретила проводница, похожая на стюардессу, которая проводила нас в купе, а позднее приготовила для всех русский чай в большом самоваре. Я была в одном купе с «большой» Наташей и уснула сразу же, как только поезд стал выстукивать свое «тук-тук». И снова Москва. Казалось, что мы уехали отсюда давным-давно, хотя на самом деле прошла всего неделя…

…Большой театр был закрыт (труппа вы­ехала на гастроли), но мы пришли туда как-то днем, и заместитель директора любезно провел нас по театру. Если послушать москвичей, то лучший в мире театр – это Большой, то же самое говорят ленинградцы о театре Кирова. То же самое они говорят и о метро! За оставшееся до отъезда время мы смогли побывать в самых разных местах. Посетили Олимпийский центр в Крылатском, где я прокатилась по велотреку на настоящем гоночном велосипеде. Побывали на тренировке советских гимнасток. Мы также побывали в знаменитом Московском цирке, где один из артистов нарисовал и подарил мне дружеский шарж. Посмотрели представление в Театре Натальи Дуровой и в Театре кукол. А во время поездки в подмосковный город Загорск несколько часов провели в Музее игрушки.

За день до нашего отъезда Зинаида Круглова устроила для нас своего рода прощальный обед в Доме дружбы с зарубежными странами, в громадной комнате, где было много официантов и вообще все, что положено. Я надела русский национальный костюм с расшитым жемчугом головным убором, который называется кокошником; его сделали для меня московские пионеры. Зинаида Круглова крепко обняла меня и даже не рассердилась, когда я нашла в углу комнаты пианино и начала играть, вместо того чтобы сидеть все время за столом. В Советском Союзе очень любят детей, и, мне кажется, что если бы я жила здесь, меня бы быстро избаловали.

В последний день нашего пребывания в Москве Геннадий и Наташа выяснили, что господин Андропов все еще занят государственными делами, но пообещал прислать в гостиницу для встречи с нами своего представителя. Нас посетил Л.М. Замятин. Седовласый, он чем-то напоминал американского бизнесмена. Он и его спутники держались несколько официально, но очень дружелюбно. Л.М. Замятин сказал, что Ю.В. Андропов просил передать свои извинения в связи с тем, что не смог встретиться с нами. Мы говорили о том, что нашим странам нужно жить в дружбе и как моя поездка может помочь этому. Геннадий был переводчиком, но я думаю, что Л.М. Замятин знает английский: несколько раз он останавливал Геннадия и уточнял перевод. Один из официантов подавал всем русский чай и так нервничал, что чашки громко стучали о блюдца, когда он подносил их к столу. Я с интересом следила за этим официантом, но не смеялась. Думаю, что нервничал он не из-за меня.

Затем помощники Л.М. Замятина внесли подарки, присланные Ю.В. Андроповым. Среди них был настоящий русский самовар с роскошным чайником для заварки, лакированная деревянная шкатулка (палехская) с изображением Красной площади. Подарки были чудесными, причем в каждый из них была вложена визитная карточка господина Андропова. Мы передали господину Андропову свой подарок – книгу, в которой собраны все речи Марка Твена, под названием «Говорит Марк Твен». Мы подумали, что книга может понравиться господину Андропову, потому что, во-первых, он любит рассказы Твена и, во-вторых, ему тоже приходится произносить речи. Вскоре мы распрощались, пожав друг другу руки, и Л.М. Замятин и другие наши посетители уехали. Это была наша последняя официальная встреча, и я поняла, что поездка подходит к концу.

Утром мы простились со всеми на пресс-конференции в гостинице, поехали в аэропорт Шереметьево и обнялись на прощание с нашими новыми друзьями… Трудно поверить, что мне так повезло и что одно письмо так сильно изменило мою жизнь. Мир уже не кажется мне таким сложным, как это было, когда я рассматривала путеводители, взятые в библиотеке. И советские люди показались мне больше похожими на добрых соседей. Вероятно, это самое важное из того, что мне удалось понять и осмыслить.

Иногда я все еще с беспокойством думаю, не станет ли следующий день послед­ним днем Жизни на Земле. Но я уверена: чем больше людей будут задумываться о судьбах мира, тем скорее победит мир на планете.

Вот я и снова дома!

Перевод с английского

Е.С. Калининой

Источник статьи

 

Метки: , ,

Броненосец «Проханов»


Как-нибудь хмурым утром со стапелей закрытого северного завода сойдёт на воду мощный, ощетинившийся корабль. И на борту этого монстра холодных морей будет написано: «Писатель Проханов». Когда мы закончили записывать монологи Проханова, мне вдруг это чётко представилось. Если человек всю жизнь пел государство, то государство рано или поздно воспоёт и его. Оно подарит его имя какому-нибудь сокрушительному техническому изделию, которое одним своим видом будет отбивать охоту нападать на страну.

Интересный проект на телевидении – вещь крайне редкая. И я благодарен судьбе за то, что мне довелось работать над циклом, который вышел в эфир телеканала «Россия».
Его идея родилась во время личной встречи Добродеева и Проханова. Канал «Россия» хотел развить успех цикла «Подстрочник», а писатель – высказать то, что накопилось в душе. Наталья Никонова (продюсер «Суда времени» и «Исторического процесса») взяла этот проект под себя. Ей нужен был сценарист, который с любовью преобразует этот материал – придаст ему форму. Так я оказался в этой лодке вместе с режиссёром-эстетом Игорем Холодковым, привлечённым по принципу «берём лучшее».

Мы выбрали самый сложный путь, который вообще возможен в документальном кино, – решили делать цикл в «большом стиле», соединяя монологи Проханова с постановками. Писатель ворчал, что мы изображаем не его жизнь – что он никогда не носил галстуков, а кружок Мамлеева выглядел абсолютно иначе, но результат ему в целом понравился.

Получилось действительно классно – дорого, конечно, но очень достойно. Продюсеры производящей компании пришли в восторг, и пилотная серия была представлена каналу как эстетическая победа. Все ждали заслуженной похвалы, поздравлений, а дождались булыжника. Канал заявил, что это ему не нужно. Постановки предложено было убрать и всё сделать проще. После этого отзыва на режиссёра без сострадания невозможно было смотреть. Цветы на его хипповой рубахе завяли, а модные брюки с дырочками стали похожи на рубище голодранца. Игорь был убит этим отзывом. Булыжник угодил в высокий, лучистый лоб, и полученная травма была несовместима с творческой жизнью. Во всяком случае, на этом проекте.

Тело режиссёра бросили за борт, и вакантное место занял человек принципиально иной – Андрей Кияница. Это такой монохромный солдат документального фронта. Кожаное пальто, сталинская трубка, ароматная дымовая завеса. Враг всяческих изысков. Лозунг творчества: «Когда я слышу слово «эстетика», моя рука тянется к пистолету!» Андрей считает, что сам документ – это уже чудо и ничего лучше прямой склейки человечество не придумало.

Всю работу пришлось делать заново. Несколько постановочных планов Игоря Холодкова после небольших препирательств вошли в кино. Оно стало богаче, но всё равно новая конструкция выглядела избыточно жёсткой. Требовалась какая-то сквозная нота. И тут вспомнилось, что Проханов поёт. Мы стали записывать песни, собранные писателем по глухим деревням, песни, помогавшие ему в дни отчаяния, и их фрагменты необычно, чарующе легли в фильм. Новый вариант был представлен каналу, и его приняли на ура.

Так родился этот телепродукт, «Солдат империи» – жёсткий рассказ, исполненный энергии, иронии, горечи, метафизики. Текущая кровь нашей недавней истории и нашей общей судьбы. Развёрнутое пристрастное слово, которое долгое время не давали произнести.

И вот это слово – слово русского патриота, невероятно красивого в своей иссечённой броне и своём равнодушии к внешнему виду – произнесено. Оно вливается в мир, нравится это кому или нет. И оно знаменует собой нечто для нашего телевидения удивительное – конец либеральной идеологической монополии. Я не исключаю того, что в ответ, как контрудар, выйдет слово известного либерала. Возможно, Сванидзе проявит себя в этом жанре и 12 серий подряд будет рассказывать о своих страданиях в условиях дефицита туалетной бумаги. Бога ради. Пусть упражняется. Главное, что другая, нелиберальная, правда доходит до умов и сердец.

Возможно, канал «Россия» выпустит диск, который объединит всё созданное: и сам цикл, и изящный первоначальный «пилот», и древние песни, тягучие и глубокие, которые, увы, вошли в фильм частично. Мне кажется, это сама история требует сохранить.

Валерий Рокотов

Источник статьи

 

Метки:

Советские «Берёзки». Валюта на службе народа.


Все началось с того, что однажды в антикварном магазине я наткнулся на необычный артефакт. Это был небольшой квад­ратик бумаги размером с две почтовые марки, желтого цвета с окантовкой. На изображении голубого земного шара в верхнем углу были буквы «ВПТ», в нижнем углу, в звезде – цифра 10. Надпись гласила: «Всесоюзное объединение «Внешпосылторг».

Разменный чек на получение товаров на сумму десять копеек» и дальше серия: «А» и цифры. На обороте грозное предупреждение: «Чек перепродаже не подлежит». «Что это такое?» – спросил я у продавца. «Так это же чек для «Берёзки» – ответил он.

О «Берёзках» я, конечно, слышал. Но в провинциальной Уфе, где я родился и вырос, «Берёзок» не было. Среди моих родных не имелось партфункционеров, дипработников и даже просто специалистов, работавших за границей. Поэтому представления мои о «Берёзках» были самые абстрактные, почерпнутые из газет и журналов перестроечной эпохи, на которую пришлась моя юность. Представления эти вполне укладывались в рамки перестроечной пропаганды – мол, это такие закрытые магазины для иностранцев и партийной элиты, недоступные для простых советских граждан, где можно было за доллары покупать импортные и дефицитные товары. О чеках, которыми можно было расплачиваться в «Берёзках», я, например, даже и не слышал и, конечно, никогда их не видел и не знал, зачем они нужны.

И тогда я заинтересовался: как же это было на самом деле? Ведь это кусочек настоящей, а не идеологически преломленной советской действительности, материализованный или, как говорят марксисты, опредмеченный в виде небольшого бумажного квадратика. А как утверждает диалектика, из такого маленького факта, если правильно к нему подойти, можно выудить очень многое – вплоть до понимания важнейших принципов функционирования советского общества. И я взялся за специальную литературу…

Сразу же выяснился интересный факт: сеть закрытых магазинов Внешторга, которые в России назывались «Берёзки», а в других республиках СССР иначе (например, на Украине – «Каштаны»), появилась в 1961 году и просуществовала до 1988 года, когда она была ликвидирована специальным постановлением Совета министров СССР (естественно, по инициативе ЦК КПСС). (См. об этом А.С. Иванова «Магазины Внешпосылторга: валютная торговля в СССР. 1960-е – 80-е гг.»//Вестник Пермского университета, выпуск 3 (17) 2011. – Р.В.). Если следовать логике антисоветчиков, видящих в чековых «Берёзках» «уютный коммунизм», построенный партийной и советской элитой лично для себя в небогатой в целом стране, то возникает резонный вопрос: а что же, до 1961 и после 1988 года элита не желала иметь дефицитные и импортные товары, недоступные другим? Конечно, желала и имела. Даже в аскетичные сталинские времена высокопоставленные партийные и государственные работники, особенно имевшие право на выезд за рубеж, могли привозить оттуда сувениры и ширпотреб, более того, они могли и приобретать их в Москве за валюту в специальной сети магазинов «Торгсин», где, кстати, отоваривались и простые люди, правда, чаще не за валюту, а за драгметаллы и ювелирные изделия: кольца, брошки, браслеты, которые они обменивали на дефицитные вещи и яства. А уж верить, что элита перестроечной эпохи воспылала любовью к справедливости и добровольно отказалась от льгот и благ – вообще верх абсурда. Чем дальше шла перестройка, тем больше этих благ и льгот появлялось у элиты под бодрые разговоры демшизы о гласности и справедливости.

Причина возникновения «Берёзок» гораздо прозаичнее. Тут сыграли свою роль три фактора:

– появление на руках у значительного количества граждан иностранной валюты;

– рост потребительских настроений и среди элиты, и среди масс;

– и, наконец, самое главное – нужда государства в валюте, прежде всего, для развития народного хозяйства, но и для многого другого, в том числе и для удовлетворения потребительских настроений элиты и масс.

В 1950-е годы приоткрывается «железный занавес». Советский Союз стало посещать множество иностранцев (первой ласточкой был фестиваль молодежи и студентов в Москве в 1956 году). Появились социалистические страны в Восточной Европе, ряд возникших после распада колониальной системы стран третьего мира взяли курс на дружбу с СССР. Туда выезжали студенты, военные специалисты, строители, журналисты, которые проводили там немало времени и даже работали там. Постепенно произошла и стабилизация в отношениях с капиталистическими странами, наступила «разрядка». И в капстранах стали открываться корпункты советских изданий, стали публиковаться советские ученые, писатели и журналисты, гастролировать советские артисты, выступать советские спортсмены, приезжать в командировки те же ученые, торговые работники и т.п. Наконец, появились послабления и в отношении лиц, имеющих родственников за границей, советским гражданам разрешили получать заграничное наследство или денежные дары.

Таким образом, в 1950-е годы появляется значительное количество граждан, которые работали за рубежом или печатались, гастролировали там и получали за это гонорары или получали деньги из-за границы от родственников. В любом случае у них на руках скапливалась валюта, так необходимая государству.

С другой стороны, уходят в прошлое времена сталинского аскетизма. Постепенно советские граждане пропитываются духом наступающей эпохи потребления. Они не хотят ходить в телогрейках и военных френчах, как ходили их отцы сразу после войны, не хотят курить дешевые отечественные папиросы, не желают обходиться без личного автомобиля. Граждане, работающие за границей (особенно в капстранах и странах третьего мира) и получающие зарплату валютой, начали скупать ширпотреб и ввозить его в СССР, что означало рост спекуляции и теневой экономики, подрывающей силы экономики легальной, и опасность для отечественного производителя, поскольку его продукция, например одежда, часто по качеству уступала даже восточноевропейской, не говоря уже о западной. К чему может привести бесконтрольный ввоз иностранной продукции в страну, мы знаем по опыту 1990-х, когда импортный ширпотреб уничтожил нашу легкую промышленность, оставив без работы миллионы людей.

В 1958 году Совет министров СССР принимает решение: часть зарплаты граждане, работающие за рубежом (как их тогда называли, загранработники), должны были переводить на свой валютный счет в специально созданном банке внешней торговли (Внешторгбанке). На эти деньги, остававшиеся безналичными, граждане могли заказать по каталогу дефицитные товары, а затем получить их на родине в закрытых отделах магазинов (в Москве – в закрытой секции ГУМа на третьем этаже, куда не пускали обычных посетителей). За граждан могли отовариться и родственники при наличии доверенности. Эта система была неудобной. Придя в магазин, человек часто обнаруживал, что пиджак или платье ему не подходят, а изменить сделанный заказ было уже нельзя, ведь Внешпосылторг закупил вещь именно указанного размера и цвета. Тогда и перешли к системе чеков (сертификатов) Внешторгбанка и Внешпосылторга номиналом от 1 копейки до 100 рублей, которыми стали выдавать часть зарплаты всем гражданам СССР, работавшим за рубежом (от дипломатов до строителей и преподавателей) или находящимся там в командировке.

Минфин рассчитывал, сколько валюты страны пребывания нужно гражданину для удовлетворения важнейших жизненных нужд (пропитание, одежда, проезд и т.п.), все остальное гражданин получал в чеках, которые чаще всего ему выдавали уже по прибытии в СССР. Этими чеками он мог отовариваться в особых чековых магазинах «Берёзка». Сеть магазинов и киосков под тем же названием к тому времени уже существовала в СССР в крупных и портовых городах для иностранцев, которые могли приобретать там товары за валюту. Советское правительство разрешило в конце 1950-х въезжающим в страну иностранцам не менять валюту на рубли и расплачиваться ею в СССР, но только в специальных торговых точках (где продавались в основном сувениры, русская водка, икра и т.п.). Цель этого была понятна: получить как можно больше валюты в бюджет СССР. В 1961 году в магазинах с таким же названием уже не только иностранцы, но и советские граждане (загранработники и члены их семей) получили возможность покупать и импортные, и предназначенные для импорта качественные отечественные товары. Цены, по мнению советских людей, которые многое из этого могли купить лишь у спекулянтов, были божеские (у иностранцев, правда, было другое мнение). Например, в 1970-х годах в московской «Берёзке» можно было купить настоящие американские джинсы (которых в открытой продаже просто не было, а на черном рынке они стоили около 100 рублей) всего лишь за семь рублей, но не простых, а чековых, инвалютных. Чеками можно было рассчитываться и за кооперативную квартиру и гараж, но в расчете 1:1 по отношению к обыкновенному внутрисоветскому рублю.

Поскольку и иностранцы, и советские граждане отоваривались в магазинах с одним и тем же названием (хотя фактически это были две разные сети, правда, принадлежащие одной организации – Внешпосылторгу при министерстве внешней торговли), в народе и возник миф о том, что номенклатура в них покупает дефицит за валюту. Конечно, это было не так, на представителей номенклатуры, как и на всех остальных граждан СССР, распространялся запрет на валютные операции. Другое дело, что чеки были нескольких, точнее, четырех серий, и номенклатура имела особые – серии «Д». Официально они предназначались для дипломатов. Неофициально их выдавали и высокопоставленным партийным функционерам, наряду с валютой, когда они выезжали за границу в составе делегаций – на конференции, совещания, конгрессы, переговоры и т.п. Ходили слухи, что некоторые особо высокопоставленные номенклатурщики и зарплату частично получали чеками «Д», но теперь эти слухи трудно проверить. Чеки серии «Д» были наиболее выгодными, потому что на них можно было получить самый большой ассортимент товаров и по самой низкой цене. В принципе, ими можно было рассчитываться и в валютных «Берёзках», куда пускали только иностранцев, а советских граждан, даже загранработников, не допускали.

Все остальные обычные загранработники, от военных советников до переводчиков (возможно, за исключением сотрудников разведки), получали чеки серии «А» и отоваривались лишь в чековых «Берёзках». Но и среди чеков этой серии поначалу были подразделения: чеки с синей полосой получали те, кто работал в соцстранах, с желтой полосой – те, кто работал в странах третьего мира и без полосы – кто работал в капстранах. Самая высокая покупательная способность, конечно, была у бесполосных чеков. Позднее чеки серии «А» унифицировали, и всем стали выдавать бесполосные чеки с коэффициентом 4,6 к 1, то есть зарплату работника, пересчитанную из валюты страны пребывания в рубли по официальному курсу, умножали на 4,6 и полученную сумму выдавали в чеках. Таким образом, автомобиль «Волга», который стоил около 5,5 тысячи обычных рублей, для загранработников обходился в 1,2 тысячи чековых рублей (причем без всякой очереди, в которой обычные граждане стояли годами). По свидетельствам современников, человек, поработавший переводчиком или врачом где-нибудь в Алжире полгода, мог приобрести через «Берёзку» «Волгу» или «Москвич», телевизор, холодильник, пару путевок на Чёрное море и разный ширпотреб.

Отсюда, кстати, видно: утверждать, что в «Берёзках» отоваривались лишь крупные функционеры, можно с большой натяжкой. И переводчик, работавший с советскими специалистами в Алжире, и преподаватель из провинции, отработавший семестр в вузе ГДР, и строитель, работавший на строительстве плотины в Асуане в Египте, и актер столичного театра, выехавшего на гастроли в Болгарию – все они были клиентами «Берёзок». При этом большинство из них (в отличие от дипработников) были простыми людьми, стоявшими на лестнице советского общества гораздо ниже секретаря обкома партии и уж тем более члена ЦК КПСС.

Более того, клиентами «Берёзок» становились люди, которых даже самый отъявленный антисоветчик к советской элите вряд ли причислит. Историк А.С. Иванова, автор редкого исследования о сети «Берёзок», приводит интересные факты: в 1966 году сын Бориса Пастернака получил гонорары, причитавшиеся его отцу за зарубежные издания «Доктора Живаго», в чеках Внешпосылторга и Внешторгбанка. Можно не сомневаться, что и сам Борис Пастернак, если бы он дожил до 1966 года, также получил бы гонорар за свое опальное произведение. Антисоветчики сегодня постоянно трубят о преследованиях, которым подвергся Б.Л. Пастернак за публикацию за рубежом «Доктора Живаго». А что через 10 лет советское правительство разрешило его наследникам получить гонорары за эту книгу, они, конечно, помалкивают. Это ведь противоречит мифу о том, что в СССР зажимали всех печатавшихся за рубежом. Были и совсем курьезные истории: так, по сообщению той же Ивановой, диссидент Амальрик сумел получить гонорар за публикацию своего опуса «Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?» за границей в чеках ВПТ, оформив его как … дар от зарубежных друзей. А в передаче радио «Свобода», посвященной «Берёзкам», сообщается, что академик Сахаров за свою статью «Мир через полвека», опубликованную в американском журнале «Сатердей ревю», получил гонорар – 500 долларов в чеках ВПТ и купил на них в «Берёзке» мясные консервы, которые переслал знакомым, сидевшим в лагерях. Об этом академик честно и прямо написал в своих мемуарах, но большинство нынешних обожателей Сахарова сей факт замалчивают, и это понятно: ведь выходит, что советское правительство не только позволяло Сахарову публиковать остро критические опусы за границей, но даже и позволяло ему получать за них валютные гонорары…

Итак, все три составляющих антисоветского мифа о «Берёзках» как о магазинах для партэлиты, где можно было за валюту покупать дефицит, представляют собой откровенную ложь.

Во-первых, «Берёзки» не были исключительно валютными магазинами. Существовала сеть под тем же названием, в которой расплачивались чеками Внешпосылторга и Внешторгбанка. Да и в валютных «Берёзках» советские граждане, которые допускались туда – это были дипломаты и представители высшей номенклатуры – также расплачивались чеками, только особыми, серии «Д».

Во-вторых, «Берёзки» не были магазинами, куда имела допуск только партийная элита. Кстати, специалистам это известно уже давно. М. Истомин и Джон Трик, написавшие книгу «Советские заменители валюты», которая вышла в США, так и говорят: «Нельзя не отметить, что возможность покупать товары в магазинах за сертификаты (чеки) ВПТ не имела ничего общего с привилегиями в обществе для членов Коммунистической партии и руководителей. Основной принцип заключался в работе за границей, наличии счета в инвалютных рублях и, следовательно, в наличии сертификатов (чеков) ВПТ». Только какое дело работникам антисоветского агитпропа до мнения специалистов, когда есть возможность охаять Советский Союз…

Но ведь так оно и было: чековые «Берёзки» были предназначены не для элиты, а для загранработников, граждан, отправлявшихся в заграничные командировки, или граждан, получавших доход из-за рубежа. Загранработниками же считались не только дипломаты, но и, например, переводчики или даже уборщицы советских посольств (они и их родственники, естественно, тоже были клиентами «Берёзок»). В 1960–1980-х самые разные советские специалисты работали в более чем 200 странах мира – это были преподаватели, журналисты, военные, артисты, врачи, строители, представители многих других совсем не элитных профессий (особая тема – моряки дальнего плавания, которые получали другие чеки и отоваривались в другой сети магазинов – «Альбатрос»). Вероятно, каждый из нас, порасспросив своих знакомых, найдет среди них того, кто преподавал в Болгарии, строил дома в Монголии, а то и электростанцию на Кубе в советские времена, и значит, имел доступ в чековые «Берёзки». Добавим сюда ученых, которые ездили на научные конференции за рубеж, публиковали статьи в заграничных журналах и получали за это гонорары, писателей и философов, которые выпускали книги за рубежом. Это сейчас под влиянием антисоветской пропаганды молодые люди думают, что за рубежом в СССР печатались лишь диссиденты и борцы с режимом. Я вот навскидку могу назвать несколько имен своих старших коллег по университету, которые в ту эпоху публиковались в журналах ГДР, Болгарии, Венгрии, а математики и физики – и в западных научных изданиях. А ведь я работаю в самом обычном провинциальном вузе, в Москве же ситуация был совсем другой. Скажем, философ Ильенков в 1960-е годы опубликовал книгу о методе «Капитала» Маркса в Италии …

Большинство из «выездных», конечно, были членами Компартии, потому что за границу, особенно в капстраны, отпускали только проверенных граждан, не имевших анкетных изъянов, но большинство из них все равно не имело никакого отношения к номенклатуре.

И наконец, главное: «Берёзки» вовсе не служили для сказочного обогащения партийной и государственной элиты. Наоборот, советский высокопоставленный дипломат, которому в Нью-Йорке часть зарплаты выплачивали чеками, пусть даже и серии «Д», или член ЦК, выезжавший с делегацией за рубеж и также получавший наряду с валютой чеки, скорее, оказывался в проигрыше. Если бы он всю зарплату (или командировочные) получил долларами, то те же американские джинсы, которые он покупал в Москве в «Берёзке» на чеки, он бы гораздо дешевле купил за доллары в Америке или в Европе. Общеизвестно, что цены на западную продукцию в «Берёзках» были значительно, иногда в несколько раз, выше, чем эта продукция стоила на Западе. При помощи чеков Внешпосылторга советское государство изымало у всех советских граждан, работавших за границей (в том числе и у представителей элиты), валюту, затем на часть вырученной валюты покупало западный ширпотреб и продавало его гораздо дороже этим же гражданам (среди которых, повторю, были и крупные партфункционеры, также вынужденные отовариваться в «Берёзках», пусть и в валютных, но за чеки). Чеки «Берёзки» и были предназначены для того, чтобы изымать у граждан, имевших валютный доход, в том числе и у представителей элиты, часть их дохода в пользу государства. То есть если иметь в виду элиту, то они выполняли те же функции, которые выполняют в социал-демократических странах Запада налоги на роскошь и прогрессивные налоги.

Истина состоит в том, что партийной и государственной элите, да и раскрученным, чрезвычайно популярным деятелям культуры было экономически невыгодно существование чеков ВТП и чековых «Берёзок».

Послушайте выступления на зарубежных радиоголосах бывших советских руководителей крупных организаций, партруководителей, дипломатов. Трудно передать, с какой ненавистью они отзываются о «Берёзках». Почитайте интервью Аллы Пугачёвой, где она с возмущением рассказывает, как страшно экономила во время заграничных гастролей 1970–1980-х, живя практически впроголодь. Современные молодые читатели не понимают, почему, и думают, что злыдни-коммунисты морили примадонну голодом. Но на самом деле всё иначе: ей выдавали достаточно валюты, чтоб нормально питаться, но оставшиеся деньги давали чеками, которые можно было отоварить только по возвращении в СССР и по завышенной цене, а ей хотелось прикупить что-нибудь за валюту, пока она за границей, подешевле. Вот она и питалась бутербродами, а на суточные накупала наряды…

Когда в горбачевскую перестройку наиболее циничная и безыдейная часть этой элиты решила плюнуть на интересы страны и жить лишь своими шкурными интересами, она тут же добилась от ЦК и Совмина ликвидации чеков Внешпосылторга и Внешторгбанка и сети чековых «Берёзок». Теперь советский дипломат в Нью-Йорке и Алла Пугачёва на гастролях во Франции получали свои зарплаты и гонорары в валюте сполна и с государством уже не делились.

На что же шла изъятая у элиты валюта (если отвлечься от закупки ограниченного количества западного ширпотреба, дабы потрафить уже появившимся потребительским инстинктам той же элиты)? На закупку за рубежом станков, приборов, оборудования, материалов, продуктов питания, а также того же ширпотреба, как правило, производства соцстран, уже не для элиты, а для более широких слоев населения, которые тоже по-своему были поражены вирусом потребительства. Получается, что рабочий советского завода мог курить болгарские сигареты, а машинистка из техбюро могла купить себе югославские сапоги, и все они ездили на работу в венгерских автобусах «Икарус», потому что советский дипломат в Нью-Йорке получал часть зарплаты не в долларах, а в чеках, и не мог купить себе и своему сыну лишние джинсы в Америке, а покупал их в Москве по завышенной госцене в чековой «Берёзке». Чем этот дипломат и его сын, были, естественно, недовольны, и именно поэтому сын дипломата, который подвизался в перестройку в каком-нибудь демократическом журнале, внушал рабочему и машинистке и их детям, что «Берёзки» – это ужасная несправедливость и их нужно срочно ликвидировать. И в конце концов внушил, да так основательно, что до сих пор этот миф о «Берёзках» как изобретении зловредной элиты, чтоб устроить себе самой сладкую жизнь, остается распространенным…

Либеральные обличения «Берёзок», как правило, заканчиваются восторженными словами обличителя о том, что теперь уж все есть и валюта не запрещена, поэтому любой может купить в магазине через дорогу импортный товар, который в советские времена был дефицитом и продавался лишь в «Берёзках» или на черном рынке. Увы, действительность сложнее и грустнее любых идеологических конструкций, будь они вчерашние, официозно-советские, или сегодняшние, официозно-либеральные. Ни для кого не секрет, что в наши дни богатые люди, то есть те, кто имеют достаток хотя бы 100 000 рублей в месяц и выше, в общем-то, практически ничего, кроме предметов первой необходимости, не покупают в России. Каждые полгода (как правило, в зимние рождественские выходные или в летнюю пору отпусков) они с семьями отправляются в Европу или в США, где покупают настоящую качественную импортную одежду, хорошие, новые, а не подержанные, импортные автомобили, качественные, собранные в Европе, а не в Китае, магнитофоны, плейеры и компьютеры. А все остальные – низший сегмент среднего класса и ниже – покупают иномарки, которые западные или японские владельцы выбросили на помойку, а ушлые российские дельцы перегнали к нам и продают втридорога; продукты, которые западные супермаркеты списали как просроченные; парфюмерию, которая делается в Польше, в подвалах, и разливается по бутылочкам с французскими наклейками…

Собственно, если отвлечься от внешней мишуры, с советских времен мало что изменилось. Раве что элита больше не делится своей валютой с государством, и доллар российского дипломата не идет на выплату пенсии бабушке в Пензе. Так закончилась объявленная Горбачёвым и Ельциным борьба за равенство и против привилегий…

… А тот чек я, кстати, купил и положил в альбом. Иногда вынимаю и смотрю на него – символ страны, в которой все, от уборщиц до дипломатов и министров, служили государству, а государство, что бы теперь ни говорили, думало не только об элите, но и обо всех своих подданных…

Рустэм Вахитов

Источник статьи

 

Метки: ,

17 сентября 1939 года в судьбе белорусов


Чтобы понять, чем день 17 сентября 1939 года значим для каждого белоруса, любящего свою Родину, необходимо вспомнить обстоятельства появления на карте Европы второй Речи Посполитой. Едва это государство появилось, как польский диктатор Юзеф Пилсудский напал на разорённую гражданской войной и интервенцией советскую Россию, отхватив на востоке часть её территорий — Западную Украину, Западную Белоруссию, куски Литвы.

Не ограничившись захватами на востоке и подарками Версальского договора, Польша активно действовала и на западе – на территориях с немецким населением… Организовав беспорядки в Верхней Силезии, поляки оккупировали и её. Заодно с Катовице. Затем Польша захватила у Австрии Галицию, а чуть позже, в 1930-е, добавила к своим приобретениям и куски Чехословакии, которую она разделила с нацистами. Все эти «подвиги» было нетрудно совершить, так как Россия и Германия были побеждены собственными революциями, а Австро-Венгрия, с благословения Англии, расчленена победителями.

17 августа 1920 года в Минске начались советско-польские переговоры, а Пилсудский втайне от сейма подготовил и произвел захват очередной части литовских территорий. 9 октября того же года войска сподвижника Пилсудского генерала Л.Желиговского оказались в пределах Литвы (особо отмечу — несоветской) и, захватив Вильно и Виленскую область, провозгласили там «срединную Литву», которую тут же и присоединили к Польше.

Все попытки Лиги Наций возвратить Литве оккупированные Польшей земли успеха не имели. И тем более пустым звуком оказался протест советского правительства, домогавшегося в то время мира с Польшей. За день до подписания Рижского мирного договора все польские дипломатические миссии за границей получили характерные указания:«Следует и дальше поддерживать враждебные Советской России элементы, как русские, так и украинские, белорусские и кавказские. Наши интересы на востоке не кончаются по линии наших границ… Нам небезразлична судьба земель исторической Речи Посполитой, отделенных от нас будущим Рижским договором».

18 марта 1921 года договор был подписан, и Польша превратилась почти в империю, в которой поляки составляли лишь 65% от общей численности населения. Между прочим, Польша в то время имела одну из самых больших армий в Европе: 700 тыс. человек при 14 тыс. офицеров. Французская армия насчитывала 660 тыс. человек, а Германия, согласно Версальскому договору, сократила свою армию до 100 тыс. человек. Теперь с Польшей приходилось считаться всем, особенно если учесть ее тесные отношения с Францией.

Несколько слов о «гуманизме» почти европейской Речи Посполитой. По сведениям 2-го (разведывательного) отдела Генштаба польской армии, в феврале 1919 – октябре 1920 гг. в плен были взяты более 146 тыс. красноармейцев. Судьба десятков тысяч из числа этих людей крайне трагична – они погибли от нечеловеческих условий в концентрационных лагерях режима Пилсудского, появившихся в Европе намного раньше нацистских. Например, одним из любимых занятий у польских (лучших в Европе) кавалеристов было – ставить пленных красноармейцев по всему огромному кавалерийскому плацу и учиться, как «разваливать до пояса» со всего «богатырского» плеча, на полном скаку человека. Отважные паны рубили безоружных и истощенных пленных «с налету, с повороту». Плацев для «тренировок» в кавалерийской рубке имелось множество. Так же как и лагерей смерти. В Белостоке, Пулаве, Бресте, Пикулице, Коростене, Житомире, Александрове, Лукове, Острове-Ломжинском, Ромбертове, Здунской Воле, Торуне, Дорогуске, Плоцке, Радоме, Пшемысле, Львове, Фридриховке, Звягеле, Домбе, Стшалково, Тухоле, Барановичах… Гарнизоны отважных кавалеристов стояли в каждом городишке. Только в одном из польских лагерей смерти – Тухоле от гнуснейших издевательств, палочной дисциплины, холода, голода, эпидемий погибло более 22 тыс. военнопленных…

По отношению к оккупированным территориям Пилсудский проводил жесткую политику полонизации. Закрывались православные храмы. Украинские и белорусские школы и культурные организации преследовались. К середине 1930-х годов 43% белорусов были безграмотными, а студентов-белорусов во всей Польше не насчитывалось и двухсот человек. 17 июня 1934 года по приказу Пилсудского на Брестчине, недалеко от тогдашней границы с СССР, в Березе Картузской был открыт новый концлагерь, на этот раз для политических заключенных.

Из докладной записки Белостокского воеводы Осташевского в Министерство внутренних дел Польши, озаглавленной «Проблемы укрепления польского владеющего положения в Белостокском воеводстве»: «Рано или поздно, белорусское население подлежит полонизации. Они представляют из себя пассивную массу, без широкого народного сознания, без собственных государственных традиций. Желая этот процесс ускорить, мы должны одолеть древнюю белорусскую культуру… В сельских волостях, где живет белорусское население – должна быть, безусловно, поднята до высшего уровня материальная культура поляков. Это одно из принципиальных условий польской экспансии… Выражаясь кратко, наше отношение к белорусам может быть сформулировано так: мы желаем одного и настойчиво требуем, чтобы это национальное меньшинство думало по-польски – ничего взамен не давать и ничего не делать в ином направлении».В случае если возникнет необходимость «этому населению что-нибудь дать и чем либо его заинтересовать», это может быть сделано лишь с целью «чтобы оно мыслило по-польски и училось по-польски в духе польской государственности… Необходимо принять решение, чтобы всякий запас земли или частная парцелляция польских имений происходила при условии передачи земель в руки поляков и, если возможно белорусским элементам, то только проявляющим тенденции ополячивания. Пролетаризирующийся белорусский элемент, идущий из деревни в город подлежит там вообще более быстрой ассимиляции, чем в деревне… Речь идет о том, чтобы не уменьшать земельных владений поляков, ибо с точки зрения политики страны – стоят выше те, в чьих руках земля…» (ГАОО ГО, ф.6195, оп.1, д.28, л. 4, 16).

К 1939 году все белорусские школы были окончательно преобразованы в польские, а две трети православных храмов превращены в костелы. «Крэсы всходные», как величали белорусские и украинские земли поляки, были всего лишь аграрно-сырьевым придатком их страны, а еще служили источником пушечного мяса. Причем использовать его храбрые паны планировали как на Востоке, так и на Западе.

Мня себя великой державой, вторая Речь Посполитая мечтала не только об европейских, но и об африканских колониях! «Жизненного пространства» не хватало! С начала 1937 г. поляки стали муссировать тему своей неудовлетворенности состоянием дел в решении колониальных вопросов. 18 апреля 1938 г. вся Польша широко праздновала День колоний. Все это сопровождалось массовыми демонстрациями с требованием предоставить великой польской нации заморские колонии. В костелах отправляли торжественные службы по этому поводу.

О планах в Европе красноречиво свидетельствует выдержка из протокола совещания № 25 от 3.10.1935 года у начальника главного штаба Войска Польского: «Правилом является — разрабатываем «Восток», а после этого попытаемся решить «Запад» в рамках плана «Восток».» (Пояснение: план «Восток» — план войны с СССР, план «Запад» — план ведения войны с Германией.).

В датированном декабрем 1938 года докладе 2-го отдела польского Генштаба подчеркивалось: «Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке… Поэтому наша возможная позиция будет сводиться к следующей формуле: кто будет принимать участие в разделе. Польша не должна остаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно… Главная цель — ослабление и разгром России» (Z dziejow stosunkow polsko-radzieckich. Studia i materialy. T.lll. Warszawa, 1968. S.262, 287).

СССР мог обоснованно считать Польшу самым враждебным государством из всех, с которыми граничил непосредственно. В 1930-е гг. в рамках военного планирования руководство Советского Союза исходило из того, что в предстоящем конфликте главным противником окажется Польша в союзе с Германией. Дело в том, что еще в 1932 году в случае войны против СССР Польша обязалась выставить 60 дивизий. К слову, апофеозом становления нацистской Германии стало заключение 26 января 1934 года германо-польского договора «О дружбе и ненападении».

Интересно, что в 1939 году поляки начали свою мобилизацию раньше немцев. Уже 22 марта, то есть за полгода (!) до якобы неожиданного и вероломного нападения нацистов, в Польше было объявлено о начале первой частичной и скрытой мобилизации (пять соединений) с целью обеспечения прикрытия мобилизации и сосредоточения главных сил польской армии! О том, насколько успешно она шла, свидетельствует, например, запись в дневнике начальника генштаба сухопутных войск Германии Гальдера от 15 августа: «Последние данные о Польше: Мобилизация в Польше будет закончена 27.08. Следовательно, мы отстанем от поляков с окончанием мобилизации. Чтобы закончить мобилизацию к тому же сроку, мы должны начать ее 21.08. Тогда 27.08 наши дивизии 3-й и 4-й линий также будут готовы».

18 августа 1939 года польский посол в Париже Ю.Лукасевич в беседе с министром иностранных дел Франции Ж.Бонне отважно заявил, что «не немцы, а поляки ворвутся вглубь Германии в первые же дни войны!».«…Одетые в сталь и броню, ведомые Рыдзом-Смиглы, мы маршем пойдем на Рейн…» — распевали в Варшаве… Однако почему-то уже через несколько дней, в первые же дни сентября 1939 года, мужественные польские кавалеристы (лучшие в Европе) быстро устали рубить в капусту немецкие танки. И после того, как окончательно убедились в том, что они «не из фанеры», сдали «истинным арийцам» землю «от можа до можа» (от моря до моря) за два дня и две недели.

Причиной столь долгой задержки было то, что благодаря всеобщей мобилизации полки, сформированные из белорусов (барановичский, слонимский, лидский и др.), вынужденные первыми принять на себя смертельный удар германских войск на западных рубежах польской «Ойчызны», сразу в плен не сдавались. Бравые польские уланы в это время все чаще вместо «Ура» кричали знаменитое «Панове, уцекай!». Этот бодрый клич появился сразу же после того, как панство убедилось, что у Германии, доведенной еще недавно западными союзниками до полной нищеты и экономического коллапса, оказалось «столько железа» (для танков), что немцы вполне смогут доехать на нем до Смоленска.

Чтобы этого не случилось, 17 сентября, когда тогдашнее польское правительство, бросив свой народ, просто сбежало, а германская армия подходила к Бресту и Львову и штурмовала Варшаву, начался поход Красной армии, закончившийся присоединением к Советскому государству западной Белоруссии и западной Украины. Д.Ллойд-Джорж писал польскому послу в Лондоне осенью того же года, что“…СССР занял территории, которые не являются польскими и которые были силой захвачены Польшей после первой мировой войны…Было бы актом преступного безумия поставить русское продвижение на одну доску с продвижением Германии”.

В высшей степени показательно, что поначалу намечалась иная, проходившая намного западнее граница — по рекам Сан и Висла, — но по воле СССР этого не произошло. Американский историк Уильям Ширер писал в 1959 году о решении Сталина отказаться от собственно польских территорий: «Хорошо усвоив урок многовековой истории России, Сталин понимал, что польский народ никогда не примирится с потерей своей независимости».

Сегодняшняя польская историография тех событий интересна своей скрупулезностью – точностью, вплоть до констатации градуса мужества того или иного улана и количества взмахов его сабли. Только вся это мелочная детализация не дает ответа на один большой и существенный вопрос: почему такие смелые и отчаянные в 1919 году уланы сдали свое очень большое по европейским меркам государство в 1939 году за пару недель? Например, они взяли в 1919 году Минск так же легко, как в 1939 году отдали Варшаву.

Набившая оскомину ссылка на «удар в спину» и «войну на два фронта», мягко говоря, не уместна. В 1919 году эта самая война на два фронта не помешала Польше захватывать одновременно огромные куски территории и на Востоке, и на Западе. Просто факт: к 1 сентября 1939 года Речь Посполитая имела 3,5-миллионную отмобилизованную армию. За весь сентябрьский период боевых действий эта армия потеряла убитыми около 66.300 человек (менее 2%) и… сдалась.

Что же касается «удара в спину», то, как отмечает историк Дж. Гросс в монографии, вышедшей в США в издательстве Принстонского университета (1988), в то время, когда Советская армия вступила на землю Западных Белоруссии и Украины, польская администрация на этих территориях была совершенно дезорганизована в результате поражения польских войск и наплыва беженцев. В свою очередь местные жители «вооружались против поляков и польских властей. Широкомасштабная гражданская война была предотвращена», отмечает американский историк, «только благодаря быстрому вводу советских войск…».

В качестве примера действий самих поляков можно привести подавление восстания местного населения в Гродно и Скиделе в сентябре 1939 года польскими уланами, жандармами и озоновцами (члены ОЗОН — союза польских националистических партий, созданного в 1935 году).

Восстания начались 17 сентября, когда Польши как государства уже не существовало, а польская армия была раздавлена военной машиной Рейха. Президент и правительство Польши, сбежавшие из Варшавы буквально в первые же дни войны, к середине месяца оказались сначала в Румынии, а оттуда сбежали в Париж, затем в Лондон.

Рабочие Скиделя подняли восстание, как только узнали, что Красная армия перешла границу развалившейся Речи Посполитой. Восставшие захватили почту, полицейский участок, а полицейских разоружили и отпустили по домам. То же сделали и с солдатами, находившимися в воинском эшелоне на железнодорожной станции Скидель… Через несколько часов в городе появились польские солдаты, усиленные ротой гродненских жандармов… В маленьком городке начались большие зверства. 30 человек каратели сразу же расстреляли. Расстреливали и тех, кто просто подвернулся под руку. Перед расстрелом издевались: одним выкалывали глаза, другим резали языки, третьим ломали прикладами пальцы на руках. Раненому члену подпольного райкома КПЗБЛ.Почимку отрезали уши, выкололи глаза, на груди и спине вырезали звезды.

Потом собрали до двухсот человек. Не разбирали ни мужчин, ни женщин. Согнали к православной церкви, заставили лечь лицом вниз, били прикладами по головам, заставляли есть и целовать землю, крича при этом: ‘То земля наша, польска, вам на ней не жить!» Пока одни каратели издевались над белорусами у храма, другие бросали гранаты и факелы в дома сторонников СССР. Тушить соседям не давали, отгоняли выстрелами. Сгорело 19 домов, в некоторых сгорели заживо женщины и дети. Но и на этом трагедия маленького городка не закончилась.

Ближе к вечеру из тех двухсот человек, которые пролежали весь день у храма, отобрали «наиболее активных повстанцев» и погнали на расстрел к берегу Котры. Когда первую пятерку истерзанных людей выхватили из толпы обреченных и поставили для расстрела, из-за лесочка показалась танкетка с красной звездой на борту. Это на выручку повстанцам в Скидель спешил летучий отряд во главе с капитаном Чернявским — два броневика и два танка. Они были нагружены оружием. Капитан вооружил этим оружием крестьян из окрестных деревень. С их помощью Скидель был полностью очищен от карателей.

Их советского донесения: «С утра 19 сентября из танковых батальонов 100-й и 2-й стрелковых дивизий и бронероты разведбатальона 2-й дивизии была сформирована моторизованная группа 16-го стрелкового корпуса под командованием комбрига Розанова… В 7 часов 20 сентября ей была поставлена задача наступать на Гродно.

Продвигаясь к городу, мотогруппа у Скиделя столкнулась с польским отрядом (около 200 человек), подавлявшим антипольское выступление местного населения. В этом карательном рейде были убиты 17 местных жителей, из них 2 подростка 13 и 16 лет. Развернувшись, мотогруппа атаковала противника в Скиделе с обоих флангов. Надеясь остановить танки, поляки подожгли мост, но советские танкисты направили машины через огонь и успели проскочить по горящему мосту, рухнувшему после прохода танков, на другой берег реки Скидель».

Аналогичная трагедия произошла в те сентябрьские дни и в Гродно. За два дня от пуль, побоев и огня погибло около тридцати человек, включая детей, раненых и избитых — до ста человек. Агония второй Речи Посполитой для жителей Гродно и Скиделя обернулась кровавыми побоищами. Как смертельно раненый зверь, созданный Пилсудским режим, уходя из политической жизни, приносил человеческие жертвоприношения своим амбициям, мстя людям за собственную несостоятельность и поражение в войне с фашистской Германией.

По словам историка А.Д. Маркова, практически везде на востоке бывшей Речи Посполитой «украинцы, белорусы и евреи организовывали повстанческие отряды… нападая на отступавшие от немцев польские части… Непольское население превращало польские знамена, отрывая от них белые полосы, в красные, засыпало цве¬тами колонны Красной Армии… указывало места, где поляки прятали оружие, участвовало в обезвреживании небольших польских частей»… Это «непольское» население составляло от 67 до 90%!

Вступившие на территорию так называемых «крэсов всходних» как освободители, советские войска избегали, где это было возможно, столкновений с польскими частями. Начальник штаба при ставке главнокомандующего польской армией генерал В. Стахевич в донесении отмечал: «Советские солдаты не стреляют в наших, всячески демонстрируют свое расположение…» Заместитель начальника штаба генерал Ю. Яклич в те дни записал в дневнике: «Большевики на рассвете перешли границу танковыми и моторизованными частями. Танки идут открыто с белыми флагами… Наша армия дезориентирована. Одни оказывают упорное сопротивление, другие пропускают советские войска. Те обходят их и продвигаются дальше».

Все западные исследователи констатировали, что инциденты во время вступления частей Красной армии имели локальный характер и широких размеров не принимали. Отмечался и тот факт, что советские войска продвигались нарочито медленно, давая возможность польским частям отходить к румынской границе. Особенно медленно шло продвижение на юг от Львова.

Гитлеровцы, как признавал впоследствии германский посол в Бухаресте Фабрициус, «были в ярости от того, что русские не постарались как можно быстрее закрыть румынский коридор для польских властей и армии…». Большинство этих же исследователей приходит к выводу, что действия Советского Союза ничего не могли изменить, поражение Польши в войне с Германией было практически свершившимся фактом.

22 сентября 1939 года английским и французским генштабами был подготовлен рапорт, квалифицировавший действия СССР по отношению к Германии как«упреждающие»и отмечавший, что они были предприняты лишь тогда, когда стало очевидным окончательное поражение Польши,с которой история сыграла злую шутку. Как подметил американский историк Б. Будурович, в июне 1936 года Польша препятствовала принятию международных санкций против фашистской Италии, захватившей территорию Абиссинии (Эфиопии) именно ввиду того, что последняя, по словам польского руководителя Ю. Бека, якобы«перестала существовать как государство».В сентябре 1939 года и сама вторая Речь Посполитая подобным образом развалилась «до пояса», разбежалась «на все четыре стороны», как говорится, «с налету, с повороту».

Николай Малишевский

Источник статьи

 

Метки: ,

Расстрел напоказ


Я уходил из разгромленного Дома Советов четвертого октября в 17.30. По вестибюлю двадцатого подъезда плыл пороховой дым. Пол был усыпан битым стеклом. Под стекляшками там и тут темнела кровь. На улице пороховой дым был гуще, чем в вестибюле. По верхним этажам еще палили с трех сторон. Палили из орудий и пулеметов.

Двое моих знакомых покинули Дом Советов на рассвете следующего дня. Они отсиживались на шестом этаже, который не обстреливался. Но по этажам выше седьмого орудийно-пулеметный огонь велся до самого их ухода. Расстрел здания парламента продолжался почти сутки. Кого и что расстреливал Ельцин, расстреливая Дом Советов?

21 сентября, слушая в 20.00 указ о роспуске Съезда и Верховного Совета, я полагал, что в это время вся связь в здании парламента уже отключена, и что спецназ из службы безопасности президента, по-тихому сняв жалкую депутатскую охрану, выводит из Дома Советов Хасбулатова и его коллег. Но телефоны в парламенте отзывались. И по одному из них мне сказали: скоро состоится заседание президиума Верховного Совета. Я успел к окончанию заседания. Зал президиума был набит журналистами. Зачитывалось решение об отрешении Ельцина от должности. Руцкой заявил о принятии им к исполнению обязанностей президента. В полночь началась сессия Верховного Совета. Никакой матрос Железняк на нее не прибыл. Тысячи людей, собравшихся к парламенту, никто не пытался разогнать.

После того как Руцкой объявил народу с балкона, что не подчинившиеся ему силовые министры уволены и вместо них назначены Ачалов, Баранников и Дунаев, я сел в машину приятеля, и мы поехали по Москве. Шел четвертый час ночи. Около Минобороны было безлюдно. На Лубянке — тоже. В штабе внутренних войск горели только окна в кабинете командующего. В казармах спецвойск все окна были темны. Отделения милиции работали в обычном режиме. Я ничего не понимал. Если Руцкой с Ачаловым выедут сейчас в две благосклонные к ним воинские части и приведут с собой по два батальона, которые обязаны по закону исполнять их приказы, кто помешает им к началу рабочего дня занять все правительственные особняки и не пустить Ельцина в Кремль?

К пяти утра я вернулся к Дому Советов. Людей около него не поубавилось. Горели костры. Строились баррикады. Формировались отряды добровольцев по охране парламента. Руцкой и Ачалов, сказал мне знакомый депутат, ни в какие части не поехали. Решено не дергаться: Ельцин на бумаге совершил госпереворот, мы на бумаге его подавили, и теперь пусть выскажется народ.
Голос народа не раздался ни 22, ни 23 сентября, ни в последующие дни. Народ, то есть абсолютное большинство граждан РФ, восприняло противостояние Кремля и Дома Советов абсолютно равнодушно. Массовых акций в России не случилось ни в поддержку Ельцина, ни в защиту упраздненного им высшего органа власти. Народ безмолствовал…

24 сентября, в пятницу, я позвонил в несколько областных Советов, не смирившихся с госпереворотом, и задал вопрос: «Вы объявили указ Ельцина не действующим на вашей территории и что собираетесь делать дальше?» Отвечали мне везде одинаково: ничего, будем сидеть и ждать, как развернутся события в Москве, ибо повлиять на их ход каким бы то ни было действием невозможно. Парламент столь же непопулярен в народе, как и президент с правительством, и желающих бастовать, митинговать и осуществлять блокаду столицы в интересах депутатов найти трудно.

Первая неделя словесной войны между исполнительной и законодательной властями закончилась вничью. Но в Москве ничья была в пользу парламента. Очевидным это стало в выходной день, когда демократы созвали проельцинский митинг. К его началу был приурочен концерт Ростроповича, но и при всем том на него собралась примерно половина от того количества москвичей, которые каждый день приходили к Дому Советов. По оценкам социологов из Академии наук, к 25-26 сентября Ельцин сохранил лояльность к себе пассивного большинства Москвы. Но к этому же времени на его стороне готовы были действовать 35, а на стороне парламента — 65 процентов политически активного меньшинства столицы.

Я не могу ни доказать, ни опровергнуть этот вывод, но смею свидетельствовать: у стен Дома Советов за неделю после госпереворота я увидел множество лиц, которые никогда прежде не мелькали на акциях оппозиции. К хорошо известным мне активистам «Трудовой Москвы» и участникам патриотических съездов изо дня в день присоединялись все новые и новые люди. Причем значительная их часть была молода и прилично одета. Ряды активных сторонников парламента увеличивались за счет пассивного ранее московского большинства. Но и это не все. В Дом Советов со всей страны ехали люди, умеющие воевать. Ехали офицеры и рядовые, прошедшие «горячие точки», казаки. Дом Советов стягивал к себе всех недовольных и разочарованных режимом Ельцина и постепенно превращался в штаб массового гражданского сопротивления исполнительной власти. И никакие обычные меры пресечения этого сопротивления уже не помогали.

В Дом Советов перекрыли подвоз продуктов. Но их несли в ящиках. Отключили свет. Но туда неведомо откуда везли солярку для дизельной электростанции, а один молодой человек, пожелавший остаться неизвестным, доставил бензиновую мини-электростанцию.
26 сентября, в воскресенье, Ельцин заявил по ТВ, что еще чуть-чуть — и Хасбулатов с Руцким останутся одни в здании парламента. А в понедельник у Дома Советов состоялся самый массовый за всю неделю митинг. Ничья при словесном противостоянии теперь была явно в пользу парламента, и Кремль уже не мог изменить ситуацию, не прибегнув к силе. Во вторник, 28 сентября, Дом Советов был наглухо изолирован от внешнего мира техникой и внутренними войсками. Изолирован под предлогом ограждения москвичей от вооруженных боевиков, засевших в парламенте.

На четвертый день блокады, 1 октября, я проскользнул в Дом Советов через три кордона, затесавшись в группу иноземных журналистов, и после пресс-конференции Руцкого и Хасбулатова пару часов разговаривал там с «засевшими боевиками». Весть о том, что пришел человек с воли и на волю уйдет, пронеслась по этажам, и мне вручили на вынос два десятка записок. Вот некоторые из них.

«Женя! Аля и Федор! Крепко вас целую. У меня все хорошо. Не волнуйтесь. Еще раз целую и обнимаю. Миша. Папа».
«Людмила Дмитриевна! Передайте моим — жив, здоров и невредим. У Владимира Степановича тоже все в порядке. Сообщите его жене».
«Мам! Не горюй и не беспокойся. Я тебя люблю. Позвони, пожалуйста, Ольге».
«Отец! Если Ира еще не приехала, узнай у сына — есть ли у него деньги на еду. Или лучше забери его к себе».

Когда, набирая телефоны разных городов, я зачитывал эти записки, то уже знал, что оцепленных в Доме Советов обычных неробких мужчин новоявленные комиссары Грачева представляли личному составу подмосковных дивизий как уголовный сброд, который пытает в подвалах заложников и для которого не надо жалеть снарядов. Пропаганда, как мы знаем, сработала — снарядов никто не жалел.

Блокада парламента длилась пять дней. Пять дней исполнительная власть ограждала Москву от «боевиков». И пять дней тысячи москвичей бились о стальные ряды оцепления, пытаясь пройти к Дому Советов. Словесная война двух властей (бывший президент — бывшие народные депутаты) сменилась дубинно-кулачной войной Кремля с народом. 28 сентября два десятка тысяч сторонников парламента сумели подойти к первой цепи ограждения, но были газом и дубинками оттеснены по улице Заморенова, а затем часа три ОМОН гонялся за ними по улице 1905 года и Садовому кольцу. 29 сентября никого из десятков тысяч не пустили дальше площадок у выходов из метро «Баррикадная» и «Улица 1905 года». Солдаты дивизии Дзержинского перекрывали проходы, а солдаты ОМОНа били подряд всех, кто толпился у этих проходов. Причем били не только на улицах, но и в станциях метро. 30 сентября оттесненная с «Баррикадной» толпа вышла к Пушкинской площади, но и оттуда была изгнана смертным боем — несколько искалеченных ОМОНом увезла «скорая». 1 октября избиения демонстрантов продолжились на «Баррикадной», а 2 октября произошли на Смоленской площади.

Дубинно-кулачная война тоже закончилась вничью: Кремль бил сторонников парламента, они отступали и снова наступали. И эта ничья снова была не в пользу Кремля. 2 октября, когда ОМОН стал разгонять митинг на Смоленской, народ взял в руки стальные прутья и камни, и омоновцы впервые за пять дней побежали. Садовое кольцо рядом со зданием МИДа было перегорожено баррикадой. Сначала одной, а потом еще тремя. Рядом с баррикадами задымили костры и появились кучи камней: демонстранты готовились к отражению атаки ОМОНа. Но она не последовала ни днем, ни вечером. Многотысячные части внутренних войск и милиции почему-то медлили. Почему? Устали от пятидневных стычек? Испугались камней и огня? Неведомо. В 21.00 демонстранты добровольно оставили занятую площадь, и через час на ней появилась техника, которая принялась разгребать баррикады.

Я разговаривал с теми, кто строил баррикады на Смоленской. Среди них был учитель, получающий 30 тысяч, и директор ТОО, зарабатывающий 200 тысяч в месяц, среди них был 18-летний студент Бауманского университета и 73-летний пенсионер с Пятницкой.
Такие же люди пришли 3 октября, в воскресенье, и на Калужскую площадь. Ельцин в своем обращении к стране после расстрела Дома Советов заявил, что воскресные беспорядки в Москве были заранее спланированы и организованы. Но не сказал, как мифические организаторы этих беспорядков, не имея возможности выступить по радио и ТВ, смогли собрать на Калужской площади около 100 тысяч человек. Информация о митинге на этой площади была только в листовках «Трудовой России», которые распространялись задолго до 21 сентября. Притом распространялись в весьма ограниченном количестве.

Сбор на Калужской удался не потому, что о нем широко объявляли, а потому что о нем активно узнавали. У «Баррикадной» бьют, на Пушкинской бьют, на Смоленской бьют — больше трех не собираться. Где можно собраться? Сбор на Калужской произошел стихийно. Как и стихийно произошло оттуда шествие к Дому Советов.
Выходы из кольцевой и радиальной станции метро «Октябрьская» в 14.00 были открыты. Но проход на Калужскую площадь был закрыт двойными шеренгами солдат, просочиться сквозь которые было невозможно. Люди, выходя из метро, растекались по тротуарам и держались абсолютно покорно, наученные многодневным битьем.

Сейчас среди оппозиции в ходу версия о том, что прорыв демонстрации от Калужской до Дома Советов был подстроен, что власти сознательно дозволили прорыв, дабы заявить потом о массовых беспорядках. С моей точки зрения, эта версия абсурдна. Когда шеренги солдат в оцеплении были прорваны в одном месте и когда рассеянные по тротуарам группки людей слились на площади и повернули на Садовое кольцо, образовалась колонна, численность которой показалась мне невероятно огромной. Огромность колонны поразила, видимо, не только меня, но и солдат ОМОНа, перекрывших Крымский мост. Они добросовестно пытались сдержать колонну, но дрогнули, не видя конца и края наплывавшей на них массе людей. Второй омоновский кордон за Крымским мостом выглядел еще более напуганным, чем первый, и, почувствовав, что бесконечный поток демонстрантов не остановится перед выстрелами начиненных газом пуль, обратился в бегство, не вступая в драку. На третьем кордоне у Смоленской площади была выстроена тьма войск с водометами. Их решимость остановить колонну можно оценить по числу пострадавших демонстрантов. Стычка у Смоленской была жестокой. Но решимость войск оказалась меньшей, чем решимость колонны. Войска побежали. Побежали по Садовому и по Арбату, и тот испуг, который читался на лицах рядовых и полковников, убедительно доказывал, что дозволения на прорыв от начальства не исходило.
У Дома Советов победно-восторженную колонну демонстрантов накрыли автоматные очереди. Стреляли со стороны мэрии. Стреляли по безоружной толпе. Это почти не испортило праздничного настроения и не насторожило ни саму колонну, ни встречавших ее с балкона Руцкого и Хасбулатова.

Некоторые из оппозиционных политиков ныне утверждают: если бы не случилось нелепого взятия мэрии и глупейшего похода на Останкино, не было бы никакого расстрела Дома Советов. Так это или не так? Штурм мэрии и поход на Останкино послужили поводом для стрельбы по парламенту, но таковой повод мог появиться сам собой (бушевала стихия) или мог быть создан специально (впереди была целая ночь).
Предотвратить расстрел Дома Советов могла только организованная кампания гражданского неповиновения. Около Дома Советов 3 октября не было ни миллиона, ни даже полумиллиона москвичей из всей девятимиллионной Москвы. Но того количества людей, которые находились там, было вполне достаточно, чтобы перекрыть все движение в центре (милиция там испарилась), устроить пикеты на главных улицах, заклеить полгорода листовками и плакатами с призывами к восстановлению законности. Парламент мог выстоять, если бы его сторонники после взятия мэрии отправились не митинговать к телецентру, а наступать на центры власти. Наступать с лозунгами или с автоматами, которых немало было в подвалах Дома Советов.

Расстрел парламента не являлся местью за боевые действия оппозиции. Их, по сути дела, не было. Макашов приехал в «Останкино» всего с двумя десятками охранников, и вспыхнувший там после взрыва гранаты автоматный огонь велся в основном «Витязем». Пострадали от него в первую очередь безоружные люди. Стреляя по Дому Советов, Ельцин стрелял по недовольным его режимом и по их готовности к сопротивлению его политике.
То, что произошло в Москве и стране с 21 сентября по 3 октября, показало: недовольных режимом много — и в столице, и в провинции, число их растет, и активность тоже растет. Промедление с демонстрацией силы означало бы постепенный крах режима. И во имя его спасения такая демонстрация состоялась.
В интервью «МК» министр обороны Грачев сказал, что атака на Дом Советов началась «тогда, когда на таманцев пошли четыре бэтээра оппозиции». Но я своими глазами видел, как армейские БТВ, врываясь на улицу со стороны мэрии, начали палить по группкам безоружных людей у костров на площади, а бэтээры, подошедшие со стороны набережной, открыли огонь, не дожидаясь никакой атаки.

Во время блокады Дома Советов рядом с ним круглые сутки стоял желтый броневик, который беспрестанно вещал о дарованных Ельциным льготах депутатам и аппаратчикам ВС, призывая тех и других покинуть Дом Советов. Перед атакой ни этот желтый, ни какой-либо другой броневик с громкоговорителем не появился и не предложил защитникам парламента сдать оружие. Через два часа боя Руцкой, пишу это со слов депутата Воронина, позвонил Черномырдину и предложил начать переговоры о прекращении огня. Тот ответил: огонь прекратится, если будет сдано оружие и вывешен белый флаг, то есть предложил сдавать оружие под пулеметно-артиллерийским огнем.

Расстрел Дома Советов был именно демонстративным расстрелом, рассчитанным на показ всей стране, и на то, чтобы напугать всех недовольных режимом и заткнуть им рты. Расчет этот оправдался. Гора трупов в обгорелом здании парламента сделала свое дело. Сопротивление режиму заглохло.

Николай Анисин

Источник статьи

 

Метки: , ,

Страница позора


02.10.2008

В нашей почте есть напоминание о том, что вскоре после трагических событий черного Октября 1993 года представил свой анализ и оценки А.А. Зиновьев, выдающийся философ, политолог и писатель, находившийся в то время в эмиграции. Читатели просят опубликовать этот ценный, не известный широкой общественности документ. Выполняем просьбу.

«21 сентября 1993 года опубликован указ президента РФ 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации». Сущность его в том, что президент узурпировал высшую власть в стране, разгоняя Верховный Совет и ликвидируя Конституцию.
Все регионы России признали указ преступным. Сибирь пригрозила экономической блокадой. Намеченное на 4 октября заседание Совета Федерации собиралось потребовать отмены преступного указа и одновременных выборов парламента и президента. К тому же вели переговоры у Патриарха – восстановить статус-кво на 21 сентября. Верховный Совет и затем Съезд народных депутатов на вполне законных основаниях отстранили президента от должности. Но смещенный с поста президент игнорировал все это. В ответ он фактически арестовал (блокировал) весь Верховный Совет, то есть совершил беспрецедентное государственное преступление. И сделал он это под бурные аплодисменты и одобрительные вопли на Западе! Очевидно, без санкции и советов своих западных хозяев Ельцин на такой шаг ни в коем случае не решился бы. Так что эта акция незаконного президента была фактически акцией Запада по дальнейшему разгрому страны, теперь – России. Я уверен, что в будущем начавшаяся операция будет оценена как одна из самых позорных в истории не только России, но и Запада.
Весь период от 21 сентября до 3 октября был использован ельцинской кликой и ее западными хозяевами для оболванивания мирового общественного мнения в таком духе, чтобы изобразить защитников Белого дома на сей раз как самых гнусных злодеев, а настоящих убийц, грабителей, предателей, моральных подонков — как воплощение всех добродетелей. Поразительно, что в западных странах не нашлось ни одной газеты, ни одного журнала, ни одной мало-мальски значительной личности, которые хотя бы попробовали объяснить истинное положение вещей. Единодушие Запада на почве всеобщего негодяйства оказалось поистине беспримерным.

Что произошло 3–4 октября 1993 года в Москве? Я передаю слово группе священников, которых никак не заподозришь в принадлежности к неким «красно-коричневым» и «фашистам», как ельцинская клика и поддерживающее ее мировое общественное мнение окрестили жертв этих кровавых событий.
Это заявление русских священников было опубликовано в России в январе 1994 года. Называется оно «Горе строящему на крови».
«Настоящее заявление, – говорится в заявлении, – продиктовано требованием нашей совести, поскольку мы не можем мириться с молчаливым одобрением или принятием как неизбежного зла массового убийства сотен безоружных людей 3–4 октября 1993 г. в Москве.

Изучив доступные нам материалы, опубликованные в печати свидетельства очевидцев, как защитников парламента, так и президентской стороны, а также выслушав многих из тех, кто был непосредственно вовлечен в эти события, мы пришли к следующим выводам:
1) Расстрел в течение дня 4 октября боевыми танковыми снарядами, в том числе зажигательного действия, Дома Советов России невозможно квалифицировать как «необходимую оборону» президентской стороны от вооруженной оппозиции. В распоряжении президента и правительства находились силы, способные обеспечить прекращение сопротивления и вывод всех гражданских лиц без кровопролития.
2) Стрельба по безоружным людям, находившимся в зоне оцепления у Дома Советов утром 4 октября, привела к многочисленным жертвам. Огонь велся без предупреждения на поражение крупнокалиберными пулеметами.
3) Вечером 4 октября в непосредственной близости от Дома Советов, на стадионе, расстреливались защитники парламента.
4) 3 октября в районе телевизионного центра «Останкино» велась стрельба пулеметами по скоплениям людей, не принимавших никакого участия в действиях вооруженных лиц по проникновению в здание телецентра.
Только лишь эти четыре частных вывода позволяют сделать некоторые общие:
1) Имеют место массовые немотивированные преднамеренные убийства.
2) Эти убийства совершены с особой жестокостью. И совершены они не отдельными уголовниками, а самой государственной властью, которая открыто взяла на себя ответственность за них, наградив высшими государственными наградами тех руководителей Министерства обороны и Министерства внутренних дел, чьи подразделения были задействованы в этих трагических событиях».

КТО ЗАЩИЩАЛ БЕЛЫЙ ДОМ
В западных средствах массовой информации привыкли в одну кучу сваливать разнородные явления, дабы легче было фальсифицировать реальные события в интересах идеологии и пропаганды. Так и в данном случае всех, кто как-то был причастен к обороне Дома Советов, изобразили как однообразную массу коммунистов, фашистов, националистов и т. п. А между тем тут следует различать по крайней мере два принципиально различных феномена: 1) депутатов Верховного Совета; 2) добровольцев, лишь волею случая оказавшихся вместе с ними. Их роль в событиях различна. Различна и их судьба.
Депутаты Верховного Совета разыгрывали политический спектакль. Они сделали все, чтобы предотвратить широкое народное восстание в стране, локализовать события в центре Москвы, где они заранее были обречены на нужный для президентской клики исход. Они предали тех добровольцев, которые восстали на самом деле. Их лидеры клялись погибнуть, но не сдаваться. Они не сдержали клятву. Они не погибли и сдались без боя. Они были выходцами из ельцинской клики и остались таковыми. Их амнистировали. Их лидер Руцкой теперь рассчитывает баллотироваться на пост Президента РФ в 1996 году.
Иначе обстояло дело с добровольцами. Они с голыми руками шли на пулеметы и автоматы. Всю неделю их избивали и убивали. Убивали лучших сынов России, посмевших выступить против оккупации Родины врагами. Они погибали под аплодисменты и улюлюканье чужеземной и доморощенной сволочи. Милиция, которая должна была бы бороться против настоящих преступников, сама превратилась в преступников, за приплату в долларах с чу-довищным изуверством уродуя своих соотечественников. Армия, которая должна была бы защищать Родину от оккупантов, за жирную приплату и за награды превратилась в полицейскую силу и стала убивать безоружных защитников Родины.
В событиях 3–4 октября 1993 года в Москве произошло наложение двух различных и даже враждебных явлений, а именно – борьбы группировок в системе власти и народного восстания. Слово «народное» не должно вводить в заблуждение. Нельзя сказать, что оно тут неуместно. Но смысл его нужно пояснить с учетом специфики России.

НАРОД
В массе населения назрело сильнейшее недовольство политикой ельцинской клики. Но открыто восстали лишь немногие представители народа, одиночки. Они выразили умонастроения масс. Массы же остались пассивными, а значительная часть их проявила даже враждебное отношение к восставшим. Это вполне в духе русских традиций. В России всегда лишь одиночки осмеливались говорить правду вслух и открыто поступать по велению совести. И на них обрушивались все, включая и тех, ради кого эти одиночки жертвовали своим благополучием, свободой и жизнью. Это характерно для народов с холопской, рабской психологией.
Когда осуществлялся заключительный акт контрреволюции, массы российского населения оставались пассивными. Миллионы людей смотрели телевизионные передачи о расстреле защитников Белого дома. Миллионы людей видели, как зверски избивали и убивали их собратьев, дерзнувших восстать против врагов их Отечества. Они не бросились на улицы помешать расправе. А ведь выбежали бы несколько сот тысяч человек – голыми руками раздавили бы палачей. Выбежали только те, кто аплодировали палачам. Контрреволюция завершилась под аплодисменты тех, кто фактически стал хозяином общества.
Можно ли считать это всего лишь результатом страха и обмана? Не думаю. Дело в том, что за годы советской истории в стране произошло радикальное переструктурирование населения. Сложились достаточно сильные и обширные слои, группы, клики, мафии, категории и т.п., которые стали опорой и движущей силой контрреволюции. Хотя они были в меньшинстве в общей массе населения, именно они стали задавать тон в жизни страны. На них опирались реформаторы в своей разрушительной и предательской деятельности. Они имели сильные международные связи и поддержку Запада.
Рассчитывать на какой-то мифический народ бессмысленно. Что такое теперь народ? И те, кто отдавал приказ убивать защитников Белого дома, есть часть народа. И защитники Белого дома – часть народа. И убивавшие их солдаты и милиционеры – часть народа. И начавшие «перестройку» высшие руководители КПСС – часть народа. И жулики из «теневой» экономики – часть народа. Рабочие и крестьяне тоже часть народа. А какую роль они сыграли в случившемся?!

Интеллигенция? Сразу же после расстрела Белого дома (5 октября) в газете «Известия» было опубликовано письмо группы известных российских писателей. Холуйские и кровожадные письма, которые советские интеллектуалы писали Сталину в тридцатые годы с просьбой расправляться с «врагами народа», выглядят наивно в сравнении с упомянутым письмом российских интеллектуалов 1993 года. Это беспримерное по подлости, кровожадности и цинизму письмо не было вынуждено некими принудительными причинами, оно явилось проявлением доброй воли авторов, т.е. проявлением их подлинной натуры.
Авторы письма называли повстанцев убийцами (хотя убивали их!), фашистами и т.п. Они благодарили бога за то, что армия и органы правопорядка расправились с защитниками Белого дома. Они призывали президента запретить все виды коммунистических и националистических партий, запретить все оппозиционные газеты. И эти писатели – тоже часть народа.
Одним словом, контрреволюция в России имела глубокие социальные опоры. В результате контрреволюции эти опоры не ослабли, а, наоборот, укрепились.
Все то, что было самого грязного, подлого и низменного в российском народе, как в фокусе сконцентрировалось и проявилось в его поведении в эти решающие мгновения истории 3–4 октября 1993 года. Народ России сам подписал себе этим поведением исторический приговор.

Массовые убийства русских патриотов 3–4 октября 1993 года в Москве многим кажутся проявлением бессмысленной жестокости, и только. Но на самом деле это событие имеет огромное историческое значение. Чтобы понять это, надо точнее выяснить, против кого в них был направлен главный удар, кем и с какой целью.

Нужно также выяснить, что символизировало это событие.
Главный удар в этой кровавой расправе был направлен не против «парламентариев», а против массы рядового российского населения, скрытый и трусливый протест которой против политики правящих верхов (включая и Верховный Совет!) открыто выразили расстрелянные патриоты. Цель была – спровоцировать это выступление, очернить его участников, локализовать его на виду у всех и жестоко подавить, чтобы предотвратить более широкие восстания по всей стране.
Эта дата, 3–4 октября 1993 года, и само событие станут символическими. Сравним их с другой символической датой и другим символическим событием, которые имели место в начале коммунистической эпохи в России, – со «штурмом» Зимнего дворца в Петербурге 25 октября (7 ноября) 1917 года. Тогда небольшая группа рабочих и солдат без единого выстрела просто вошла в Зимний дворец. Ленин назвал эту революцию самой бескровной революцией в истории человечества. А как происходил «штурм» Дома Советов (Белого дома)? Вооруженные современными видами оружия регулярные войска и специально натренированные силы милиции зверски, жестоко убивали безоружных людей по приказу высшей преступной власти.

Ради чего происходила социалистическая революция в 1917 году? Какими бы ни были ее последствия, она совершалась во имя освобождения трудящихся от векового гнета. О людях, партиях, правительствах, социальных устройствах и эпохах надо судить прежде всего не по тому, что они не сделали, а по тому, что они сделали для своего времени и в своих условиях для людей, т.е. в сравнении с прошлым. С этой точки зрения революция 1917 года в России и рожденный ею социальный строй сделали для широких слоев населения России больше, чем любая революция в истории для народов своих стран. Это – исторический факт, который еще не так давно признавался даже на Западе.
А во имя чего совершилась «революция сверху» после 1985 года? Теперь даже ярые антикоммунисты не отрицают того, что она произошла ради интересов тех, кто занимал привилегированное положение в советском обществе, кто наживал богатства за счет ограбления трудящихся, за счет разворовывания созданного трудом многих поколений народного достояния, а также ради интересов сил Запада, осуществляющих колонизацию страны.
Результатом революции 1917 года явился грандиозный процесс созидания и побед. Советский Союз (бывшая Российская империя) превратился в сверхдержаву, перед которой трепетала вся планета. Успехи ее во всех сферах жизни были бесспорны даже для ее врагов. Она стала великим соблазном для угнетенных народов и классов планеты. Одной из исходных и важнейших целей организаторов «холодной войны» Запада против Советского Союза было намерение лишить последний роли соблазнительного образца для сотен миллионов обитателей планеты. А что явилось результатом «революции сверху» после 1985 года? Разрушение всего достигнутого за годы советского строя, деградация во всех сферах общества, распад страны, деморализация всего населения, отчаяние, превращение страны в колонию Запада.

Революция 1917 года спасла Россию от гибели, продолжила историю ее как великой державы, сохранив и умножив лучшие ее достижения. Считать советский период русской истории черным провалом есть чудовищная ложь. Черный провал на самом деле наступил только теперь. Теперь в России действительно произошел полный разрыв поколений – политический, гражданский, идейный, культурный, моральный, психологический. Убийство повстанцев 3–4 октября 1993 года кровью закрепило сложившееся положение, как бы придало ему статус законности. Оно стало историческим рубежом, знаменующим собою искусственный обрыв естественного хода русской истории.

Антикоммунистический переворот в России успешно завершился 3–4 октября 1993 года. Закончилась великая история России. Закончилась самым позорным образом. Россия сыграла свою историческую роль, создав первое в истории коммунистическое общество, которое позволило ей на короткое время сохранить независимость от Запада и даже составить ему конкуренцию в борьбе за мировое господство. Теперь она эту роль утратила…

Александр Зиновьев

Мюнхен, 1994 г.

Источник статьи

 

Метки: ,

Шестнадцать лет назад пролилось море крови в Москве


Закрыл глаза и задумался. Время неумолимо и быстротечно. Прошло шестнадцать лет… За это время родилось и выросло целое поколение шестнадцатилетних юношей и девушек. Эти ребята ничего не знают о тех кровавых событиях. Не ведают и о том, что была необычная страна, ставшая для народов колониальных и полуколониальных государств символом свободы и справедливости во всем мире. Та страна называлась Советским Союзом.

В великой Китайской Народной Республике, революционном Вьетнаме, непокорной акулам капитализма Северной Корее и на героической Кубе уверенно и успешно строится социализм. Все эти четыре социалистических государства родились как новые государства народной демократии исключительно благодаря братской интернациональной помощи великой супердержавы мира — СССР.

Пишу эти строки в надежде на то, что, быть может, кто-нибудь из молодежи вдруг ненароком прочтёт их и удивится, что кроме своры капиталистических государств есть, оказывается, и другие, да ещё социалистические. Если случится такое, то это было бы замечательно. Молодые задумаются и, возможно, появится у них живой интерес к истории советского народа и Советского государства. Молодёжи свойственна всепобеждающая любознательность, и она обязательно, верю в это, заинтересуется историей социализма в СССР.

Эти же молодые люди, прочитав начало моей публикации недоуменно могут подумать, мол, о каких кровавых событиях пишет автор. И это будет закономерно. Поэтому в двух словах поясню. Речь идет о кровавых событиях 4 октября 1993 года в г. Москве.

Шестнадцать лет назад по приказу тогдашнего президента России Бориса Ельцина среди белого дня, на глазах всего мира показательно, варварски, чудовищно прямой наводкой из танковых орудий был расстрелян Верховный Совет — Парламент России. Стреляли, убивали всенародно избранный Парламент Российского государства по правилам мракобесного средневековья. Сытые, вскормленные зеваки стояли на балконах и крышах ближних домов и громко кричали, смеялись после каждого танкового залпа. Я сам это не видел, поскольку вместе с патриотами находился внутри горящего здания Дома Советов. Очевидцы об этом рассказывали и писали…

Есть ли божья кара?

Шестнадцать лет у меня сердце болит, как вспомню о том кровавом злодеянии. А за это преступление никто не понёс наказания. И тогда. И после. Бог им судья, если, конечно, есть божья правда. Коли есть божья правда, то должна быть и божья кара. Есть ли божья кара? Кто-нибудь может дать ответ на этот вопрос?

Шестнадцать лет назад в самый разгар противостояния между Ельциным и Верховным Советом Православная церковь пыталась быть посредником и привести стороны к согласию. Однажды представитель Православной церкви даже выступил по центральному телевидению и прямо заявил о том, что данной всевышним Богом властью Православная церковь предаст анафеме того, кто первым прольёт невинную кровь…

Об этом, наверное, помнит нынешний Патриарх Московский и всея Руси Кирилл. Он тогда был в курсе событий.

А что потом? Пролилась большая кровь, было много жертв. Кровь пролил режим Ельцина. Никакой анафемы не было…

Не знаю, как это понять, потому воздержусь от комментариев, поскольку собственно против Православной церкви ничего не имею, да и речь не о ней. Но вопрос свой всё же оставляю открытым: «Есть ли божья кара?»

Нас в Доме Советов было трое, а народные депутаты Башкирии, Татарстана были все

Народными депутатами РСФСР от Якутии были избраны 10 человек. Из них до конца верными своим избирателям и Конституции остались только трое. Очень ответственно себя проявила тогда Зоя Афанасьевна Корнилова. Выдержала она достойно все трудности и после расстрела Парламента.

В те трагические дни я по-новому увидел и оценил своего коллегу Валерия Николаевича Колодезникова. Ей-богу, он оказался молодцом. Он тоже находился в рядах активных защитников Конституции.

Остальные семеро народных депутатов РСФСР из Якутии по разным причинам покинули нас… Струсили ли, поддались ли конъюнктуре, поставили ли выше всего свои карьерные пристрастия, или захотели проявить свою верность «победителям». Видно, у каждого были свои причины. Но суд совести всё же гложет и их, наверное.

Зато народные избранники Башкирии и Татарстана были все, до единого. Вот с кем в разведку можно было бы смело пойти. А с нашими? Правда, к сожалению, двоих из них сегодня нет в живых.

Ушедшие из жизни светлые люди

Помню как после расстрела Парламента некоторые недальновидные политики, по воле случая оказавшиеся у власти, сокрушались по поводу того, что не погиб, не убит ни один народный депутат. Подумать только, какое кощунство!

Если бы не меры безопасности, предпринятые руководством Верховного Совета, а народные депутаты оставались бы на своих рабочих местах, то неизвестно, скольких бы депутатов мы недосчитались.

Накануне вечером была пущена информация о том, что народные депутаты разместятся то ли на 12-м, то ли на 13-м этаже. А рано утром по внутреннему радио была дана команда, чтобы народные депутаты собрались в Зале заседаний Совета Национальностей Верховного Совета.

Теперь вспомните, кто видел, как стреляли танки. Они били прямой наводкой по шестому этажу. Значит, до палачей дошла информация о нахождении народных депутатов на верхних этажах. Если бы в самом деле они оказались там, то все сгорели бы заживо. А зал Совета Национальностей находился на третьем этаже…

Мой рабочий кабинет находился на шестом этаже. Окно было изрешечено крупнокалиберным пулеметом БТРа…

После кровавых событий многие народные депутаты ушли из жизни рано. Это, разумеется, было результатом сильнейших стрессов, давления, гонения.

Первым ушел из жизни замечательный человек, патриот Советской Родины, контр-адмирал, народный депутат РСФСР Равкат Загидуллович Чеботаревский. Он был легендарным подводником. Под его командованием советские подводные лодки совершили под водой кругосветный переход. Он скончался 19 апреля 1994 года. Ему было всего 47 лет. В то время, когда Ельцин подписал свой преступный указ о разгоне Верховного Совета, Равкат находился в заграничной командировке, но он прервал её и срочно вернулся в Москву и пришел к нам, защитникам Конституции, и покинул Дом Советов в числе последних…

Ушел из жизни настоящий советский офицер, генерал-майор, командир дивизии Дальневосточного военного округа, народный депутат РСФСР Вячеслав Александрович Евстратов. Он был моим близким другом. Мы оба часто встречались и тепло общались.

О каждом ушедшем от нас можно было бы рассказать как можно более подробно. И я надеюсь, что судьба еще даст мне такую возможность. А сейчас назову только их имена. Это — Владислав Алексеевич Ачалов, Александр Владимирович Власов, Борис Михайлович Исаев, Майя Ивановна Эттырынтына, Александр Иванович Довгялло, Ирина Алексеевна Вертоградская, Дмитрий Егорович Степанов, Александр Григорьевич Петрик, Андриан Григорьевич Николаев, Виктор Тимофеевич Скрынник, Дмитрий Софронович Бубякин, Геннадий Николаевич Маймаго, Владимир Иванович Мандрыгин, Анатолий Борисович Колтунов, Татьяна Георгиевна Иванова, Султан Шавхалович Джамалдинов и другие.

Не все из них 3 и 4 октября 1993 года находились в Доме Советов. У каждого были свои объективные и, возможно, субъективные причины. Всех их я знал лично, потому могу со всей определенностью сказать, что они любили свою Родину, были верны избирателям. Глубокие душевные страдания, муки совести, переживания, конечно же, не обошли их. И это тоже стало одной из причин их преждевременного ухода из жизни.

Пиночет и Ельцин

11 сентября 1973 года генерал Пиночет совершил государственный переворот в Чили, убил всенародно избранного президента страны Сальвадора Альенде и тысячи патриотов Чили.

Когда к власти в Чили пришли истинные патриоты, палач Пиночет был арестован и подвергнут к суду. Сейчас привлекают к ответственности пособников Пиночета.

Через двадцать лет кровавое эхо Чили отозвалось в России. Ельцин в крови потопил Верховный Совет и защитников Конституции. А понёс ли он за это злодеяние ответственность?

Нет, не понёс. Наоборот, нынешняя власть России увековечивает его имя, открывает Российскую библиотеку его имени. Это вообще непонятная политика.

Но рано или поздно придет время, когда деяниям Ельцина и расстрелу Парламента России будут даны исторически объективные оценки. И тогда честные люди поймут, кто есть кто!

«Россия вперёд»?

Так называется статья Президента РФ Дмитрия Медведева. Он свою статью заканчивает такими словами: «Нашей работе будут пытаться мешать. Влиятельные группы продажных чиновников и ничего не предпринимающих «предпринимателей».

Они хорошо устроились. У них «все есть». Их все устраивает. Они собираются до скончания века выжимать доходы из остатков советской промышленности и разбазаривать природные богатства, принадлежащие всем нам. Они не создают ничего нового, не хотят развития и боятся его.

Но будущее принадлежит не им. Оно принадлежит нам. Таких, как мы, абсолютное большинство…»

Ничего не скажешь, правильные слова. В этой части я готов поддержать президента. Возникают несколько «но».

Во-первых, «продажные чиновники», о которых говорит Дмитрий Анатольевич, это и есть порождение режима Ельцина. В таком случае, зачем нужно увековечивать этого самого Ельцина? За расстрел Парламента что ли?

Во-вторых, если они и дальше «собираются разбазаривать природные богатства, принадлежащие всем нам», почему власть боится национализации природных богатств в интересах всего народа, коли нас «абсолютное большинство»?

И, в-третьих, человечество пока не выработало ничего кроме капитализма и социализма. Будущее принадлежит только социализму. Может быть, Дмитрий Медведев додумается до этого, если «будущее принадлежит нам»?

Последнее слово расстрельного Парламента России

Шестнадцать лет назад все средства массовой информации России, захлебываясь, разносили на всю страну самые противоречивые информации, зачастую лживые, о защитниках Конституции, Дома Советов. Нас называли тогда не иначе, как «мятежники», «преступники», «бандиты» и т.д.

Но мы были людьми честных позиций и поступков, убеждений и взглядов. Даже в самый последний день, покидая дымящий и горящий Дом Советов, мы от имени Десятого Чрезвычайного Съезда народных депутатов Российской Федерации успели принять «Обращение к гражданам России!» Оно было нами принято 4 октября 1993 года. Его зачитал один из самых ярких политиков России Сергей Бабурин.

Это Обращение Х Съезда мало кто читал тогда, в то нестабильное, нервное время. Через шестнадцать лет я решил необходимым обнародовать его (смотри «К гражданам России! Обращение съезда народных депутатов Российской Федерации »).

Это было последнее слово расстрельного Парламента России. Как видите, данное Обращение, его чеканные слова, твердая убежденность и честность позиции, действительно были направлены во благо России. За этот документ лично проголосовали Зоя Афанасьевна Корнилова и автор этих строк.

Я глубоко убежден в том, что кровавые события 3 — 4 октября 1993 года никогда не удастся замолчать. Они будут долго кровоточить, будоражить сознание честных людей, пока те, кто совершил это преступное деяние не будут наказаны.

Правда и справедливость восторжествуют.

Андрей Кривошапкин
народный депутат РСФСР
1990 — 1993 гг.

Источник статьи

 

Метки: , , ,

Сожженные корабли. 1993 год в воспоминаниях современников.


В ту осень я работал у евреев. Так я это называл: «работать у евреев». Немного напоминает бабелевского «мальчика у армян»; впрочем, это было близко по сути.

К жизни такой меня привел безрадостный путь лоха. В тот год лох был как-то особенно неуместен в новой России. Все активные молодые люди, составлявшие авангард реформ, только и делали, что покупали и продавали: квартиры, металлы, ваучеры, рекламу, страховые полисы. В умирающих НИИ люди целыми днями сидели на телефонах, сколачивая цепочки из двадцати посредников для продажи проржавевшего пазика. Я же трудился в конторе с феерическим названием «Экологическая газета «Спасение». Люди со стороны не могли слышать об этом без смеха. Газету возглавлял Виталий Челышев, депутат-демократ, прославившийся (как он считал) репликой на Съезде: «У перестройки два крыла, одно крыло – Горбачев, а другое – Ельцин». Чаемая им демократическая революция только что выпихнула его из депутатского кресла на обочину жизни и готовилась выселить из знаменитого дома в Крылатском, но фантомное ощущение неких возможностей не покидало его, поэтому периодически он огорошивал коллектив дикими прожектами, обещая, например, переселить всю редакцию в Гаагу с окладом по две тысячи долларов каждому.

Но мало мне было этого горя, так я ухитрялся еще втихую подрабатывать у конкурентов – в экологической газете «Зеленый крест». Не могу знать, за что они конкурировали, ведь ни у тех, ни у других не было ни тиражей, ни выручки. Не было и зарплаты. Впрочем, во мне теплилась еще одна финансовая надежда. В первой половине года я обильно попотел на плантациях литературного рабства. Я перевел один роман Гарольда Роббинса. Договор заключался не со мной, а с шустрым человечком по фамилии Ежиков. Он успел сделать четверть текста, после этого его увлекли более денежные дела, и оставшиеся три четверти были сплавлены мне. Оплату предполагалось разделить по справедливости, которую Ежиков понимал как 50/50. Посуленный рублевый гонорар казался мне огромным, когда я принимался за труд. К моменту сдачи работы его уже сильно подъела инфляция. Но и больше того: издательство никак не хотело платить, задержка тянулась и тянулась до бесконечности.

Наконец, в августе я отчаялся, забрал домой трудовую книжку, разместил в «Из рук в руки» объявление о своих нехитрых (и скорее воображаемых) навыках (перевод, журналистика), лег на диван и стал экономить калории. Я голодал; как человек разумный, я мог себе это позволить. Голодать не могли два существа: черный безродный щенок, купленный супругой у метро за последние деньги перед тем, как уехать на откорм к кишиневским родителям, и такая же безродная серая кошавина, однажды свалившаяся на нашу голову из вентиляционного отверстия. Почти все деньги уходили им на минтай. Варить минтай, обонять его мерзкий запах, разделывать склизкую минтайскую плоть было очень неприятно. На мое объявление откликались редко, и люди это были довольно странные. Перезрелая девушка, только что разведшаяся с французом, желала выйти теперь за канадца; ей нужно было перевести документы для визы. Смурной солидный дядька, явно сидевший, пригласил меня в ресторан и предложил стать его помощником в деле духовного возрождения страны. Звонил калиф из программы «Парламентский час», но я ему не подошел по недостаточной бойкости языка. Приглашали в министерство культуры, но оклад там был еще ниже спасенческого. Всё это было бессмысленно и в лучшем случае позволяло перехватить денег еще на пару кило минтая. И вот однажды, без десяти минут полночь, раздался звонок, выхвативший меня из костлявых лап голода.

Моими работодателями стали молодые супруги, каждому из них было года по тридцать четыре. Звали их общегражданскими именами Саша и Лена, точно по анекдоту: у вас мальчик или Леночка? Их вообще сложно было бы уверенно принять за евреев, если бы не периодически появлявшаяся мама Лены Алла Рувимовна, командовавшая финансами семейной фирмы. Вот она – да. А они – то ли да, то ли нет. И бизнес их был невзрачный, в сущности почти такой же лоховской, как мое газетное прозябание, но куда более благородный, чем расхожее «купи-продай»: они переводили научные рефераты и сбывали их куда-то в Америку за жалкие доллары, которые в России превращались в довольно неплохие рубли. Переводческой силой стал для них я. Английский я тогда знал довольно паршиво, а многообразную тематику, интересовавшую заказчиков – от ядерной физики до технологии овощного консервирования – знать не мог просто по определению. Фирма арендовала комнату в большом здании доходяжного отраслевого института на Беляево, я приезжал туда ежедневно, почти без выходных, и часов шесть проводил за компьютером IBM XT, продираясь наощупь сквозь заколдованный лес реферативных журналов. Раз в неделю, обычно по пятницам, приходила Алла Рувимовна, выдавала мне 35-40 тысяч рублей (доллар тогда стоил тысячу), и я отправлялся покупать продукты для семейного пира. Гвоздем пятничного стола была бутылка фальшивого польского амаретто за пять тысяч. В отличие от итальянскогоAmaretto, которое бывает преимущественно di Saronno, польское могло зваться в честь любого населенного пункта Италии: di Milano, di Napoli, di Firenze и даже почему-то di Minetto. Мы перепробовали их все: разницы не было никакой. Закуской к этому пойлу служили куриные окорочка, смрадно чадившие при жарке, с картошкой и кетчупом. После летнего голода это ощущалось как баснословный успех в жизни.

2 октября я оказался в городе, почему-то именно на Краснопресненской. Я видел серые цепи ОМОНа, видел безумных старух, которые на них кидались и были биты дубинками. Воздух в те дни был до самого неба заполнен мутной водяной взвесью, в ней варилась листва, помешиваемая невидимой поварешкой, и еще что-то варилось и зрело. Из ларьков, бойко торговавших русским йогуртом, чаще всего звучала песня Шевчука: «Осень, в небе жгут корабли», потеснив даже неофициальный гимн той эпохи – музыку из фильма «Профессионал». Я ненавидел Ельцина, и я обязательно был бы в Белом доме, если бы к тому времени я еще не нашел работу. Работа не пустила меня на баррикады. 3 октября я рано приехал домой, часа в четыре. Я включил телевизор. С балкона выступал Руцкой, потом генерал Макашов произнес историческое: «Нет больше ни мэров, ни сэров, ни пэров, ни херов!» Когда я смотрел на колонну усыпанных людьми грузовиков и бронемашин, идущую от мэрии на Останкино, меня охватила внезапная слабость, какой никогда со мной не было. Я лег спать и проснулся часов в восемь. Жена мне сказала, что наши штурмуют Останкино, и я вновь провалился в сон с чувством близкой победы.

Пробуждение было нерадостным. Я узнал об останкинском расстреле (а сколько еще предстояло о нем узнать!) и сел смотреть прямую трансляцию CNN. Американцам повезло: понедельник 4 октября был первым солнечным днем за две недели. Это был последний раз, когда Россия доволновала мир до прямой трансляции. В этот день мировой дух покинул Россию. Я дождался, пока Белый дом загорится, и поехал на работу. Мы с моими евреями от стыда не могли смотреть в глаза друг другу. А на следующий день случилось то, чего я уже не чаял: позвонил шустрый Ежиков и сказал, что издательство перечислило деньги. Мы встретились в метро и по пути в отделение банка он не переставал восторгаться итогами прошедших боев. Демократы победили, авангард реформ победил, у нас снова есть будущее в этой стране. Он чувствовал себя даже слегка пострадавшим: его рабочее место было в здании мэрии, и хотя его не было на работе в день штурма, но какие-то девочки-сослуживицы были и рассказывали ему о своем испуге, о толпах погромщиков и разбитых стеклах. Мне выдали мои 225 000 рублей, двести долларов по тогдашнему курсу. Я не видел изданного романа и уже не помню, как он назывался.

Пришли холода, и мои евреи облачились в совершенно одинаковые зеленые пуховики. Вся Москва ходила тогда в китайских пуховиках. У меня тоже был пуховик, но, видимо, сделанный в другой, менее совестливой провиции Китая. Пух у него провалился вниз, отчего моя фигура приобрела оттенок пирамидальности. Ходил я и в шапке-пидорке, верной спутнице пуховика, наводнившей Москву в те же годы. Бутылки польского амаретто сменяли одна другую – и di Sorrento, и di Verona, и di Parma. Вся ларечная Италия прошла у нас перед глазами. Вокруг обугленного Белого дома уже прыгал придурочный черт Починок. Шептались о том, что трупы оттуда вывозили по реке баржей. Грачев и Ерин засияли свежими геройскими звездами. Звезда Жириновского восходила в небе над одуревшей Россией. А с ноября по ТВ пустили сериал «Твин Пикс» с обволакивающей музыкой Бадаламенти, и он еще больше украсил наши уютные семейные посиделки. Вопрос «Что же будет с Родиной и с нами?» канул во тьму неотвеченным. Вместо него всех стал интересовать другой вопрос: «Кто убил Лору Палмер?».

08.10.2012

Источник статьи

 

Метки: ,

Forbes опубликовал последнее интервью Грачева


То, что первый министр обороны России никогда не рассказывал о Борисе Ельцине, войне в Чечне и штурме Белого дома.
Альфред Кох и Петр Авен, коллеги Павла Грачева по российскому правительству начала — середины 1990-х, взяли интервью у бывшего министра обороны для своей книги «Революция Гайдара». Это последнее интервью Грачева, скончавшегося 23 сентября 2012 года. И, безусловно, самое искреннее. Здесь публикуются выдержки из многочасового разговора трех бывших министров.

О Борисе Ельцине и его окружении

— Ельцин тогда (в начале 1991 года — Forbes) был в опале, и Язов и Ачалов (Дмитрий Язов и Владислав Ачалов, на тот момент министр и замминистра обороны, первый впоследствии стал членом ГКЧП, второй поддержал Верховный совет во время путча 1993 года. — Forbes) отрицательно относились к его деятельности. Я Ельцина знал только понаслышке…

И вот мне звонят, говорят: «С вами будет говорить Борис Николаевич». «Павел Сергеевич, здравствуйте, я о вас знаю, слышал и так далее, я хочу посетить Тульскую воздушно-десантную дивизию». Я говорю: «Тут надо разрешение министра обороны». «А что, вы сами не можете?» Я говорю: «Сам, конечно, не могу, но я позвоню, спрошу». Позвонил Ачалову. Он задумался, говорит: «Сейчас посоветуюсь с Язовым». Минут через пятнадцать звонит и говорит: «Ну, что, Язов разрешил, только ты уж его аккуратнее встречай. Не надо там хлеб-соль, не надо там перед ним прыгать и так далее. Прими его так, холодно, не корми, не пои особенно, ничего не разглагольствуй».

Приезжает Ельцин со своей свитой. И в процессе этого знакомства мне показалось, что это довольно-таки приятный, умный, самостоятельный человек. Честно говоря, уже тогда мне он понравился, хотя мне неоднократно звонил Ачалов и говорил: «Ты смотри, как мы инструктировали, так себя и веди». Ну, я ему ответил: «Владислав Алексеевич, он нормальный человек. Почему я должен показывать не то, что есть в Воздушно-десантных войсках?» «Ну, смотри, только не корми и не пои его».

Ну, я пострелял, поводил, потом Ельцин говорит: «Ну, чего, обед?» А я уже дал команду начальнику тыла, чтобы в палатке хороший обед сделали. После всех показов завел я его в палатку, он посмотрел — стол ему, естественно, понравился. Я спросил: «Как насчет спиртного?» Он: «С удовольствием!»

Мы с ним хорошо посидели, выпили, а там рядом озеро было, только ото льда отошло. Он мне предложил искупаться. Мы разделись и прыгнули с ним. За нами прыгнула вся охрана…. И Коржаков (Александр Коржаков, начальник охраны Ельцина. — Forbes) прыгнул. А куда он делся бы? В то время Коржаков был никто, подобранный на улице старший лейтенант, которого вытеснили его же ребята. Вот так мы после знакомства обнялись и расстались уже товарищами.

Естественно, сразу на меня стуканули, что я слишком хорошо его встретил. Опять позвонил Ачалов, говорит: «Ну, это тебе так просто не выйдет»…

… Когда Россия фактически получила свою независимость в августе 1991-го, мы собрались у него [Ельцина], пошли в лес. Человек шесть-семь было. Борис Николаевич сам предложил: «Давайте брататься. Я вас в жизни никого не кину, и давайте клясться на крови». Взяли нож, порезали друг другу руки, лизали кровь… Я, Коржаков, Козырев (Андрей Козырев, министр иностранных дел. — Forbes)… Этот, как его, покойный Виктор, КГБ? Вспомнил: Баранников (Виктор Баранников, в то время министр безопасности РФ. — Forbes), Руцкого (Александр Руцкой, вице-президент РФ — Forbes) не было. Скоков (Юрий Скоков, в тот момент советник Ельцина. — Forbes) и еще кто-то, человека два… Мы нашли там покрышку, разложили выпить-закусить. Покрышка, видимо, от трактора «Беларусь», сели и на крови поклялись по его инициативе. А он нас потом всех кинул. Неожиданно.

О путче 1991 года

— Где-то в июне-июле 1991-го Язов говорит: «С тобой хочет познакомиться Крючков (Владимир Крючков, председатель КГБ СССР, член ГКЧП. — Forbes)». Приезжаю на Лубянку: неуютно, конечно. Не успел я в приемную зайти, как открывается дверь и сам меня встречает. Такой мне показался: тихенький, скромненький… Я сижу, дрожу. Я хоть и десантник, но неуютно, конечно. Такой кабинет тяжелый…

«Обстановка в стране непонятная. Михаил Сергеевич [Горбачев] некстати заболел. Политбюро без руководителя. Начинается некоторое брожение в народе». Я так слушаю внимательно. «Понимаете, возможна такая ситуация, когда…» Издалека начал: «Я, типа, спросить хотел у вас, возможно, возникнет такая ситуация, когда необходима будет поддержка Вооруженных сил». Я говорю: «С какой целью?» «Ну, может, народ будет не понимать. Нужно будет взять под охрану наиболее важные объекты. Ну, вообще-то, я пригласил вас для того, чтобы отработать возможный план мирного перехода власти от Горбачева к Политбюро в случае его невозможности продолжать работать». Я говорю: «Я таких планов не знаю». [Отвечает:] «Ничего страшного». Говорит: «Мы вам дадим еще двух человек и отправим вас в загородную резиденцию. Вы там заодно отдохните, и составьте возможный план действий».

Приехали мы на шикарную дачу в лесу. Стол накрыт, одна лишь официантка, никого нет. «Вот здесь будем работать». Думали они, гадали, достали свои документы по переходу власти в различных странах Африки, примеряли: ничто не подходит. Я сижу, молчу. Смотрю, ребята не очень активно себя ведут, потому что сами, в принципе, растерянны…

Короче, мы трое суток работали, работали и ничего умного придумать не могли. Единственно я настоял, что роль ВДВ должна была заключаться в том, что при возможности войти в Москву и взять под охрану основные здания, чтобы не разбили, как в 1917 году …

Прошло недели две после этого. Я думал, это все. [Но 16 августа 1991 года] Ачалов говорит: «Приказ. Подготовь две дивизии для возможного ввода в Москву, слушай радио и смотри телевизор». Я дал команду Тульской дивизии подготовиться к маршу своим ходом и Болградской дивизии (дивизия ВДВ, дислоцированная близ Одессы. — Forbes) садиться на аэродром Чкаловский.

Когда заиграли по телевизору Чайковского, звонит мне Ачалов: «Вводи Тульскую дивизию». Я говорю: «Для какой задачи?» «Взять под охрану наиболее важные объекты и т. д.». Эти объекты были заранее нарисованы. Я дал команду: «Вперед». Дивизия быстро справилась. Через некоторое время звонок Ельцина: «Где у тебя войска?» Я говорю: «Одна дивизия идет в Москву, а другая в Одессе, в готовности десантироваться посадочным способом на аэродром Чкаловский. «Ты, говорит, в меня стрелять будешь?» Я говорю: «Борис Николаевич, стрелять никто не будет»… Он боялся, что будет дана команда его захватить. Персонально его.

Он мне поверил, что я не буду штурмовать его этим своим батальоном у Белого дома.

А команда захватить Белый дом была 17-го вечером. Ачалов позвонил, говорит: «Ну, вот такая ситуация, надо будет все-таки захватить Бориса Николаевича». Я говорю: «Давайте письменный приказ. Это же кровь, это же стрелять начнут везде. Они его без боя не отдадут». «Будет тебе письменный приказ». «Будет — буду выполнять, не будет — не буду». После этого я сразу в штабе ВДВ, тут в Сокольниках, мужиков своих собрал, замов, говорю: «Так и так». Мы потолковали и наше решение свели к тому, что какой бы приказ ни был, кровь не проливать и ничего не штурмовать. Вызвали свой спецназ, обложили, чтобы нас не захватили. Скоков (в тот момент советник Ельцина. — Forbes) пришел к нам. Я говорю: «Юр, передай Борису Николаевичу, что даже если мне будет приказ штурмовать вас, я не буду. Потому что прольется кровь, это все равно будет неуспех вот этого пьяного Политбюро, а я главный боевик. Мне погибнуть запросто, но у меня есть семья, дети». Он говорит: «Спасибо».

Потом мне опять звонят: «С утра надо захватить. В семь часов». Я опять свое гну: «Если не будет письменного приказа, я никаких действий предпринимать не буду». Подходит семь утра, я никаких действий не предпринимаю. Я звоню в приемную [Язова]. Там какой-то мужичок отвечает, что министр обороны отдыхает и просил его не будить. Я думаю: «Ничего себе, такое время, а он отдыхает». Позвонил Ачалову, там тоже приемная, говорят: «Отдыхает, просил его не тревожить». Я говорю: «Передайте, что это Грачев мол, насчет письменного приказа. Мы вроде договаривались, ждем сидим…». Говорят: «Передадим». Я говорю: «Все, штурмовать не будем, будем ждать»…

Мы с облегчением вздохнули: не пройдет, сдрейфили они. Ну, мы с мужиками выпили коньяку.

О путче 1993 года

— В ночь со второго на третье [октября 1993 года], где-то часа в три ночи, ко мне в Министерство обороны приехал Борис Николаевич с Коржаковым, еще несколько человек. Ну, чуть-чуть поддали… Чуть-чуть поддатые, такие возбужденные. Борис Николаевич говорит: «Павел Сергеевич, вот тут мэрию и «Останкино» захватывают. Чтобы успокоить и не допустить дальнейшего развития, надо взять этих ребят в Белом доме».

Ну, я, как обычно, говорю: «Борис Николаевич, письменный указ, и я готов на все». Тут Коржаков выступил: «Какой письменный указ? Борис Николаевич, я знал, что они начнут тоже трусить!» Я говорю: «Слушай, ты, заткнись». Ну, Ельцин тут рассвирепел: «Будет вам письменный указ». Наврал, кстати: его так и не было. Он мне потом, немножко протрезвев часов в пять утра позвонил и говорит: «Понимаешь, Павел Сергеевич… Ты видишь обстановка какая…» Бе.. ме… В том духе, что вроде надо устный выполнять…Ну, я говорю: «Борис Николаевич, конечно, выполню. Что надо сделать-то?» «Захватить всех этих ребят». Ну, я ему говорю: «Борис Николаевич, у меня 119-й полк стоит парашютно-десантный у Белого дома. Проблем нет, но понесем потери». «Что ты предлагаешь?» Я говорю: «Я предлагаю пугнуть их». «Я выведу танк на прямую наводку и инертными пиз…ну несколько раз. Они сами разбегутся, кто куда. По крайней мере они опустятся вниз в подвалы, снайпера тоже убегут после этих снарядов, а там, в подвалах, мы их разыщем». «Добро». Ну, я вывожу танк на этот мост каменный около «Украины», сам подхожу к танку, сажаю как наводчика-оператора капитана, за механика-водителя — старшего лейтенанта, подхожу к танку, пули так и цокают — цок, цок, цок, цок. На излете, думаю, не достанут. Я говорю: «Ребята, крыши видите? Отсчитывайте. Один, два, три, четыре, пять, шесть, седьмое окно. Это, предположительно, кабинет Хасбулатова (Руслан Хасбулатов, председатель Верховного совета. — Forbes), они там. Надо попасть туда, в окно. «А есть снаряды?» — «Боевые или такие?» — «Какие боевые? Ты че, сдурел? Болванки давайте». — «Хорошо».

А внизу-то народу полно уже. У нас же зеваки любят такое, как в театр пришли. Я говорю: «Мужики, смотрите, не попадете, народ погибнет. Тогда все, разорвут». Капитану говорю: «Попадешь?» «Попаду! Подумаешь, меньше километра». «А там видел, сзади, американское посольство? Смотри, бахнешь по посольству, будет скандал». «Товарищ министр, все будет нормально». Ну, я и говорю: «Огонь, одним». Смотрю, первый — бах, точно в окошко залетел. Говорю: «Еще есть?» «Есть». «Вот пять беглыми еще, огонь!» Он — дюм-дюм-дюм. Смотрю, все загорелось. Красиво. Все сразу снайпера с крыш мгновенно разбежались, как рукой смахнули. Ну, и когда снайперов смахнули, танки стрельбы свои закончили, я дал команду 119-му полку штурмовать. Они открыли двери, там постреляли. Ну, конечно, девять убитых у меня было, внутри-то стрельба была, но этих положили много… Никто их не считал просто. Много.

А капитану Героя России дали. Старшему лейтенанту — Орден Мужества, по-моему. Фамилии сразу засекретили и отправили служить в другие части. А Белый дом потихонечку начал гореть, гореть, гореть. Пашка Бородин (Павел Бородин, впоследствии глава Управления делами президента. — Forbes) мне потом говорит: «Павел Сергеевич, какой ты молодец» — «А чего?» — «Столько денег туда нам дали, я ремонт сделаю». Я говорю: «Паш, а сколько спи…дил?» «Не-не-не, ни копейки».

О Джохаре Дудаеве и начале войны в Чечне

— Он (Джохар Дудаев, в то время президент Чеченской Республики в составе РСФСР. — Forbes) начал говорить о независимости не от того, что хотел отделиться от России. Его, как горного человека, просто задело то, что с ним, всенародно избранным, не считаются, не приглашают в Кремль и говорят, что ты отброс общества на 100%. А он был генерал Советской Армии, прекрасный летчик, командир дивизии. Я же с ним много беседовал. Он говорил: «Паш, со мной никто не хочет разговаривать. Я же президент, какой бы я ни был плохой и так далее. Меня избрал народ. Коль не хотят со мной разговаривать, тогда и черт с вами. Я буду ставить вопрос перед народом об отделении от России». Я сколько раз на правительствах информировал. Я говорю: «Надо с ним разговаривать». Все в штыки: нечего Борису Николаевичу принимать Дудаева!

Я же к нему ездил. Пошли к нему домой (описывается встреча 1992 года в Грозном. — Forbes). Там все эти ребята, Басаев (Шамиль Басаев впоследствии командовал чеченскими боевиками, убит российскими спецслужбами в 2006 году. — Forbes) и все прочие, сидели. Нормально ко мне отнеслись. Посадили, стол накрыли «с прогибом». Я говорю: «Джохар, вы что там х…ней занимаетесь?» Он говорит: «Никто со мной не хочет разговаривать. Руцкой меня вообще на х…й послал по телефону. Если я никак не прореагирую, мои ребята меня не поймут, и народ не поймет».

Я говорю: «Я войска, наверное, выведу». «Нет, я не дам тебе вывести». Я говорю: «Как не дашь? Я стрелять буду». «И мы будем стрелять». «Да ты чего?» Короче говоря, если подводить итог, его обида на наше к нему отношение ко всему этому и привела.

[В 1994 году] нужно было пригласить делегацию во главе с Дудаевым к себе и начинать переговоры. Никто не захотел. Короче, все отказались от мирного решения. Унизительно им было. Иди, говорят, штурмуй. Вначале-то все на меня вешали, пока чеченцы сами не сказали: «Грачев здесь ни при чем, он единственный был против войны».

На этом совещании, когда я сказал «нет», Виктор Степанович [Черномырдин] встал, хотя мы друзья тоже были еще с тех времен, и сказал: «Борис Николаевич, нам такой министр обороны не нужен». Тогда Ельцин сделал перерыв. Они удалились решать мой вопрос. Через десять минут Борис Николаевич выходит и говорит: «Павел Сергеевич, мы вас освобождать от должности не будем, но в десятидневный срок подготовиться к ведению боевых действий». Тогда я сказал: «Уже зима на носу и так далее, какие могут быть боевые действия в тех условиях, когда не пройти, не проехать, туманы, авиация не летает, артиллерия не знает, куда бить, и так далее?» «Когда вы предлагаете?» «Весной, а до этого вести переговоры». Я хотел оттянуть время: может, успеем договориться. Ни х…я! Я говорю: «Виктор Степанович, вы будете лично отвечать за это дело». После этого мы с ним стали холодные друг к другу…

Альфред Кох
Петр Авен
16.10.2012

Источник статьи

 

Метки:

Референдум на крови. В 1991 году Интердвижение Молдавии защищало советскую Родину на избирательных участках.


Елена Дмитриевна Варфоломеева, один из влиятельных в своё время лидеров Интердвижения Молдавии и СССР, часто вспоминает «кровавый референдум» 1991 года за СССР в Молдавии. По профессии она инженер механик-конструктор, работала в Кишинёве в «СОЮЗЭНЕРГОРЕМОНТе», занималась ремонтом и модернизацией ГЭС и ГРЭС. Во времена «перестройки» — один из создателей Интердвижения Молдавии. Близкий соратник В. Носова, Е. Когана, В. Алксниса. Сильный оратор, русский вариант Долорес Ибарури и Луизы Мишель. Один из создателей Приднестровья. Ныне — политический беженец в России, без признания этого статуса российскими властями. Фактически она была сослана российским режимом в деревню в Кромском районе Орловской области.

Референдум о сохранении СССР был назначен на 17 марта 1991г. Наша организация, Интердвижение Единство, отнеслась к нему как к последней мирной возможности доказать, что Молдавия из состава СССР выходить не хочет. За несколько месяцев до референдума наша организация «легла на дно». Прорумынские нацисты думали, что мы вообще прекратили своё существование, но это было сделано нами умышленно.

Горбачёв тогда издал двусмысленный указ: если руководство республик выступает против проведения референдума, то трудовые коллективы предприятий имеют право создавать участковые избирательные комиссии и сами его проводить. Референдум разрешалось проводить и в воинских частях, расположенных на территории республик.

Мы очень серьезно к этому готовились, причем тайно, иначе нам бы такой возможности не дали, вмешалась бы молдавская милиция и участки прекратили бы свое существование еще до открытия. Мы провели собрания трудовых коллективов на многих предприятиях. Где-то народ струсил, а где-то нет. Аэропорт, например, открыл несколько избирательных участков, завод «Мезон», Научно-исследовательские институты, каждый у себя. Один из этих НИИ был расположен на бульваре К. Маркса, дом 7, я еще вернусь к нему. Говорят: что знают двое, знает и свинья. А тут знало, в той ли иной степени, по крайней мере, несколько тысяч, но серьезной утечки информации не произошло. Председателем республиканской избирательной комиссии был Вилей Сергеевич Носов (лидер Интердвижения), а я — секретарем.

ЦК Компартии Молдавии очень серьезно препятствовал проведению референдума. То же делал и ЦК профсоюзов. На всех предприятиях и учреждениях были проведены партийные собрания, на них членам партии, а также и не членам, категорически не рекомендовалось участвовать в референдуме, это объяснялось возможными провокациями. Угрожали увольнением с работы и исключением из партии, и это играло свою роль. На некоторых из этих собраний я присутствовала, чтобы послушать.

Мы подготовили листовки. Они были размером в половину листа, на синей бумаге (самой дешевой, у нас всегда была проблема со средствами), текст был напечатан с двух сторон. На одной стороне призыв, четверостишие из стихотворения «Мужество» Анны Ахматовой (оно было написано 23 февраля 1942 г.):

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

И далее шло строкой: ВСЕ НА РЕФЕРЕНДУМ! Это на самом деле был час мужества для нашей республики, особенно для города Кишинёва. На второй стороне был адрес избирательного участка, чтобы люди знали, куда идти, потому что голосование производилось не в традиционных местах. Воинские части тоже открыли у себя участки. Участков было, естественно, меньше, чем обычно.

Мы знали, что нас будут громить, и мы должны были их упредить. Я ездила от имени нашей организации в Москву, в комиссию по референдуму за СССР, и там добилась официального разрешения начать его на два дня раньше. Долго-долго объясняла им там всем, для чего нам это надо, в России совершенно не понимали, что у нас происходит. Я им объяснила, что если мы начнём 17-го, то нас попросту перебьют. И что нам нужен официальный документ, который бы разрешил провести референдум на два дня раньше, в противном случае он мог бы быть признан нелегитимным. Соответствующее письменное разрешение я получила. Я также попросила у них рации, тогда ещё не было мобильных телефонов, они были крайне удивлены:

— Зачем?

— Если у нас обрежут телефонную связь, то как же мы будем связываться между собой и с участками? Вы верьте нам, мы вернём!

Рации нам не дали. Они очень удивлялись:

— Как же вы готовитесь, так предусмотрительно!

Потом пару раций нам дал замполит полка МВД Иван Моторный, и они пригодились. Он дал нам и УАЗик.

Мы начали голосовать не 17-го марта, а 15-го. В ночь перед референдумом, с 14-го на 15 марта, в каждый почтовый ящик по республике положили нашу листовку. Я лично проводила инструктаж, чтобы к ним относились бережно, не больше одной в почтовый ящик — мы были бедной организаций, листовок у нас было мало. Лично составляла план, организовывала людей: кто куда и что разносит. Работа эта проводилась в обстановке особой секретности, в ней напрямую участвовало несколько сот человек и никто не предал!

Когда утром открылись избирательные участки, для прорумынских нацистов это был шок. Они знали, что Приднестровье и Гагаузия будут точно голосовать и заранее направили своих боевиков туда. Но они не ожидали, что начнёт голосовать Кишинёв, столица. 15-го марта в 8 часов утра потянулись голосовать в основном молдаване (кишинёвские молдаване почти все выступали за СССР, нацисты собирали своих сторонников в некоторых самых глухих сёлах и везли в города автобусами), русские почему-то ждали 17-го. Молдаване, мои соседи, объясняли мне это так:

— Вы, русские, не знаете румын, они непременно будут бить, надо проголосовать быстрее.

Поскольку избирательных участков было не так много, то очереди на каждый участок были как в своё время в Мавзолей Ленина в Москве. Власть растерялась, на передислокацию их боевиков ушло полтора дня и 16-го марта в середине дня началось побоище. Там не щадили никого, ни стариков, женщин.

Участок Карла Маркса-7, о котором я уже упоминала, громили семь раз, это происходило следующим образом. Вот мы догадываемся: идут боевики. Но у них же нет знаков различия, а как мы можем не пропустить их на избирательный участок? Мы пропускали всех, они скапливались внутри и окружали участок снаружи, и начиналась бойня. Для них самое главное было захватить урну с бюллетенями. Со списками было так – перед каждой женщиной был всего один лист. Когда он заполнялся, сзади подходили наши мужчины, забирали этот лист и прятали его в соответствующее убежище. Женщинам была дана инструкция: когда начнут громить, схватить этот единственный лист и бежать с ним, они так и делали.

Мужчины должны были сохранять урны и они бросались за них в бой. Было много покалеченных, с переломами, с пробитыми головами, причём властями было дано указание: в больницу пострадавших не принимать! Единственное место, куда их соглашались брать, был госпиталь МВД. Были открытые переломы, закрытые, черепно-мозговые травмы.

Я сама видела настрой людей – они шли в бой за Родину. Их били, а они изворачивались, лезли через забор, но прорывались чтобы проголосовать. Все понимали, что происходит. Мы добились, что бюллетени нигде им не достались, хотя что-то и порвали. Были и такие бюллетени, которые были залиты нашей кровью – членов избирательных комиссий. Так было на всех участках, за исключением таковых в воинских частях, туда боевики не врывались, но тех, кто туда шли, тоже избивали, не щадили никого.

На всех участках делали вид, что бюллетени свозятся к нам, в Дом офицеров, хотя на самом деле они вывозились в центральную избирательную комиссию в парашютно-десантный полк, это у нас удачно получилось. Мы находились в Доме офицеров на втором этаже в угловой комнате и прекрасно видели, что боевики собираются вокруг здания. Но у нас ничего при себе не было, все бюллетени и списки уже были в полку, где сидели наши люди и производили подсчёт.

Около Дома офицеров у нас стоял УАЗик. Мы должны были продолжать свою игру, а не просто тихо убежать. На участках нацисты продолжали бесчинствовать и мы должны были оттянуть их силы на себя. Нас там было шесть человек.

Ворота боевики взломали, они уже висели на заборах. Солдатик наш, шофер, спросил:

— Ну как же ехать? Я же их задавлю.

Я ему ответила:

— Разбегутся, дави!

И знаете, они действительно разбежались, мы на этом УАЗике прорвались сквозь их толпу. Потом петляли по городу, потому что нас догоняли на автомобилях и конечном счёте мы укрылись в военной комендатуре. Там просидели сутки, потому что на военную комендатуру они ещё не решались напасть. Но при нас, повторяю, ничего не было, все бюллетени и документы уже были в воинской части.

Потом мы тоже туда тоже приехали и помогали считать голоса членам избирательной комиссии. Я посмотрела: боже мой! За исключением женщин, которые удирали, практически все мужчины были с травмами, причём многие с серьёзными. Но они всё равно приехали, потому что могло что-то оказаться нелегитимным, если бы какой-то подписи не хватило. С перевязанными головами, руками, ногами люди приходили и считали бюллетени.

Поскольку мы оттянули в Кишинёве на себя все силы боевиков, то Бельцы, Кагул, Комрат, другие города и посёлки, а также всё Приднестровье смогли проголосовать свободно. В городе Сороки избирательного участка не было, там население в основном цыгане. Они все приехали в ближайшую воинскую часть, кажется, это были Бричаны. Я потом спросила у командира части:

— У вас населённый пункт небольшой, а проголосовавших много, в чём дело?

— Цыганский барон привёл цыган из Сорок, и он сказал: мы, цыгане, хотим жить в Советском Союзе и мы будем голосовать за него, у нас в Сороках голосовать негде.

Всего проголосовало около 60% от общей численности избирателей Молдавии, повторяю: не все смогли прорваться. Из них – 72% — за СССР. Власти подготовили свой хитрый ход – целую сеть ложных избирательных участков, куда люди бы пришли, а бюллетени были бы потом уничтожены. Но они готовили их к 17-му числу, когда все уже проголосовали, да и народ туда уже не пошёл, потому что за два дня все уже усвоили, где голосуют на самом деле. Кроме того, все верили нашим листовкам, Интердвижение уважали. Всё было по-честному, по 2-3 раза никто не голосовал. Мы всё отправили в Москву.

Через несколько дней после проведения референдума мне сообщили, что во Дворце культуры в Приднестровье будет проводиться собрание с участием активистов, на котором будет присутствовать Еремей – председатель ЦК профсоюзов республики. Мы понимали, что речь пойдёт о референдуме и дружно туда поехали. Члены избирательных комиссий Кишинёва заняли первый ряд, частично второй-третий.

Выступает Еремей:

— Товарищи, мы, ЦК профсоюзов и ЦК компартии, в таких сложных условиях, с таким противодействием, провели в Кишинёве референдум. Вы знаете, что там было, что там творилось!

И продолжает рассказывать то, о чём я говорила выше. В первый момент мы оторопели. Потом я встала, долго стояла у микрофона — мне его не хотели включать. Потом я сказала:

— Господин Еремей! Насколько мне известно, ни ЦК партии, ни ЦК профсоюзов не только сами не участвовали в референдуме, но и препятствовали его проведению, причём очень активно.

— Нет! Да вообще, кто вы такая? Вы лжёте!

— Хорошо. Тогда назовите мне номер избирательного участка и его адрес, на котором голосовали лично вы. Причём учтите: в первых рядах сидят все члены избирательных комиссий Кишинёва. И если вы солжёте, вас тут же поставят на место.

Он начал возмущаться, зафыркал и ушёл. Я сказала, обращаясь ко всем — там были тираспольские активисты, рабочий комитет Бендер, руководство Приднестровья:

— Вы видите, товарищи, он не может назвать участок, на котором голосовал, потому, что не голосовал совсем.

Я рассказала, как они предупреждали, что те, кто придёт на референдум, будет уволен с работы. В те времена уже быть уволенным с работы было уже очень серьёзно, русскоязычных увольняли запросто.

Через неделю, когда мы приехали по какому-то вопросу в Приднестровье, у нас был включён телевизор. Выступает Горбачев и заявляет: Молдавия участия в референдуме не принимала! Вы можете себе представить, что это было?

До России тогда информация, что у нас творилось, не доходила, Интернета тогда не было, в центральных московских СМИ царила строжайшая цензура.

В заключении хочу сказать, что все бюллетени голосования, с протоколами, подписями и печатями о якобы «несостоявшемся», согласно Горбачеву, референдуме сегодня хранятся за пределами Молдавии в тайнике. Они ждут своего часа, лучших времён – это юридические документы страшной взрывной силы. Повторяю: там есть бюллетени в бурых пятнах, пусть будущие историки знают, что пятна эти — наша кровь…

Александр Сивов
08.12.2012

<a href='лена Дмитриевна Варфоломеева, один из влиятельных в своё время лидеров Интердвижения Молдавии и СССР, часто вспоминает «кровавый референдум» 1991 года за СССР в Молдавии. По профессии она инженер механик-конструктор, работала в Кишинёве в «СОЮЗЭНЕРГОРЕМОНТе», занималась ремонтом и модернизацией ГЭС и ГРЭС. Во времена «перестройки» — один из создателей Интердвижения Молдавии. Близкий соратник В. Носова, Е. Когана, В. Алксниса. Сильный оратор, русский вариант Долорес Ибарури и Луизы Мишель. Один из создателей Приднестровья. Ныне — политический беженец в России, без признания этого статуса российскими властями. Фактически она была сослана российским режимом в деревню в Кромском районе Орловской области.

Референдум о сохранении СССР был назначен на 17 марта 1991г. Наша организация, Интердвижение Единство, отнеслась к нему как к последней мирной возможности доказать, что Молдавия из состава СССР выходить не хочет. За несколько месяцев до референдума наша организация «легла на дно». Прорумынские нацисты думали, что мы вообще прекратили своё существование, но это было сделано нами умышленно.

Горбачёв тогда издал двусмысленный указ: если руководство республик выступает против проведения референдума, то трудовые коллективы предприятий имеют право создавать участковые избирательные комиссии и сами его проводить. Референдум разрешалось проводить и в воинских частях, расположенных на территории республик.

Мы очень серьезно к этому готовились, причем тайно, иначе нам бы такой возможности не дали, вмешалась бы молдавская милиция и участки прекратили бы свое существование еще до открытия. Мы провели собрания трудовых коллективов на многих предприятиях. Где-то народ струсил, а где-то нет. Аэропорт, например, открыл несколько избирательных участков, завод «Мезон», Научно-исследовательские институты, каждый у себя. Один из этих НИИ был расположен на бульваре К. Маркса, дом 7, я еще вернусь к нему. Говорят: что знают двое, знает и свинья. А тут знало, в той ли иной степени, по крайней мере, несколько тысяч, но серьезной утечки информации не произошло. Председателем республиканской избирательной комиссии был Вилей Сергеевич Носов (лидер Интердвижения), а я — секретарем.

ЦК Компартии Молдавии очень серьезно препятствовал проведению референдума. То же делал и ЦК профсоюзов. На всех предприятиях и учреждениях были проведены партийные собрания, на них членам партии, а также и не членам, категорически не рекомендовалось участвовать в референдуме, это объяснялось возможными провокациями. Угрожали увольнением с работы и исключением из партии, и это играло свою роль. На некоторых из этих собраний я присутствовала, чтобы послушать.

Мы подготовили листовки. Они были размером в половину листа, на синей бумаге (самой дешевой, у нас всегда была проблема со средствами), текст был напечатан с двух сторон. На одной стороне призыв, четверостишие из стихотворения «Мужество» Анны Ахматовой (оно было написано 23 февраля 1942 г.):

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

И далее шло строкой: ВСЕ НА РЕФЕРЕНДУМ! Это на самом деле был час мужества для нашей республики, особенно для города Кишинёва. На второй стороне был адрес избирательного участка, чтобы люди знали, куда идти, потому что голосование производилось не в традиционных местах. Воинские части тоже открыли у себя участки. Участков было, естественно, меньше, чем обычно.

Мы знали, что нас будут громить, и мы должны были их упредить. Я ездила от имени нашей организации в Москву, в комиссию по референдуму за СССР, и там добилась официального разрешения начать его на два дня раньше. Долго-долго объясняла им там всем, для чего нам это надо, в России совершенно не понимали, что у нас происходит. Я им объяснила, что если мы начнём 17-го, то нас попросту перебьют. И что нам нужен официальный документ, который бы разрешил провести референдум на два дня раньше, в противном случае он мог бы быть признан нелегитимным. Соответствующее письменное разрешение я получила. Я также попросила у них рации, тогда ещё не было мобильных телефонов, они были крайне удивлены:

— Зачем?

— Если у нас обрежут телефонную связь, то как же мы будем связываться между собой и с участками? Вы верьте нам, мы вернём!

Рации нам не дали. Они очень удивлялись:

— Как же вы готовитесь, так предусмотрительно!

Потом пару раций нам дал замполит полка МВД Иван Моторный, и они пригодились. Он дал нам и УАЗик.

Мы начали голосовать не 17-го марта, а 15-го. В ночь перед референдумом, с 14-го на 15 марта, в каждый почтовый ящик по республике положили нашу листовку. Я лично проводила инструктаж, чтобы к ним относились бережно, не больше одной в почтовый ящик — мы были бедной организаций, листовок у нас было мало. Лично составляла план, организовывала людей: кто куда и что разносит. Работа эта проводилась в обстановке особой секретности, в ней напрямую участвовало несколько сот человек и никто не предал!

Когда утром открылись избирательные участки, для прорумынских нацистов это был шок. Они знали, что Приднестровье и Гагаузия будут точно голосовать и заранее направили своих боевиков туда. Но они не ожидали, что начнёт голосовать Кишинёв, столица. 15-го марта в 8 часов утра потянулись голосовать в основном молдаване (кишинёвские молдаване почти все выступали за СССР, нацисты собирали своих сторонников в некоторых самых глухих сёлах и везли в города автобусами), русские почему-то ждали 17-го. Молдаване, мои соседи, объясняли мне это так:

— Вы, русские, не знаете румын, они непременно будут бить, надо проголосовать быстрее.

Поскольку избирательных участков было не так много, то очереди на каждый участок были как в своё время в Мавзолей Ленина в Москве. Власть растерялась, на передислокацию их боевиков ушло полтора дня и 16-го марта в середине дня началось побоище. Там не щадили никого, ни стариков, женщин.

Участок Карла Маркса-7, о котором я уже упоминала, громили семь раз, это происходило следующим образом. Вот мы догадываемся: идут боевики. Но у них же нет знаков различия, а как мы можем не пропустить их на избирательный участок? Мы пропускали всех, они скапливались внутри и окружали участок снаружи, и начиналась бойня. Для них самое главное было захватить урну с бюллетенями. Со списками было так – перед каждой женщиной был всего один лист. Когда он заполнялся, сзади подходили наши мужчины, забирали этот лист и прятали его в соответствующее убежище. Женщинам была дана инструкция: когда начнут громить, схватить этот единственный лист и бежать с ним, они так и делали.

Мужчины должны были сохранять урны и они бросались за них в бой. Было много покалеченных, с переломами, с пробитыми головами, причём властями было дано указание: в больницу пострадавших не принимать! Единственное место, куда их соглашались брать, был госпиталь МВД. Были открытые переломы, закрытые, черепно-мозговые травмы.

Я сама видела настрой людей – они шли в бой за Родину. Их били, а они изворачивались, лезли через забор, но прорывались чтобы проголосовать. Все понимали, что происходит. Мы добились, что бюллетени нигде им не достались, хотя что-то и порвали. Были и такие бюллетени, которые были залиты нашей кровью – членов избирательных комиссий. Так было на всех участках, за исключением таковых в воинских частях, туда боевики не врывались, но тех, кто туда шли, тоже избивали, не щадили никого.

На всех участках делали вид, что бюллетени свозятся к нам, в Дом офицеров, хотя на самом деле они вывозились в центральную избирательную комиссию в парашютно-десантный полк, это у нас удачно получилось. Мы находились в Доме офицеров на втором этаже в угловой комнате и прекрасно видели, что боевики собираются вокруг здания. Но у нас ничего при себе не было, все бюллетени и списки уже были в полку, где сидели наши люди и производили подсчёт.

Около Дома офицеров у нас стоял УАЗик. Мы должны были продолжать свою игру, а не просто тихо убежать. На участках нацисты продолжали бесчинствовать и мы должны были оттянуть их силы на себя. Нас там было шесть человек.

Ворота боевики взломали, они уже висели на заборах. Солдатик наш, шофер, спросил:

— Ну как же ехать? Я же их задавлю.

Я ему ответила:

— Разбегутся, дави!

И знаете, они действительно разбежались, мы на этом УАЗике прорвались сквозь их толпу. Потом петляли по городу, потому что нас догоняли на автомобилях и конечном счёте мы укрылись в военной комендатуре. Там просидели сутки, потому что на военную комендатуру они ещё не решались напасть. Но при нас, повторяю, ничего не было, все бюллетени и документы уже были в воинской части.

Потом мы тоже туда тоже приехали и помогали считать голоса членам избирательной комиссии. Я посмотрела: боже мой! За исключением женщин, которые удирали, практически все мужчины были с травмами, причём многие с серьёзными. Но они всё равно приехали, потому что могло что-то оказаться нелегитимным, если бы какой-то подписи не хватило. С перевязанными головами, руками, ногами люди приходили и считали бюллетени.

Поскольку мы оттянули в Кишинёве на себя все силы боевиков, то Бельцы, Кагул, Комрат, другие города и посёлки, а также всё Приднестровье смогли проголосовать свободно. В городе Сороки избирательного участка не было, там население в основном цыгане. Они все приехали в ближайшую воинскую часть, кажется, это были Бричаны. Я потом спросила у командира части:

— У вас населённый пункт небольшой, а проголосовавших много, в чём дело?

— Цыганский барон привёл цыган из Сорок, и он сказал: мы, цыгане, хотим жить в Советском Союзе и мы будем голосовать за него, у нас в Сороках голосовать негде.

Всего проголосовало около 60% от общей численности избирателей Молдавии, повторяю: не все смогли прорваться. Из них – 72% — за СССР. Власти подготовили свой хитрый ход – целую сеть ложных избирательных участков, куда люди бы пришли, а бюллетени были бы потом уничтожены. Но они готовили их к 17-му числу, когда все уже проголосовали, да и народ туда уже не пошёл, потому что за два дня все уже усвоили, где голосуют на самом деле. Кроме того, все верили нашим листовкам, Интердвижение уважали. Всё было по-честному, по 2-3 раза никто не голосовал. Мы всё отправили в Москву.

Через несколько дней после проведения референдума мне сообщили, что во Дворце культуры в Приднестровье будет проводиться собрание с участием активистов, на котором будет присутствовать Еремей – председатель ЦК профсоюзов республики. Мы понимали, что речь пойдёт о референдуме и дружно туда поехали. Члены избирательных комиссий Кишинёва заняли первый ряд, частично второй-третий.

Выступает Еремей:

— Товарищи, мы, ЦК профсоюзов и ЦК компартии, в таких сложных условиях, с таким противодействием, провели в Кишинёве референдум. Вы знаете, что там было, что там творилось!

И продолжает рассказывать то, о чём я говорила выше. В первый момент мы оторопели. Потом я встала, долго стояла у микрофона — мне его не хотели включать. Потом я сказала:

— Господин Еремей! Насколько мне известно, ни ЦК партии, ни ЦК профсоюзов не только сами не участвовали в референдуме, но и препятствовали его проведению, причём очень активно.

— Нет! Да вообще, кто вы такая? Вы лжёте!

— Хорошо. Тогда назовите мне номер избирательного участка и его адрес, на котором голосовали лично вы. Причём учтите: в первых рядах сидят все члены избирательных комиссий Кишинёва. И если вы солжёте, вас тут же поставят на место.

Он начал возмущаться, зафыркал и ушёл. Я сказала, обращаясь ко всем — там были тираспольские активисты, рабочий комитет Бендер, руководство Приднестровья:

— Вы видите, товарищи, он не может назвать участок, на котором голосовал, потому, что не голосовал совсем.

Я рассказала, как они предупреждали, что те, кто придёт на референдум, будет уволен с работы. В те времена уже быть уволенным с работы было уже очень серьёзно, русскоязычных увольняли запросто.

Через неделю, когда мы приехали по какому-то вопросу в Приднестровье, у нас был включён телевизор. Выступает Горбачев и заявляет: Молдавия участия в референдуме не принимала! Вы можете себе представить, что это было?

До России тогда информация, что у нас творилось, не доходила, Интернета тогда не было, в центральных московских СМИ царила строжайшая цензура.

В заключении хочу сказать, что все бюллетени голосования, с протоколами, подписями и печатями о якобы «несостоявшемся», согласно Горбачеву, референдуме сегодня хранятся за пределами Молдавии в тайнике. Они ждут своего часа, лучших времён – это юридические документы страшной взрывной силы. Повторяю: там есть бюллетени в бурых пятнах, пусть будущие историки знают, что пятна эти — наша кровь…

Александр Сивов

Источник статьи

 

Метки: , ,

Как я развалила СССР


По графику, 8 декабря 1991 года я вела дневные Новости и выпуск в 21.00 ( программу «Время») на Первом канале. Когда пришла в редакцию, первое, что бросилось в глаза – это пустота. Не было ни главного редактора Олега Добродеева ( и это печально: Олег был хорошим, грамотным руководителем). Ни генерального директора Бориса Непомнящего ( ну, это невелико горе: тот был исполнителен, но туп, как Маугли). На хозяйстве остались я¸ да зам. Главного редактора Олег Борисовский. В редакции царила тишина.

То, что со страной что-то должно было произойти, было ясно по событиям предыдущих дней. И я поняла, что отсутствие руководства не случайно: эти люди не хотели брать на себя ответственность за непредсказуемые события.

Компьютеров тогда в редакции не было, мы ориентировались не ленту ИТАР-ТАСС. Но и она безмолвствовала. Позвонили в приемную Горбачева : никого. В приемную Ельцина: молчание. Через какое-то время на выпуск позвонили от Назарбаева, сказали, что он в Москве и не может ни до кого дозвониться. Стало понятно, что первые лица куда-то съехали, предварительно пригласив Назарбаева, но потом почему-то решили его бортануть.

Я знала, что Назарбаев – за сохранение Союза. Из всего этого можно было сделать вывод, что исчезнувшее скопом руководство страны решило все-таки страну развалить… И мы сели с Олегом Борисовским продумывать сценарии того, что может произойти. На самом деле, вариантов было всего несколько : Евразийский Союз, Альянс Славянских государств ( Славянская ось), Конфедерация. Мы уже начали склоняться к Славянской оси, судя по кинутому Назарбаеву…

На самом деле, кому сказать, как решалась судьба государства… Руководство страны в полном составе не понятно где, а ведущий главной программы страны сидит и гадает, что будет со страной и что в этой связи ему говорить в эфире…

ИТАР-ТАСС молчал. Я вышла в 15 часов с информационным выпуском, в котором на свой страх и риск озвучила все происходящее в тот момент. Через несколько минут лента ИТАР-ТАСС отреагировала: «Как сообщила ведущая Новостей Первого канала Ирина Мишина…» . Я поняла, что меня решили сделать крайней. С той минуты мне стало все равно…

…Примерно в 20. 50, минут за 10 до начала программы «Время», позвонили из ТАСС и сказали, что Договор об образовании СССР от 1922 года сегодня был денонсирован, сообщение об этом будет к концу программы «Время»… Сказать вам, что это такое? Сверстанный выпуск, в котором все было просчитано до секунды, летел в тар-тарары. И опять все замыкалось на мне. Я должна была делать в кадре не понятно что, по ситуации.

…Выпуск уже подходил к концу, заканчивался спортивный обзор, и я уже думала, что пронесло. Собиралась проститься в кадре, как в студии появилась выпускающий редактор Ольга Иванова с таким лицом, как будто у нее личное горе, и с длинной , метра в три длиной, тассовской лентой. Я все поняла без слов.

«Текст не вычитан», — успела мне сказать Оля.

На всякий случай, если вы не знаете, что такое невычитанный текст ТАСС : это через каждое слово «рпт», «зпт», «тире», повторы, иногда величиной в абзац… С листа, без предварительной вычитки, это воспроизвести очень сложно.

… Перед тем, как зачитать Акт о денонсации СССР, я успела сказать только одно. Эту фразу я помню до сих пор: «Сейчас я вынуждена сообщить вам, что той страны, в которой все мы родились, выросли и жили, больше не существует».

…Где-то на середине чтения Акта я подумала: «Интересно, они там сейчас видят, как я седею в кадре?» …

Пока я дочитывала этот Акт, в студию принесли еще одну «простыню ТАСС» : это было обращение Ельцина к Президенту США Бушу».

К народу СССР, бывшего СССР, в тот вечер из руководства страны не обратился никто. А через несколько дней в Маастрихте были подписаны Соглашения по Единой Европе. И до сих пор мучает меня вопрос : было ли это случайное совпадение или закономерность?

…Когда я сильно болею, вот уже больше 20-и лет мне снится этот жуткий сон: я объявляю о распаде СССР.

П.С. Вы спросите, где то видео от 8 декабря 1991 года? Обратитесь к Эрнсту. На все запросы был ответ, что купить видеозаписи можно по коммерческим расценкам. Кажется, что-то порядка 3-х тыс. долларов за минуту.

ППС. Позвонили, порадовали: небольшой фрагмент моего эфира от 8.12.91 есть на телеканале «Ностальгия». Несколько секунд.

Ирина Мишина
08.12.2012

Источник статьи

 

Метки: ,

Эти «несчастные» потомки раскулаченных


Потомок раскулаченных, а ныне губернатор Алексей Ткачев при Советской власти окончил Краснодарский политехнический институт и стал первым секретарем райкома комсомола.

Потомок раскулаченных, а ныне телезвезда Леонид Парфенов в советское время окончил факультет журналистики Ленинградского университета имени Жданова, печатался в разных изданиях от «Красной Звезды» до «Огонька», а затем был приглашен работать на ТВ. Кстати, отец его, потомок раскулаченных Геннадий Викторович Парфенов при Советской власти работал главным инженером Череповецкого металлургического комбината.

Потомок раскулаченных, а ныне рок-звезда Владимир Шахрин в советское время, отслужив срочную службу в погранвойсках и окончив Свердловский строительный техникум, без отрыва от работы монтажником создал группу «Чайф».

Потомок раскулаченных, а ныне светило отечественного телевидения Эдуард Сагалаев в советское время, получив высшее образование, стал заместителем главного редактора программ для молодёжи Центрального телевидения СССР.

Потомок раскулаченных, а ныне олигарх Альфред Кох в советское время окончил Ленинградский финансово-экономический институт по специальности «экономическая кибернетика» и стал ассистентом кафедры экономики и управления радиоэлектронным производством Ленинградского политехнического института.

Потомок раскулаченных, а ныне разоблачитель «проклятого советского прошлого» Алексей Пивоваров, тогда еще школьник Леша Пивоваров, в советское время работал корреспондентом и ведущим программы «Пионерская зорька» в детской редакции Всесоюзного радио.

Вообще, исходя из того, что мы слышали об истории раскулаченных, эти люди не могут физически существовать. Ведь всех их предков погубил Сталин. А если вдуматься, то если бы не усатый тиран и его приспешники, каждый из этих замечательных героев сегодня мог бы жить в деревне и удобрять навозом поля, а не мозги своих сограждан.

Вот уж, действительно, проклятый советский режим.

Источник статьи

 

Метки: , , ,