RSS

РЕШЕНИЯ КЛИМАТИЧЕСКОГО САММИТА В КАТАРЕ: В СТРОКАХ И МЕЖДУ НИМИ

21 Янв

С 26 ноября по 8 декабря 2012 года в Дохе (Катар) прошла очередная, 18-я Конференция Сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК или, в более известном английском варианте, UNFCCC — United Nations Framework Convention on Climate Changes), объединенная с 8-й Конференцией Сторон Киотского протокола.

Главный итог форума, которым явилось продление с 1 января 2013 года сроков действия страновых обязательств по этому протоколу (так называемый «второй период»), как бы замаскировал глубокий кризис, в котором находится тщательно сконструированная на протяжении нескольких десятилетий система контроля и управления глобальной климатической политикой, в основу которой был положен известный постулат Римского клуба о «глобальном потеплении». Официально он был выдвинут в докладе-отчете «Первая глобальная революция» (1990 г.), авторство которого принадлежало президенту клуба А. Кингу и генсеку Б. Шнайдеру; неофициально – о «глобальном потеплении» заговорили еще с середины 1980-х годов (примерно одновременно с глобализацией).

Между тем, показательно, что архитекторы «второго периода» Киото (2013-2019 гг.), победно рапортующие о вхождении в него более 190 стран, стараются особо не привлекать внимания к тому малоприятному для них факту, что перешли в него далеко не все участники «первого периода» (2008-2012 гг.). К вышедшим из протокола США (в 2001 г.) и Канаде (в 2011 г.) добавился ряд стран, сохранивших в нем формальное членство, но отказавшихся от количественных обязательств по ограничению выбросов парниковых газов. Причем среди них – такие крупные экономики, как Япония, Россия и Новая Зеландия (до последнего колебалась и Австралия). В результате удельный вес в мировой экономике стран, охваченных продленным киотскими соглашениями, снизился с 27-ми до 15%.

К истории вопроса

Легендарный советский разведчик-нелегал и крупный аналитик генерал Юрий Дроздов приводит интересный факт состоявшейся в 1929 году встречи президента США Герберта Гувера с влиятельнейшими предпринимателями из тайного общества «Центр Рассела» (URL: http://www.fontanka.ru/2011/03/05/042). (Приведенное Дроздовым название общества совпадает с тем, что приводится американским профессором Энтони Саттоном – авторитетнейшим исследователем элитных политических связей, процессов и «игр» на Западе [“Trust Russel”]; по версии Саттона, это общество представляет собой орден и объединяет видные республиканские кланы немецкого происхождения – Бушей, Гарриманов, Тафтов и др.).

По версии Дроздова, на той встрече, сыгравшей немалую роль в подготовке Великой депрессии 1929-1933 годов, Гуверу было заявлено: «Приближается кризис, попытаться избежать трудного положения, в котором могут оказаться США, можно лишь изменив расстановку сил в мире. Для этого надо оказать помощь России, чтобы она окончательно избавилась от разрухи – последствий Гражданской войны, и помочь Германии избавиться от тисков Версальского договора». «Но на это нужны деньги, — возразил Гувер, — несколько миллиардов. – Да и для чего нам это нужно, что будет потом?». «А потом надо столкнуть Россию и Германию лбами для того, чтобы, воспрянув после кризиса, США оказались один на один с оставшимся из этих противников». «Такие деньги, — свидетельствует Дроздов, — в результате были выделены. И те же самые американские концерны, которые помогали России…, восстанавливали и оснащали Германию». (Саттон, в свою очередь, детально исследуя эту ситуацию в книге «Как Орден организует войны и революции», приводит названия конкретных транснациональных компаний и банков, работавших как с СССР, так и с Германией).

Оставшись после Второй мировой войны наедине с Советским Союзом, США, в полном соответствии с содержанием договоренностей Гувера с обществом Рассела, продолжили реализацию этого плана уже в форме холодной войны. По свидетельству крупного советского партийного функционера Валентина Фалина, обладавшего доступом в закрытые архивы, задача борьбы с СССР формулировалась, во-первых, предельно жестко (генерал Донован, основатель будущего ЦРУ – Управления стратегических служб [УСС] — еще в 1943 г. заявлял, что «…если по окончании Второй мировой войны какое-либо государство сможет определять без согласия США развитие в Европе, это будет означать, что США войны не выиграли»), а во-вторых, преемственно по отношению к тем же задачам Запада в Первой мировой войне (по свидетельству Фалина, главнокомандующий силами Антанты фельдмаршал Фердинанд Фош говорил о том, что «…если война не закончится уничтожением Советской России, ее нужно считать проигранной») (URL: http://www.regnum.ru/news/1439594.html).

Из этих примеров, а также из таких исторических документов, как знаменитая телеграмма поверенного в делах США в Москве Джорджа Кеннана в американский госдеп (от 22 февраля 1946 г.), составившая идеологический фундамент холодной войны, а также посвященные Первой мировой войне мемуары Уинстона Черчилля («Мировой кризис») и его Фултонская речь (5 марта 1946 г.), опустившая между Западом и Востоком «железный занавес», видно, насколько элиты Запада были напуганы самим фактом появления и существования СССР. Известный политик и политический мыслитель Сергей Кургинян в связи с этим выдвинул глубокую и, по мнению автора, максимально приближенную к действительности, теорию возникновения нынешних основных глобальных трендов, включая пресловутую глобализацию. Детально разобравшись в трансэлитарных связях, проследив их на конкретных семьях в течение нескольких поколений и доказав преемственность клановых интересов и клановой политики, Кургинян утверждает, что в начале 1920-х годов транснациональный олигархический «Олимп» (который Саттон, в свою очередь, отождествляет с упомянутым американским «орденом» и британской «группой» [то есть, по сути, с взаимодействием объединений крупнейших семейных бизнес-династий во главе соответственно с Рокфеллерами и Ротшильдами. – Авт.]), поручил ряду ученых-обществоведов проанализировать перспективы глобального развития с точки зрения итогов Великого Октября и создания СССР. (Для этого был существенно повышен статус общественно-политической науки и конкретных ученых, включенных в транснациональные элитарные сообщества и закрытые политические субъекты наравне с лидерами буржуазии и родовой аристократии, а также существенно расширен сам список «глобальных элитариев»).

Вывод заказанного глобальными олигархами исследования, появившийся в конце 1920-х годов, заключался в действительной неизбежности смены капитализма коммунизмом, как естественной тенденции развития всемирно-исторического процесса. Оказавшись для «Олимпа» шокирующим, он побудил его хозяев поставить в повестку дня вопрос о предотвращении подобного хода событий с помощью остановки самого исторического развития, завершении истории как таковой и замене ее глобальным неразвитием. Именно этим и объясняется стремительный подъем фашизма, который рассматривался главным инструментом, идеологией и движущей силой данного проекта.

Первой «пробой сил» на этом пути оказался гитлеровский Третий рейх, после поражения которого был принят обновленный долгосрочный план действий, основанный на некоем антисоветском консенсусе, достигнутом (заметим, что еще в военные годы) лидерами западной и нацистской элит. Проявлением этого консенсуса стало согласование взаимодействия и разделение глобальных сфер влияния между тремя ведущими олигархическими кланами – Ротшильдами, Рокфеллерами, а также Ватиканом, взявшим на себя функцию главного межкланового и межэлитного коммуникатора.

Отметим, что Ватикан сыграл значительную роль в эвакуации десятков тысяч немецко-фашистских военных преступников на «запасной аэродром» в Латинской Америке. Уже в 1946 году, на съезде в итальянском Сан-Ремо, под крылом бывших западных союзников СССР по Антигитлеровской коалиции и под крышей объединения сотрудников СС и СД, были воссозданы структуры организованного нацистского движения во главе с Отто Скорцени и центром во франкистской Испании – стране, выполняющей функцию главной «площадки», на которой и по сей день осуществляется коммуникация всех трех глобальных кланов (политическим центром является династия Бурбонов [король Хуан Карлос I и королева София], религиозным – духовно-секулярный орден «Opus Dei» [«Дело Господне»], а финансово-экономическим – «Grupo Santander» [семейство Ботин], которая соединяет экономические интересы этих кланов с геополитическими. Отметим, что усилиями Анны Патрисии Ботин, наследницы нынешнего главы семейства Эмилио Ботина, один из главных векторов экспансии «Santander» (тесно связанной переплетением акционерного капитала с «Институтом по делам религий» — Банком Ватикана) направлен на католическую Латинскую Америку.

Для управления реализацией «глобального плана» сразу после окончания войны был запущен процесс расширения «пула» глобально-управленческих институтов. Британо-американская связка лондонского Королевского института по международным отношениям («Chatham House») и вашингтонского Совета по международным отношениям (СМО) была распространена на Западную Европу (впоследствии — и на Восточную Европу, а также на Азиатско-Тихоокеанский регион). В первой половине 1950-х годов появился Бильдербергский клуб – объединение западных элит, а в первой половине 1970-х — Трехсторонняя комиссия, соединившая их с японской элитой; в 2000 году данная комиссия расширила влияние на Китай и другие крупные страны АТР. Идеологическим центром глобальных преобразований по остановке истории и развития стал сформированный в 1960-е годы Римский клуб, из «недр» которого, как мы убедились, и появилась пресловутая теория «глобального потепления». (В 1993 г. крупным «римским» функционером Эрвином Ласло был основан восточноевропейский филиал – Будапештский клуб, призванный адаптировать к включению в западные структуры бывших союзников Москвы по Варшавскому договору и Совету экономической взаимопомощи).

В соответствии с отведенной Римскому клубу функцией, его основатель – крупный итальянский бизнесмен Аурелио Печчеи (тесно связанный как с нацистами, так и с западными элитами, а также, по линии Аллена Даллеса, с американскими спецслужбами) в середине 1960-х годов выдвинул некий «глобальный план». Если отбросить частности, он представлял собой некую двухзвенную конструкцию. Первой ее частью предполагалось трансатлантическое объединение Запада, условием которого выдвигалось создание европейского квазигосударственного объединения (по Печчеи, «европейского союза»). (Отметим, что, как убедительно доказывает Ольга Четверикова, идея «объединенной Европы» была позаимствована из идейного багажа крупного масона графа Куденхоува-Калерги, основателя Панъевропейского движения, которое после Второй мировой войны приступило к реализации проекта по «отделению европейских наций от государств» с целью создания путем раздробления территориальной целостности отдельных государств единой «европейской нации» [URL: http://www.fondsk.ru/news/2012/10/22/o-tenevoj-storone-proekta-edinaja-evropa.html%5D). Вторая часть «глобального плана» касалась установления связей, а затем и коммуникации с наиболее «продвинутой» (то есть прозападной) «фракцией» советских «элитариев». Конечной целью «глобального плана» была объявлена конвергенция Запада с Востоком — так называемый «европейский проект», предполагавший роспуск СССР с последующим объединением его «славянского ядра» с Европой. Первым шагом по реализации проекта считалось воссоединение Германии, которое Михаил Горбачев в 1984 году, то есть еще до прихода к власти, запустил секретными договоренностями, заключенными в Вене с «наследником австро-венгерского престола» Отто фон Габсбургом. В обмен на предстоящую сдачу соцстран и вывод из них советских войск, создававший предпосылки к запуску «европейского проекта», будущий генсек ЦК КПСС потребовал (и добился) воссоздания в них за счет французской масонерии лож «Великого Востока» (к риторическому вопросу о том, «who’s Mr. Gorbachev?»).

Чьим последователем оказался генсек-предатель?

Ключевыми идеологами и организаторами «европейского проекта», ответственными за его разработку и запуск с советской стороны, являлись фактический глава Правительства СССР при Хрущеве Анастас Микоян, его преемник на премьерском посту Алексей Косыгин, а также глава КГБ СССР (действовавшего тогда при Совете Министров СССР) и будущий генсек ЦК КПСС Юрий Андропов – выдвиженец видного деятеля Коминтерна Отто Куусинена, державшего в своих руках связи с все тем же «Великим Востоком». (а раздел Непосредственная организационная работа по конвергентной «интеграции» СССР с Западом этими лидерами была возложена на зятя Косыгина академика Джермена Гвишиани, который получил для этого не только политическое прикрытие, но и самые широкие неофициальные полномочия – от возможностей устанавливать сотрудничество с любыми деятелями на Западе до фактической вербовки для участия в работе Римского клуба крупных советских ученых.

В филиалах патронируемых Римским клубом международных аналитических структур, которые в СССР функционировали под крышей КГБ, формировались «команды» будущих «реформаторов» — Гайдара и Явлинского. (Один из кураторов этого проекта по линии спецслужб Сергей Кугушев описывает эти события в книге «Третий проект»). А в ЦК ВЛКСМ, при непосредственном участии сложившегося еще в «застойные» годы влиятельнейшего «голубого» лобби, готовились планы предстоящей приватизации и составлялись списки будущих «олигархов». (Об этом можно почитать в романе известного писателя Владимира Карпеца «Любовь и кровь»).

Именно в этом предательстве ряда видных представителей советской партийно-государственной, спецслужбистской и научной элит без труда отыскиваются корни распада Советского Союза; любые усилия в этом направлении США и Запада в отсутствии подобной «пятой колонны» внутри страны были бы обречены на провал.

«Глобальное потепление» неслучайно было поставлено в центр конвергентной идеологии Римского клуба: ни на каком ином поприще полноценное сотрудничество элитных заговорщиков с Запада и Востока оказалось бы невозможным по идеологическим причинам. Даже разоруженческая проблематика – и та становилась «общим знаменателем» для совместных проектов лишь вынужденно, в рамках противодействия угрозе взаимного гарантированного уничтожения, и только на короткие промежутки времени, разделенные периодами очередных обострений международной напряженности.

Следующее, после расширения сети глобально-управленческих институтов, направление деятельности альянса западных «демократов» с нацистами, на которое была возложена основная организационная работа по реализации «глобального плана» Римского клуба, было представлено симбиозом структур ООН с руководством крупнейшей и наиболее агрессивной на тот исторический момент «глобальной партии» — Социнтерном. В 1977-1983 годах двусторонними усилиями были созданы три международные «независимые» комиссии, которые возглавлялись лидерами крупных европейских социал-демократических партий, занимавшими в свое время во главе этих партий посты глав правительств своих стран – ФРГ, Швеции и Норвегии:

— по международному развитию (Комиссия Вилли Брандта – президента Социнтерна),

— по вопросам разоружения и безопасности (Комиссия Улофа Пальме)

— и главная для нашего анализа — по окружающей среде и развитию (Комиссия Гру Харлем Брунтланд), созданная в декабре 1983 года специальной резолюцией Генеральной Ассамблеи ООН (кандидатура председателя комиссии была утверждена лично генсеком ООН Пересом де Куэльяром).

Информация о роли Социнтерна в мировой политике, а также об инструментах его влияния в России будет неполной без упоминания о вхождении экс-председателя Совета Федерации, председателя партии и руководителя фракции «Справедливая Россия» в Государственной думе Сергея Миронова в Комиссию по устойчивому глобальному обществу. (Комиссия была создана в ноябре 2006 г. на заседании Совета Интернационала в Сантьяго после обсуждения следующих, весьма показательных вопросов: «От национального к глобальному управлению: приоритеты устойчивого будущего», «Энергия и климатические изменения: призыв к действию», «Новые горизонты мира: продвижение решений конфликтов») (URL: http://www.socialistinternational.org/viewArticle.cfm?ArticleID=564).

В 1987 году, то есть вскоре после запуска в СССР горбачевской «перестройки», комиссией Брунтланд был подготовлен доклад «Наше общее будущее» («Our Common Future»), в котором был введен термин «устойчивое развитие» (ранее использовался другой термин – «глобальное равновесие», включенный Деннисом Медоузом в первый доклад Римскому клубу «Пределы роста» [1972 г.]). Увязанное Римским клубом с «глобальным потеплением», «устойчивое развитие» было поставлено в центр состоявшейся вскоре после распада СССР (время, видимо, пришло!) Конференции ООН по окружающей среде и развитию в Рио-де-Жанейро, где оно было включено в качестве базовой, системообразующей концепции в итоговые документы форума – Рио-де-Жанейрскую декларацию (более известную, как Декларацию Рио) и «Повестку дня XXI века» («Agenda-XXI»).

К той конференции в Рио был подготовлен и еще один, суперглобалистский документ, к созданию которого приложил руку уже отставной к тому времени генсек Горбачев, — «Хартия Земли». Однако претензии его авторов на превращение в фактическую «глобальную конституцию» шокировало участников проводившихся «на полях» форума закулисных консультаций настолько, что его организаторы тогда, в июне 1992 года, даже не рискнули поставить его на голосование.

Провал «Хартии» вызвал к жизни паллиативный вариант реализации «глобального плана». В организационном плане в центр этого сценария было поставлено институциональное распространение «устойчивого развития» с экологической на экономическую, социальную (2000 г.), а затем и политическую (2005 г.) сферы:

— учреждение под эгидой ООН, наряду с конференциями по окружающей среде и развитию, еще и всемирных саммитов по «Целям развития тысячелетия» (ЦРТ); на Саммите тысячелетия 2000 года ЦРТ фактически заменили собой «Повестку дня XXI века»;

— выделение из преимущественно гуманитарных восьми ЦРТ завершающей из них – «Глобального партнерства в Целях развития»; соединение ее с институтом «превентивной дипломатии», создавшее механизм разжигания и управления внутристрановыми конфликтами; это позволило легализовать на уровне ООН «миротворческую» функцию НАТО и ЕС (примером которого служит «разрешение» конфликта в Косово), соединив его с созданием в структуре ООН в 2005 году Управления по поддержке миростроительства, Комиссии по миростроительству и Фонда миростроительства. (Совет Социнтерна в Сантъяго, состоявшийся через год после этого, следовательно, не «изобретал велосипеда», а просто выполнял руководящую установку присоединиться к решениям, принятым совершенно другими инстанциями);

— обнародование на недавней конференции Рио+20 (июнь 2012 г.) планов по трансформации ЦРТ в некие «Цели устойчивого развития» (ЦУР) — глобальные и универсальные, «адаптированные» для всех стран; причем, в итоговом документе саммита данное решение было подкреплено проектом создания в структуре ООН прообраза «мирового правительства» в лице «Политического форума высокого уровня» (Документ ООН A/CONF.216/L.1. Ст. 247-248, 84. С. 58-59, 19).

Усовершенствовали в эти же сроки и идеологию «устойчивого развития», которую влиятельные «профильные» «think tanks» (например, Фонд братьев Рокфеллеров) в своих документах, не стесняясь, вслед за Социнтерном, приравнивают к «глобальному управлению» (URL: http://www.rbf.org/program/sustainable-development):

— в 1995 году, в докладе «Наше глобальное соседство» («Our Global Neighbourhood»), подготовленном созданной на конференции Рио-92 Комиссией по глобальному управлению и сотрудничеству (во главе с вице-президентом Социнтерна Ингваром Карлссоном), была прописана конечная цель «устойчивого развития» — глобальная централизация контроля над природными ресурсами. (Вводилось понятие «глобальное общее достояние», которому предписывалось расширяться вплоть до охвата всех «мировых ресурсов»; за пользование этими ресурсами предлагалось взимать «глобальные налоги»);

— в 1992-1997 годах были уточнены и конкретизированы конкретные пути к достижению этой цели, главным из которых следует признать деиндустриализацию, внедрявшуюся (и внедряемую) под предлогом сокращения пресловутой «антропогенной нагрузки» на экосферу, то есть отходов промышленной деятельности, прежде всего парниковых газов.

Каким именно образом деиндустриализация, соединяясь с депопуляцией и десоциализацией, образует выведенную автором этих строк формулу «устойчивого развития» — «трех Д» — мы сейчас увидим.

«Лохотрон» борьбы с «глобальным потеплением»

На конференции Рио-92 к подписанию была открыта заключенная за месяц до этого (9 мая 1992 г.), в штаб-квартире ООН в Нью-Йорке, Рамочная конвенция ООН об изменении климата (та самая РКИК), итоги 18-й (дохийской) Конференции Сторон которой и являются предметом данной статьи. Причем, официально декларируемой целью РКИК и принятого в ее рамках Киотского протокола, видимо, для «замыливания глаз», была провозглашена отнюдь не деиндустриализация, и не «три Д», а ограничение «глобального потепления» двумя градусами роста средней глобальной температуры к 2050 году. (Из многочисленных «страшилок», неизменно появляющихся в канун очередной конференции Сторон РКИК, следует, что без резкого сокращения выбросов растают полярные льды и поднимется уровень мирового океана, в результате которого затопленными окажутся прибрежные территории и мегаполисы).

Страны, являющиеся Сторонами РКИК, поделены на три группы. В первую, участники которой перечислены в приложении I, вошли развитые государства Запада (члены ОЭСР) и «страны с переходной экономикой» (то есть постсоветские и бывшие социалистические, включая Российскую Федерацию). Вторая группа, состав которой приведен в приложении II, частично дублирует первую, но включает только участников ОЭСР (развитые государства). В третью группу, не имеющую официального списка, зачислены развивающиеся страны, в том числе и самоназванные, например Китай и Индия, несмотря на их вхождение в лидирующую группу по части промышленных выбросов.

Замысел этой групповой градации стал понятен только в 1997 году, с принятием Киотского протокола. Как выяснилось, он заключался в наделении участников приложения I (включая Россию и другие постсоветские государства) количественными показателями по сокращению выбросов парниковых газов, а тех, кто включен в приложение II, — обязательствами по оказанию помощи в таком сокращении развивающимся странам третьей группы. Прописанные в 4-й статье конвенции, эти обязательства не столько принуждают развитые страны ОЭСР к помощи развивающимся, сколько создают им самим весьма неплохие преференции в виде так называемых «рыночных механизмов» Киотского протокола. «Упакованные» в механизмы «чистого развития» и «совместного осуществления» (12-я и 6-я статьи протокола), они призваны регулировать торговлю квотами на выбросы парниковых газов.

«Механизм чистого развития» (МЧР) – ядро этого глобального климатического «лохотрона», основы функционирования которого для пущей важности были включены в базовый документ Саммита тысячелетия (2000 г.) – доклад генсека ООН Кофи Аннана «Мы народы: роль ООН в XXI веке». «…МЧР, — читаем в докладе, — позволяет промышленно развитым странам зарабатывать связанные с выбросами очки за осуществление инвестиционной деятельности, не вызывающей пагубных последствий для климата, в развивающихся странах, где эти инвестиции будут приводить к снижению существовавших до этого уровней выбросов парниковых газов. Эти очки засчитываются в счет обязательств по сокращению выбросов, которые промышленно развитые (и «переходные», включенные в приложение I к Киотскому протоколу. – Авт.) страны должны выполнять» (Документ ООН A/54/2000. Ст. 273. Вставка 9).

Маленький нюанс. Инвестиционная деятельность в развивающихся странах авторами этого проекта никак не связывается с поддержкой промышленности, особенно тяжелой (упор в ней делается на внедрении «бездымного» — «инновационного», «постиндустриального» сектора: развитии химии, микроэлектроники, информационно-коммуникационных и биотехнологий, генной инженерии). Кроме того, еще в 1987 году, в докладе Римскому клубу Эдуарда Пестеля «За пределами роста», предоставление инвестиций развивающимся странам развитыми было увязано с тремя унизительными, если не сказать откровенно подрывными условиями:

— «резким и немедленным снижением темпов роста населения» (это и есть упоминавшееся нами второе, после деиндустриализации, звено формулы «устойчивого развития» — депопуляция. – Авт.);

— внедрением «целостной стратегии», увязывающей «пересадку передовой технологии» в развивающиеся страны с копированием ими западных политических институтов (то есть постановкой их под западный политический контроль);

— запуском с целью «пересадки технологий» в эти страны «небольших заграничных фирм» для создания «совместных предприятий …при посредничестве местных торгово-промышленных палат» (то есть формированием из местных элит прозападной «пятой колонны», живущей не национальными, а собственными корпоративными интересами и вследствие этого оторванной от абсолютного большинства остального населения; большинство же при таком раскладе оказалось обречено на погружение в архаику – ту самую десоциализацию, которая и составляет третий элемент авторской формулы «устойчивого развития» — «трех Д»).

Таким образом, МЧР воздействует на демографию государств «третьего мира», навязывает им «демократические институты», привязывая их к Западу политически и идеологически, формирует в них оторванные от социума и разрушающие его компрадорские, прозападные элиты и режимы, а также ограничивает в этих странах развитие реального (промышленного) сектора экономики. Кроме того, этот механизм позволяет извлекать сразу тройную прибыль из инвестиций в «экологически чистые» технологии: деньгами и ресурсами этих стран, а также квотами на выброс парниковых газов, получаемыми за «очки» МЧР, торговлю которыми немедленно и широко развернули западные глобальные банки.

Второй «рыночный механизм» Киотского протокола – «проекты совместного осуществления» (ПСО) – предполагает прямую торговлю между странами национальными квотами на парниковые выбросы.

Но главная «фишка» обоих механизмов, особенно ПСО, — в том, что они доступны только при наличии обязательств по ограничению и сокращению выбросов в рамках Киотского протокола, то есть при полноценном членстве в нем. Только в этом случае страна, внедряющая у себя «экологические инновации», вправе рассчитывать на компенсации «инвесторов». Поэтому оформленный в Дохе выход из этих обязательств России автоматически «подвешивает» те российские компании, которые успели «клюнуть» на эту «удочку»: умозрительных «компенсаций» за реализацию экологических проектов от иностранных партнеров по бизнесу они уже не получат. Именно это, как увидим ниже, побудило их к протестам против выхода из обязательств, превратив, по сути, во все ту же «пятую колонну», ставящую корпоративные, финансовые выгоды (пусть и виртуальные) вперед национальных и государственных интересов.

«Потерпевшие» при этом не обращают внимания на многочисленные «подводные камни» торговли квотами, включая даже то, что сумма этих компенсаций не только смехотворна и постоянно уменьшается, но и формируется политическим путем, в рамках очевидного антироссийского подтекста. Во-первых, предложение квот значительно превышает спрос. Цена одной тонны выбросов уже успела упасть примерно с 15 евро в 2008 году до 8-10 в 2011, а в 2012 году вообще рухнула до уровня в 80-90 евроцентов. Объяснить такую метаморфозу кризисом европейской экономики – а покупателем квот выступает именно ЕС – уже невозможно; налицо политический характер этого обвала, обусловленного, по-видимому, тем, что российские компании втянулись в механизм ПСО как раз в 2010-2011 годах. Во-вторых, на конференции в Дохе еврокомиссар по вопросам климата Кони Хедегаард прямо заявила, что, следуя внутреннему законодательству, ЕС (с которым солидаризовалась Австралия) больше не будет покупать квоты. В-третьих, вопреки ст. 13.3 Киотского протокола, устанавливающей, что не использованные в «первом периоде» обязательств квоты переходят в следующий, ЕС еще в октябре 2009 года (в канун Конференции Сторон РКИК в Копенгагене) принял одностороннее и явно антироссийское решение об отмене этого положения (надо иметь в виду, что из 11 млрд тонн сэкономленных в мире квот 6 млрд приходятся на Россию, еще 2 млрд – на Украину, а остатки – на Польшу и Белоруссию). В-четвертых, ПСО, как и МЧР, устроен таким образом, что фактически поощряет передачу государственных квот (и связанного с ними бизнеса) в руки частных компаний, поощряя таким образом вытеснение государства из сфер, регулирующихся официальной триадой «устойчивого развития», — экологии экономики и социальной политики. В-пятых, «игра» российских компаний в частные «игры» по продаже государственных квот на Запад ведет к формированию технологической зависимости: не нужно изобретать своих технологий и оборудования, достаточно купить чужие и, следуя трендам «повышения углеродной эффективности», регулярно тратиться на их обновление, выбрасывая на свалку ранее купленное. (Одновременно эта схема является питательной средой для создания коррупционных связей российского и европейского бизнеса, ибо понятно, что «компенсационные инвестиции», выделяемые западными партнерами, как водится, оплачиваются щедрыми «откатами»). Однако помимо «пряника», предусмотрен и «кнут». В процессе обсуждения, принятия и внедрения находится пакет дискриминационных мер и санкций, которыми ЕС собирается обложить промышленную продукцию стран, отказывающихся от участия в этой «игре», что способно больно ударить по конкурентоспособности экспортируемых российскими предприятиями промышленных изделий с низким уровнем передела и добавочной стоимости.

В-шестых, стоило Западу осознать, что ПСО используется российской стороной для оказания содействия странам СНГ (то есть, по сути, в целях экономической реинтеграции постсоветского пространства), как европейские и американские представители, на Конференции Сторон РКИК в Канкуне (2010 г.), попытались заблокировать действие этого механизма, и лишь предельная жесткость руководителя российской делегации, советника Президента РФ и специального представителя по вопросам климата Александра Бедрицкого, поставившего в прямую зависимость от сохранения ПСО судьбу крайне необходимого Западу МЧР, позволила нашей стороне отстоять свои национальные интересы. Наконец, в-седьмых, европейскими и американскими партнерами России, а также Китаем, как неформальным лидером группы развивающихся стран, дважды (в Дурбане и Дохе) была цинично проигнорирована выдвигавшаяся нашей стороной при поддержке Украины и Белоруссии поправка в Киотский протокол, ставившая выполнение страновых обязательств по сокращению эмиссии парниковых газов в зависимость от текущей социально-экономической ситуации. (Это предполагало корректировку «неприкосновенных» по сей день списков участников I и II приложений к РКИК).

Все это доказывает, что задача Западом с самого начала ставилась предельно четко, конкретно и однозначно: втянуть Россию в «рыночные механизмы» Киотского протокола, а затем, «поматросив, бросить» наедине со своими проблемами и нереализованными ожиданиями. А заодно обвести ее вокруг пальца, уменьшив объем сэкономленных российских квот и решив, не мытьем, так катаньем, с помощью «обходного маневра» и «наперсточной ловкости рук», проблему переноса в новое соглашение «горячего воздуха» (так именуют квоты переговорщики).

Подтверждением справедливости именно такого видения подлинных целей и задач РКИК и Киотского протокола являются особенности формирования и эволюции климатических моделей, составляющих фундамент теории «глобального потепления». В основе деятельности Межправительственной группы экспертов по изменению климата (МГЭИК или, в английском варианте, IPCC – International Panel on Climate Change), учредителями которой явились Программа ООН по окружающей среде (ЮНЕП) и Всемирная метеорологическая организация (ВМО), находится метод механической привязки температурной динамики к глобальным объемам парниковых выбросов. Каждые несколько лет МГЭИК готовит оценочные доклады, масштаб прогнозируемых угроз в которых неизменно увеличивается, причем, в запрограммированном, если не сказать заказном, режиме. «Пятый оценочный доклад МГЭИК, публикация которого ожидается в 2014 году, покажет более пугающие результаты, чем предыдущий, — заявил 23 ноября (2010 г. – Авт.) помощник Генерального секретаря ООН по координации политики и стратегическому планированию Р. Орр. – Четвертый оценочный доклад, представленный в 2007 году, гласил, что глобальное потепление климата “однозначно происходит” и в большей степени спровоцировано человеческой деятельностью. Сейчас, когда готовится пятый доклад МГЭИК, можно говорить о том, что практически по всем показателям он будет тревожнее, чем предыдущий…» (URL: http://eco.rian.ru/weather/20101123/300024846-print-html). Если учесть, что авторский коллектив был создан и представлен общественности в июне 2010 года, то следует признать, что заявление Орра – не что иное, как руководящая установка, играющая роль своеобразной «дорожной карты», в ходе реализации которой получаемые результаты должны быть подогнаны под заданные выводы.

Между тем, именно заключения оценочных докладов МГЭИК послужили международно-правовой основой как самой РКИК, так и вытекающего из нее Киотского протокола. (Из ст. 5.2 протокола: «Методологиями для оценки антропогенных выбросов… являются методологии, принятые МГЭИК и одобренные Конференцией Сторон Конвенции на ее третьей [киотской. – Авт.] сессии»). Комментарии, как говорится, излишни.

Таким образом, неслучайно, что архитекторов РКИК и Киотского протокола изначально ничуть не смущало отсутствие персональных обязательств по ограничению парниковых выбросов у Китая, Индии и покинувших список его Сторон США (хотя на указанные три страны приходится более половины всех мировых выбросов). Объектом обоих документов явно были не они, как и не бывшие социалистические страны, давно уже вступившие в ОЭСР и, следуя заявленной логике, должные перейти из приложения I в приложение II (чего, как мы убедились, так и не произошло).

Как уже неоднократно отмечалось, «острие» Киотского протокола направлено против России и других промышленно развитых постсоветских государств, которых и стремятся с помощью экологии «прессовать» по полной программе, загоняя в «прокрустово ложе» мифологической «борьбы с глобальным потеплением».

Россия и Киотский протокол: внешний и внутренний «капканы»

Для России главным итогом конференции в Дохе стал давно прогнозировавшийся и, тем не менее, до последнего остававшийся под вопросом, выход из обязательств по Киотскому протоколу, завершившихся для нашей страны, таким образом, не 2019-м, а 2012 годом. Без преувеличения, речь идет о важнейшем событии отнюдь не экологического и даже не социально-экономического, а политического или, если говорить точнее, геополитического и геостратегического значения. Благодаря этому шагу, сопряженному, несомненно, с немалым политическим мужеством и волей главы государства, сумевшего преодолеть как внешнее, так и внутреннее сопротивление, нашей стране удалось хотя бы частично избавиться от тех тисков, в которые ее последовательно зажимали как минимум с трех сторон.

Одна из этих сторон — Европейский союз. Создав мощный экопром с примерным годовым оборотом в 1 трлн долларов, Европа стремится с его помощью и в его интересах задавать и навязывать монопольные «стандарты» в области «экологически чистых» технологий, а также тренды «энергоэффективного» развития, создаваемые углеродным рынком, формирование которого обеспечивается и «прикрывается» Киотским протоколом.

Другая сторона — Китай, который все более успешно оспаривает у ЕС лидерство по части установления собственных «правил игры» на этом рынке. Отметим, что Пекину это удается благодаря успешному комбинированному использованию двух факторов:

— превращения экологии в часть идеологического обеспечения стратегии своего развития («низкоуглеродная», «зеленая» экономика), заложенной в планах на XII пятилетку (2011-2015 гг.) и подтвержденной решениями состоявшегося в ноябре 2012 года XVIII съезда КПК,

— а также консолидации вокруг себя развивающихся стран (объединенных в «Группу 77-ми»), выразителем коллективных требований которых Пекин выступает. (Суть этих требований заключается в принятии западного подхода, признающего антропогенный фактор главной причиной «глобального потепления», но использующего его для предъявления промышленно развитым странам «особого» исторического «счета» за ущерб окружающей среде, компенсировать который они якобы обязаны безвозмездной финансовой помощью развивающимся; те же, в свою очередь, не только имеют право на ее получение, но и, в отличие от развитых, не должны ограничивать себя обязательствами по сокращению выбросов, мешающими их ускоренному экономическому развитию и восстановлению тем самым «исторической справедливости»).

Наибольшей проблемой в этом подходе Китая заключается включение им России в число несущих «историческую ответственность» промышленно развитых стран, что объективно ставит Москву и Пекин по разные стороны «климатических баррикад». Поэтому приходится констатировать, что со времен провала попыток пролонгации Киотского протокола на 15-й Конференции Сторон РКИК в Копенгагене (декабрь 2009 г.), когда Россия и Китай совместно с развивающимися странами противостояли попыткам диктата со стороны объединенного Запада, многое изменилось. Стратегически, в плане приверженности включению в процесс принятия ограничительных обязательств всех без исключения развитых стран, в том числе США, позиции Москвы и Пекина и сейчас недалеки друг от друга. (Настораживает лишь стремление нашего восточного соседа либо избежать, либо максимально отсрочить принятие таких обязательств на себя). Тактически же России сегодня, к сожалению, более близка позиция отнюдь не Китая, а стран, вместе с которыми она покинула список носителей таких обязательств и которые трудно отнести к нашим естественным геополитическим союзникам, – Канады, Японии, Новой Зеландии, а также США. С Вашингтоном Москву в настоящий момент, по итогам дохийской конференции, объединяет стремление сохранять свободу маневра, принимая на себя односторонние добровольные обязательства, не подпадающие под внешний контроль и санкции, разрабатываемые в рамках «второго периода» Киото.

Тем самым Россия, по сути, оказывается в оппозиции своим партнерам по неформальной международной организации БРИКС, остальные члены которой, причисляющие себя к развивающимся странам, разделяют позицию Пекина, включая его претензии к Москве. В организационном плане этот казус уже нашел выражение в создании четырьмя остальными участниками БРИКС самостоятельного (без России) международного объединения под названием BASIC (Бразилия, Южная Африка, Индия, Китай).

Третьей стороной, деятельность которой объективно противоречит национальным интересам и безопасности России, является влиятельная часть российского бизнес-сообщества, представленная предпринимательскими объединениями — РСПП и «Деловой Россией». (Здесь следует подчеркнуть, что о бесплодности попыток продления Киотского протокола и о необходимости выработки нового «универсального соглашения для посткиотского периода» нынешний Президент России Владимир Путин говорил еще в феврале 2010 г., вскоре после провала конференции РКИК в Копенгагене, находясь тогда в должности премьер-министра).

Своими «таранами» крупный бизнес и его лоббисты в экономической науке (из Госуниверситета «Высшая школа экономики» [Ярослав Кузьминов]) избрали Министерство экономического развития (МЭР), Сбербанк (как оператора углеродного рынка) и выступившего «острием» этой атакующей конструкции вице-премьера Аркадия Дворковича. Их усилиями было сделано практически все, чтобы торпедировать политическое решение руководства страны о прекращении обязательств по Киотскому протоколу, подменив при этом государственные интересы корпоративными и частными.

Приведем лишь некоторые факты, демонстрирующие размах и интенсивность этой деятельности, развернутой в преддверие форума в Дохе:

— еще в декабре 2011 года, по завершении предыдущей, 17-й Конференции Сторон РКИК в Дурбане (ЮАР), директор WWF России Игорь Честин, назвал «политически и экономически невыгодным» отказ главы российской делегации Александра Бедрицкого «менять позицию …в угоду интересам отдельных представителей бизнеса»;

— в самом начале 2012 года к спекуляциям на упомянутой судьбе более 150-ти бизнес-проектов примерно 250-ти частных компаний, связанных с реализацией российских квот на парниковые выбросы, накопленных за годы постсоветского упадка экономики, приступил Сбербанк; по утверждениям его представителей, под угрозой находятся российский портфель проектов объемом почти в 400 млн тонн выбросов (второй в мире после китайского), а также перспективы его ежегодного 100-миллионного прироста и связанные с этим инвестиции в энерго- и экологическую эффективность на сумму от 50 до 85 млрд рублей, большая часть которых якобы должна достаться среднему бизнесу, включая инновационный сектор;

— моментально сориентировавшись, в этом же русле выступила ГУ-ВШЭ, которая буквально в унисон принялась подсчитывать «утрачивающиеся», по ее мнению, в случае отказа от участия во «втором периоде» обязательств по Киото поступления от налогов (оцененные в 10 млрд руб.), а также в Пенсионный фонд (говорилось о 2,2 млрд руб.) и другие социальные фонды;

— весной 2012 года к давлению на власть подключился РСПП; в официальном письме в Правительство России «профсоюз олигархов» объявил заявленное неучастие «преждевременным и нерациональным», указав при этом на риски «ущемления прав в целом ряде отраслей, уязвимых для международного регулирования парниковых газов»;

— в заявлении состоявшейся в начале октября 2012 года экспертной конференции по вопросу о Киото-2 ее участники от РСПП, «Деловой России» и ряда корпораций отдельно оговорили «особую» точку зрения, которая заключалась в признании «целесообразным» развития проектной деятельности в рамках «второго периода» Киотского протокола и прямо призвали «российских официальных лиц» к активному участию в обсуждении и согласовании его условий.

К осени, судя по датированным началом сентября сообщениям ряда СМИ, начался переход на позиции бизнеса (интересно, чем мотивированный?) ряда функционеров федеральных органов исполнительной власти:

— в октябре заместитель директора Департамента государственного регулирования тарифов, инфраструктурных реформ и энергоэффективности МЭР Олег Плужников заявил, что предложения по возможностям участия России во втором периоде соглашения министерством уже разработаны и направлены в Правительство России;

— подхвативший эту тему Дворкович, который приложил немало оказавшихся бесплодными усилий по «спасению» торговли квотами с помощью заключения двустороннего договора с ЕС, на заседании кабмина заявил, что «у коллег из экономического блока есть позиция, связанная с необходимостью продолжения реализации проектов, связанных с протоколом, и получения от этого необходимых выгод» (URL: http://ria.ru/eco/20121018/904127750-print.html; http://ria.ru/analytics/20121203/913191800.html#13546045892042&message=resize&relto=register&action=addClass&value=registration; http://www.vedomosti.ru/politics/news/5151951/medvedev_somnevaetsya_chto_rossii_vygodno_uchastie_v#ixzz2EixmYWtr);

Таким образом, подготовив на базе МЭР пакет документов и запустив в начале сентября 2012 года массированную информационную кампанию, сторонникам сохранения России в киотском «капкане» к середине октября удалось вывести данный вопрос на уровень главы Правительства, который, в свою очередь, «точки над i» тоже расставил далеко не сразу, сделав это в конце концов весьма неохотно.

Неужели неоднозначное поведение Дмитрия Медведева и членов его правительственной команды в таком важном и принципиальном вопросе, как перспективы участия России в пролонгации Киотского протокола, объясняется их идеологической приверженностью интеграции страны в чужие глобальные проекты и недопониманием масштабов наносимого этим ущерба национальной безопасности и интересам?

Приведем лишь некоторые фрагменты выступления премьера на Конференции по окружающей среде и (устойчивому) развитию Рио+20 в июне 2012 года:

— «…Общество, экономика и природа – неразделимы… Интересы экономики, с одной стороны, и сбережение природы, с другой стороны, должны быть сбалансированы и ориентироваться на долгосрочную перспективу. При этом необходим инновационный рост и рост энергоэффективной, так называемой “зеленой” экономики, который, безусловно, выгоден всем странам…». (Во-первых, Медведев воспроизводит базовую «мантру» «устойчивого развития» об интеграции экологии с экономикой и социальной сферой; во-вторых, поддерживает продвижение ЕС и Китаем, причем, в их собственных, а никак не российских интересах, мифологии «зеленой» экономики, которая выражается апологией «инновационности» и «энергоэффективности». — Авт.);

— «…Энергоемкость нашей экономики (а она, к сожалению, высока) снижается более, чем на 4% в год, что неплохо. Считаем также критически важным обеспечить согласованность энергетической политики всех ведущих стран мира. И на России здесь, конечно, лежит особая ответственность, потому что Россия является крупнейшим поставщиком энергетических ресурсов». (Во-первых, как указывают специалисты, например Сергей Рогинко, в России на данном этапе экономического развития уместно говорить не об абсолютных сокращениях выбросов, а об относительном повышении «карбоновой» эффективности экономики [Безопасность Европы. Сборник / Под ред. В.В. Журкина. М., 2011. С. 607]; во-вторых, признание Россией своей «особой ответственности» за согласование глобальной энергетической политики, между прочим, предполагает присоединение нашей страны к Энергетической хартии ЕС, чего, собственно, от нас и добивается Европа, и что в корне противоречит российским национальным интересам. – Авт.) и т.д. (URL: http://government.ru/docs/19427).

Отдельный вопрос — о соответствии (несоответствии) этих и других тезисов премьерского выступления в Рио-де-Жанейро позиции, сформулированной в ежегодном Послании Федеральному Собранию Президентом России Владимиром Путиным, который, надо полагать, предумышленно отделил в тексте этого важнейшего государственного документа вопросы конкуренции за ресурсы от «высоких экологических стандартов развития». Причем, сделал это, невзирая на упрямо продвигаемое концепцией «устойчивого развития» представление об их взаимосвязи. Показательно, что первые им были увязаны с вызреванием «почвы для новых конфликтов экономического, геополитического, этнического характера», а вторые — с «обновлением промышленности», «развитием науки и технологий», то есть, соответственно, с внешней и внутренней политикой (http://президент.рф/новости/17118).

Закономерен и еще один вопрос: в чьих интересах был поднят такой ажиотаж вокруг участия Москвы в пролонгации объективно вредного нам Киотского протокола?

Полный список компаний, «заинтересованных» в продлении российских обязательств, слишком велик, чтобы приводить его в формате данной статьи. Поэтому ограничимся перечислением наиболее известных его фигурантов. Среди них «ЛукОЙЛ», «Роснефть», Магнитогорский и Челябинский металлургические комбинаты, «Газпром», ТНК-BP, «Северстальресурс» и другие крупные компании (URL: http://www.vz.ru/economy/2012/10/18/603185.html).

Особенно пикантным является то, что партнерами бизнес-сообщества и околовластных либералов выступили их такие, обычно непримиримые, оппоненты, как экологические НПО, прежде всего известный своими британскими «королевскими» корнями Всемирный фонд дикой природы (WWF) в лице его российского отделения. Недавние противники сошлись на том, что от участия во «втором периоде» обязательств по Киото, по версии предпринимателей, «страна теряет прибыль» (Юрий Федоров, председатель рабочей группы «Деловой России»), а по версии экологов, в морально-политическом плане «ничего не потеряет» (представители российского WWF Игорь Честин и Алексей Кокорин). Цинизм этих заявлений заключается, как уже отмечалось, в постановке корпоративных интересов вперед государственных и в стремлении любой ценой заставить Россию подчиниться искусственно формируемым глобальным трендам, то есть фактически подпасть под внешнее управление.

К трем основным источникам давления на Россию добавилась еще и четвертая сторона. Нажим на Москву, пусть не напрямую, а «в обход», с помощью НПО «Union of Concerned Scientists» («Союз обеспокоенных ученых»), попытались оказать и США, которое поставили под сомнение необходимость внесения упомянутой российской поправки в текст РКИК по периодическому пересмотру обязательств участников ее приложений I и II.

В качестве промежуточного вывода следует подчеркнуть, что выход из-под одновременного «пресса» ЕС, Китая, США и солидаризующихся с ними внутренних лоббистов — несомненный и большой успех. Однако неучастие России во «втором периоде» обязательств по Киотскому протоколу, во-первых, отнюдь не снимает остроту проблемы деиндустриализации, порожденной вхождением в этот протокол (в 2004 г.), а лишь дает необходимую передышку и отсрочку в ее разрешении до 2020 года. (Именно тогда вступит в действие новое ограничивающее соглашение, которое заменит Киотский протокол, и вопросы, связанные с участием или неучастием в нем России, следовательно, придется рассматривать и решать заново). Во-вторых, отказ от продления ограничивающих обязательств по Киотскому протоколу не избавляет нашу страну от «подножек» и «подсечек» глобальных конкурентов, к которым, наряду с Европой и Китаем, относятся США и ряд крупных развивающихся стран, например Индия.

Суверенное или зависимое развитие?

В заявлении главы российской делегации в Дохе Александра Бедрицкого в начале конференции (26 ноября 2012 г.) и в его выступлении в ее заключительный день (7 декабря) была четко сформулирована позиция России, главные положения которой заключаются в следующем:

Во-первых, в негативном отношении к прямой пролонгации Киотского протокола, которое объясняется ограниченным и выборочным охватом обязательствами его участников, из которых исключаются основные эмитенты парниковых газов из числа развитых (США) и развивающихся (Китай и Индия) государств. Предложив заключить новое, всеобъемлющее по составу участников, соглашение и не найдя понимания у партнеров, а также столкнувшись с обструкцией российской поправки в текст РКИК, позволявшей ставить вхождение в то или иное приложение к этой конвенции в зависимость от текущей социально-экономической ситуации, наша делегация заявила о выходе из количественных обязательств протокола, отказавшись участвовать в их «втором периоде».

Этот шаг, как представляется, был также продиктован еще тремя важными соображениями:

— осознанием рисков ограничений, накладываемых протоколом на возможные масштабы и интенсивность экономического, прежде всего промышленного, роста, в частности, угрозой оказаться в ситуации, которая потребовала бы выполнения обязательств путем «экологических» вложений в экономики развивающихся стран (еще более непосредственной угрозой считается перспектива падения мировых цен на энергоносители),

— невозможностью успешной торговли сохраненными квотами, которые фактически обесценились ввиду соответствующей политики ЕС,

— а также сохраняющейся неясностью перспектив и механизмов «финансового наполнения» Зеленого климатического фонда, в рамках которого рассматривается сценарий направления развитыми странами до 2% годового ВВП на адаптацию развивающихся государств к изменениям климата (цена вопроса в этом случае для России окажется абсолютно неподъемной и составит не менее 200 млрд долларов в год).

Вместо участия во «втором периоде» Киото, наша страна подтвердила ранее взятые на себя односторонние обязательства по снижению парниковых выбросов (на 25% по отношению к 1990 г. на период до 2020 г.), обеспечивающие большую гибкость в вопросах экономического и технологического развития. (Остается надеяться на демонстративно-показной характер данной инициативы, ибо ее реальное выполнение способно нанести экономике страны еще больший ущерб, чем пролонгация обязательств по Киотскому протоколу).

Во-вторых, позиция, сформулированная Бедрицким, затронула такой важный вопрос, как вклад российских лесов в поглощение выбрасываемых промышленностью объемов «парниковой» углекислоты. От признания, а тем более учета этого вклада при формировании квот, Запад, особенно Европа, всячески уклоняются, подтверждая тем самым антироссийскую конъюнктурность своей позиции.

В заявлении и выступлении руководителя российской делегации в Дохе были затронуты и другие вопросы, но эти, на наш взгляд, — основные, сущностные.

Понятно, что жесткая критика российского решения о выходе из обязательств по Киото не заставила себя долго ждать. Не растрачивая читательского внимания на перечисление недовольных, попытаемся раскрыть подлинные, а не пропагандистско-демагогические мотивы этой критики. Обратимся для этого к ряду наиболее характерных (и одиозных) положений самого Киотского протокола, в которых раскрываются как намерения его авторов, так и связанные с ними потенциальные риски участников, прежде всего, разумеется, России. Итак:

Из статьи 2.1: «Каждая Сторона, включенная в приложение I (в том числе Россия и другие постсоветские республики. – Авт.), при выполнении своих определенных количественных обязательств по ограничению и сокращению выбросов…, в целях поощрения устойчивого развития:

а) осуществляет и/или далее разрабатывает в соответствии со своими национальными законодательствами такие политику и меры, как…:

v) …постепенное сокращение или устранение рыночных диспропорций, фискальных стимулов, освобождений от налогов и пошлин, и субсидий, противоречащих цели Конвенции, во всех секторах – источниках выбросов парниковых газов, и применение рыночных инструментов;

vi) …поощрение надлежащих реформ в соответствующих секторах в целях содействия осуществлению политики и мер, ограничивающих или сокращающих выбросы парниковых газов…».

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА: как видим, участие в обязательствах протокола требовало от России фактического отказа от государственной поддержки ключевых промышленных отраслей, включая энергетику, а также их реформирование. Частью такого «реформирования» является принудительная приватизация, которую премьер Дмитрий Медведев демонстративно, в стиле Чубайса, объявляет «идеологемой, задающей вектор развития страны…» (URL: http://www.government.ru/stens/21668).

Из статьи 3.4: «Каждая Сторона, включенная в приложение I, представляет на рассмотрение… данные для установления ее уровня накоплений углерода в 1990 году и для проведения оценки изменений в ее накоплениях углерода… Конференция Сторон… примет решение в отношении условий и руководящих принципов, касающихся того, как и какие дополнительные виды деятельности человека, связанные с изменениями в выбросах…, прибавляются к количествам, установленным для Сторон, включенных в приложение I, или вычитаются из них».

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА: мало того, что по условиям протокола Россия должна предоставлять данные о своих выбросах (это равносильно раскрытию структуры экономики и дислокации ее объектов, что в советские времена составляло государственную тайну). Так еще требуется подчиняться внешним решениям, имеющим, оказывается, право определять, какие дополнительные виды деятельности допустимы, в каком количестве и на что их менять при переборе квоты выбросов. А как же интересы национальной безопасности?

Из статьи 3.14: «…Согласно соответствующим решениям Конференции Сторон, …(ее сессия) рассмотрит, какие действия необходимо предпринять для сведения к минимуму неблагоприятных последствий изменения климата и/или последствий мер реагирования для перечисленных в упомянутых выше пунктах Сторон. К числу вопросов, подлежащих рассмотрению, относятся обеспечение финансирования, страхование и передача технологии».

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА: как, по мнению читателя, сочетаются между собой принцип суверенитета и право внешнего контроля над вопросами внутреннего финансирования, страхования и передачи технологий?

Из статьи 7.2: «Каждая сторона, включенная в приложение I, включает в свое национальное сообщение… дополнительную информацию, необходимую для того, чтобы продемонстрировать соблюдение своих обязательств по настоящему Протоколу».

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА: то есть России положено ежегодно выслуживаться перед Конференцией Сторон с тем, чтобы демонстрировать лояльность хозяевам сформулированных ею правил.

Для чего? А вот для чего:

Из статьи 8.1: «Информация, представляемая …каждой Стороной…, рассматривается группами экспертов по рассмотрению во исполнение соответствующих решений Конференции Сторон и в соответствие с руководящими принципами, принятыми для этой цели Конференцией Сторон…».

Из статьи 8.2: «Группы экспертов по рассмотрению координируются Секретариатом и состоят из экспертов, отобранных из числа кандидатур, выдвинутых Сторонами Конвенции, и, когда это необходимо, межправительственными организациями, в соответствии с руководящими указаниями, принятыми для этой цели Конференцией Сторон».

Из статьи 8.3: «В рамках процесса рассмотрения проводится тщательная и всеобъемлющая техническая оценка всех аспектов осуществления настоящего Протокола той или иной Стороной. Группы экспертов готовят доклад для Конференции Сторон…, в котором приводится оценка осуществления Стороной ее обязательств и выявляются любые потенциальные проблемы и факторы, влияющие на выполнение обязательств… Секретариат составляет перечень вопросов, касающихся осуществления, которые были выявлены в таких докладах, для дальнейшего рассмотрения Конференцией Сторон».

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА: иначе говоря, России по Киотскому протоколу надлежало не только отчитываться, но и, во избежание перспективы попадания в доклад и «черный список» Секретариата РКИК, внимать внешним указаниям, принимая их к беспрекословному исполнению. «Судьями» же становились подотчетные Секретариату (то есть заведомо предвзятые) члены экспертных групп.

Из статьи 10: «Все стороны… формулируют, осуществляют, публикуют и регулярно обновляют национальные и …региональные программы…:

i) такие программы… касаются секторов энергетики, транспорта и промышленности, а также сельского хозяйства, лесного хозяйства и удаления отходов. Кроме того, адаптацию к изменению климата можно усовершенствовать благодаря адаптационным технологиям и методам совершенствования территориально-пространственного планирования…».

КОММЕНТАРИЙ АВТОРА: «совершенствование территориально-пространственного планирования» — не что иное, как абсолютно несовместимое с суверенитетом изменение границ государства и его внутреннего устройства (дестабилизирующий характер и потенциал последнего особенно опасен в федеративных государствах, к которым относится Россия). По сути, этим пунктом наша страна ставится перед абсолютно неприемлемым выбором: или осуществление деиндустриализации в ключевых секторах промышленности и сельского хозяйства будет продолжено, или в повестку дня станет вопрос о существенном ограничении суверенитета.

Ну, и т.д.

* * *

Политическое значение принятого Россией решения о выходе из количественных обязательств по Киотскому протоколу очевидно: государственным руководством нашей страны наглядно продемонстрирован выбор в пользу суверенного, а не зависимого, управляемого извне развития. Но в силу ряда причин как внешнего, так и внутреннего характера окончательным этот выбор считаться не может; речь, скорее, идет о некоей «дорожной карте», реализация которой рискует столкнуться (и уже сталкивается) с определенными трудностями и проблемами. Следовательно, борьба за суверенное развитие с этого только начинается.

Во-первых, мы вышли лишь из количественных обязательств по действующему Киотскому протоколу. В случае, если архитекторам климатического процесса удастся согласовать все нюансы нового обязывающего соглашения в треугольнике США – ЕС – Китай (а повлиять на ход этого согласования Москва не в силах), нашей стране придется принять участие в таком соглашении, причем, на заведомо неясных и, скорее всего, невыгодных для нас условиях. (Например, у автора имеются большие сомнения насчет перспектив отражения в новом соглашении озабоченностей России, изложенных в упомянутой поправке в текст РКИК, уже дважды отклоненной конференциями Сторон конвенции в 2011-м и 2012 гг.).

Тем временем российская сторона уже фактически связала себя определенными морально-политическими обязательствами, сохранив представительство во всех остальных (кроме количественных ограничений) механизмах и процедурах «второго периода» Киото, а также заявив о готовности поддержать единый документ, охватывающий всех основных эмитентов парниковых газов. В этой ситуации дать «задний ход» скорее всего не получится, ибо за это пришлось бы заплатить непомерную политическую цену в виде усиления международной изоляции и, главное, осложнения отношений с ведущими развивающимися странами, прежде всего с Китаем и другими участниками БРИКС.

Во-вторых, освобождение от обязательств по сокращению выбросов, при всей позитивности этого шага, ни в коей мере не защищает нашу страну от односторонних санкций со стороны, скажем, Европейского союза. Руководствуясь как политическими интересами, так и выгодой своего экопрома, Брюссель вполне способен и, видимо, постарается ввести против Москвы (несмотря на всю абсурдность и международно-правовую ничтожность такого шага) односторонние санкции в виде ограничений на импорт российской промышленной продукции, произведенной с нарушением европейских экологических и технологических стандартов. Наиболее серьезными последствиями такой шаг был бы чреват для реального сектора нашей экономики.

Дополнительным инструментом международного нажима на Россию являются решения конференции Рио+20 (июнь 2012 г.), провозгласившей глобальный тренд в направлении так называемой «зеленой» экономики.

В-третьих, очевидно, что с поражением не смирятся и противники выхода из обязательств по Киото внутри страны, среди которых немало влиятельных олигархов, политиков, ученых, журналистов и Интернет-блогеров. Их лоббистские усилия по возвращению в протокол неизбежно встретят понимание и, следовательно, поддержку в структурах так называемого «глобального гражданского общества». Поэтому следует ожидать активизации не только внутреннего, но и внешнего финансирования подрывной протестной активности глобальных экологических НПО, прежде всего Всемирного фонда дикой природы и «Гринпис», которая будет сдобрена обильной демагогией на тему о «критичности» момента, переживаемого мировой экосистемой.

Не последнюю роль в этом спектакле по наглядной пропаганде теории «глобального потепления» может сыграть активизация использования новейших достижений Запада в области геофизики (здесь затрагивается такой деликатный вопрос, как создание и возможное применение Западом климатического оружия).

Наконец, в-четвертых, выход из количественных ограничений Киотского протокола, помимо роста напряженности в отношениях со странами БРИКС, уже успел нанести ощутимый ущерб интеграционным процессам в рамках Таможенного союза, Единого экономического пространства и, в конечном счете, Евразийского союза. Несмотря на объективную заинтересованность постсоветских республик (особенно Украины – ввиду больших масштабов накопленных ею квот на парниковые выбросы, которые в новых условиях становятся «непродаваемыми»), и Киев, и непосредственные партнеры России по евразийской интеграции – Белоруссия и Казахстан – пролонгировали свое участие в ограничительных обязательствах «второго периода» Киото. Причем, невзирая на то, что оказались в весьма специфической компании, включающей всех членов ЕС, а также союзные США Австралию, Норвегию, Исландию и мировые «банковские закрома» в лице Швейцарии, Лихтенштейна и Монако.

Появившуюся ввиду этого «трещину» между Россией и ее ближайшими союзниками, объединенными общей историей и современными интеграционными задачами, неминуемо постараются использовать и расширить в своих интересах не только западные (ЕС и США), но и восточные геополитические партнеры Москвы, прежде всего Китай, а также Индия.

Иначе говоря, вопрос о вхождении Российской Федерации в международные институты и программы, занимающиеся наперсточной игрой в «глобальное потепление», по большому счету остается открытым. И решать его предстоит в ближайшее пятилетие, причем, с учетом всего комплекса связанных с этим и очерченных в данной статье внутренних и внешнеполитических проблем.

Павленко В.Б.,

доктор политических наук,

действительный член АГП

Источник статьи

Реклама
 

Метки: , , , ,

Обсуждение закрыто.