RSS

Кулак и Батрак

17 Июн

Данный рассказ написан в 1926 г. Автор оставил нам зарисовку с натуры еще в то время, когда никто и помыслить не мог о коллективизации и раскулачивании. Рассказ длинный, я для вас выбрал фрагмент, в котором описывается найм батрака у кулака, а затем работа. Кулак — тот самый хозяйственный мужик из современных баек, который в поте лица, своим трудом и т. п. Для батрака — благодетель, не колхоз какой. И кормит и зарплату платит. Батрак — лодырь и пьяница, чего уж там.

Попробуйте угадать автора рассказа, не заглядывая по ссылке. Если читали и просто знаете — промолчите))

*********************************************

После похорон отца на третий или на четвертый день мать спросила у
Федора:
— Ну, Федя, как же мы с тобой будем жить?
Федор сам не знал, как надо жить и что делать после отцовой смерти.
Был хозяин — налаженно и прочно шла жизнь, шла, как повозка с тяжелым
грузом. Иной раз было трудно изворачиваться, но Наум как-то умел устроиться
так, что семья даже в голодный год особого голода не испытывала, а в
остальное время было вовсе спокойно и хорошо: если не было достатков, как у
мужиков-богатеев с первой улицы, то не было и той нужды, какую испытывали
соседи Наума, жившие рядом с ним по второй улице. А теперь, после того как
хозяйство лишилось заправилы, не только Федор растерялся, но и мать. Кое-как
вспахали полдесятины под пшеницу, засевал Прохор, сосед, но всходы вышли
незавидные — редкие и чахлые.
— Иди, сынок, нанимайся к добрым людям в работники, а я пойду по
миру…- сказала как-то мать. Может, через год, через два наскитаемся,
деньжонок на лошадь соберем, а тогда уж своим хозяйством заживем… Ты
как?..
— Выгадывать нечего,- хмуро отозвался Федор,- крути не крути, а в люди
идтить придется…
Вечером того же дня стоял Федор у крыльца Захарова дома (первый богатей
в соседнем Хреновском поселке), мял в руках отцов, заношенный до блеска,
картуз, говорил, с трудом вырывая из горла прилипавшие слова:
— Работать буду по совести… работы не боюсь. Жалованье — какое
положите.
Сам Захар Денисович, мужик малосильный, согнутый какой-то нутряной
болезнью, сидел на порожках крыльца и в упор, не мигая, разглядывал Федора
водянистыми, расплывчатыми глазами.
— Работник мне нужен — это верно. Одно вот: молод ты, паренек, нет в
тебе мужеской силы, и за мужика ты не сработаешь, это точно. А какую цену ты
с меня положишь?
— Какую дадите.
— Ну, все ж таки?
Федор вспотел, тряхнул картуз и, смущенный, поднял глаза.
— Кладите, чтоб и вам и мне было не обидно.
— Полтина в месяц, вот моя цена. Харчи мои, одежка-обувка твоя. А? — Он
вопросительно уставился на Федора.- Согласен?
Федор зажмурил глаза, подсчитывал, быстро шевеля пальцами свободной
руки: «В месяц — полтиниик, в два — рупь… За год — шесть рублев…» Вспом-
нил, что на рынке за самую немудрящую лошаденку запрашивали восемьдесят
рублей, и ужаснулся, высчитав, что за эти деньги надо будет работать
тринадцать лет!..
— Ты чего губами шлепаешь? Ты говори: согласен или нет? — морщась от
поднявшегося в груди колотья, скрипел Захар Денисович.
— Что ж, дяденька… почти задарма…
— Как задарма? А кормежка, во что она мне влезет? Рассуди сам…- Захар
Денисович закашлялся и махнул рукой.
Федор, твердо помня советы матери, решил не наниматься меньше, чем за
рубль в месяц, а Захар Денисович, закатывая в кашле глаза, обрывками думал:
«Этого полудурня никак нельзя упустить. Клад. Собой здоровый, он у меня за
быка будет ворочать. Такой меделян черту рога сломит, не то что… Знающий
себе цену рабочий на летнюю пору не наймется и за пятерик, а этого за
рублевку можно нанять…»
— Ну, какая твоя крайняя цена?
— Мне бы хучь рупь в месяц…
— Рупь? Эка загнул!.. Да ты в уме, парень? Не-е-ет, брат, это
дороговато!..
Федор повернулся было идти, но Захар Денисович по-воробьиному зачикилял
с порожков и ухватил его за рукав.
— Постой, погоди, экий ты, брат, горячий! Куда ж ты?
— Не сошлись, так что уж.
— Эх, да ладно! Была не была! Так и быть уж, плачу целковый в месяц.
Грабишь ты меня, ну, да уж сделано — значит, быть по сему! Только гляди,
уговор дороже денег, чтоб работать на совесть!
— Работать буду и за скотиной ходить, как за своим добром! —
обрадованно сказал Федор.

Гаркнул под сараем петух. Перед тем как криком оповестить о рассвете,
долго хлопал крыльями, и каждый хлопок его отчетливо и ясно слышал Федор,
спавший под навесом. Ему не спалось. Выглянув из-под зипуна, увидел, что за
гребенчатой крышей амбара небо серо мутнеет, тучи ползут с восхода, слегка
окрашенные по краям кумачовым румянцем, а на крыльях косилки, стоящей около
сарая, висят крупные горошины росы.
Спустя минуту на крыльцо вышел Захар Денисович в холщовых исподниках.
Почесался, высоко задирая рубаху на пухлом желтом животе, и громко крикнул:
— Федька!..
Федор стряхнул с себя зипун и вышел из-под иавеса.
— Гони быков к речке поить, да живо! В косилку запрягать будешь рябых.
Федор торопливо развязал воротца база, вытирая о штаны руки, намокшие
росной сыростью, крикнул на быков:
— Цоб с база!
Быки нехотя вышли во двор. Передний отворил калитку рогами и направился
по улице к речке, остальные потянулись следом.
Возвращаясь оттуда, Федор увидел, что хозяин суетится возле арбы,
ключом отвинчивая гайку. Подошел, помог снять и помазать колеса. Захар
Денисович косился, наблюдая за расторопными, толковыми движениями Федора, и
чмыкал носом.
Пока управились и выехали за поселок, рассвело. На курганах вдоль
дороги тревожно посвистывали бурые, вылинявшие увальни-сурки, в зеленях били
на точках стрепеты, вылупившееся из-за горы солнце, не скупясь,
по-простецки, сыпало на степь жаркий свой свет, роса поднималась над оврагом
густым, студенистым туманом.
Поскрипывали колесики косилки, позади громыхала арба, в задке в большой
деревянной баклаге шумливо-весело булькала вода. Захар Денисович,
пригревшись на солнце, был расположен к приятному разговору.
— Ты, Федька, будь послушлив, а уж я тебя не обижу. Парень ты здоровый,
при силе, с тебя и спрос будет, как с заправского работника.
— Я говорил, что работать буду, как в своем хозяйстве.
— Ну, то-то. Ты, брат, должон понимать, что я твой благодетель, а ты
мой слуга. А хозяину своему и благодетелю обязан ты беспрекословно
подчиняться. Я тебя, можно сказать, от голодной смерти отвел, и ты помни мою
доброту. Понял?
Федор, угнув голову, раздумывал о доброте хозяина и сам про себя
удивлялся: какую ему милость сделал тот?
На покосе работал один Федор. Хозяин сидел на передке косилки на
удобном железном стульчике, махал арапником, погоняя быков, а Федор
короткими вилами, задыхаясь, сваливал тяжелые вороха зеленой травы. Только,
натужившись, спихнет вал, а крылья косилки с сухим надоедливым тарахтеньем
уже наметают к ногам новые груды травы. Иногда быки останавливались
отдыхать, хозяин, потягиваясь, ложился под копну, задрав рубаху, гладил
руками свой брюзглый желтый живот и тупо глядел на белые плывущие клочья
облаков.
Федор в первую остановку вытряхнул из рубахи колючую пыль и травяные
ости и тоже присел было под косилку, но Захар Денисович удивленно оглядел
его с ног до головы, сказал с расстановочкой:
— Ты что же это? Ты, браток, на меня не гляди. Я твой благодетель и
хозяин, ты вникни в это. Я могу и вовсе не работать, по причине своей
нутряной хворобы, а ты бери вилы да иди-ка копнить. Вон там, за логом, трава
уж просохла.
Федор поглядел, куда указывал волосатый палец хозяина, встал, взял вилы
и пошел копнить. Через полчаса хозяин, приятно всхрапнувший под навесом
копны, проснулся оттого, что кузнечик заполз ему под рубаху; выругавшись
смачно, раздавил несчастного кузнечика и, прикрывая опухшие глаза ладонью,
поглядел, как Федор копнит.
— Федька!
Федор подошел.
— Сколько копен свершил?
— Девять.
— Только девять?.. Ну, садись на косилку.
Быки тронулись, на ходу перетирая жвачку: дрогнула косилка,
застрекотали крылья, сметая траву к задку. Захар Денисович, жадный до
крайности, пустил ножи под самый корень травы. Ножи сухо чечекали, сбривая
густую поросль, все шло как следует, но на повороте косилка вдруг с разгона
налетела на кучу земли, вырытой кротом, и стала, зарывшись зубьями в землю,
подрагивая от напряжения. Федор соскочил с сиденья поглядеть, не обломались
ли, но на этот раз все сошло благополучно.
Работу бросили перед наступлением темноты. Федор притащил к стану
сухого бычачьего помета, надергал прошлогодней старюки-травы, бурьяна и
разложил огонь. Из сумочки хозяин скупо отсыпал пшена и велел очистить три
картофелины.
После обеда он был в хорошем настроении, раз даже похлопал Федора по
плечу, но перед ужином Федор испортил все дело, отрезав лишний ломоть сала в
кашу. Захар Денисович, недовольно косоротясь, долго ему выговаривал за это,
за ужином хмурился и лег спать, вздыхая и что-то пришептывая.
В первое воскресенье думал Федор сходить в Даниловку проведать мать, но
Захар Денисович еще в субботу с вечера заявил:
— Завтра пораньше отправляйся картошку полоть. Бабы говорят, страсть
как затравела.- Помолчав, добавил: — Ты не думай, ежели праздник, так можно
байбаком лежать да хлеб жрать. Теперя время горячее: день год кормит. Это уж
зимой будешь нахлебничать.
Федор смолчал. Колючий страх потерять место делал его приниженным и
покорным. Утром взял кусок хлеба, мотыгу и отправился полоть. К полудню так
намахался мотыгой, что ударило в голову и тошнота подкатила к горлу. С
трудом разогнув спину, сел на пригорок пожевать хлеба и плюнул: впереди
саженей на восемьдесят шершавым лоснящимся бархатом зеленела еще не
выполотая трава.
К вечеру, с трудом передвигая ноги, налитые гудящей болью, доплелся до
двора. Хозяин встретил его у ворот. Не вставая с завалинки, спросил:
— Всю прополол?
— Осталась делянка.
— Экий ты, брат… Небось лодырничал либо спал, досадливо буркнул он.
— Не спал я,- хмуро отозвался Федор,- всю за один день немыслимо
прополоть.
— Иди, не разговаривай! Вдругорядь будешь так работать, так и жрать не
получишь! Дармоед! — крикнул вслед уходившему Федору.
Тягучей безрадостной чередой шли дни и недели. С утра до поздней ночи
работал Федор не покладая рук. В праздничные дни хозяин нарочно приискивал
какое-нибудь дело, лишь бы занять чем-нибудь время, лишь бы не был батрак
его без работы.
Прошло два месяца. У Федора рубаха от пота не высыхала, выдабривался,
думая, что хозяин к концу второго месяца уплатит за прожитое время. Но тот
молчал, а у Федора совести не хватало спросить.
В конце второго месяца как-то вечером подошел Федор к Захару
Денисовичу, сидевшему на крыльце, спросил:
— Хотел деньжат у вас попросить. Матери переслал бы…
Тот испуганно замахал руками.
— Какие там деньги сейчас! Что ты, брат, очумел, что ли?.. Вот
помолотим хлеб, налог отдадим, тогда, может, и деньги будут!.. Ты их
спервоначалу заработай!
— Обносился я, чирики вон разлезлись.- Федор поднял ногу с ощеренным
чириком; из рваного носа глядели потрескавшиеся пальцы.
Захар Денисович, ухмыляясь, долго глядел ему под ноги, потом
отвернулся.
— Теплынь стоит, можно и босым…
— По колкости, по жнивью, не проходишь.
— Ишь ты, нежный какой! Ты, ненароком, не барских ли кровей будешь? Не
из панов, бывает?
Федор молча повернулся и под хохот хозяина, краснея от унижения, пошел
к себе в сарай.

Источник статьи

Реклама
 

Метки:

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Google photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s