RSS

Архив за день: 2015/05/07

Люди с чистой совестью: Фольксдейче Екатерины II


Если взглянуть на равнобедренный треугольник карты, основанием которого является линия Житомир — Новоград-Волынск, а вершиной Коростень, вас поразит необычайное очертание местности и нанесенных на карте знаков. Со всех сторон этого треугольника зеленеют леса. Сам же он чист, и в белизне его люди, привычные к карте, угадывают равнину и степь. По краям он ограничен линиями железных дорог, параллельно им, как бы дублируя их, протянулись жирные красные жилы шоссеек… Сюда по развитой сети дорог ворвались гитлеровские войска в июле 1941 года. Этот треугольник был плацдармом и для наших войск.

Но вглядимся внутрь треугольника. Он весь усеян черными точками, крестиками и жилками. Это хутора, церкви и проселочные дороги. Треугольник весь усыпан маком хуторов. Когда наш отряд вошел в этот треугольник, то обнаружили, к своему удивлению, что весь хуторской мак не только жив, но, что самое главное, хутора заселены немецкими колонистами. Немцы, еще по гостеприимству Екатерины, поселились на Украине. Они выбрали себе самые плодородные земли и оставались на них до нашествия Гитлера.

Ни земельные реформы, ни революция, ни война 1941 года — ничто не тронуло их. Конечно, они перед войной называли себя колхозниками, но, вероятно, добрая половина их обслуживала немецкую разведку.

Колонна наша проходила через хутора, и почти из каждого окна стреляли. По крайней мере в первую ночь. Процентов двадцать — тридцать украинского русского населения, оставшегося там, были превращены немецкими колонистами, или, как они называли себя, фольксдейчами, в рабов. Рабы эти с утра до ночи работали в хозяйствах немцев. Все мужское население фольксдейчей было вооружено винтовками, сведено во взводы, роты, батальоны. Оно служило надежным заслоном центральных коммуникаций, идущих через Украину от Полесья. Явление это было для нас настолько неожиданным, что мы, врезавшись в самую гущу этого хуторского «рая», трещавшего со всех сторон ружейными выстрелами, не знали сразу, что и предпринять. И только когда упали первые раненые и было убито несколько разведчиков, Ковпак махнул плеткой и сказал:
— Чтобы ни один хутор, из которого раздастся хотя бы один выстрел, не остался целым.

Тогда я впервые увидел, а понадобилось еще полтора-два года, чтобы я до конца осознал, что немецкий колонизатор любит и понимает только один аргумент — палку. Палка в философии, палка в быту, палка автоматной очереди, только этот убедительный аргумент был ясен и понятен колонизаторам до конца.

Дальнейшее наше продвижение через столыпинско-гитлеровский край шло быстро и без приключении, мы разъяснили немецким колонистам, почему на партизанском марше 1943 года их хутора горели, и дальнейшее наше путешествие проходило уже без эксцессов.

Правда, все мужчины еще задолго до появления нашей колонны, как мыши, разбегались по оврагам и рощам. В домах стояла приготовленная пища, немки, толстые и дородные, худые и костлявые, все одинаково угодливо улыбались и кланялись, и на протяжении остальных семидесяти километров нашего быстрого марша ни одного выстрела не раздалось ни из одной хаты. Аргумент был понят фольксдейчами до конца.

Вскоре мы вышли под Коростень, где земля была хуже, леса мешались с песками. Там уже не было немецких колонистов, а жили украинцы и русские. Мы забыли о гостеприимных немцах и только весной 1944 года в Польше, под Замостьем, мы вторично встретили целое клопиное гнездо гитлеровских колонизаторов и тут уж окончательно убедились в том, что этакому фольксдейчу понятен только один аргумент — палка.

Реклама
 

Метки: , , ,

Люди с чистой совестью: Партнерство гестапо и Лондона в антисоветской национальной политике на Западной Украине 1943 г.


Соснковский в рядах вооруженных сил Великобритании

Посланная мною в направлении Старой Гуты скорее из любопытства, чем по нужде разведгруппа, не вернулась в срок. Я уже жалел, что послал туда разведчиков, и решил про себя, что хлопцы, смекнув, на какое пустяшное дело их послали, просто загуляли где-то. Но не вернулись они и к следующему утру, и к вечеру.

Это уже стало меня беспокоить. Посоветовавшись с Ковпаком, я послал по тому же маршруту усиленный взвод, приказывая вести разведку как можно тщательнее и осторожнее. Во главе стоял Черемушкин — лучший разведчик. Он вернулся в срок и доложил, что в Гуте живут исключительно поляки и что население приняло разведчиков хорошо, даже чересчур хорошо. Паненки наперебой предлагали ребятам водку, но разведчики были настороже и прибыли почти трезвыми. Но все же Черемушкин не принес нам никаких утешительных известий.

Лишь через полгода, вернувшись с Карпат, мне удалось кое-что выяснить о причине гибели нашей разведгруппы.

Недалеко возле Старой Гуты расположился лагерь польского отряда. Это не был польский партизанский отряд, он не восставал с оружием в руках против немцев, он не был связан с жителями польских деревень, он просто держал их в узде, карал и расстреливал, заставляя скрывать свое присутствие и темные дела.

Верхушка этого отряда прибыла из Лондона в конце 1942 года; панов сбросили с самолета где-то под Люблином. Теперь уже всем известно, что нужно было этим людям, пришедшим в леса Житомирщины в хромовых и шевровых сапогах, щеголеватых английских бриджах, с кокетливыми белыми птичками на четырехугольных фуражках!

Гестапо провоцировало через своих слуг, немецко-украинских националистов, резню польского населения! Может быть, защищать своих соотечественников пришли они? Нет !

Первое, что они сделали, — это расстреляли всех поляков-коммунистов из советско-польских сел, а потом пригрозили населению: всех, кто будет делать что-либо не по их указке, ждет такая же судьба. Второй шаг, сделанный ими, — переговоры с «Тарасом Бульбой» — атаманом украинских националистов. Они заключили с ним соглашение, что по ту сторону Случи территория останется под влиянием Бульбы, а по эту — за ними.

Кто же командовал этим войском? В Лондоне — Соснковский, в Люблине — майор Зомб, в Старой Гуте — капитан Вуйко.

Соснковскому не было нужды скрывать свое имя. У майора Зомба, разумеется, имелась другая фамилия. Зомб — это был только его псевдоним. У Вуйко тоже. Интересно, что враждовавшие друг с другом группки националистов, устраивавшие по указке гестапо и лондонского Соснковского резню между поляками и украинцами, были удивительно похожи друг на друга.

Атаманы и паны тех и других формирований обязательно скрывали свои настоящие имена. Действовали они на чужой земле, следовательно, у тех и у других семьи были в безопасности.

Зачем же так тщательно скрывали они свои имена? Не потому ли, что дело, которое делали они, было грязное и, запачканные предательством, изменой и кровью невинных людей, они хотели скрыть свои имена? Второе, что объединяло их: и прыщавый малец — полуграмотный интеллигентик, приходивший к
нам с Мухой, и капитан Вуйко, с которым мне довелось встретиться через полгода, почти одними и теми же словами выразили это. «Чего вы хотите? Чего добиваетесь?» — спрашивали мы. Они отвечали: «Хоть погибнем, но попадем в историю». А Вуйко сказал еще яснее: «Хотим управлять».

В каждом виден был прежде всего марионеточный кандидат или в гетманы, или в атаманы, или в министры, или в воеводы.

Не служить народу, а сесть ему на шею страстно хотели и те и другие, и всей своей подлой жизнью добивались этого.

 

Метки: , , , , , ,

Люди с чистой совестью: Полесье


Мы внезапно ворвались в этот край с северо-запада. Слухи о нас доходили в декабре, но тогда мы действовали на востоке, и отзвуки «Сарнского креста» (одновременный подрыв группы ж/д мостов ) растревожили местные власти, полицию. Но немцы ждали неведомых партизан с востока. Тем более внезапным было наше появление почти с противоположной стороны. Оно вызвало панику среди местных властей. Естественно, что мелкие группы жандармов и полиции либо разбегались, либо захватывались нами врасплох. Пленных хоть отбавляй, много и новичков приходило в отряд. «Окруженцы», застрявшие по ранению или неумению ориентироваться, бежавшие из плена и оставшиеся в приймаках, — все шли к нам.

Работы было по горло. Всю эту часть командирского труда Ковпак и Руднев возложили на меня. Многих из взятых в плен полицейских нельзя было отпускать на волю, а тем более брать с собою. Их смерти требовали и местные жители, боясь, что после нашего ухода они с удвоенным рвением начнут вымещать свою злобу на безоружном народе. Многие шедшие в партизаны просили расстрелять изменников, так как, оставь мы их в живых, семьи новых партизан будут качаться на виселице…
Стоянка была продлена на несколько дней.

Морозы упали, погода стояла ясная, снег не таял, но был мягкий, пористый и сам просился в снежки и бабы, а укатанные за зиму санные дороги желтели конским пометом, соломой и листвой срубленных осенью на топку берез.

Кто бы мог подумать, что в эти светлые ночи гитлеровцы и их верные слуги, бессильные против захлестывавшего Украину и Белоруссию народного гнева, осуществят самое жестокое и провокационное дело?

Гнусный замысел врага не был понят нами вначале во всей его черной глубине, и, лишь постепенно сталкиваясь с ним, мы все более познавали новую опасность, которая вставала на нашем пути. Пусть же приоткроется завеса этой подлой истории, так как мне и моим товарищам пришлось быть свидетелями начала ее и присутствовать у истоков провокации украинско-немецких националистов, принесшей нашему народу еще больше страданий и жертв.

Население окрестных районов смешанное. С давних времен живут тут поляки, украинцы и евреи. Изредка встречаются чисто польские села, чаще украинские, а больше народ живет вперемешку. Сегодня ночью в одну из небольших польских деревушек, лесной хуторок в тридцать хат, ворвалась группа в полсотни вооруженных людей. Неизвестные окружили село, выставили посты, а затем стали подряд ходить из хаты в хату и уничтожать жителей. Не расстрел, не казнь, а зверское уничтожение. Не выстрелами, а дубовыми кольями по голове, топорами. Всех мужчин, стариков, женщин, детей. Затем, видимо опьянев от крови и бессмысленного убийства, стали пытать свои жертвы. Резали, кололи, душили.

Имея порядочный стаж войны и зная хорошо стиль немецких карателей, я все же не верил до конца рассказу разведчиков. Такого я еще не встречал…

Мальчик, до сих пор смотревший на нас широко раскрытыми глазами, вдруг
заговорил:
— Воны вошли в хату и сразу стали ойцу нашему руки крутить… «Говори, мазурска морда, где золото?..»
— И у татка косточки трещат, а мы плачем… — сказала девочка.
— Потом один взял секиру и голову ему порубал.
— Ага, а потом стали всех бить, и мучить, и рубать.
— А остатней душили бабуню на печи…
Дети наперебой стали рассказывать нам подробности этой страшной картины. Говорили по-детски, просто, может до конца не понимая ужасного смысла своего рассказа. Они с детской бесстрастностью, какой не может быть и у самого справедливого суда, говорили только о фактах.
— А как же вы сами живы остались? — вырвалось у Базымы.
— А на дворе стрел начался, и они быстро выбежали на улицу. Последним бег Сашко, он нашу Броню из пистоля забил…
— А мы живы зостались, з мамкою. Мы под лужко сховались…
— А потом ваши, он они, в хату зайшли и нас найшли…

Я вместе с разведчиками выехал в село на место ночного происшествия.

Картина ночного налета была еще ужаснее при ярком солнечном свете.
В первой избе, в которую мы вошли, лежало семь трупов. Входная дверь была открыта. В сенях, перегнувшись гибким девичьим станом через высокий порог, лежала лицом кверху девушка лет пятнадцати в одной ночной сорочке.

Туловище было в горнице, а голова свисала на пол сеней. Солнечный луч позолотил распустившиеся светло-каштановые волосы, а голубые глаза были открыты и смотрели на улицу, на мир, над которым веселилось яркое солнце. Из раскрытых губ по щеке стекала, уже затвердевшая на утреннем заморозке, струйка крови. В хате вповалку лежали взрослые и дети. У некоторых были раздроблены черепа, и лиц нельзя было рассмотреть, у других перерезаны шеи.

На печи — совершенно черная и без следов крови древняя старуха со следами веревки на шее. Веревка, обмотанная вокруг качалки, валялась тут же. Когда я поспешно уходил из дома, представлявшего семейный гроб, увидел на щеколде наружной двери пучок длинных волос. Они запутались в ручке и трепетали под дуновением предвесеннего ветра навстречу солнцу.
В других домах повторялась та же картина.

Все это было слишком ужасно, чтобы я мог что-либо понять. Одно очевидно: движимые какой-то страстью к уничтожению и убийству, люди потеряли
облик человеческий и бесцельно, как волк, ворвавшийся в овчарню, влекомые одним бешенством, одной жаждой крови, смерти и крови, устроили эту резню.

Лишь собрав все сведения, которые можно было добыть от перепуганных до полусмерти ночным происшествием жителей окрестных польских и украинских деревень, и специально разослав разведчиков под Сарны, удалось немного распутать это страшное и гнусное дело.

До того, как мы подошли к Сарнам из-за Днепра, и после, когда мы устроили «Сарнский крест», в гестапо работал сын владимирецкого попа по имени Сашко. Был он молод, красив и жесток. Вначале работал переводчиком, а затем, выдвинувшись своим жестоким и придирчивым отношением к населению, расстрелами евреев, — сделался чем-то вроде следователя и палача.

Но… вскоре после «Сарнского креста» Сашко из гестапо уволили. Не выгнали, не арестовали, а уволили. Очевидно, этот факт был событием немаловажным, так как сарнское гестапо поспешило уведомить об этом население городка и окрестных сел. Был издан, отпечатан и расклеен на всех заборах специальный приказ об увольнении сотрудника Сашко, тогда как обычно не угодивших им холуев гестаповцы имели привычку выбрасывать просто пинком ноги.

Что дальше показалось странным, это то, что, увольняя Сашко, гестаповцы «забыли» отнять у него оружие: кортик, парабеллум, автомат.

А когда через месяц Сашко появился во главе банды человек в пятьдесят -шестьдесят, из которых половина тоже была «уволена» из полиции, а другая половина набрана из уголовников, — банды, объявившей борьбу за «самостийну Украину», якобы против немцев, а на самом деле начавшей резню польского населения, дело начало проясняться.

Как узнали мы позже, эта провокация была не единственной. В те же дни из Ровно, Луцка, Владимир-Волынска, Дубно и других центров Западной Украины по сигналу своего руководства ушли многие националисты, дотоле верой и правдой служившие немцам в гестапо, полиции, жандармерии. Ушли в леса, на весь мир разгласив свое «желание» бить немцев.

Немцев они били на словах и в декларациях, в листовках, да так, что на одной из них оказалась даже виза немецкой типографии в Луцке. А на деле занимались резней мирных поляков.
Естественно, что мирное население обратилось к немецким властям, умоляя защитить их от этого произвола. И немецкие власти в разных городах, областях отвечали слово в слово одно и то же: «Войска у нас все заняты на фронте. Единственно, чем мы можем помочь вам, — это дать оружие. Защищайтесь сами. Но дадим оружие при условии, если поляки поступят в полицию и наденут форму шуцманов».

Немцы не смогли разбить нас в отместку за «Сарнский крест», но они сделали выводы. Как и подобало гестаповцам, они стали бороться против грозно нараставшего партизанского движения методом провокации, разжиганием этнических конфликтов.

Трагедия лесной польской деревушки потрясла нас всех — и командиров и рядовых партизан.
За весну и лето сорок третьего года мы встречались с явлением резни мирного населения фашистско-националистическими бандитами. Идет ночью колонна, разведчики впереди, и вдруг автоматные выстрелы вспыхивают на несколько секунд, а затем жители выбегают к нам и встречают, как своих избавителей. А иногда мы приходим поздно…

Один раз мы спасаем польскую деревушку от украинских националистов, другой — украинцев от польских полицаев… Не все ли равно!?

Одно только типично для тех и других: ни разу ни те, ни другие не оказали нам вооруженного сопротивления.
Как шакалы по следам крупного зверя, так и эта мразь ходила по кровавым тропам немецкого фашизма и делала свое шакалье дело. И, подобно шакалам, бежала при первом чувствительном ударе палкой по хребту. А затем снова нападала из-за угла.

После памятного случая под Владимирцем мы стали все больше интересоваться националистами. Я провел с разведчиками несколько инструктивных бесед, потребовав от них сведений об этом новом, нами еще не изученном противнике. К моменту нашего прихода в район Большого Стыдня мы уже располагали большим количеством фактов, но еще полностью не разобрались в них. Данные указывали на прямую связь националистов с немцами, с гестапо, с жандармерией. Особенно там, где верховодили галичане, сразу появлялась связь с немцами, иногда очень скрытная, тщательно законспирированная, а иногда и открытая.

 

Метки: , , , , ,

Люди с чистой совестью: «Русское казачество»


В начале 1943 года — уже наметилась политика гитлеровцев воевать в своем тылу руками русских. И кое-где им удавалось это.

Осенью 1942 года в районе Шепетовки в лагерях военнопленных с их обычным режимом голода, пыток и истязаний появились «вербовщики». Они выстраивали полуживых пленных и объявляли им запись в «добровольное казачество». Изъявившим согласие сразу увеличивался паек, выдавалось по 600 граммов хлеба, обмундирование. Фашисты иногда достигали своей цели.

Адская их система постепенно уничтожала человека, истощая организм голодом, убивала человеческое достоинство. Некоторые из пленных были неспособны сохранить в этих условиях моральную чистоту, стойкость и чувство долга. За несколько месяцев пребывания в лагере у них оставались только физические потребности.

Но все же многие шли на вербовку умышленно, надеясь при первой же возможности воспользоваться облегчением режима и бежать, другие, сделав первый шаг, катились по пути предательства до полной и подлой измены.

Надежда вернуться к своим, хотя бы тяжелой ценой искупления, становилась все призрачней.
Те же, кто вступал на этот путь для того, чтобы бежать из лагеря, часто осуществляли свой план, бежали к партизанам, многие из них кровью врага смывали свой позор. Были и яростно ненавидевшие Советскую власть — они становились закваской этих формирований изменников Родины.

Наша задача сводилась к тому, чтобы оторвать все здоровое и случайно попавшее к немцам. Вовремя спасти заблудившихся в дебрях войны — это тоже была немаловажная задача для партизан. Она требовала особого умения, чуткого, справедливого подхода к людям. Но требовала она также осторожности, тщательной проверки и, я бы сказал, ажурной тонкости в работе, умения разбираться в психологии людей.

Малодушие — это самый страшный враг того, кто силой обстоятельств, обычных и законных в маневренной, механизированной войне, попал в тыл врага.
Не факт пребывания в тылу врага, а то, как ты вел себя там, должно быть мерилом отношения к человеку. Чистой и суровой мерой, родившейся в горниле войны, надо мерить человека, мерить делами его, а не местом, где он эти дела совершал.

И там, далеко за линией фронта, мы по-своему решали эти дела. Там нельзя ждать и раздумывать, там надо действовать, а главное — знать. Знать все или хотя бы как можно больше о жизни народа, о процессах, происходящих в его коллективной огромной и сложной душе, знать замыслы противника, его планы и намерения.

В партизанском деле разведка — половина успеха. Значение ее, пожалуй, еще больше, чем в регулярной армии.

Начали с поисков «языка».
Нам сразу повезло. Отличился в этом деле разведчик Кашицкий, бывший учитель школы из Речицы, во время рейда только вступивший в партизаны.
Он хорошо знал местность; в ближайших районных центрах — Житковичах, Турове,Мозыре — нашлись у него знакомые. Да и чувствовалась в этом парне хватка разведчика, сметливость, хитрость, терпение, осторожность и решительность.

Он не был бесшабашным удальцом, как старые, опытные разведчики Митя Черемушкин, Федя Мычко; не блистал он и талантами Вани Архипова, тоже в прошлом учителя, виртуоза-балалаечника и еще более блестящего актера.
Архипов часто проникал к немцам, переодевшись то стариком, то девушкой.
Кашицкий не обладал всеми этими качествами, но все же лучшие разведывательные дела периода Князь-озера принадлежат ему. Это он украл из районного центра Житковичи прямо с вечеринки двух «казачьих» офицеров.

Они пришли на окраину погулять к девчатам, совершенно не подозревая, что девчата эти — члены подпольной организации, которую создал Кашицкий из бывших своих учениц.

Думаю, что офицерики не принадлежали ни к одной из крайних групп «казачков». Это были просто люди-песчинки, люди-щепочки, обыватели которых захватил и понес бурный поток войны. Кашицкий зашел спокойно на вечерку и взял офицериков. Они не сопротивлялись, хотя и особенного восторга по поводу взятия их партизанами ни Кашицкий, ни я, допрашивая их, что-то не замечали.

Это и понятно, потому что если рядовые еще могли надеяться на помилование партизан, то изменникам, главарям, офицерам встреча с нами предвещала мало хорошего. На допросе они вели себя сдержанно, но откровенно рассказывали все и, видимо, за ночь примирились с мыслью, что с жизнью им придется расстаться. Фамилия одного из них Курсик, другого — Дяченко. Оба воевали на фронте и в 1942 году под Харьковом попали в плен. Прошли лагеря, голодовку, а месяца за два перед этим казусом были отправлены в четвертый казачий полк и оба назначены командовать взводами.

Они стояли передо мной спокойно, немного уныло поглядывая в окно, где с гомоном кружилась стая черных птиц, предвещая резким галочьим криком, может быть, снегопад, а может, и смерть в 23 года. Стояли, не зная, как себя держать передо мной, бородатым дядей, одетым в штатское. Один из них был в кубанском чекмене, сшитом из русской шинели, с узкой талией, газырями, черкесским пояском и ярко-красным башлыком, лихо закинутым на лопатки, с золотой бахромой и кисточкой, болтавшейся ниже пояса. Второй наряжен во что-то среднее между виц-мундиром и шинелью цвета «жандарм».

Допрашивал я их тщательно, так как они знали многое об организации немцами полицейских банд с русским составом, под названием различных казачьих, кубанских, донских легионов, сотен, куреней. Допрашивал долго.
Допросу упорно, несмотря на угрозы часового, мешал партизан, земляк Ковпака, худенький костлявый старичок лет шестидесяти пяти. Он одним из первых пришел в отряд и сейчас работал ездовым в санчасти. На правах ветерана, кроме Ковпака и Руднева, никого больше он не признавал. Звали его Велас. Имя это было или фамилия, никто так и не знал.

Обманывая всякими ухищрениями часового, он через каждые несколько минут подбегал к одному из трех окон и, кривляясь и высовывая язык, кричал «казачкам» на разные лады:
— Христопродавцы!.. Шкуры! Подлецы!..
Часовой отгоняет неугомонного старика. Он делает вид, что уходит. Затем что-то вспоминает, возвращается и, обойдя дом с другой стороны, снова кричит в окно:
— Кровопийцы! Душегубы! Черту-гитлеряке душу продали! Тьфу… — и показывает им петлю. Вначале меня раздражал неугомонный старик, потом рассмешил, потом я снова сердился. Но так и не мог ничего поделать — до того неутомим он был в своем шутовском изобретательстве, в котором сказывался гнев народа против изменников.

Конечно, они заслужили петлю, но, уже привыкнув к требованию Руднева никогда не употреблять насилия над пленным врагом, я старался отогнать Веласа. Кроме того, он мешал мне получить сведения о важном мероприятии врага. А хлопцы эти знали фамилии немецких и русских офицеров, комплектовавших формирования изменников, номера частей, их задачи и расположение.

Разумеется, мы не могли руководствоваться примером Дениса Давыдова, отпускавшего своих пленных, взяв у них честное слово, что они больше не будут сражаться против русских. Было у партизан 1812 года и другое правило по отношению к пленным: «Вообще чем их будет меньше, тем лучше» — и хотя мы и не знали этого правила, но необходимость вынуждала нас придерживаться его.

Но это были не просто пленные, а лейтенанты, оба до сих пор сохранившие комсомольские билеты и давшие ценные данные.

В 12 дня офицерики перешли из моих рук в штаб, где ими занимались Руднев, Ковпак, Базыма, Корнев. Занимались они ими долго и много. Я превратился в пассивного наблюдателя. Все нужное я уже получил от них, и, с военной точки зрения, эти хлопцы меня уже не интересовали. То же, что происходило в штабе, было и смешно, и трогательно, и печально, а я сидел у окна и приводил в порядок свои записи об очень важном военном мероприятии врага, стараясь уложить все в телеграфные слова, которые сегодня же Анютка Маленькая должна была отстучать на своем ключе.

Ковпак сам допрашивал пленников. Руднев сидел за столом, курил и, бегло просматривая протокол допроса, вслушиваясь в эту повесть двух человеческих жизней, заблудившихся в вихре войны, щурился то ли от дыма, то ли от раздумья. Дед все более свирепел, как всегда внешне не выражая этого, сдерживаясь. Мы ожидали, что вот-вот он вспыхнет гневом, и тогда жизнь этих лейтенантов оборвется мигом, как соломинка, попавшая на огромный партизанский костер.

Я подал Рудневу их комсомольские билеты. Он долго смотрел на профиль Ильича на обложке и задумчиво листал страницы, затем передал их Ковпаку. Тот схватил один билет и, подняв высоко, сказал:
— Зачем хранили билеты?
Они молчали.
— Ну, говори!
Дяченко поднял глаза на грозного старика.
— Говори, только правду. Как на исповеди.
— Жалко было…
— Чего жалко?
— Молодости своей, — почти шепотом ответил тот и, всхлипнув, опустил голову на грудь, украшенную газырями.

Руднев и Ковпак переглянулись. Мы с Базымой, поймав этот взгляд на лету, уже чувствовали, что гроза проходит. Где-то у нас в груди поднялась волна не то жалости к этим не выдержавшим испытания жизни молодым людям, не то боли за них…
Все молчали. Мы видели, что Ковпаку уже жаль вывести их в расход, но другого решения он не находит.
Выручил Руднев.
Он встал и подошел к ним вплотную. Лейтенанты, инстинктивно почувствовав в нем старого военного, подтянулись, взяв руки по швам.
— Но хотя бы вину свою вы понимаете, подлецы? — спросил комиссар, глядя им в глаза.
— Понимаем, — ответили они.
— Кто вы есть? — спросил сидевший до сих пор молча в углу Дед Мороз.
Они перевели на него взгляд и оба враз ответили:
— Изменники!..
— Понимают, сукины дети! — сказал Дед Мороз.
Руднев, указывая на седобородого Коренева, говорил:
— Видите? Человеку уже давно на печке пора сидеть, и тот с немцами воюет. За вас, подлецов. А вас учили, надеялись…

Хлопцы молчали.
— Сидор Артемьевич! Я предлагаю: Дед Мороз тут самый старший. Пусть он
и рассудит, — сказал Руднев.
— Добре. О це добре. Твое слово, Семен Ильич.
Дед Мороз вышел из угла и подошел к ним. Казалось, он сейчас тут же уложит их на месте.
— Вы, молокососы! — загремел его голос. — Вас как судить, по совести чи по закону? Сами выбирайте. Как выберете, так и судить буду. Только, чур-чура, не обижаться.
В сенях завозились и засмеялись связные, наблюдавшие до сих пор молча.
Семенистый незаметно по подстенку подвинулся поближе и шепнул:
— Просите по совести, вы, обормоты…

Глаза по-озорному блестели.
— Ну? Як судыть? — повторил Дед Мороз.
— Судите по совести, — выдохнул Дяченко.
— А тебя?
— И меня, — сказал Курсик.
Дед Мороз прошел по хате взад-вперед. Ковпак скручивал из газеты самокрутку, Базыма барабанил пальцами по столу, Руднев смотрел на Деда Мороза серьезно, а глаза блестели таким же огоньком, как у Семенистого.

Коренев подошел к хлопцам.
— По совести? Ну, ваше счастье. Що ж? Скидайте штаны. Скидай, скидай, не стесняйся. Будем вам мозги с одного места на другое перегонять. Дежурный!
По двадцать пять плетей каждому!
Хлопцев уже схватили и положили на лавку.
Последние пять плеток всыпал им сам Дед Мороз.

Чтобы заключить историю офицериков, я расскажу сразу и конец ее.

Дяченко оказался средним человеком, не шибко храбрым, но и не трусом. Воевал у Ковпака с полгода, затем был ранен и эвакуирован на Большую землю. Курсик сразу после суда в штабе попал в роту Карпенко, воевал хорошо, выдвинулся, был много раз ранен, ходил на Карпаты; я сам вручил ему в 1944 году орден Красного Знамени. Он был убит в бою под Брестом в мае 1944 года.

А ведь приходили к нам и другие, и этих было больше. Приходили люди с выбитыми зубами, как Бакрадзе, с сожженной кожей, как Миша Тартаковский, с исполосованным шомполами телом… Приходили люди, которые скрипели зубами при одном слове «немец».

Приходили и такие, у которых где-то глубоко в глазах светился огонек ненависти, злобы и предательства…
Как узнать, как понять, как расшифровать души их? Как отделить честное, боевое, может, глубоко заблудившееся, но раскаявшееся, от враждебного, предательского, чужого?..
Вот стоит перед тобой человек, которого ты видишь впервые. И нужно решить ясно и бесповоротно. И без проволочек. Либо принять в отряд, либо…

А в руках никаких документов, справок, а если и есть они, так веры им мало.
Как решать? Может быть, перед тобой будущий Герой Советского Союза, а может, ты впускаешь за пазуху змею, которая смертельно ужалит тебя и твоих товарищей. Тут не скажешь: придите завтра; не напишешь резолюцию, которая гласит: удовлетворить по мере возможности; не сошлешься на вышестоящее начальство. Чем руководствоваться? Глаза — зеркало души человека.

Вот так, смотришь ему в душу — и решаешь, что же за человек перед тобой. А затем даешь смертельное задание, бросаешь в бой. Выдержит человек суровый экзамен войны, останется жив — первый рубикон пройден, живи, борись, показывай нам дальше, кто ты есть. Погибнет — вечная ему слава. Сорвешься — не пеняй на нас: нам не до сантиментов. Вот норма.

 

Метки: , , , , , ,

Люди с чистой совестью: Незримые нити


На длительной стоянке я ближе стал знакомиться с внутренней жизнью отряда, его людьми, организацией и моралью. Стал наблюдать и выяснять для себя движущие силы, цементировавшие этот коллектив, способный на большие дела. Особенно меня поразили отношения людей друг к другу, их моральные нормы, очень действенные, оригинальные и самобытные. Они были основаны на большой правдивости и честности, на оценке человека по прямым, ясным и суровым качествам: храбрости, выносливости, товарищеской солидарности, смекалке и изобретательности. Здесь не было места подхалимам, жестоко высмеивались трусы, карались обманщики и просто нечестные люди. Это был коллектив без тунеядцев. Беспощадно искоренялись ложь — щит посредственности от трудностей жизни, и обман — спутник насилия.

Я совершенно не знаю, как сложился, в какие жизненные формы вылился труд, быт и солдатский подвиг осажденного Ленинграда, но я почему-то уверен, что нормы поведения, кодекс морали ленинградцев имели много общего с нашими требованиями к себе, хотя по чисто внешним признакам между нами было мало общего.

Голодать нам приходилось отнюдь не часто, а лишь в редкие периоды крайне затруднительных положений, когда немцы бросали на нас крупные карательные экспедиции, да если голодали мы, то не систематически. Воевали все время на ходу, и вся наша тактика строилась на том, что мы, не обороняя территории, непрерывно нападали на противника. Зерно тактики — никогда не допускать, чтобы враг мог блокировать нас. Но когда я ищу сравнений, то мне иногда кажется, что мы были кочующими по просторам Украины, Польши и Белоруссии ленинградцами.

Какие-то незримые нити связывали нас, как связывает блеснувшая во взгляде мысль единодумцев, решившихся умереть, но не сдаться врагу. И не только не сдаться, и не только умереть, но и сеять в рядах врага смятение и смерть.

 

Метки: , , , , ,

Люди с чистой совестью: Карпенко


После Ковпака и Руднева самый уважаемый партизан был командир третьей роты автоматчиков Карпенко.

Карпенко до войны работал трактористом. По пьяному делу один из его товарищей-трактористов в драке убил кого-то. Карпенко ходил в холостяках, а у товарища была жена и двое детей. Убийцу должны были судить, жена убивалась, плакала, а ее муж, в пьяном виде совершивший преступление, совсем упал духом и не знал, что делать. Как-то Карпенко долго говорил с этим трактористом на полевом стане. Потом пришел в суд и заявил судьям, что это он убил человека. Взяв вину товарища на себя, Карпенко добровольно пошел за него в тюрьму, получив десять лет. Он был в исправительном лагере. Через два года за образцовую работу на канале он был освобожден и в армию попал в авиадесантные части.

Таким был Карпенко, странный идеалист, возглавлявший третью роту людей без имен, но с отважными сердцами.

Сержант Карпенко с группой разведчиков в августе 1941 года отстал от своей воинской части, выполняя разведывательное задание. Карпенко был разведчиком бригады Родимцева, той самой, которая в Голосеевском лесу в сентябре 1941 года дала жестокий и решительный бой передовым дивизиям эсэсовцев, прорвавшимся к Киеву. Эсэсовцы катили на мотоциклах, автомобилях и танкетках, думая с ходу влететь на Крещатик. Но под Голосеевским лесом их встретили десантники Родимцева. Двое суток продолжался жестокий бой. Немцы лезли в психическую атаку. Атаки захлебывались, потом повторялись снова и снова, пока весь лес и предполье к нему не были почти сплошь устланы немецкими трупами.

В сентябре же 1941 года в районе Ворожбы и Конотопа, куда прорывались немецкие части, сержанты бригады Родимцева, Карпенко и Цымбал с разведывательной группой в десять — пятнадцать человек, далеко вклинившись в расположение противника, оказались отрезанными от своей части. Измученные бессонными ночами и стычками с ночными разъездами, они ушли в лес. Решили отдохнуть сутки, другие, а затем прорваться к своим. Похоже было, что фронт ушел далеко на восток и прорываться придется долго и упорно. Кое у кого из бойцов затряслись поджилки, и люди, маскируя безразличием свое волнение, изредка спрашивали Карпенко:
— Федя, а вдруг не пройдем, а вдруг немец все дороги занял? А впереди, брат, леса нет — одни голые степи.
Федя помалкивал, обдумывая положение. От крестьян соседних сел он слыхал о том, что где-то здесь, недалеко, уже начали действовать партизаны.
Короткие, как зарницы, перестрелки, вспыхивавшие изредка по ночам, подтверждали это. Немецкие связисты и квартирьеры, раньше поодиночке безбоязненно раскатывавшие глухими дорогами, сейчас торопились скорее проскочить узкие места и, проезжая группами, осторожно оглядывались по сторонам.

Несколько машин неожиданно подорвались на минах по дороге из Путивля в Конотоп, там, где только что прошла моторизованная дивизия гитлеровцев. Ясно было, что мины свежие, и кто-то рядом с Карпенко и Цымбалом, осторожно маскируясь и скрывая свое имя и местонахождение, бросает вызов врагу.
Карпенко заинтересовался этим, потому что он был опытным разведчиком, уже несколько раз ходил по ближним тылам немцев, наступавших тогда безрассудно в упоении первого успеха. Он видел возможность партизанской борьбы и сам подумывал о том, что могут сделать смелые люди в тылу врага. На вторые или третьи сутки пребывания в лесу бойцы Карпенко услыхали и от местных жителей странное имя: Ковпак.

Колхозники тонко намекнули бойцам Цымбала и Карпенко, чтобы они осторожно вели себя в лесу и в особенности не доверяли старику, леснику, который побывал в немецкой жандармерии в Путивле, получил от гестаповцев хорошую двустволку и часто шлялся в жандармерию, улаживая свои лесные дела.
Такой сосед был опасен для Карпенко в его положении. Ребята решили выследить старика, прибрать его к рукам, а если не удастся, то просто убрать с дороги. Все яснее становилось, что разведывательная командировка в тыл затягивается, и десантники, будто в шутку, все чаще стали называть себяпартизанами.

Расположившись на привал на лесной поляне, недалеко от перекрестка лесных троп, Карпенко однажды увидел фигуру старика с клюкой, шедшего по тропке. Он был один и вел себя в лесу непринужденно и смело. Он походил на старого хищника, который идет по следу своей добычи. Старик иногда останавливался, рассматривал тропу, брал в руки ветви деревьев с тронутыми осенью листьями, разглядывал их, затем вытягивал голову вперед, как бы принюхиваясь к лесному воздуху, и шел дальше.

Карпенко следил за ним, молча прильнув к траве. Когда старик прошел мимо и спина его скрылась за деревьями, Карпенко, поднявшись, решительно
сказал:
— Всем оставаться на месте, Цымбал и Намалеванный — за мной.
Хлопцы поняли своего вожака сразу:
— Ишь, выслеживает, старый дьявол! Ухлопать его надо, товарищ командир, из-за него житья не будет.
— Сам знаю, — ответил Карпенко.
Он дал соседу свой автомат, вынул из кобуры пистолет и сунул его в карман. Еще раз сказав Цымбалу и Намалеванному «за мной», он быстро пошел по траве, догоняя старика. Сразу за поворотом они увидели его спину.

Старик медленно и задумчиво шел по тропе. Карпенко прибавил шагу и, догоняя лесника, опустил руку в карман, когда ему показалось, что тот слегка повернул голову и заметил его. Но лесник выпрямился и снова медленно пошел дальше, как бы ничего не замечая. «Хитер старый лис, ох, и хитер, — подумал про себя Карпенко и прибавил шагу, — но от меня теперь не уйдешь».

Они уже почти догнали старика и шли в ногу с ним, на расстоянии
нескольких метров. Пройдя еще немного, старик резко повернулся, остановился, в упор глядя на трех бойцов. Они подошли ближе — Карпенко прямо, Цымбал и Намалеванный — по бокам. Глаза старика смотрели спокойно, седенькая бородка не дрожала, только два пальца на правой руке, странно согнутые, изредка вздрагивали в непроизвольном движении.

— Ну, что вам, хлопцы, от меня надо? — спросил старик, стараясь усмехнуться. — Насели человеку на пятки, вроде я дивчина яка, — и он дружелюбно сделал шаг вперед.
Карпенко снова сунул руку в карман.
— Вот тебя-то нам и надо. — Он кивнул головой хлопцам, и они обступили старика. Старик посмотрел на них:
— Ага, окружение, значит. Выходит, мне и выхода от вас нет?
Карпенко вынул из кармана пистолет и сунул его под нос старику.
— Ну, вот что, долго нам с тобой тут разговаривать нечего, ты хвостом не крути, говори, что в лесу ищешь? Кого выслеживаешь по этим тропам, чего к лесу принюхиваешься в военное время?

Старик усмехнулся:
— Наше дело такое, лесное.
— Да что с ним долго разговаривать! — воскликнул Цымбал. — Федя, дай ему девять грамм, и дело с концом.
— давай кончать, Федя., — убедительно сказал Намалеванный.
— Молчать! — крикнул на них Карпенко. — Не мешайте, допрос снимаю, не видите? Ну, говори, — он снова сунул пистолет ближе к носу старика.
— Ты эту штучку из-под носа моего убери, у меня тоже такая штучка имеется, — и старик вынул из кармана маленький пистолет. — А стрелять и не подумайте, — добавил он, — я вот свистну своим хлопцам, и от вас, в случае чего, мокрое место останется. — Затем, выйдя из себя, заорал на весь лес: —
Отойди на три шага от меня! Против кого пистолетом машешь! Я есть партизан гражданской войны. Я два Егория по лучил, когда ты еще под столом ходил,сопляк!…..

Такими группами и прирастал отряд Ковпака-Руднева.

Особо охотно брали в отряд людей, бежавших из плена, хлебнувших фашистской «культуры, потому что человек, побывавший в немецком плену, второй раз живым в плен никогда не сдавался. Люди бились до последнего патрона и до последнего вздоха.

Одним из таких был широкоплечий грузин Бакрадзе . До войны он был инженером , а в плен попал сержантом артиллерии. Выбирался из плена с группой майора Анисимова, организовавшего побег из концентрационного лагеря.

Бакрадзе ходил большими медленными шагами, и комиссар Руднев с восхищением смотрел на его широкие плечи, высокую грудную клетку и хлопал его по плечу.
— Ну как, Давид, познакомился с немцами?
— Да, — отвечал Бакрадзе, — знакомство наше на всю жизнь отмечено, — и раскрывал рот, показывая челюсть, из которой с одной стороны были выбиты все зубы. — Стулом меня немец ударил по зубам.
— За что же? — спросил Руднев.
— Сам не знаю, плохо понимаю я по-ихнему…

 

Метки: , , , , , ,

Люди с чистой совестью: Интересные воспоминания о знаменитом партизанском отряде Ковпака


Интересные воспоминания о знаменитом партизанском отряде Ковпака оставил нам командир разведки Петр Петрович Вершигора в своей книге «Люди с чистой совестью».

К 70 летию нашей Советской Победы публикуем лишь некоторые отрывки, имеющие значение не только в плане восстановления исторической памяти , а важные для всего современного сопротивления русских духовному геноциду , развязанному глобал-фашистским капиталистическим режимом, установленным на территории бывшего СССР в результате изменнических и враждебных действий антисоветских элит , начало которым положено еще антибольшевистским переворотом 50-х гг .

Семен Васильевич Руднев.

Руднев и Ковпак были людьми, способными вести за собой массы.
На первый взгляд совершенно противоположные друг другу — старик шестидесяти лет, без образования, но с большим жизненным опытом, старый солдат-рубака в полном смысле слова, разведчик первой мировой войны, пересидевший в окопах и переползавший по-пластунски земли Галиции и Карпат, имевший два Георгиевских креста, служивший у Чапаева в гражданскую войну — Сидор Ковпак и культурный, военнообразованный, храбрейший воин и обаятельный оратор — Руднев.

Руднев был ранен в горло в первые месяцы своей партизанской деятельности. В партизанском же отряде он и вылечился. После ранения немного картавил, и это придавало особую привлекательность его речи. А речь была основным, чем двигал вперед он свое большое дело.

Во время мирной жизни мы забыли об этом могучем оружии, его притупили некоторые ораторы, выступавшие на собраниях и митингах, по шпаргалкам произнося затасканные фразы, которые не вызывали чувства подъема, не будили мысль и были способны вызвать лишь тошнотворную скуку.

Слушая Руднева на лесной поляне, когда он говорил с бойцами, или его речь на сходках мирных жителей, я впервые узнал и увидел, что может сделать человеческое слово.
Руднев не умел говорить казенно; каждое простое, обыкновенное слово было проникнуто у него страстностью, оно было целеустремленным, действовало как пуля по врагу. Руднев неустанно работал над воспитанием своих партизан.

Он выбивал из них ненужную жестокость, он вселял в них уверенность, воспитывал терпеливость, выносливость, высмеивал трусов, пьяниц и особенно жестоко боролся с мародерами. Последнее чрезвычайно важно в партизанской жизни.

Это отлично понимал Семен Васильевич Руднев. Иногда он напоминал мне педагога Макаренко, каким можно себе представить его по книге «Педагогическая поэма». Что-то общее было между Макаренко — воспитателем беспризорных детей, из которых он ковал сознательных, грамотных, стойкихбойцов социализма, и Рудневым, который где-то по ту сторону фронта, там, где фашисты сознательно стимулировали низменные человеческие страсти и инстинкты, личным примером вел партизан к доблести и геройству.

Перед человеком, совершившим первый проступок, дрогнувшим во время отступления, Руднев открывал возможность исправиться.

Немцы говорили:
«Хочешь иметь власть над людьми — поступай в полицию. Ты будешь господином, ты сможешь жрать, пить, насиловать женщин, копить себе имущество, расстреливать людей. (И находились такие, которых прельщал этот путь.) А если ты не хочешь идти по такому пути — вот тебе другой: работая на нас здесь, а потом мы тебя угоним в Германию».

Если же человек не хотел идти по этим двум путям, он шел в лес, брал оружие и боролся. Боролся даже тогда, когда фронт неизвестно где, а немецкая пропаганда твердит, что Москва давно взята.
Некоторые пошли в партизаны, но затем, под влиянием временных неудач, заколебались. Руднев особенно следил за такими. Он направлял их, помогал, ободрял, воспитывал, делал похожими на себя.

Когда я слушал беседы Руднева с партизанами, когда совершал с ним рейды, он напоминал мне другого, никогда не существовавшего человека, возникшего лишь в воображении гениального писателя. Руднев напоминал мне тогда Данко из горьковских рассказов старухи Изергиль, Данко, который вырвал из своей груди сердце, и оно запылало ярким пламенем, освещая путь заблудившимся в чаще жизни людям.

Руднев был человеком, способным повести за собой массу, порой колеблющуюся, — массу, которой нужно питаться, спать, одеваться, которой иногда хочется отдохнуть. Роль Семена Васильевича Руднева в партизанском движении на Украине — да и не только на Украине — гораздо большая, чем та,которую он играл по своему служебному положению. Хотя он был только комиссаром Путивльского партизанского отряда, но влияние Руднева, стиль его работы распространялись на сотни партизанских отрядов от Брянска до Карпат, от Житомира до Гродно.

Партизаны других соединений всегда старались подражать соединению Ковпака. Оно было лучшим не только по своим боевым качествам и отборному составу, но и потому, что своими рейдами всегда открывало новую страницу летописи партизанского движения. Партизаны Ковпака и Руднева ходили дальше всех, они были открывателями нового пространства, они были разведкой партизанского движения Украины, Белоруссии, Польши. А впереди них шел красивый сорокалетний мужчина, с черными жгучими волосами, с черными усами, энергичный и простой, непримиримый и страстный, шел, высоко неся свое мужественное, горящее ненавистью к врагу и любовью к Родине сердце, освещая путь своим бойцам, не давая им стать обывателями партизанского дела.

Ковпака и Руднева судьба свела еще в годы мирной жизни. Оба – участники гражданской войны: Ковпак воевал у Чапаева, гонялся за бандами Махно по степям Украины, а Руднев — тогда еще юноша — участвовал в штурме Зимнего дворца.

Мирные годы они провели по-разному. Ковпак работал на хозяйственных,советских и партийных должностях. Война застала его председателем Путивльского городского совета. До этого он был начальником дорожного строительства, и в партизанские времена, в особенно удачные месяцы, когда
начштаба Базыма приносил месячную сводку и Ковпак доходил до графы, где указывались погонные метры взорванных и сожженных шоссейных мостов, в штабе воцарялась комическая пауза, и Руднев провозглашал:
— Внимание! Товарищ директор Дорстроя подводит баланс ремонтных работ.
Ну как, Сидор, промфинплан выполнил?
— Выполнив, чорты його батькови в печинку, — говорил Ковпак и, нагибаясь над отчетом, ставил внизу свою подпись.

Руднев почти всю жизнь провел в армии. Начав с красноармейца почти мальчишкой, он уже в 1935 году был полковым комиссаром, много работал над своим образованием — общим и военным — и ко времени хасанских событий был уже культурным, высокообразованным кадровым командиром.

Военная выправка, подтянутость, требовательность к себе и подчиненным сочетались у него с задушевностью и знанием солдатской души, быта и нужд.
Впоследствии он работал у себя на родине, в Путивле, председателем совета Осоавиахима. Там они и встретились с Ковпаком.

В начале войны и предгорсовета Ковпак и осоавиахимовец Руднев организовали, каждый в отдельности, партизанский отряд. Оба они были поставлены районными партийными организациями во главе выделенных райкомом групп коммунистов. Большинство первых партизан подбиралось из партийного актива. Было немало участников гражданской войны. Отряд Руднева в областном городе Сумы проходил спец обучение и в свой Путивльский район попал уже через линию фронта. У Ковпака активистами были Коренев — Дед Мороз, Микола Москаленко; у Руднева — учителя коммунисты Базыма, Пятышкин и другие.

Первые недели самостоятельной борьбы показали им необходимость объединиться,и уже на второй месяц оккупации района отряды нашли друг друга. Руднев предложил слить их воедино.
— Ты, Сидор, командуй, а я, по старой памяти, буду комиссаром.

Помню первое совещание командиров ковпаковского соединения, на котором мне пришлось присутствовать. Шел разбор боя в селе Пигаревке.
В этом бою партизаны разгромили вражеский батальон, но и сами понесли значительные потери. Раненых — около сорока человек, были и убитые.
— Сколько помню, никогда таких потерь не было, — виновато говорил мне Ковпак. Чувствовалось, как тяжела ему эта утрата.

Разбор начался с доклада начштаба, затем выступали командиры.

Разговор заканчивал Руднев. Это было, видимо, установившейся традицией.
В отличие от Ковпака, он никогда не говорил о явных отрицательных поступках или провинившихся людях. Он просто умалчивал о них, но так, что все видели и чувствовали презрение ко всему, что тянуло нас назад. Он давал понять, что это было для них чуждым… Но в хорошем стремлении люди тоже иногда делают ошибки. Вот это Руднев умел, как никто, подмечать, мягко и настойчиво,вовремя остановить, выправить человека. Помню, именно на этом совещании он сказал:

— Есть люди отважные. Но у них изъян: они делают одолжение Родине и товарищам своей храбростью и борьбой. Борьба с врагом — это твой долг перед Родиной, а храбрость — долг перед твоей совестью. Мы не нищие, и нам не нужны подаяния.

Крепко критиковал он безрассудство одного командира, который неправильно повел свой взвод, поставил людей под кинжальный огонь пулеметов, а затем, когда понял свою ошибку, бросился на пулемет и погиб.
— Что же сейчас критиковать, Семен Васильич, — заметил Базыма, -мертвых не подымешь…
— Неверно, — сказал комиссар задумчиво. — Неверно, Григорий Яковлевич.
Мертвым тоже не прощают ошибок.
— А почему, я вас спытаю? — подхватил, оживившись, Ковпак. — Вот я вам
зараз скажу, почему. Чтоб живым не повадно было спотыкаться. Понял? То-то…
Жестокие слова, так мне тогда показалось, но потом я много раз убеждался, как они справедливы.
Вот какими были эти два человека, с которыми судьба свела меня, беспартийного интеллигента, в августе 1942 года.

Комиссар Руднев погиб в бою прикрывая выход ковпаковского отряда из окружения в Карпатах.

 

Метки: , , , , ,

Пенза, ПАМЯТЬ О ВОЙНЕ КАК ЛАНДШАФТНЫЙ ДИЗАЙН У ПИВНУШКИ…



Кампания по спасению сквера «Три гвоздики» в Пензе, а точнее, тех нескольких деревьев, что от него остались, продолжается – там состоялся пикет, организованный молодёжной организацией «Поколение Нового Времени». И кроме выступления в защиту оставшихся деревьев, протест был направлен против неуместного и даже кощунственного соседства пивного ресторана «Мюнхен», расположенного в доме, ради которого в своё время этот сквер, заложенный в честь 35-летия Победы, и ликвидировали девять лет назад с благословения высокопоставленных городских начальников…

Если бы некие злодеи не обрезали кору на этих оставшихся деревьях в преддверии празднования 70-летия Победы, и если бы бдительные местные жители не обратили на это внимания и не подняли бы шум, никто в Пензе, кроме этих самых местных жителей, и не вспомнил бы ни о каком сквере «Три гвоздики», точнее, о том, что от него осталось. И никто не кинулся бы пиариться перед телекамерами на фоне действа по уборке данной местности и посадке там новых деревьев, также никому и в голову не пришло бы покрасить железную конструкцию в виде трех гвоздик, напоминающих, что тут был когда-то сквер, который был заложен в год празднования 35-летия победы в Великой Отечественной войне. Да и если бы вандалы попортили деревья не перед празднованием юбилея Победы, а в другое время, например, уже после 9 мая, никакого шума и не было бы, молодогвардейцы тут не фотографировались бы по ходу своего лицедейства в степени безнадёжно запоздавшего патриотизма, и пивной кабак «Мюнхен» не получил бы такой вот сомнительной, но всё же бесплатной рекламы. Вот об этом соседстве, оскорбительном для людей, любящих свою страну, знающих её историю и хранящих память о павших на полях сражений в той войне, и стоит поговорить…

Для несведущих граждан, особенно, для всяких там молодогвардейцев, следует сразу пояснить, что процветающий кабак «Мюнхен» и стоящая поодаль железная композиция «Три гвоздики», оставшаяся после уничтожения сквера, есть тандем кощунственный – Гитлер свой сатанинский путь начинал в пивнушках того самого Мюнхена… И не заметить это издевательство над памятью наших ветеранов члены молодёжного движения «Поколение Нового Времени» просто не могли в силу своего коммунистического мировоззрения. Остальным такое соседство, видимо, до одного места – тем же молодогвардейцам и им подобным и в голову не придёт затрагивать в своём постановочном патриотизме интересы частного капитала, разве что команда сверху вдруг поступит…

Итак, вот оно, позорище Пензы в виде пивнушки на немецкий лад, обосновавшейся на святом для истинно русского человека месте – даже если после юбилейных торжеств по обыкновению всё забудут и снесут остатки этого сквера, как и было задумано, когда портили деревья, эта местность в памяти народной так и останется, как «Три гвоздики». Упрекать вышедшую на акцию протеста молодёжь в том, что они как бы рисуются в тему юбилея Победы, а раньше и не помышляли изгонять пивного беса, который, судя по вывеске, только недавно там появился, вовсе не следует – эта организация существует в Пензе менее полугода… Но, как видно, уже серьёзно о себе заявляет.

Кроме представителей «Поколения Нового Времени» сюда пришли и коммунисты, которые, кстати, в своё время вышли из КПРФ, но коммунистами остались, и националисты, просто общественные деятели… Но поскольку это не мероприятие ликующих молодогвардейцев, то акцию эту никакие правильные пензенские СМИ не освещали, ибо все показные сцены тут уже были, и об этом скандальном месте, видимо, уже стали забывать. Естественно, были и стражи порядка, а также некий дотошный «прохожий», сильно смахивающий на студента юрфака, стажирующегося в полиции… На пикет обратили внимание и местные жители, которые поведали историю этого многострадального сквера.

А из кабака никто не вышел. Ибо им всё происходящее, видимо, до балды – они тут хозяева…

Совершенно понятно, что после пикета ликвидировать этот пивной ресторан никто не будет. Всё так и останется, ибо юбилей Победы уйдёт в историю, а для акул алкогольного бизнеса совесть и гражданская ответственность есть чувства неведомые. Поэтому алчущих золотого тельца надобно бить более действенными в бизнесе методами – если этот пикет не просто плановая акция для отчётности на фоне юбилейных торжеств, то ведь можно продолжить это святое дело и добиться того, что в этот кабак ни один порядочный человек не пойдёт. Способов много. Причём, на власть тут надеяться не стоит – ведь кто-то разрешил открыть тут столь характерное питейное заведение с намёком, дескать, по памяти о подвиге нашего народа в Великой Отечественной войне да топором в угоду памяти о пивных шабашах бесноватого Адольфа… И не надо только говорить, что власть тут не имеет никаких полномочий – что было бы, например, если бы вместо столь «патриотичного» американского «Макдоналдса» на главной площади Пензы и Пензенской области обосновался штаб какого-нибудь националистического «Союза Михаила Архангела»?

Но пока по чьему-то преступному недомыслию имеем в Пензе то, что имеем – остатки памяти о войне в качестве ландшафтного дизайна возле немецкой пивнушки…

Виктор Шамаев.

 

Метки: , , , ,

Лицемерие федеральных масштабов к 70-летию Победы


Олег Комолов

«Ветераны ВОВ и труженики тыла получат по почте персональные поздравления от Путина», — об очередной пропагандистской акции Кремля раструбили все крупные и не очень телеканалы, газеты и сайты. В преддверии 70-летней годовщины Победы в Великой Отечественной войне силами Почты России по всей стране разослано 2,5 млн. писем. В Москве счастливыми получателями поздравления станут 252 тыс. 595 человек.

Мне также удалось обнаружить в почтовом ящике конверт с пометкой «Москва. Кремль», адресованный моей бабушке – труженице тыла. Одиннадцатилетней девочкой в 1943 г. после освобождения Харькова она вместе со своими сёстрами и братом без какого-либо принуждения пошла работать в швейный цех по производству солдатских шинелей.

Красивый белый конверт с фрагментом знаменитой фотографии бойцов 150-й стрелковой дивизии у Рейхстага. На месте почтовых марок — изображение оливковой ветви, подвязанной «георгиевской» гвардейской ленточкой и контур ордена Победы, в центре которого вместо серпа и молота указана дата: 09.05.2015.

Текст письма также стерилен: в полутора десятках строчек ни малейшего упоминания роли Советского Союза, Красной армии, советской наднациональной идеи, советского народа, неотъемлемой частью которого и являлись все адресаты поздравления.

Текст завершается пожеланиями «доброго здоровья и всего наилучшего». Однако слова обращены к человеку, умершему ещё в 2012 году. И всё это время накануне каждого 9 мая нам в почтовый ящик приходит очередное «поздравление» с праздником. Можно, конечно, предположить, что умершего человека просто забыли вычеркнуть из каких-то там списков и списать всё на расхлябанность чиновников. Однако в другом смерть бабушки зафиксировали очень оперативно и уже на следующий месяц квитанция по оплате услуг ЖКХ пришла уже с новым заполнением. В графе «льготники » значился ноль.

Впрочем, и при жизни от российской власти бабушка кроме писем на лощёной бумаге мало что получала. От продуктовых наборов, выдаваемых ветеранам в собесе, она отказалась почти сразу: банку сгущёнки с пальмовым маслом, соевую «сладкую плитку» вместо шоколада и пачку самых дешёвых макарон она всегда расценивала как плевок в душу тех, кто, по словам Путина, «сберег Отечество и освободил мир от нацизма». «Сначала кинут кость старикам, а потом кричат по всем каналам про заботу о ветеранах. Не надо мне ваших копеечных подачек. Ешьте сами», — отвечала она назойливым сотрудницам районной управы, искренне удивлявшихся тому, что кто-то отказывается от «халявы».

Пенсия в 14,5 тыс. рублей вместе со всеми надбавками, из которых 8 тыс. уходило на покупку дорогостоящих лекарств, — всё, чем подкрепляла свои медовые речи и обещания российская власть. Хорошо помню тот момент, когда за полтора месяца до смерти бабушки врач в московской больнице, взяв за локоть, отвёл меня в сторону и популярно разъяснил, что ей требуется операция. Стоимость процедур — несколько сотен тысяч рублей без учёта расходов на реабилитацию. Где было то замечательное государство, которое в лице Путина обещало «помнить о том, какую высокую цену заплатил наш народ за эти долгожданные мгновения торжества и триумфа, какие испытания выпали на его долю»?

Ответ на этот вопрос кроется во вселенском лицемерии, поразившем российское общество. Здесь и квартиры ветеранам, коих уже можно перечесть по пальцам — минимум затрат, зато максимум пиара. И подарки беременным женщинам в городских поликлиниках – один подгузник в пакете вместе с кучей листовок, восхваляющих мэра. И детские пособия в несколько десятков рублей. И яркая реклама парикмахерской, предлагающая 9 мая скидку в 50% ветеранам войны. Этот ряд можно продолжить зарплатой в Российской академии наук в 13000 рублей; пособием по безработице ниже прожиточного минимума; бесправным местным самоуправлением и т.д. и т.п…

В поздравлении Путина отмечалось, что люди военной эпохи смогли «сохранить достоинство». Действительно, смогли, и пронесли его через свою жизнь. Именно этой важной черты не хватает современному российскому обществу, готовому в обмен на иллюзорное чувство «стабильности» смириться с участью скотины в господарском стаде.

 

Метки:

В Ростовской области пенсионер задушил страдающую онкологией супругу, чтобы избавить ее от мучений


В Ростовской области следователи возбудили уголовное дело в отношении 74-летнего жителя Сальска, который подозревается в убийстве супруги.

Накануне, 4 мая, пожилой мужчина задушил свою тяжелобольную жену.
— Сальчанин сам позвонил в правоохранительные органы и рассказал о случившемся, — прокомментировали в СУ СК РФ по Ростовской области, — он рассказал, что 70-летняя супруга, страдающая онкологическим заболеванием, сама попросила убить ее, чтобы избавить от мучений.

Пенсионер во всем признался. В отношении него возбуждено уголовное дело по статье «Убийство». Он находится под подпиской о невыезде.

 

Метки: ,

Экс-депутат пензенской гордумы вновь объявлен в международный розыск как мошенник


Бывший депутат Пензенской городской думы единоросс Олег Тюгаев повторно объявлен в международный розыск из-за возобновления в отношении него закрытого ранее уголовного дела. Как сообщил корреспондент Каспаров.Ru, 7 мая информацию подтвердило СУ СКР по Пензенской области.

Отметим, что уголовное дело в отношении Тюгаева было возбуждено в 2012 году. По данным следствия, он создал организованную преступную группу, которая действовала в период с 2009 по 2012 год.

Бизнесмены вводили в заблуждение налоговые органы, получая от имени различных юридических лиц возмещение НДС из федерального бюджета,

хотя реальные сделки не проводились. Общая сумма ущерба, причиненного государству, по версии следствия, превысила 67 млн рублей.

Тюгаева впервые объявили в федеральный розыск в 2012 году за мошенничество в особо крупном размере, летом 2013 года его задержали в Италии, но так и не экстрадировали в Россию. А в 2014 году СУ СКР по Приволжскому федеральному округу уголовное дело в отношении него было закрыто за отсутствием состава преступления, так как

арбитражный суд счел действия Тюгаева и его партнеров законными, однако спустя полгода следователи вновь вернулись к собранным материалам.

В международный розыск также объявлен предполагаемый сообщник Тюгаева — бывший директор казанской фирмы «Премьер» Олег Миронов.

Виктор Шамаев

 

Метки: ,

НОВАЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПОДЕЛКА 1-го КАНАЛА, или «ПОДЛИННАЯ ЧЕПУХА О «МОЛОДОЙ ГВАРДИИ»!


Вновь российское ТВ выпустило историческую чепуху о реальных героях Великой Отечественной войны — молодогвардейцах.

Смотреть такое невозможно: уголовник Тюленин — «Тюлень»,- ботаник Земнухов, уродливая Ульяна Громова, пошлая Шевцова, раздевающаяся перед немцами до нижнего белья и т.п.

Сразу видно, что фильм снимают люди, совершенно не знающие ничего о войне вообще: тут и подпольщики, орущие на всю улицу, и скрывающийся раненый, дышащий свежим воздухом у открытого окна, и молодогвардеец, набрасывающийся средь бела дня с поцелуями на девушку, чтобы избежать полицейского досмотра, и «взятие языка» молодогвардейцами, и взятие военного склада, и — без всякой подготовки — атака на зернохранилище, и переведение в главных действующих лиц полицаев, и мн.др. ляпы a-la-Gollivyd!

При этом у авторов хватает наглости назвать эту чепуху «подлинной историей»! Посмотришь такое — и сразу подумаешь: сильнее, чем российское кино и ТВ, нашу историю вряд ли кто-то уже перепишет!..
Мнение человека из нашей группы:
Сергей Чигирин: «Ну, не понять авторам то высокое моральное и патриотическое воспитание советской молодежи!
Авторы явно выстраивают поведение героев в системе координат 90х годов. Прослеживается формирование не сопротивления врагу а поведения банд девяностых».

В общем, «Сволочи», «Штрафбат» и пр. «открытия» ждут продолжения!..

https://vk.com/feed?w=wall-82198509_4669

 

Метки: ,