RSS

Архив за день: 2015/05/24

«Быть хорошим врачом теперь невыгодно?»


В редакцию сайта движения «Вместе — за достойную медицину!» пришло письмо. «Крик отчаяния», как охарактеризовал его автор, врач акушер-гинеколог женской консультации при Городской Поликлинике №180 (4 филиал) Департамента здравоохранения г. Москвы.

Я работаю врачом акушером-гинекологом в государственном учреждении — в женской консультации в г. Москве уже 5 лет. В последнее время, в связи с реформой здравоохранения, в нашей поликлинике произошли некоторые изменения, которые вызывают ряд вопросов об их законности.
Ситуация 1

Официальное время приема у нас было с 8:00 до 16:00 в первую смену и с 12:00 до 20:00 — во вторую. Из них 6 часов — чистое время приема (норма 24 пациента в день), а остальное время — для выездов на дом и работы с документацией (написание обменных карт, всевозможные отчеты и т.д.). В это время включается 30 минут на обед. Также есть 1 рабочая суббота в месяц.

С ноября 2014 изменилось время приема: утреннюю смену сдвинули на час раньше, а вечернюю — на час позже. Теперь официальное время работы: с 06:48 до 15:18 и с 12:42 до 21:12. В это время теперь включается полчаса — перерыв на обед (8 часов рабочее время плюс 30 минут обед) и добавили 2 дополнительных талона. Теперь норма приема 26 человек, а с марта планируют 28 человек. Рабочая неделя 5 дней плюс 1 рабочая суббота в месяц. Ни о каком письменном уведомлении даже речь не идет.

В результате изменений приходится заниматься документами в свое личное время (т.к. это физически невозможно успеть в рабочее).

Промежуток между вечерней и утренней сменами (официально) — 9 часов 36 минут. Реально, прием невозможно закончить вовремя, т.к. сверх записи приходится принимать пациентов с экстренными ситуациями (боли и кровотечение). Соответственно, прием длится в среднем на час дольше плюс уборка кабинета 20–30 минут после приема. Дорога от дома до работы занимает около часа, на ужин, сон и завтрак остается 8 часов. Некоторые врачи спят по 5 часов, что неизбежно приводит к снижению работоспособности и ухудшению самочувствия.
Ситуация 2

В ноябре-декабре 2014 года я проходила плановую учебу (раз в 5 лет — повышение квалификации и подтверждение права на работу). В это время, помимо изменения графика работы (изложенном в вопросе 1), меня перевели в другой кабинет, который не укомплектован частью оборудования. В частности, в кабинете нет медицинского передвижного светильника (необходимого для гинекологического осмотра) и малогабаритного допплеровского анализатора сердечно-сосудистой деятельности матери и плода (эти предметы входят в перечень оснащения кабинета гинеколога согласно приложению №3 к приказу Министерства здравоохранения РФ от 1 ноября 2012 г. № 572н).

Вместо специализированной лампы, мне пришлось за свой счет купить настольную лампу, чтобы не проводить осмотры вслепую. Эта лампа не дает необходимого освещения, но дает возможность «хоть как-то» проводить осмотры.

Из-за отсутствия допплеровского анализатора акушерке приходится до 10 раз за смену ходить в соседние кабинеты и брать анализатор, чтобы выслушать сердцебиение плода, а потом относить его обратно. Система ЕМИАС предусматривает всего 15 минут на одного пациента, и времени на это хождение нет.

В большинстве кабинетов нашей консультации нет принтеров (что также входит в перечень оснащения кабинета гинеколога согласно приложению № 3 к приказу Министерства здравоохранения РФ от 1 ноября 2012 г. № 572н). В результате, врачам приходится дублировать информацию в программе ЕМИАС и на бумажных носителях. Это двойная работа, которую можно было бы избежать, если адекватно оснастить кабинеты.

На мой вопрос к руководству, когда оснастят кабинет, был получен ответ: «Все заказано, но денег у поликлиники на это нет. Когда будут деньги, купим.»
В дополнение к Ситуации №2 (26.02.2015)

За последнюю неделю во все кабинеты установили принтеры, однако распечатанные направления на больничные листы и талоны на законченный случай нетрудоспособности требуют все равно заполненные от руки (причем, бланки давно закончились, и приходится их копировать), т.к. они маленькие и наш методист (до реформы она была председателем врачебной комиссии по КЭК) считает, что ей так удобнее. Это ее личное распоряжение! В результате, приходится делать двойную работу. В мой кабинет купили необходимые лампу и фетальный допплер (допплер плохо считает ЧСС плода, шумит, скрипит… В общем, работает некорректно). Вчера я сообщила об этом заведующей женской консультацией, но реакции не последовало. Сегодня напишу ей об этом в виде должностной записки.
Ситуация 3

В нашем государственном учреждении здравоохранения с 2014 года ввели платные услуги. Условий для их адекватного оказания нет (ни отдельного кабинета, ни времени приема): платные пациенты просто приходят, «отодвигают» очередь и приходится их принимать, а записанные на прием через ЕМИАС пациенты вынуждены ждать.

В 2014 году с врачами было подписано доп. соглашение на оказание платных услуг. Я это соглашение не подписывала, т.к. не хочу оказывать платные услуги. Я работаю в системе ОМС и принципиально не иду в коммерческие мед. центры.

В 2015 году никаких соглашений никто не подписывал. Заведующая женской консультацией просто поставила всех перед фактом, что теперь платные услуги оказывают все врачи в обязательном порядке.
Ситуация 4

Я не могу адекватно выполнять свои прямые должностные обязанности, предусмотренные приказом Министерства здравоохранения РФ от 1 ноября 2012 г. № 572н, так как ЕМИАС не предусматривает соблюдение нормативов приема пациентов, которые указаны в приложении №3 к приказу Министерства здравоохранения РФ от 1 ноября 2012 г. № 572н.

Например, согласно этому приказу, первичный прием беременной женщины — 30 минут, повторный прием беременной женщины — 20 минут. Система ЕМИАС предусматривает запись на прием каждые 15 минут и менять продолжительность приема запрещено (хотя программа предусматривает такую возможность).

Например, чтобы поставить женщину на учет по беременности необходимо:

собрать анамнез,
провести полный осмотр,
записать результат осмотра в гинекологическую карту,
оформить карту по беременности — форма 111 (т.е. переписать все данные анамнеза и осмотра),
составить план ведения беременности,
выписать все анализы, указанные в приказе Министерства здравоохранения РФ от 1 ноября 2012 г. № 572н,
рассказать о том, как правильно сдавать анализы,
выписать направления к необходимым специалистам, а также записать пациентку к ним на прием через ЕМИАС,
записать женщину через ЕМИАС на необходимые исследования (как минимум на УЗИ),
сделать и разъяснить пациентке все назначения,
рассказать о правильном питании, особенностях ее состояния, возможных ситуациях, при которых она должна немедленно обратиться за мед. помощью,
назначить ей время следующего приема и записать к себе через ЕМИАС,
если женщина москвичка, то еще и выписать направление на молочно-раздаточный пункт и рассказать куда, когда идти и какие документы иметь при себе.

И все это необходимо успеть за 15 минут. Хорошо, если акушерка на месте, а если она, например, в отпуске или заболела, то врач обязан сделать это сам за те же 15 минут.

Если приходят все записанные пациенты и экстренные пациенты (боли, кровотечение и т.п.), то приходится вести прием и после окончания положенного времени. Времени на работу с документами просто не остается, не говоря уже о том, что иногда прием продолжается и после окончания официального времени работы (в мое личное время).
Ситуация 5

До 13.02.2015 в регистратуре нашей женской консультации единовременно работали 2, иногда 3 мед. регистратора. При этом, у регистратуры почти всегда очередь. В поликлинике, при которой находится наша женская консультация, тоже работают 2 мед. регистратора.

С 16.02.2015 в связи с сокращением штата остался 1 мед. регистратор. Причем он обслуживает и женскую консультацию, и поликлинику. Так как справиться с такой нагрузкой в одиночку невозможно, акушерок женской консультации обязали подбирать карты на прием перед началом смены.

Так же каждая акушерка в свое рабочее время будет на час снята с приема для помощи в регистратуре (в это время врач должен вести прием один). Ни о какой доплате за совместительство речь не идет, никаких письменных распоряжений не было. Возникает законный вопрос: Если не хватает регистраторов, зачем их увольнять? Руководство отвечает, что к ним пришло распоряжение «сверху», сократить «лишних» сотрудников в целях экономии средств на зарплату.

Подобная ситуация и с терапевтом женской консультации. По словам руководства, у терапевта женской консультации не должно быть мед. сестры (хотя в других подобных мед. учреждениях такая должность есть). И терапевт перед началом приема должна подбирать сама себе карты. На ее вопросы о доплате за совмещение с должностью мед. сестры ей был дан ответ, что если должности нет, то и доплачивать не за что.

В должностных инструкциях не прописана такая функция, как подбор карт на прием и, тем более, замена регистраторов.
Ситуация 6

В обязанности мед. регистратора не входит составление расписания врачей в ЕМИАС (их инструкции создавали до внедрения этой системы). В настоящий момент в нашей поликлинике одного из мед. регистраторов в приказном порядке (устно, не в письменной форме) обязали вбивать в программу расписание всех врачей консультации, причем после основного рабочего времени. В результате, рабочий день регистратора может длиться до 11 часов. Ни о какой доплате речь не идет, так как «нет такой ставки». Если просто отказаться от этого, врачи остаются без расписания. В результате оказывается сильное давление на регистратора (прежде всего психологическое).
Ситуация 7

В приказе Министерства здравоохранения РФ от 1 ноября 2012 г. № 572н, в приложении №2 предусмотрены рекомендуемые нормы нагрузки на один гинекологический участок — 2200 женщин. У нас молодой и постоянно растущий район.

На весь район работает 1 женская консультация, в которой организовано 12 участков.

С января 2015 года запись через ЕМИАС открыта ко всем врачам, без участкового и сменного принципа. В результате, на приеме в среднем 30–50% — пациентки с других участков. Записываются они по принципу: «Вы мне понравились, я буду к вам ходить». В связи с этим, посчитать реальную нагрузку на врача просто невозможно.

Согласно статье 21 Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в РФ», пациент имеет право выбора врача с учетом согласия врача, а в данном случае получается, что мнение врача никого не волнует. То же указано и в приказе Минздравсоцразвития России № 407н от 26 апреля 2012г.

Несмотря на это, заведующая неоднократно ставила врача перед фактом, что она перевела к нему пациентку, которую врач ни разу не видел. Просто заведующая женской консультацией так решила. И врачу приходится либо безропотно согласиться, либо идти на конфликт, который редко заканчивается в пользу врача.

Согласно пункту 3 статьи 70 Федерального закона «Об основах охраны здоровья граждан в РФ» врач имеет право отказаться от лечения пациента. Однако руководитель не принимает в расчет этот закон.

При переводе заведующая обязана уведомить пациента о том, сколько пациентов прикреплено к данному врачу, чего она не делает. Впоследствии, пациенты удивляются, почему им приходится сидеть в очереди, когда соседний кабинет свободен.

При этом, руководство постоянно оказывает давление на тех врачей, к кому нет записи (все талоны расписаны). «Если у вас не будет доступных талонов, вы будете работать в субботу и воскресение».

После увольнения сотрудника в ноябре 2014 года, его участок был расформирован. Дома прикрепили к разным врачам. В январе 2015 года врача, работающего в смотровом кабинете, перевели на работу на участке. Дома снова были сформированы в отдельный участок. Однако на моем участке остались порядка 5 домов сверх того, что было до увольнения. Никакого письменного уведомления об изменении нагрузки я, конечно же, не получала. Меня даже не уведомили в устной форме. Я просто вышла на работу после учебы и узнала об этом от акушерки.

Количество прикрепленных к нашей поликлинике или к конкретному участку, информация недоступная для врача.

«Вы мне понравились, я буду к вам ходить». Получается, что быть хорошим врачом невыгодно?
Ситуация 8

Начиная с мая 2014 года в нашей поликлинике заканчиваются бланки на анализы. Сначала закончились направления на анализ мочи, потом на коагулограмму, сифилис и т.д.

В настоящий момент проще перечислить, что осталось, чем писать, чего нет.

Ответ руководства один: «Денег нет, пишите на листочках».

Сначала обещали заказать в сентябре 2014 года, но на дворе уже февраль 2015, а воз и ныне там.

Например, как выдать женщине результаты анализов для госпитализации (для предоставления в другое мед. учреждение), написанные на белом листочке? Они даже на результат анализа не похожи. В итоге мне пришлось создать все эти бланки в текстовом редакторе на компьютере, и теперь я их распечатываю.

И это при том, что канц. товары нам практически не выдаются, так как у поликлиники нет денег на это. За 5 лет работы мне выдали 2 ручки и 3 пачки бумаги. Реально за неделю уходит пачка бумаги и порядка 2–3 ручек.
Ситуация 9

В нашем мед. учреждении грубо нарушаются санитарные нормы.

В частности, в женской консультации прием пациентов по записи через ЕМИАС ведется с 07:00 до 21:00, а гардероб работает только до 20:00. Пациенты вынуждены заходить в кабинет гинеколога, держа в руках верхнюю одежду, что грубо нарушает санитарный режим.
Ситуация 10

В последнее время в нашем мед. учреждении значительно увеличилось количество отчетов. Часть из них обоснована, но некоторые вызывают вопросы в их целесообразности. Например, в целях экономии денежных средств, одно из последних требований главного врача: еженедельно сдавать отчет о назначенных анализах. Т.е. акушерке приходится каждый день, каждый выписанный бланк отмечать и каждую неделю считать количество анализов.

Также всем сотрудникам раздали распоряжение главного врача, по которому на каждом бланке направления на анализы, КАЖДЫЙ назначенный тест должен быть подтвержден личной подписью врача. Т.е. при назначении, например, биохимического анализа крови беременной женщине при постановке на учет, врач должен на бланке поставить порядка 8 подписей; при назначении клинического анализа крови — порядка 10 подписей и т.д. И это только на одном анализе. Напомню, что, по мнению руководства, врач должен взять женщину на учет по беременности за 15 минут.

Некоторые врачи периодически получают выговоры по вышеуказанным отчетам. Мол, много анализов выписываете, надо экономить деньги. На возражение врача, что он действует в рамках приказов, ответ руководителей: «незачем беременным так часто мочу сдавать», «пусть платно сдают».
Ситуация 11

Я работаю в женской консультации уже 5 лет. В течение всего этого срока на нас, врачей акушеров-гинекологов, оказывается постоянное психологическое давление, а точнее, откровенный шантаж. Требование руководства: сдавать по 45–50 статистических талонов за прием. То есть, якобы мы приняли 45–50 человек за смену.

На каждом собрании, заведующая женской консультацией, с устной ссылкой на главного врача, «предупреждает нас», что, если мы не будем дописывать талоны, в следующем месяце мы получим «голый оклад» без надбавок. (есть ряд аудиозаписей, подтверждающих мои слова).

С ноября прошлого года нас еще и шантажируют тем, что заставят нас работать в субботу и воскресение, если мы (врачи женской консультации) мало заработаем для поликлиники или у нас будут недоступны талоны.

За месяц наша норма (со слов руководителей) 3 000 000 руб.

Со слов зав. женской консультацией, если не считать услуги, а только стоимость приема, при наличии всех врачей на местах (никто не болеет, не учится, не в отпуске), то это возможно при приеме в 38 человек в день.

Мои коллеги настолько запуганы, что безропотно выполняют все требования руководства.

Насколько я понимаю, вышеописанное может расцениваться прокуратурой, как преступление в сфере экономики:

Статья 159 Мошенничество. Пункт 3.

Статья 159.5. Мошенничество в сфере страхования, (особенно пункт 4).

Статья 172.1. Фальсификация финансовых документов учета и отчетности финансовой организации.

Совершенно ясно, что в случае проверки, руководство не будет брать ответственность на себя и вполне может переложить вину на врача, ведь врач дописывал талоны, а не руководитель.

Как защитить себя от подобной ситуации?

Как можно воздействовать на руководство?
В дополнение к Ситуации №11 (26.02.2015)

С того момента, как несколько поликлиник объединили в амбулаторный центр, в конце каждого месяца из отдела статистики приходит распоряжение сдать стат. талоны с приема на 1–2 дня вперед. Чтобы ввести их до конца месяца.

Например, 29 числа сдать талоны за 30 и 31 число.

Я, конечно, вижу по программе ЕМИАС, кто ко мне записался, но я же не знаю, с какими жалобами они придут, и какие услуги будут оказать. Приходится подделывать талоны. Если не сдать заранее стат. талоны, моей акушерке в грубой форме высказывают, «кто она».

Наверняка же, должно быть предусмотрено в работе статистики, что люди болеют и в последний день месяца.
Ситуация 12

В настоящий момент стало буквально «модно» писать жалобы. Буквально во всех СМИ идет пропаганда жалоб на «неугодных» врачей. Часто жалобы не несут на себе смысловой нагрузки, а чаще содержат откровенное хамство и оскорбления в сторону врача. Часто бывает ситуация, когда заведующая приглашает автора жалобы на беседу, где пациентка отказывается от написанного и говорит, что ее не так поняли. После чего пациентка своей рукой пишет, что в письменном ответе не нуждается и претензий не имеет.

Часто жалобы возникают на основе конфликта, при котором звучат оскорбления, унижение личности или деловой репутации врача (или же это есть в самом тексте жалобы). Пациенты врываются в кабинет в середине приема, требуют принять их безотлагательно, т.к. им «нужна справка», «невозможно записаться», «пациентка уезжает» и т.д. В такой ситуации, вместо того, чтобы постараться разобраться в конфликтах, руководитель нашей женской консультации в приказном порядке требует писать ответ на жалобу самого врача, что не входит в должностные обязанности.

При чем, часто пациентка грубо нарушает законодательство РФ, в частности, Кодекс РФ об административных нарушениях, и иные законы.

Однако, несмотря на явные грубые нарушения закона, руководители женской консультации запретили ссылаться на нарушение закона в ответе на жалобу. Руководство потребовало убрать подобные заявления из ответа и «мило улыбаться» пациентке в следующий раз.

Таким образом, руководители нашего мед. учреждения заведомо признают врача виноватым, что является нарушением основополагающего принципа — принципа презумпции невиновности, и ограничивают его права на защиту чести, достоинства и деловой репутации, предусмотренную гражданским законодательством.
5 марта 2015 г.

Реклама
 

Метки: , , , ,

Никарагуанский дневник


По договоренности между Союзом сандинистской молодежи имени 19 июля и Международным союзом студентов в 1979 году была создана международная бригада из 22 человек, знающих испанский язык. Эта бригада взяла себе имя Оливерио Кастаньеда де Леона — руководителя гватемальских студентов, убитого полицией в 1979 году. Интербригадисты влились в народную армию по ликвидации неграмотности в Никарагуа, их задача была учить никарагуанских крестьян читать и писать. Я был членом бригады от Чехословакии. В марте 1980 года мы все собрались в Манагуа.

1. МАМА ЭРЕРО

9 марта. Был это мой первый день и первая ночь в Никарагуа. Я стоял в круге света от единственного фонаря Центрально американского квартала столицы. Рядом со мной стоял Эреро, это была его фамилия, и я никак не мог привыкнуть к его имени. Звали его Бисмарк. Мы ждали Густаво. Из соседнего дома доносилась тихая песня. По освещенному кругу пробежала ящерица. Ветка мангового дерева вываливалась из тьмы тропической ночи и висела просто в воздухе. Прямо на нас выбежал ободранный пес, Эреро швырнул в него камень, и из тьмы возник Густаво в белоснежной выглаженной рубашке. Он подал мне левую руку, рукав правой был пустой. Проследив за моим взглядом, Густаво сказал:

— В августе. В первом восстании. А знаешь, что я делал, когда было второе восстание?

— Что? — спросил я.

— Стрелял левой! — выкрикнул Густаво, присвистнул, топнул и показал мне, как он стрелял левой.

Эреро очень спешил, и это промедление выводило его из себя. Нам предстояла долгая дорога, а было уже поздно. Он тронул Густаво за плечо, и мы вошли во тьму.

Я был в Никарагуа с начала марта до конца мая 1980 года. Предполагалось, что я проведу три месяца в горах, буду учить крестьян читать и писать, а сам буду учиться жить в экстремальных условиях, отдаленных на столетия от пражской цивилизации.

Получилось в действительности совсем не так, но об этом я расскажу потом, потому что 9 марта я еще ничего об этом не знал и шел между Эреро и Густаво в чей-то дом. Эреро взял Густаво потому, что тот знал, где этот дом.

Эреро командир одной из колонн народной армии по ликвидации неграмотности, которая через две недели выезжает в горы. В армии — 80 тысяч бойцов, в колонне — 100 (самому младшему 12 лет, самому старшему—18), и Эреро несет за них ответственность уже сейчас.
Густаво дом нашел. Эреро постучал. Дверь открыла встревоженная женщина лет сорока. Революция в Никарагуа родила свою лексику, и Эреро пользовался только ею. Сейчас он сказал:

— Разреши войти, сестра.

Женщина посадила нас на длинный диван, а сама села на деревянный стул с высокой спинкой.

— Что вы хотите?

У нее был удивленный вид. В действительности она хорошо знала, зачем мы пришли, и Эреро не стал тратить время на обмен вежливостями. Эта женщина — мать тринадцатилетнего члена колонны Эреро, который убежал из дома и спрятался у Густаво. Парень сказал Эреро, что хотя мать и не пускает его в горы, но он готов выполнить свой революционный долг.

А мать действительно не хотела отпускать его в горы. Эреро стал убеждать ее, и она заплакала. Роберто — это единственное, что у нее есть. Старший сын погиб во время восстания, муж убежал в Мексику, спасаясь от национальных гвардейцев Сомосы, и там сгинул. А Роберто такой болезненный мальчик, в горах через два дня он погибнет от усталости и тоски по дому. Эреро ее выслушал и даже не шевельнул бровью.

— Если это все твои доводы, то это очень слабые доводы, потому что то же самое может сказать каждая мать в Никарагуа,— сказал он строго и дальше свою мысль пояснил так. Каждая семья в Никарагуа заплатила за освобождение жизнью своих близких. Погибали совсем молодые и даже дети, потому что и они воевали против Сомосы. Физическая слабость детей в Никарагуа — это общеизвестный факт, вызванный низким экономическим уровнем и недостатком продуктов. Если бы так, как она, к кампаний по ликвидации неграмотности относилась каждая мать, народная армия ликбеза перестала бы существовать, крестьяне никогда не выучились бы читать, а революция потеряла бы всякий смысл, положение народа и экономические условия стали бы совсем ужасными, а он, Эреро, уверен, что она этого всего не хочет.

Мать Роберто энергично подтвердила, что, конечно, она всего этого не хочет. Эреро продолжал:

— Ты прекрасно понимаешь, что никто и ничто не может заставить тебя отпустить сына в горы.— Особенно он нажимал на то, что он вовсе не пришел уламывать ее переменить свое решение. Он просто хочет объяснить ей, что если она будет стоять на своем, она сына потеряет, потому что в свои тринадцать лет он настоящий революционер и после такого унижения (запрет выполнить свой революционный долг) он бы перестал уважать и себя, и свою мать.

Женщина задумалась, конечно, она не хотела унизить сына. Ее Роберто не какой-то там маменькин сынок, отсиживаться у матери под юбкой он не станет. Она надеялась его отговорить от поездки в горы, ведь революционеру и в городе дело найдется. Но теперь она понимает, что это с ее стороны был эгоистический шаг.

— Конечно, он пойдет,— сказала женщина.— Он хочет пойти. Вот уже несколько недель готовится. Спит только по пять часов, ежедневно бегает километров пять. Читает педагогические учебники и «Манифест Коммунистической партии». Да, он уже настоящий мужчина. Одно только мне не нравится,— и она показала в угол комнаты. Там лежал битком набитый рюкзак.

— Как домой придет, наденет его на спину и не снимает.

— Это чтобы плечи привыкли к ремням,— пояснил Эреро.

— Я знаю, только подними-ка его.

Эреро поднял рюкзак и тут же уронил его на пол. Дом заходил ходуном. Рюкзак был набит камнями.

— Роберто действительно переборщил,— заметил Эреро и заверил женщину, что утром он объяснит ему, что не надо свою преданность революции подтверждать таким суровым способом.

Мы прощаемся. Женщина успокоилась, видно, что она гордится сыном.

— Прощай, сестра,— говорит Эреро.

Густаво идет домой, нам в другую сторону. Эреро оглядывается на дом и говорит:

— Бедняжка!

Эреро через месяц будет шестнадцать (а Густаво неделю назад исполнилось пятнадцать), во — время восстания 1979 года они оба были бойцами.

Я жил в доме у Эреро четырнадцать дней. Это чистенький белый домик в квартале Инмобилярия. Отец Эреро (его зовут Дионисио) работает на фирме «Тексако», а мама ведет хозяйство и воспитывает детей: трех дочерей и моего Эреро, то есть Бисмарка. Один сын и одна дочь живут отдельно, каждый со своей семьей. Третий сын Роберто (двадцати одного года) погиб в 1979 году во время восстания. Его фотография висит в гостиной дома Эреро, и о его гибели говорят как о чем-то логически необходимом.

Однажды вечером в доме остались мама и я. Она шила на машинке, а я читал. Было тихо, и вдруг стало еще тише, замолчала машинка. Я оглянулся. Мама, положив голову на руки, плакала. Я растерялся и не знал, что делать. Встал и подошел к ней. Она, услышав мои шаги, выпрямилась, и машинка снова застрекотала. Я обнял ее за плечи и спросил, что случилось.

— Ничего. Вспомнила о Роберто,— тихо сказала она. Мама понимала, что Роберто погиб достойной смертью, но ее боль от этого не становилась меньше.

В первый мой день она сказала:

— Этот дом — твой дом.

И это надо было понимать в самом буквальном смысле: никто меня не угощал за столом, и никогда мне не предлагали кофе или лимонаду. А когда я однажды попросил что-нибудь попить, она показала мне на холодильник и повторила: «Этот дом — твой дом». И действительно, ведь в собственном доме человек не просит попить или поесть, а идет и сам берет что хочет.

Однажды она сказала:

— В прошлом году у меня было семеро детей, пока ты не приехал, стало шесть, а теперь опять семь.

И все мы были братья и сестры, а ей и старшему Эреро — дети. Мама знала, что я из Чехословакии и что это социалистическая страна. Я ей объяснил, что это значит, и она все приняла как само собой разумеющееся. Как-то она пришла с покупками и была чем-то озадачена. Проблема была вот в чем. Среди соседей есть женщины, которым нечего делать, А теперь вдруг у них появилась тема для пересудов — ее седьмой ребенок, то есть я. Сначала они думали, что я студент, а когда узнали, кто такой, замучили маму: чтобы была осторожна со мной, не спускала с меня глаз. Потому что опасность велика (от меня). Потому что я атеист и коммунист, а это все равно что сам дьявол.

— Надо с этими глупыми бабами что-то делать, сынок,— сказала мама.— Пойдешь вечером со мной на собрание. Ты должен им доказать, что ты нормальный человек.

Это было собрание сандинистского уличного комитета. В комнате собрались одни женщины. Когда мы пришли, собрание было в полном разгаре, а мое «дело» назначено последним вопросом повестки дня. Я сел в уголок и стал смотреть и слушать. Единственным мужчиной здесь был председатель комитета.

— Милые дамы…— начал он.

— Было бы лучше, брат, если бы ты с нами говорил языком революции. Мы твои сестры и товарищи,— решительно перебила его женщина, ее черная кожа отливала синевой.

— Милые сестры,— начал он снова,— мы сегодня собрались в этом доме, чтобы разрешить наши задачи. А так как наша революция — демократическая революция, мы будем сначала их обсуждать…

— Повтори, повтори еще раз, чтобы мадемуазель Гонсалес слышала,— перебила его старушка в черном.

— Позвольте,— пошла в наступление мадемуазель Гонсалес.— Если у меня есть собственность, это еще не значит, что каждый может судить о моем отношении к революции.

— Не «может», а должен,— отчеканила старушка.

— Итак, милые дамы… дорогие сестры,— снова обратился председатель,— давайте продолжим, времени у нас мало, а мы еще ничего не решили.

— Брат, нельзя накладывать рамки на дискуссию, ты говоришь как бюрократ,— резко вступила девушка в больших темных очках и ярко-голубых шортах. — Пусть женщины говорят…

— Сестры,— повысил голос председатель,— вернемся к нашему делу. Мы должны купить средство от москитов для детей нашей улицы, которые поедут в горы. Мы должны демократически решить, кто возьмется собирать деньги, кто купит и сколько бутылок надо купить.

— А по скольку будем собирать денег? — спросила мадемуазель Гонсалес.

— Вы слышите, что она говорит? — выкрикнула все та же старушка.

— Позвольте, но ведь это главный вопрос,— не отступила мадемуазель Гонсалес.

— Мадемуазель Гонсалес права,— сказал председатель.— А ты,— обратился он к старушке,— свой яд оставь для дома, а на собрании он не нужен.

— Так сколько? — спросила мама Эреро.

— Это зависит от того, сколько человек пойдет в горы,— сказал председатель.

— Я это и спрашиваю,— сказала мама.

Дискуссия продолжалась, а я сидел в углу и чувствовал себя счастливейшим человеком на земле. Ибо есть ли большее счастье, чем видеть, как работает революция, как она раскрепощает людей, причем людей абсолютно конкретных, имеющих свое к ней отношение и свои в ней интересы. Эти женщины впервые в своей жизни (после сорока лет диктатуры) начинали учиться начальным правилам демократии, и эта учеба давалась им нелегко. Через год дело пойдет у них уже лучше, и такие проблемы, как покупка средства от москитов, они будут сметать со стола за пять минут. Сейчас им на это понадобился час. Мадемуазель Гонсалес соберет деньги, а мама Эреро купит снадобье. Оказалось, что они обе знали «сколько».

Наконец пришла и моя очередь. Женщины засыпали меня вопросами и, убедившись, что я не дьявол, предложили, чтобы я провел хотя бы неделю в каждом доме на этой улице. Я согласился. Но обстоятельства сложились иначе. Я переехал из дома Эреро в другой квартал. И долго не мог выбраться навестить маму. Когда я пришел, мой Эреро (Бисмарк) и старшая из трех сестер, Анна-Мария, были уже три недели в горах.

— Что дети пишут? — спросил я маму. Но она показала рукой на холодильник, и, только когда я поел, протянула мне письмо.

— Это от нашей Аниты, пишет, что с едой у них плохо, и я послала посылку…

Я спросил, а что пишет Бисмарк, но она что-то проворчала недовольно и подала мне сложенный пополам листок бумаги. Это была телеграмма на имя отца Эреро, и в ней шесть слов: «Родина или смерть. Мы победим! Бисмарк».

– Ты видишь? — огорченно проговорила мама. Я видел.— И так он всегда. Как я могу догадаться, что ему послать?
2. НА КРАСНОМ ВЕЛОСИПЕДЕ «БЕНОТТО»

Получилось так, что все три месяца я никуда из Манагуа почти не выезжал. Потому что работал в газете «Эль бригадиста» Союза сандинистской молодежи имени 19 июля. Газета в те дни выходила один раз в две недели тиражом

30 тысяч экземпляров.

23 декабря 1972 года одно из крупнейших землетрясений нашего века смело Манагуа с лица земли. Восемь лет спустя город имеет свой ни на что не похожий облик. Это несколько не связанных между собой районов. Многие новые дома имеют только первые этажи, а выше или арматура, или просто ничего нет. Официальные здания (банк, театр, Дом правительства, отель «Интерконтиненталь») стоят на пустырях среди вспученного асфальта, никаких тротуаров для пешеходов нет и в помине.

Перед новым правительством встала задача возродить столицу на пустом месте. Мог бы, конечно, начать строить и Сомоса, денег ему разные международные организации не пожалели, но он посчитал это лишней обузой.

Джульетта живет «четыре блока на север и два блока вверх от дома № икс». От мамы Эреро я переехал в дом «6 блоков на юг и два блока вниз от дома № игрек». Так обозначается в Манагуа адрес. Причем дом № икс или игрек считается центром данного квартала и располагается на месте, которое с большой долей допущения можно назвать центральным перекрестком. Манагуа город, где улицы не имеют названия, а дома нумерации. После победоносного восстания некоторым улицам и домам присвоены имена героев. Но столица к новым названиям еще не привыкла. Мерило расстояний в городе — блок. Это метров сто пустыря и два-три дома. Блок был мерилом и во время восстания. Тогда говорили: «У него ружье стреляет на четыре блока». Так что можно сказать, Джульетта жила на один выстрел от центра квартала.

Джульетта — жена доктора Мануэля Ароуса и своей общественной и домашней жизнью недовольна, считает ее серой и неинтересной. Во время борьбы с Сомосой все было по-другому. Она изображала буржуазную даму и преданную жену доктора, имевшего широкую практику среди так называемого среднего слоя. Они часто переезжали из города в город и каждый раз покупали дом и новую машину. Теперь каждый из этих домов может стать музеем освободительного движения: это были склады оружия и места встреч руководителей сандинистского движения. Моноло лечил, кроме своих пациентов, и раненых партизан. Джульетта вела революционное хозяйство, выхаживала раненых. Ей доставляет удовольствие вспоминать, скольким из нынешних министров и членов революционного правительства она штопала носки и пришивала пуговицы.

Пришла победа, мир, родился сын (Моноло — младший), а Джульетте кажется, что она в свои 23 года никому не нужна. То, что ее бывшие друзья теперь не заходят к ней запросто на стакан лимонада со льдом, она считает верхом вероломства.

Пока Джульетта с глазами, полными слез, рассказывала мне о своих обидах, Моноло — старший сидел, зарывшись в медицинские книги и, казалось, нас не слышал. Наконец выкрики Джульетты об ушедшем золотом времени как будто разбудили его.

— Девочка,— сказал он и встал. Теперь Моноло мерил шагами комнату, а мы с Джульеттой сидели и слушали. А Моноло говорил:

— Привыкни наконец, что война кончилась. Разница между восстанием и нынешним положением в том, что сейчас все во много раз сложнее. Умереть с винтовкой в руках — это прекрасно. Работать с утра до вечера — это тяжело. Твои старые друзья не приходят поболтать с тобой, теперь им необходимо говорить с людьми на площадях, на огромных митингах. И говорить так, чтобы их поняли. А на тебя они надеются, думают, ты и сама все понимаешь. Тебе сегодня революция нужна больше, чем ты ей. А если она тебе нужна, то пойми ее логику, приспособься к ее ритму, найди себе дело в новой ситуации, а не сиди на мягком диване, заливаясь слезами от жалости к себе.

Моноло еще постоял, посмотрел на нас обоих, подергал себя за усы и снова сел, перевернул страницу в толстенной книге.

Как сказала мне Джульетта на следующий день, это была самая длинная речь в его жизни (двадцать восемь лет). Джульетта призналась, что она провела бессонную ночь, оплакивала свою пропавшую жизнь и бессердечность мужа, но к утру пришла к мысли, что Моноло прав и она может организовать что-то вроде маленьких детских яслей, где такие же матери, как она, будут по очереди дежурить с детьми, освобождая время друг друга.

От мамы Эреро я переехал на бывшую виллу полковника национальной гвардии и ездил по городу на красном велосипеде «бенотто». На велосипеде были хромированный руль, белые крылья и небольшой моторчик. На вилле было десять комнат и три ванных. На вилле работало руководство Союза сандинистской молодежи. Я спал в одной из комнат с коста-риканским моряком, который имел привычку вставать в шесть утра. (Я считал такую демонстрацию силы воли проявлением революционного снобизма, потому что мы работали по 12 часов в сутки без суббот и воскресений, а за три дня перед сдачей рукописей в набор не спали практически ни минутки.) Начали мы выпускать газету втроем, потом нас стало пять, иногда в самом лучшем и счастливейшем случае нас было десять.
Когда мы начинали, у нас не было ничего, кроме ручки, бумаги и плаката. Плакат был для нас самым главным. Это была большая фотография Эрнесто Че Гевары и его слова: «Кто устал, должен отдохнуть, но тогда он никогда не будет воином революции».

Мне за двенадцать лет журналистской работы не раз приходилось проводить ночи за пишущей машинкой, и я довольно легко привык к ритму «Эль бригадиста», но кого мне было жаль, так это моих восемнадцатилетних коллег, когда к середине ночи они начинали засыпать над машинкой, пока наконец не стукались подбородком о клавиатуру. Тут они просыпались, поднимали голову, на них смотрел с плаката Че Гевара. А все они хотели быть настоящими воинами революции и поэтому сразу же продолжали работу. Этот плакат выковал из младших по возрасту сотрудников редакции людей, которые не знали, что такое нервы и, казалось, вообще не испытывали потребности в сне. Такая дисциплина позволяла, сколько бы нас ни было — три, пять или десять,— всегда выпускать газету вовремя.

На первый взгляд может показаться, что нет особой сложности сделать один раз в четырнадцать дней газету на 12 страницах. Так я и думал сначала. Трудность была в том, что единственным журналистом в редакции был я и моей задачей не было выпускать газету: я должен был научить этих восемнадцатилетних ребят делать ее после того, как я уеду. И так мы чередовали написание материалов и лекции, чтение корректур и семинары, практические занятия и составление макета нового номера. Та же группа, что делала газету, должна была ежедневно готовить часовую передачу на телевидении и трехчасовую на радио, плюс к этому контролировать, учить и руководить работой 20 корреспондентов по всей стране и, наконец, поставить на ноги распространение печати. Так что это была настоящая работа, и, несмотря на постоянный недосып и усталость, я не жалел, что не удалось поехать с Бисмарком Эреро в горы.

Особенно я радовался, когда мне выпадала возможность поехать в город на красном велосипеде «бенотто». Я ездил среди развалин по несуществующим улицам старого города, где однажды меня укусил бродячий пес. Мне пришлось вернуться на полковничью виллу и попросить йод и бинт. Мой сосед, костариканец, с очень торжественным видом протянул мне пистолет:

— Ты должен застрелить эту собаку, отрезать ей голову и отнести голову в лечебницу. Там тебе сделают двенадцать уколов в живот.

Я был сражен множеством дел, которые мне предстояло сделать, и поэтому решил не делать ни одного. Серхио нашел, что я поступил правильно.

Про Серхио можно сказать, что он так же стар, как борьба Фронта национального освобождения имени Сандино за Никарагуа без Сомосы. Потому что он родился (в 1960 году), когда начали создаваться первые отряды ФНОС: когда Серхио было три года, погибли Хорхе Наварро и Франсиско Буитрого, первые два в длинной череде погибших партизанских командиров. Когда ему было семь, погибли Сильвио Майорго и Ригоберто Крус, еще два командира. Когда ему было девять, был схвачен гвардейцами и заточен в тюрьму основатель сандинистского движения в 60-е годы Карлос Фонсека, а когда ему было десять, отряд ФНОС из тюрьмы Фонсеку освободил.

Когда ему было четырнадцать, свершилась одна из самых дерзких и легендарных акций ФНОС. Отряд ФНОС захватил виллу бывшего министра Кастилья в центре Манагуа и несколько дней держал в ней заложников, которых удалось обменять на одиннадцать руководителей сандинистского фронта. Когда ему было шестнадцать, погибли Карлос Фонсека и Эдуардо Контрерас, один из руководителей акции на вилле Кастилья. И с этого года началась собственная история жизни Серхио, неотделимая от истории ФНОС.

Когда Серхио было семнадцать, началось великое октябрьское наступление, которое с небольшими перерывами продолжалось до 1978 года и в 1978 году переросло в первое восстание. Сомоса его подавил, но сандинистское движение извлекло из своего поражения полезные уроки. И в мае 1979 года началось второе восстание, которое и закончилось победой 19 июля.

В мае 1979-го Серхио было девятнадцать и он воевал с автоматом, отбитым у гвардейца Сомосы, на улицах Манагуа. Через год у Серхио не было в руках автомата, но было здравое понимание обстановки. Он сидел в прохладном дворике бывшей полковничьей виллы и смотрел, как я пытаюсь забинтовать свою укушенную ногу.

— Не бойся,— сказал он. Я ответил, что не боюсь.— Бояться нечего,— продолжал он.— Здесь никто не делает собакам прививок. А эти дикие псы всегда кусаются. Привыкни к этому.

И я решил привыкнуть.
3. ДОЧЬ ЗЕЛЕНОЙ КУКУРУЗЫ

Бригада имени Оливерио Кастаньеда де Леон работала на плоскогорье Сан-Андрее, в 30 километрах от столицы. В начале мая я провел четыре дня в горах среди членов бригады. Мне казалось, что это будет прекрасный отдых после бессонных ночей над газетными полосами.

5 мая. В полдень приезжаем в Матеаре. Это маленький городок на двадцатом километре старой леонской дороги. Вместе со мной в горы идет Мария-Елена, девушка из Коста-Рики. Она работает в Манагуа, но две недели назад уже была в Матеаре. Сюда спустился с гор вьетнамец Нам, у него разболелся живот, и Мария-Елена выхаживала его. Сейчас Нам уже вернулся в бригаду, но Мария-Елена хочет его проведать: действительно ли он совсем здоров?

С нами в горы пойдет и Сантьяго, член бригады из Доминиканской Республики. Он ездил на пару дней в Манагуа лечить ногу, которую поранил мачете. Сантьяго единственный из нас знает дорогу из Матеаре до самого Сан-Андреса.

Идем в штаб армии ликбеза. Люди в штабе выглядят страшно усталыми. Они энергично отговаривают нас идти без провожатых. Вчера кто-то слышал в паре километров от Сан-Андреса перестрелку. Они предлагают нам остаться в штабе до утра. А утром с нами пойдут два парня, у которых дело в соседнем с Сан-Андресом районе Юка. Нам их предложение кажется не стоящим внимания. Они имеют единственное ружье, и лучше, чтобы оно осталось в штабе. Мы прощаемся и отправляемся в путь одни.

Первый час мы идем по неглубокому, как корыто, ущелью в густом кустарнике. Я иду первым и задаю скорость. Делаю первую глупость (потом их будет столько, что и считать не стоит): идем очень быстро, а я понятия не имею, сколько нам еще предстоит пройти. Об этом никто из нас не думает, а Сантьяго уверенно заявляет, что идем правильно и он прекрасно знает дорогу. Через час перед нами вырастает почти отвесная скала. Сантьяго успокаивает, что это самый трудный участок дороги, а там пойдем по ровному плоскогорью. Карабкаемся вверх. Хватаемся за какие-то корни, ветки, выступающие камни. На спине у каждого из нас по рюкзаку, в руках я несу гамаки, в которых мы будем спать, а Сантьяго — газеты для бригады и аптечку Марии-Елены.

Через час мы добираемся до вершины скалы полумертвые от усталости. Десять минут отдыхаем, отпиваем немного воды из бутылки. Замечаю дерево с чем-то по виду напоминающим сливы. Пытаюсь нарвать, никарагуанские сливы оказываются невероятно кислыми. Идем по плоскогорью. За первым же поворотом нас ждут два парня из штаба: они шли более короткой и удобной дорогой. Они смеются, Сантьяго делает вид, что ничего не случилось. Двое из штаба говорят, что пойдут с нами почти до самого Сан-Андреса. За полчаса доходим до первого жилья. Это старый грязный сарай. На крыше черно-красный флаг сандинистского фронта. Это значит, что здесь работает учитель. Сейчас он спит в тени под пальмой. Мы его будим. Он просыпается и радуется нам так, будто мы его самые родные люди. На скамейке за домом сидит полуслепой старик. Он указывает нам дорогу. Дорогу мы знаем, а у него берем немного воды. Воды в горах нет. Старик привозит ее в бочке на паре волов из Матеаре. Дорога долгая и тяжелая. Там, где прошли мы, волам не пройти. Один баррель воды стоит полдоллара. Старик живет тем, что продает воду. Парень-учитель учит читать и писать его дочь и внука.

Идем дальше. Перед нами открывается вид на все плоскогорье, поросшее пальмовыми рощами и колючим кустарником. Дорогу то и дело перебегают ящерицы, нас сопровождает целая стая зеленых попугаев. Слева глубоко под нами видна столица. Это все равно что взглянуть из средневековья в современность. Когда два месяца назад интернациональную бригаду направили в Сан-Андрее, все были возмущены: считали, что их жалеют, направляя так близко от столицы, когда в стране есть такие глухие углы. Там интербригадисты смогли бы доказать, что они способны выдержать любые условия. На самом деле в десяти километрах от Манагуа такой же глухой угол, как и везде: нищета и оторванность от мира всюду одинаковы.

Парень из штаба включает радио, передают сандинистские песни, он подпевает, широким шагом идет впереди по мелкому чистому песку под пальмами.

Сантьяго все время бурчит: ему хочется пить, ему хочется есть, он устал… Когда парни из штаба встретили нас, они взвалили на себя наши рюкзаки, у них с собой не было ничего. Так что идти теперь нам легче, но все равно мы отстаем и плетемся сзади. Еще полчаса, и ребята из штаба, заверив, что мы уже почти на месте, сворачивают в сторону, к Юке. Мы продолжаем идти, вокруг нас кромешная тьма. Сантьяго уверенно говорит, что нам осталось от силы полчаса. Через полчаса нам навстречу попался белый вол с длинными рогами — и никакого жилья. Мария-Елена тихо отчитывает Сантьяго. Идем еще полчаса. Сантьяго утешает нас — еще полчаса, и мы среди своих. Еще полчаса ковыляем молча по дороге — и наконец мы на месте.

Мы надеялись, что в бывшем угольном складе найдем всю бригаду. Но никого нет, только два чемодана и гамак. Допиваем остатки воды. Над нами где-то на холме виден свет. Сантьяго надеется найти там что-нибудь поесть. Мария-Елена считает, что у него нет революционной ответственности за свои слова и поступки. Ужасно хочется есть, мы ничего с собой не взяли, надеясь, что нас покормят в бригаде. Минут через десять возвращается Сантьяго и с ним Умберто из Панамы, руководитель бригады, и Камило из Колумбии, член бригады. Здесь только они. Остальные члены бригады живут по всему плоскогорью в семьях крестьян — своих учеников. Но послезавтра все соберутся вместе, чтобы в десяти километрах отсюда строить дом. Назовут его «Утопия». Дом для всех. У Умберто никакой еды нет. Повесить гамаки уже не осталось сил, и мы улеглись не раздеваясь прямо на землю.

6 мая. Встали в шесть часов. Мария-Елена осмотрела свои и мои ноги: растерли мы их до крови. Она смазала их спиртом из аптечки. Болит не меньше, но зато продезинфицировали ранки. На завтрак у нас немного воды из бутылки Умберто. Сам Умберто не пьет. Он собирается уходить: надо обойти несколько домов, где живут бригадисты, сообщить, что завтра собираются все — строить дом. Мы идем с ним. Сначала к Теодоро, километров пять. Теодоро, чернокожий гигант из Панамы, ему двадцать лет, учит грамоте семью крестьянина Лопеса. Он встречает нас широкой счастливой улыбкой. Умберто говорит, что мы голодны. Теодоро, в свою очередь, говорит это хозяйке дома. Она молча идет к печке. Хозяин дома Лопес очень гордится, что у него живет бригадист, и сообщает нам, что он уже может написать слова «родина» и «революция». Теодоро учит отца, мать и младшую дочку. Двенадцатилетний сын Лопеса уже умеет немножко читать и писать и пока ждет, когда остальные ученики его догонят. Лопесу 60 лет, жене его тридцать, а дочери восемь. Лопес показывает нам свой участок земли в маленькой долине: у него там бананы, кукуруза и сахарный тростник. Ничего из этого он не продает, еле-еле хватает Прокормиться самим. Чтобы купить соль, сахар, кофе, нанимается к кому-нибудь побогаче батрачить. Сейчас он откармливает поросенка. Единственная мебель в доме — поломанная автобусная скамейка.

Хозяйка зовет нас к столу. Перед каждым лежит на банановых листьях немного фасоли и маленькая кукурузная лепешка. На столе стоит крохотный котелок с кофе. Больше кофе нет. Мы набрасываемся на еду. Делимся с хозяином сигаретами, он их прячет в коробочку на печи. Теодоро провожает нас до дороги и на прощание говорит, что семья Лопеса вот уже два дня ничего, кроме неспелых бананов, не ела. А мы съели запасы, что они берегли на черный день. Почему он не сказал об этом раньше? Умберто обещает ему достать фасоли и кукурузной муки для этой семьи.

Идем дальше, недалеко от следующего дома встречаем Нама. Вьетнамец обнимает всех нас, как братьев, заверяет Марию-Елену, что желудок у него в порядке, и ведет в дом, где он учит. На своем певучем испанском он торжественно представляет нам своих учеников, семью из пяти человек, со вздутыми от постоянного недоедания животами.

Сантьяго остается с Намом, после полудня он пойдет в семью своих учеников. А завтра они оба придут строить «Утопию».

Через десять минут мы возле дома, где живут и учат Алисия из Уругвая и Янош из Венгрии. Алисии нет дома, пошла навестить своего земляка Фердинандо. Янош спит, у его изголовья выточенный из дерева большой петух. Янош называет его «мой ночной брат». Мы идем вместе с Яношем в банановую рощу, там привязаны две коровы. Хозяин Яноша — богатейший человек на плоскогорье. Он может позволить такую роскошь — делать коровам витаминные инъекции, пока на плоскогорье нет травы и воды. Дней через десять начнется сезон дождей, и тогда коровы вдоволь попьют воды и наедятся свежей травы, а пока Янош делает им уколы, один в два дня.

Время обеда. Остаемся немного отдохнуть у Аниты и Рафаэля. Анита — переводчица из Хельсинки, Рафаэль — поэт из столицы Панамы. Анита живет у древнего старика с внуком и организовала школу для всех детей, живущих поблизости. Рафаэль живет за холмом в маленькой хижине один. Под крышей у него висит гроздь бананов, которые он постепенно съедает. Когда Рафаэль не занимается со своими учениками, он пишет стихи, посвященные Аните, которую пламенно любит. Перед заходом солнца водит ее по пыльной дороге и мечтает об их совместном будущем. Анита воспринимает все это с юмором: кончится кампания, и они разъедутся по домам, каждый к своим делам и заботам. Но все равно она счастлива и на его стихи отвечает своими. Ей очень нравится ее нынешняя работа, и она вдохновенно рассказывает, как она учит своих детей и какие они способные. Вместе с детьми она поет народные песни, дети льнут к ней со всех сторон: наверное, такой радости среди сытых и благополучных не встретить.

Пообедать нам нигде не удалось, возвращаемся в свой угольный склад перед заходом солнца. Развешиваем гамаки, укладываемся и наблюдаем закат. Ужасно болит поясница: Камило успокаивает — это почки болят от недостатка жидкости. В горах так у всех. Где-то за домом раздается ликующий вопль: это Мария-Елена нашла на дне рюкзака баночку с оливками. Ужинаем оливками по четыре на человека и чувствуем себя как в лучшем ресторане.

7 мая. В девять утра собираемся возле «Утопии». Большинство встало еще до солнца, чтобы прийти на место вовремя. «Утопия» — убогая лачуга, которую надо перестроить в дом. Дом должен быть большой, чистый и обязательно с новой крышей.

Девушки вырыли в земле что-то вроде очага и варят фасоль на обед. Нам укрепляет какие-то балки на крыше. Ребята готовят бревна для новой стены.

Вечером сидим возле керосиновой лампы и слушаем радио. Передают пресс-конференцию с Карлосом Нуньесом, он член руководства сандинистского фронта, ответственный за кампанию по ликвидации неграмотности. Он говорит, что кампания проходит успешно, крестьяне изучают уже шестой урок революционного букваря, а их учителя, огромное большинство которых горожане, имеют наконец возможность понять, как крестьяне живут, как жили, как относился к ним свергнутый режим, имеют возможность объяснить крестьянам, зачем была нужна революция и как новое правительство предполагает помочь им. Нуньес закончил свое выступление призывом к народной армии ликбеза строго хранить революционную дисциплину, быть бдительными к проискам контрреволюции. Дослушав пресс-конференцию, выключаем радио, тушим лампу. Камило, возможно, под влиянием услышанного идет проверить, заперта ли дверь. Раздается дружный хохот. Ведь у дома пока только три стены. Умберто говорит: «Дверь запрешь завтра, когда поставим стену».

8 мая. Строительство продолжается. Здесь вся наша бригада имени Оливерио Кастаньеда де Леон: Клементина из Анголы, Сантьяго, который боится змей, Эдвин из Пуэрто-Рико, невозмутимый перуанец Оскар, Хуан-Хосе из Аргентины, он выше самого высокого из нас сантиметров на десять. Два пуританина — Эрнесто из Сальвадора и Николас из Гватемалы — не допускают никаких шуток, никаких анекдотов, но учат великолепно… Здесь Рафаэль и Анита, дочь зеленой кукурузы, как называет её в стихах Рафаэль за золотистые волосы. Мне пора уезжать. Я прощаюсь.
4. ЕЩЕ ОДНА ВСТРЕЧА

Бежали дни. Я уже не жил у мамы Эреро, Джульетта нашла себе дело, а бродячих псов я обходил широким кругом. Дочь зеленой кукурузы осталась в горах, а я продолжал работать в редакции «Эль бригадиста».

После обеда я сидел за видавшим виды столом в редакции и смотрел на стену. Было жарко, по стене ползла ящерица. Редакция помещалась в маленьком белом деревянном доме, который стоял в саду, заросшем акацией, высокими манговыми деревьями и низкими кустами кактусов. Уже больше часа я был в доме один. Лесли ушла еще до обеда, остальные после обеда.

Я посмотрел на дверь. В дверях стоял Томас Борхе, министр внутренних дел Никарагуа и член руководства сандинистского фронта. Я видел его на фотографиях, знал, что при Сомосе он провел несколько лет в сырой камере, практически без еды и большей частью с завязанными глазами.

Теперь он стоял в дверях редакции и смотрел на захламленный пол. Подошел к окну, а за окном еще хуже. Там валялись старые платья и ботинки из бывшей полковничьей виллы.

— Кто выбросил туда эти тряпки? Я не знал и потому молчал.

— Почему не уберешь?

Я молчал, потому что это мне и в голову не приходило — убрать мусор в саду.

Борхе отвернулся от окна и подошел ко мне.

— Как собираетесь сделать революцию, если не умеете убрать двор у себя под носом? Завтра выберешь среди этих платьев и ботинок еще годные и отправишь крестьянам в горы. Может быть, ты не знаешь, что большинству из них не в чем ходить…

Я это знал. Не знал я только, зачем пришел министр внутренних дел к нам в редакцию. Он улыбнулся:

— Где та девушка с магнитофоном? Пригласила меня на беседу, а сама сбежала…

Так вот оно что! Я послал Лесли сделать интервью с министром для следующего номера газеты, но даже и не обмолвился, чтобы она его пригласила в этот свинюшник. Пошел ее искать. В саду стояли пять парней в форме, с оружием и добродушно улыбались мне. Между акациями и кактусами бежала Лесли с магнитофоном и кричала:

— Ты его видел?

Беседа прошла прекрасно. Мы все вместе вышли к воротам виллы, и Лесли с видом гостеприимной хозяйки спросила:

— Не хотите лимонаду или кока-колы?

Это был глупейший вопрос: в доме не было даже чистой воды.

А Борхе сказал: «С удовольствием»,— и остановился.

— Беги мигом в магазин,— прошипел я Лесли. Но министр, ласково улыбаясь, сказал:

— Зачем же ей одной бежать в магазин, пойдемте все, все же, наверное, хотят пить. Нет?

Я посмотрел на старшего из его телохранителей. На лбу у него выступил пот. Он хорошо знал этот квартал Манагуа, здесь и через год после победы по вечерам стреляли, как на охоте. А я знал хозяина магазина. Это был жулик, предатель и верный слуга сомосовского режима. Ко мне он относился с большим уважением из-за моей, на его взгляд, экзотической национальности. Он только никак не мог понять, почему я работаю на сандинистский фронт, а не открою фирму по продаже пльзеньского пива.

Он единственный во всем квартале торговал сигаретами, спичками и лимонадом и наживался на этом так же, как в свое время Сомоса в масштабе всей страны. Звали его Аргуэльо.

В Никарагуа не купить никаких сигарет, кроме как из черного табака, не купить зажигалку, не купить лимонад в стеклянной бутылке. Лимонад продается только в игелитовых пакетах, а если продавец перельет его в вашу бутылку, то за это возьмет дополнительную плату.

Такая местная «экзотика» кажется странной даже по центрально американским понятиям, но имеет свою логику. Сомоса был владельцем единственной сигаретной фабрики, единственной спичечной фабрики и завода по производству игелитовых мешочков и конкуренции не допускал. Революционное правительство передало эти предприятия в собственность народа, Аргуэльо простить этого не может и потому правительство ненавидит. Новая власть хотела, чтобы он продавал все эти товары по нормальным ценам, а доходы держал в никарагуанском банке. Он не делал ни первого, ни второго. Цены назначал какие хотел, покупал на черном рынке американские доллары и хранил их в банках США.

Когда в тот полдень мы вошли в его лавку, он увидел Борхе и обомлел, но попытался сохранить хоть каплю достоинства на побелевшем от страха лице. Тот факт, что его пришел арестовывать сам министр внутренних дел, лучше всего подтвердил его уверенность в громадности его преступлений.

— Кока-колу для всех,— сказал Борхе и сел. Аргуэльо, наверное, целую минуту непонимающе глядел на него, потом бегом бросился за кока-колой.

— Как идет торговля? — спросил Борхе.

— С вашего разрешения, хорошо,— промямлил Аргуэльо.

— А где твой сын? В горах? Учит читать и писать крестьян?

Борхе спросил это просто так, чтобы поддержать разговор. Аргуэльо испуганно заморгал и наконец плаксиво загнусавил:

— Я ему говорил, я говорил: «Поезжай в горы. Ты нужен революции». А он свое: «Я работаю для революции здесь, в городе». А я ему сказал… Теперь он работает по восемнадцать часов в сутки каждый день.

— Где? — спросил Борхе.

— Где-то в области просвещения,— сказал этот старый мошенник и посмотрел на меня. Двумя днями раньше он с ухмылкой сообщил мне, что его сынок через месяц после победы над Сомосой удрал в Штаты.

— Ну пойдемте,— сказал Борхе.— Сколько я должен?

— Ничего,— торжественно изрек Аргуэльо.

— Так не пойдет. Этих людей пригласил и привел я.— Борхе заплатил и ушел, к радости своих телохранителей.

На следующий день Аргуэльо встретил меня в лавке со встревоженным лицом.

— И не думал, что у тебя такие влиятельные друзья,— сказал он и всунул мне в руку голландскую сигару. Сигару я ему вернул, но он так и остался при убеждении, что я каждый день обедаю вместе с министром внутренних дел. И каждый день он посылал через меня министру наказы: чтобы ему поставили телефон, снизили налог, починили автомобиль…

В действительности же мы оба видели Борхе в первый и, очевидно, в последний раз. Я в конце мая вернулся домой. Аргуэльо удрал в Соединенные Штаты за два дня перед моим отъездом.

В тот день на полупустой улице по дороге в лавку Аргуэльо я спросил Борхе, чего добивается Сандинистская революция.

Он довольно долго насмешливо смотрел на меня: «Если хочешь какую-нибудь этикетку, я тебе ее не дам. Этикетка хороша на сигаретной коробке, а не на таком сложном процессе…» Потом посмотрел на парней, которые разбирали руины, оставшиеся еще после землетрясения, и укладывали камни вдоль дороги, и сказал: «Революция будет делать то, что потребуют эти люди. Так что спроси их, а не меня. Я только солдат, который выполняет их наказы…»

Вот и все.

Ян Кашпар

Перевела с чешского Д. ПРОШУНИНА

Опубликовано в журнале «Ровесник», 1981, №2-3

 

Метки: , ,

Карлос, рассвет уже не только мечта


Томас Борхе Мартинес родился 13 августа 1930 года в городе Матагальпа. Вместе с Сильвио Майоргой и Карлосом Фонсекой основал в 1961 году Сандинистский фронт национального освобождения. Член Национального руководства СФНО, министр внутренних дел Никарагуа.
Пролог

Томас!

К радости и гордости, которые мне доставила твоя просьба написать несколько строк в качестве пролога к твоей книге, добавилось какое-то новое чувство, возникшее неизвестно откуда. И теперь, когда я приступаю к работе, думаю, что причина здесь в том, что твоя книга не требует никакого пролога, потому что она сама является им; разумеется, она пролог не к литературной работе, а к исторической реальности. Все, о чем ты пишешь, смешивая настоящее и прошедшее время, прежде всего относится к будущему. В ней отражена такая твердая уверенность в победе — несмотря на временные поражения, ужасающие преступления, саму смерть нашего замечательного товарища, вдохновившего тебя на эти строки,— что текст книги сам по себе является прологом к будущему, и мы глядим в него, как и сам Карлос, «с оружием в руках, с сердцем, переполненным любовью к людям, голубыми глазами, смотрящими в будущее».

Ты не зря говоришь, что книга была написана «почти полностью в тюрьме и в ней чувствуется одержимость то богом гнева, то демоном нежности». Шутливо, заранее обезоруживая некоторых слишком знающих читателей, ты говоришь, что так же похож на писателя, как Гарсиа Маркес на продавца холодильников. Но читатель, который без предвзятости прочтет твою книгу и увидит, как в среде жизнерадостной и чистой молодежи рождается революционное движение и народный лидер, ставшие уже частью нашей истории и нашей легендой, должен будет возразить тебе, дружески толкнув в плечо. Или же, увидевшись с Гарсиа Маркесом, этот читатель должен будет спросить его, какие холодильники он продает. Конечно же, великий колумбиец является автором не только знаменитого романа «Макондо», но и незабываемых страниц, вошедших в документальную литературу как свидетельство подвига Че в Боливии. Вот рядом с чем я могу поставить твою книгу о битвах и мечтах. Да разве может революционер сражаться не мечтая и мечтать не сражаясь?

Вот, как видишь, хотя я и принимался за работу над прологом со странным чувством, кончил все-таки тем, что написал его. Он написан быстро, но правдиво. Прежде чем закончить, хотел бы сказать несколько слов о прекрасном отзыве, только что появившемся в прессе и лежащем передо мной. В нем «с революционным и сандинистским удовлетворением» сообщается, что вышла книга, в которой показано «всему миру то, что мы все ожидали, — вечное и нерушимое единство Сандинистского фронта национального освобождения». Не многие сообщения в эти дни могли нас так порадовать. Ты прав, Томас, говоря нашему незабываемому Карлосу, что рассвет уже не только мечта. Сейчас, как никогда, твоя книга является прологом — прологом неизбежной победы Фронта, народа Сандино и Фонсеки.

Борьба до победы!

С братским приветом

Роберто Фернандес Ретамар[1]
Введение

Пишущий эти строки так же похож на писателя, как Гарсиа Маркес на продавца холодильников. У этих строк есть, однако, одно достоинство — они почти целиком написаны в тюрьме и в них отражена одержимость то богом гнева, то демоном нежности.

Посвящаю этот небольшой труд моему брату Модесто, самому скромному, упорному, дружелюбному и честному из партизанских командиров, воспитанных Сандинистским фронтом национального освобождения, а также товарищам по борьбе, которые живут, поют и сражаются, какие бы ловушки ни расставлял враг, как бы утомлены они ни были, идя навстречу солнцу и мечте Карлоса Фонсеки.
I
1934

21 февраля 1934 года был убит национальный герой Никарагуа Аугусто Сесар Сандино. Сотни других патриотов, боровшихся вместе с ним, были уничтожены. Тем самым американский империализм и либерально-консервативные круги буржуазии нанесли жесточайший удар всему народному и патриотическому движению страны.

В стране временно перестают существовать революционное руководство, революционная организация, которые могли внести в массы революционное сознание. В политической жизни господствуют традиционные партии[2].
II

В это время и появился Карлос Фонсека. Это был человек с живыми, голубыми, несколько близорукими глазами, серьезный, резкий в движениях, но очень сердечный. Он был подвижен, почти всегда ходил в белых широченных брюках. В институте у него было отлично по всем предметам. На улицах он никогда не замедлял быстрой ходьбы, чтобы оглянуться на провожающих его взглядом адресатов (он работал почтальоном, помогая своей матери, донье Хустине); всегда с книгой под мышкой, чтобы почитать в минуты передышки. Наши первые собрания проходили во дворике Лалы под сенью апельсинового дерева, где было много птиц и ос. Здесь мы открыли для себя Томаса Мора и Джона Стейнбека, потом последовало знакомство с Марксом и Энгельсом, обнаруженными в пыльной библиотеке поэта Самуэля Месы. Ленина в то время мы знали лишь по сноскам, достать его работы было невозможно.

С самого начала на этих вечерах, прерываемых только для того, чтобы выпить чашку кукурузного напитка с молоком, Карлос руководил нашими занятиями. Хотя никто его не заставлял, он направлял наши первые усилия на то, чтобы понять новое, отличное от того, что проповедовалось в классах, печати, церкви.

Вместе с Чико Буитраго он основал журнал «Сеговия», пропагандирующий новые идеи, печатающий статьи, зовущие к новой жизни.
III

Карлос был похож на трудолюбивого муравья, сам печатал на машинке листовки и расклеивал их на стенах домов, распространял (по домам) студенческие и партийные издания. Почти сразу же стала выходить газета «Эль-Университарио» с заголовками, выделенными жирным шрифтом. В ней безо всяких иносказаний помещались статистические данные: 250 000 детей школьного возраста не обеспечены школами и учителями (сейчас[3] их стало уже 400000); 5 процентов налога на экспортируемое золото идет в карман горнодобывающих компаний, их освобождают от уплаты налога на сельскохозяйственные машины и горнорудное оборудование, автомобили, электрооборудование и т. д. В результате наша страна платит иностранцам, эксплуатирующим наши природные богатства, за то, что они вывозят золото. Нам остается только дырка от бублика.
1944

В Никарагуа возникают первые левые группировки, деятельность которых строится на основе положений, сформулированных Эрлом Браудером[4].
IV

В это время половина из нас вступила в Социалистическую партию, и Карлос руководил первым марксистским кружком никарагуанских студентов. Одним из его членов был Сильвио Майорга.

— Сандино, — сказал однажды Карлос, — это своего рода путь борьбы. Было бы легкомыслием низвести его до категории рядового явления. Я думаю, что следует изучать его идеи.

Он предложил глубже изучить идеи Сандино. Помню его неистовую жестикуляцию, которой он выражал возмущение, когда принес книгу «Эль Кальварио де лас Сеговиас» («Мученик из Сеговии»), где делается попытка опорочить фигуру бессмертного героя. Это была первая книга, с которой мы познакомились. Потом были «Сандино, или Трагедия народа» Софониаса Сальватьерры, честного историка и человека, книга одного испанца с длинным и незапоминающимся именем, произведение Кальтерона Рамиреcа и, наконец, работа Селсера. Карлос старательно, с неослабевающим постоянством делал заметки, выписывал фразы из многочисленных и красочных писем Сандино. Из этих выписок он составил «Сандинистскую идеологию» — свод основных идеологических установок, которым пользуются члены СФНО.
1956

21 сентября Ригоберто Лопес Перес, ставший впоследствии национальным героем, казнит тирана Анастасио Сомосу Гарсиа для того, чтобы «Никарагуа снова стала свободной, не знающей позора и оскорблений…».
V

В 1957 году Карлос поехал в Москву на Всемирный фестиваль молодежи в качестве делегата от Социалистической партии. Из Праги он с трогательной преданностью написал своей матери письмо. Несмотря на слабую память, я выучил наизусть одно из этих полных сыновней нежности посланий:

«Я почти счастлив, мама, в окружении веселых ребят, слыша новые слова, видя прекрасные, огромные, гостеприимные города. Мы называем друг друга товарищами, хотя мне хотелось бы называть всех братьями. Я говорю «почти счастлив», потому что рядом нет Вас, чтобы я мог обнять Вас и разделить эти удивительные мгновения».

По возвращении в Никарагуа он написал «Никарагуанец в Москве», где с присущей ему прямотой, в увлекательной форме передает свои впечатления.

В университете он был постоянным участником предшествующих Сандинистскому фронту подпольных антидиктаторских организаций, руководителем студенческих митингов в самом университете и на улицах, организатором первой общенациональной студенческой забастовки, охватившей и начальные школы, продолжавшейся 48 часов. «Рука Москвы», — заявляла газета «Новедадес»[5]. Забастовка ставила целью освобождение из тюрьмы нескольких преподавателей и одного студента, несправедливо осужденных Военным советом.

Карлос ведет агитационную работу в университете, организует в различных районах Леона «народные комитеты». Они выдвигают требования экономического характера, которые затем перерастают в политические.
1958

Оружие борца берет в руки ветеран движения Сандино Район Раудалес, который погибает вскоре в столкновении с Национальной гвардией.
VI

В 1957 году образуется «Новая Никарагуа» — движение, которое разворачивалось медленно и нескладно. Однако это было первым шагом группы, решившей пробиться к солнцу через подземные ходы подполья.

Идеологическим центром движения стало издание «Новая Никарагуа», опубликовавшее работы Селcера и некоторых других революционных писателей.

В то время все это было очень сложно, но и чрезвычайно важно, если принять во внимание культурную и идеологическую обособленность никарагуанского народа, которая еще со времен освобождения от испанской колониальной зависимости окружала его как стена, построенная с патриархальной тщательностью и охраняемая громкими словами, оружием и юридически узаконенными мерами всех правителей, начиная с основателя сомосовской династии. Эта обособленность была настолько полной, что, когда автор этих строк поступил в университет и познакомился с группой студентов, которые впоследствии стали ректорами и банкирами, он, как и другие, полагал, что Айя де ла Торре[6] был революционером-марксистом и что в Никарагуа не существовало партии рабочего класса. Понятно, что в то время никто из никарагуанских «революционеров» и пальцем не шевельнул, чтобы привлечь на свою сторону студентов. Только спустя приблизительно четыре года, когда в университете появился Карлос, Социалистическая партия вспомнила, наконец, о существовании студентов. Позднее Карлос с полным основанием заметил, что революционный процесс в Никарагуа после смерти Сандино начался скорее из-за чувства стыда, чем сознательности участвовавших в нем.

Победа вооруженной борьбы на Кубе принесла не только радость. Она как вспышка осветила то, что стояло за наивными и скучными, бытовавшими тогда догмами. Кубинская революция была, безусловно, страшным кошмаром для правящих классов Латинской Америки. Для нас Фидель был возрожденным Сандино, ответом на наши вопросы, оправданием наших еретических мечтаний.
1959

Победа вооруженной борьбы на Кубе пробуждает энтузиазм никарагуанского народа и поднимает его на борьбу против тирании. Организуются воздушные десанты в Оламе и Мольехонесе. Национальная гвардия захватывает несколько десятков хорошо вооруженных бойцов. Погибают участвовавшие в экспедиции бывшие военные — капитаны Виктор Мануэль Ривас и Наполеон Убилья.

В июне партизанский отряд «Ригоберто Лопес Перес», в подготовке которого принимал участие команданте Эрнесто Че Гевара, был атакован в пограничном с Гондурасом местечке Эль-Чапарраль войсками обеих стран. Убиты несколько человек, тяжело ранен Карлос Фонсека.

23 июля в знак протеста против этой кровавой расправы на улицы города Леона вышли студенты. Их обстреляла Национальная гвардия, убив четырех студентов и ранив более ста.
VII

Мы выезжаем из Никарагуа в Коста-Рику и там создаем организацию под названием Никарагуанская революционная молодежь. Карлос едет из Сан-Хосе на банановые плантации, принадлежавшие американцам, где живут никарагуанцы и некоторые «тикос»[7]. Рядом с ним, как и прежде и позже, Сильвио Майорга — герой, павший у Панкасана.

Он едет в Гватемалу и Венесуэлу. Потом впервые тайно проникает в Никарагуа. Хотя он еще и новичок в этом деле, но, находясь на нелегальном положении, пытается придать новое направление работе Патриотической молодежи, на членов которой он имеет большое влияние. Разумеется, Социалистическая партия выражает недовольство подобной деятельностью и помещает в еженедельнике заметку, в которой сообщает о прибытии в страну «молодого и отважного студенческого борца Карлоса Фонсеки». Его немедленно арестовывают и высылают из страны на военном самолете прямо в Гватемалу. Из Гватемалы ему удается перебраться в Мексику к профессору Эдельберто Торресу, к которому ол всегда питал особую симпатию, разделяемую всеми нами. Профессор Торрес пишет книгу о Дарио[8], известном и чтимом всеми образованными людьми испаноязычных стран, и посвящает ее Карлосу.

Из Мексики он в 1959 году уезжает в Гондурас и вступает в отряд, который был разбит в Эль-Чапаррале объединенными гондурасскими и никарагуанскими военными силами — КОНДЕКА (тогда он, правда, еще не имел этого названия). Штаб операции располагался в посольстве США в Тегусигальпе. Пуля из карабина М-1 пробила Карлосу легкое. Поскольку он не стонал, гондурасские солдаты сочли его мертвым. Они почти похоронили его. Он не стонал и во время мучительного пути в Тегусигальпу. Мы с Сильвио были в кафе в Сан-Хосе, когда доктор Энрике Лакайо Фарфан, человек, известный своей честностью, принес нам весть о его «смерти».

Я начал плакать навзрыд (теперь я тебе могу сказать об этом, Карлос), и один «тико» сказал: «Посмотрите на этого парня, плачет, как какая-то девка». Сильвио, который тоже плакал, поддержал его: «Не будь трусом». Карлос был только ранен, хотя и тяжело. Перед событиями в Эль-Чапаррале он позвонил нам, торопя с приездом в Тегусигальпу.

— Но как мы можем приехать, — сказал я,— если у нас нет денег?

— Думаю, — ответил он,— у вас хватит воображения, чтобы добраться сюда, хотя бы для этого и нужно было пуститься вплавь.

Когда мы начали готовиться к переходу в Гондурас, появился посланец от начальника отряда Сомаррибы[9], который пообещал зачислить нас во вспомогательную группу, разумеется, условно.
VIII

Мы снова встретились с Карлосом на Кубе. В Гаване у него установились близкие дружеские связи с Тамарой Бунке (Таней, героически погибшей в Боливии). Подружился он и с команданте Геварой.

Сильвио съездил в Каракас и привез группу никарагуанцев. Ликующие улицы Гаваны оглашались весельем наших соотечественников. Они-то и стали первыми бойцами-сандинистами, принявшими участие в военных действиях в местечках Бокай и Рио-Коко[10]. Карлос отправился в Гондурас, чтобы подготовить условия для нашего возвращения. В июле 1961 года в городе Тегусигальпа при непосредственном участии Карлоса Фонсеки, Сильвио Майорги и автора этих строк основывается Сандинистский фронт национального освобождения.

Первыми членами СФНО были Сантос Лопес, Хорхе Наварро, Ригоберто Крус, Франсиско Буитраго, Фаустино Руис, Хосе Бенито Эскобар, Виктор Тирадо и Херман Помарес.

Название организации предложил, боролся за него и отстоял Карлос.
1960

В горах Никарагуа разворачивается партизанское движение. В борьбе пали мелкий землевладелец Чале Аслам, журналист Мануэль Диас Сотело, бывший солдат Национальной гвардии Хулио Алонсо, ветеран движения Сандино Эриберто Рейес.

В самой Никарагуа создается организация Никарагуанская патриотическая молодежь, а за границей — Никарагуанская революционная молодежь.
IX

В 1962 году молодая революционная организация насчитывала 60 человек. Обосновавшись в районе реки Патука в Гондурасе, члены ее почти весь год проходят военную подготовку в сельве, страдая от птиц, ядовитых тварей, клещей, полноводных рек с быстрым течением.

Первыми, кто посетил военный лагерь на реке Патука, были Карлос Фонсека и полковник Сантос Лопес.

Так произошло объединение двух поколений никарагуанцев, разделявших веру в историческую актуальность идей Сандино. Полковник Сантос Лопес входил в состав «Коро де анхелес» («Хор ангелов») — военного соединения в армии Сандино, специализировавшегося на операциях с участием подростков. Это были отважные ребята, совершившие немало подвигов.

Связь между Карлосом и полковником Сантосом Лопесом была неожиданной. Старое и новое поколение сандинистов в потемках искали друг друга, пока наконец не встретились в соответствующий с политической и экономической точки зрения момент. Старые сандинисты передали нам свой опыт, который попал на подготовленную почву. В сущности, произошло лишь то, что опыт борьбы Сандино, о котором мы вычитывали из разных источников, соединился с революционной деятельностью оставшихся в живых ветеранов.

Немного позже в Патуку прибыли первые члены СФНО — Виктор Тирадо и Херман Помарес (оставшиеся в живых)[11], Фаустино Руис, Модесто Дуарте, Франсиско Буитраго, Ригоберто Крус, Маурисио Кордоба и Сильвио Майорга (погибшие). С Герреро у нас были серьезные разногласия, которые помешали Фонсеке также присоединиться к партизанскому отряду. Он был вынужден тайком переехать в Никарагуа.

Партизаны с Патуки впоследствии совершали налеты на районы, расположенные по берегам рек Коко и Бокай, и имели столкновения с Национальной гвардией. Эти полураздетые и истощенные люди страдали не только от голода, но и от усталости, которая усугублялась еще и горной проказой. Командование менялось каждую неделю — сказывалось отсутствие руководителя такого типа, как Карлос.

Бойцы с трудом добрались до Гондураса, раздетые, безоружные, на грани истощения.

В стычках с врагом гибнут товарищи. Но об их самоотверженности, героизме, жизнерадостности и готовности пожертвовать собой продолжают вспоминать друзья-сандинисты. Как не вспомнить в этих кратких заметках о Хорхе Наварро — веселом, полном оптимизма и строгом Наваррито, который заставлял нас хохотать до слез, рассказывая анекдоты, и придавал нам силы в трудные минуты.

Как не вспомнить и о Фаустино Руисе «Эль-Кухе»[12], всегда готовом всем поделиться с товарищами, каждое слово которого было настолько справедливо, что стрелой вонзалось в сердце.

Франсиско Буитраго и Модесто Дуарте поссорились, потому что Чико хотел, чтобы командиром отряда был Модесто Дуарте, а Модесто хотел, чтобы им был Чико. Полковник Сантос Лопес был вынужден принять решение под недовольное ворчание Модесто и веселые взгляды Франсиско — назначили, конечно, Модесто.
1961

Образуется Сандинистский фронт национального освобождения. На берегу реки Патука в Гондурасе под командованием ветерана движения Сандино полковника Сантоса Лопеса собираются бойцы.

В сельских районах под командованием Карлоса Фонсеки и Хорхе Наварро организуются партизанские отряды. Зарождаются первые рабочие и студенческие ячейки в Манагуа и Леоне и первые крестьянские организации в Чинандеге, Матагальпе, Эстели, Сомото и Окотале.
X

В Манагуа и Матагальпе Карлос вместе с Хорхе Наварро — который ходил пешком, чтобы не тратиться на автобус, имея в кармане 33000 песо партийных денег, — организуют первые сандинистские ячейки, а в горах Матагальпа — первую вооруженную группу.

Под руководством Фонсеки Хорхе Наварро разрабатывает и осуществляет первую акцию по экспроприации денежных сумм в одном из банковских отделений — в результате 35000 кордоб были отправлены в горы. По радиостанции «Мундиаль», захваченной нами лихо, но пока еще неумело из-за отсутствия опыта, Хорхе читает обращение к никарагуанцам, отредактированное Карлосом. Впоследствии Наварро присоединяется к партизанскому отряду в Бокае.
1963

В марте партизанский отряд под командованием Хорхе Наварро штурмом снова захватывает радиостанцию «Мундиаль» и оглашает воззвание СФНО, в котором, разоблачается и осуждается сговор между Джоном Кеннеди и президентами центральноамериканских стран в Сан-Хосе (Коста-Рика). На этой встрече присутствовали и недавно назначенная просомосовская марионетка Рене Шик и член клана Сомосы — Луис[12].

В мае осуществляется первая экономическая экспроприация — сандинистский отряд захватил отделение американского банка в Манагуа.

23 июня партизанское соединение СФНО занимает селение Раити; его жителям раздается еда и одежда, конфискованные у богатых. Захватывается селение Гуалакистан. Идут бои в Санг-Санге, где Сильвио Майорга получает ранение, а офицер Национальной гвардии и несколько солдат погибают. В этих боях погибают также Хорхег Наварро, Франсиско Буитраго, Иван Санчес, Боанергес Сантамария, Модесто Дуарте и Фаустино Руис. С помощью населения Пабло Убеда добирается до района Лас-Баяс в Матагальпе и начинает широкую и серьезную работу среди крестьянского населения.
XI

В своих работах Карлос утверждает, что Бокай и Рио-Коко были не просто очагом партизанской борьбы. СФНО возник как выразитель интересов эксплуатируемых классов, с которыми он был связан с самого основания. СФНО начал свою деятельность на фабриках, в рабочих районах, в университете, в районах Матагальпы, Манагуа, Окоталя и Чинандеги. Когда мы с Виктором Тирадо приехали в Никарагуа после вооруженных акций СФНО в 1963 году, в Манагуа было три пролетарских ячейки и существовала более или менее постоянная связь с сельской окраиной города. Только благодаря определенной политической работе, проведенной в зоне Эль-Вьехо, Сильвио Майорга смог приехать в Чинандегу, когда мы были в Патуке. Вооруженная группа Матагальпы возникла не случайно. В Вивили несколько семей остались ожидать прибытия партизанского отряда. Отряд этот был переброшен в малознакомую зону, редко населенную маргинальными слоями и бесперспективную с политической точки зрения. Это было ошибкой партизанского руководства, которая, однако, не извращала классовые цели и смысл практических действий молодой революционной организации.

Это подтвердилось тем, указывал Карлос, что СФНО выжил после серьезных неудач 1963 и 1967 годов, в то время как другие партизанские движения в Латинской Америке исчезли, разгромленные регулярными воинскими частями, оставив только воспоминание о своих героических делах. СФНО же, напротив, после каждой военной неудачи политически становился все более зрелым. Невозможно понять причины живучести и развития сандинистской организации, не принимая во внимание то, что своими корнями она глубоко уходит в эксплуатируемые слои нашей страны.
1964

В горах расширяется работа под руководством Ригоберто Круса — легендарного Пабло Убеды. В ней участвуют также Карлос Рейна, Фаусто Гарсиа и Карлос Тиноко. Эта работа распространяется и на департаменты Матагальпа, Хинотега и Селая. Создаются сандинистски профсоюзы и ячейки в Улусе, Эль-Бихао, Ла-Тронка, Агуа-Мария, Серро-Колорадо, Кускагуас, Яоска, Эль-Кармен, Кубали, Гуаслала, Эль-Гарробо, Эль-Кун, Эль-Наранхо, Эль-Окоте, Фила-Гранде, Панкасан и Эль-Тума. В горах создаются школы по ликвидации неграмотности, в Манагуа посылаются крестьяне, где их обучают ведению революционной работы.
XII

С 1963 года крепнет авторитет Карлоса Фонсеки как руководителя СФНО. Военные действия на реках Рио-Коко и Бокай заставили нас отступить, но в то же время указали на необходимость обратить особое внимание на работу в окраинных районах Манагуа и других городов. Как известно, эта работа осуществлялась совместно с Социалистической партией и приказавшей долго жить Партией республиканская мобилизация.

Первого числа каждого месяца Карлос встречался с Ригоберто Крусом (Пабло Убеда) и другими руководителями, которые прилагали большие усилия для организации крестьян в Эль-Бихао, Ла-Тронке и Улусе — горных районах департамента Матагалъпа. Создавались организации не только профсоюзного, но и политического толка.

Карлос говорил, что движение на реках Рио-Коко и Бокай было первой акцией, подготовленной единой в политическом смысле группой. Это было, добавлял он, своего рода пробой революционных сил.

В некоторых из своих работ Карлос указывал, что разгром на Рио-Коко подтолкнул СФНО к «реформистским позициям».

Кроме того, разгром 1963 года совпал со спадом антисомосовской борьбы.

В 1964—1965 годах СФНО почти всю свою легальную работу проводил среди городского населения, особенно в окраинных районах Манагуа и Леона.

В то же время ведется интенсивная политическая подготовка создания тайных опорных баз партизан в сельских и горных районах.
1966

Возобновляются вооруженные действия СФНО. Сандинисты выступают против решения съезда Либеральной националистической партии, на котором в качестве кандидата в президенты выдвигается Анастасио Сомоса Дебайле. В плане военной подготовки СФНО группа сандинистов под командованием Оскара Турсиоса принимает участие в партизанском движении в Гватемале, которое возглавляет Луис Турсиос Лима.
XII

В 1965 году в одном из пригородных районов Манагуа вместе е Виктором Тирадо Лопесом был схвачен Карлос. Его приговорили к шести месяцам тюрьмы. Его приходила навещать симпатичная стройная девушка, ставшая впоследствии его женой. В тюрьме им был написан смелый антидиктаторский документ «Я обвиняю». По окончании срока приговора его снова военным самолетом выслали в Гватемалу. В Эль-Петене он познакомился, а потом подружился с лейтенантом Луисом Турсиосом Лимой, будущим командиром Революционных вооруженных сил Гватемалы. Турсиос подарил ему различные книги по военной тактике.

Карлос бежал из тюрьмы в Мексику, где женился на Марии Айде Теран. Его жена и дети находятся на Кубе под братской защитой кубинского народа[13]. В 1966 году он вернулся в Никарагуа.
1967

В отрогах горного хребта Дарио СФНО создает партизанскую базу. Продолжаются нападения на банки. Вскоре появляется сообщение Сандинистского фронта, разоблачающее обман народа на выборах.

22 января расстреляна антисомосовская манифестация, убито более 400 человек.

В сентябре Национальная гвардия нападает на район Дарио. Крестьянское население подвергается репрессиям, пытают и убивают крестьянских вожаков Эуфресинио Давила, Эукадио Пикадо, Моисеса Пикадо, Фелипе Гайтана, Фермина Диаса и его пять сыновей. С молодого бойца сандинистов Армандо Флореса сняли скальп, посыпали солью и оставили умирать в страшных мучениях.

После долгого сопротивления в боях пали Сильвио Майорга, Ригоберто Крус, Франсиско Морено, Отто Каско, Фаусто Гарсиа, врач партизанского отряда Данило Росалес и Николас Санчес, прозванный «Тигр с цветной гривой».

В тюрьме сомосовцами убит сандинист Лусиано Вильчес. 4 ноября в Манагуа средь бела дня схвачены известный студенческий лидер и член руководства СФНО Касимиро Сотело, Эдмундо Перес, Уго Медина и Роберто Амайя. Их тела были выданы со следами пыток.
XIV

Предвыборная кампания с кровавой кульминацией 22 января 1967 года обозначила расхождения среди различных антидиктаторских политических группировок. В то время как Никарагуанская социалистическая партия и Партия республиканская мобилизация участвовали в подготовке выборов, болтая о своих целях и выдвигая пламенные требования единства с буржуазной оппозицией, к которым, конечно же, никто не прислушивался, СФНО посылал свои кадры в горы. Во главе их встает Карлос Фонсека, бесспорный политический и военный руководитель.

Опыт партизанской борьбы в Панкасане и Фила-Гранде окончательно определяет нашу политическую судьбу. Сандинистское движение — это уже не призрак, а определенный политический путь.

В 1966 году делаются практические шаги для возобновления вооруженных действий. В этом году Сандинистский фронт, придя к выводу, что после ударов, полученных в 1963 году, он пошел по неправильному пути, начинает подготовку к партизанской борьбе в районе Панкасан. Хотя эта подготовка и явилась шагом вперед в организационной работе по сравнению с вооруженной борьбой СФНО в 1963 году, в отношении политической и военной тактики существенного прогресса не было достигнуто. Об успехах в организационной работе мы говорили потому, что это была уже не обычная подготовка вооруженных действий в соседней стране. На этот раз она проводилась в горах, расположенных в центре самой страны.
1968

В апреле захвачены бывшие офицеры Национальной гвардии члены СФНО Давид и Рене Техадо, которых избивает майор Оскар Моралес, личный помощник Сомосы. В результате этих побоев Давид умирает, и его труп сбрасывают в курящийся кратер вулкана Сантьяго. Эта кровавая расправа получила резонанс во всем мире.
XV
В 6 часов вечера мы получили известие — в стычке с судьей одного скотоводческого селения пропал Карлос. Сопровождавший его проводник не смог найти Карлоса в темноте. Яростная перестрелка, завязавшаяся на месте, заставляла предположить, что он был ранен или убит. Никто не мог этого знать, потому что он был из тех, кто не стонет. Одно только предположение о его смерти повергало нас в отчаяние. Этого не могло быть, мы слишком любили его, он был нашим другом, братом, образцовым командиром.

В этой стычке убили коня и ранили судью. Карлосу удалось добраться до дома одного помогавшего нам крестьянина. Через 15 дней он появился в отряде, заросший бородой, худой и злой.
XVI

Военное поражение в Панкасане, которое, естественно, вынудило нас снова отступить, показало, что создание СФНО было исторической закономерностью, неизбежным результатом вековой борьбы народа. Политический авторитет СФНО становится еще более весомым, поскольку после Панкасана начинается спад вооруженной борьбы в Латинской Америке, в частности, из-за того, что несколько дней спустя после битвы в Панкасане в Боливии героически погибает команданте Эрнесто Гевара. В горах Перу погиб поэт Хавьер Эрауд, оставивший след в литературе своей страны. Он пал «среди птиц и деревьев», как говорится в одной из его прекрасных поэм. Руководители перуанских партизанских отрядов Уго Бланко и Эктор Бехар захвачены регулярными войсками этой страны, что приводит к краху многообещающей попытки организации вооруженной борьбы. В Гватемале погибает Турсиос Лима.

Мы переживаем трудный момент. Догматики и колеблющиеся вновь не скрывают иронической усмешки на наш счет, как это было несколько лет назад. Но Карлос не теряет терпения, работая с прежним упорством, методично собирая добровольцев, отважно встречая опасности и борясь с противоречиями внутри революционного движения.

С другой стороны, Панкасан вынес приговор остававшимся сторонникам «очаговой» борьбы[14]. В партизанской зоне проводится работа, предполагающая обучение не только методам ведения партизанской борьбы. В окраинных районах Манагуа, в других городах страны продолжается политическая работа, активизируется студенческая и профсоюзная деятельность, устанавливаются связи с руководителями традиционных политических партий, интеллигенцией и священниками.

После Панкасана начинается скрытое накопление сил. Это постепенно приводит к росту и укреплению нашей организации в городских районах и сельской местности.
1969

Расширяется политическая работа в горах Матагальпа и в городах Манагуа, Леон и Эстели. Проводятся интенсивные курсы политической военной подготовки.

В северных отрогах гор, в частности в Яоске, патруль Национальной гвардии под командованием капрала Мигеля Тироко проводит карательные операции среди крестьянского населения. Растет число убийств, насилий, пыток, поджогов ферм. В Коста-Рике при участии частей безопасности этой страны и Никарагуа карателям удается захватить некоторых сандинистских руководителей, среди них Карлоса Фонсеку, Оскара Турсиоса, Умберто Ортегу, Генри Руиса и Томаса Борхе.

14 июля был обнаружен дом, в котором прятался один из руководителей СФНО — Хулио Битраго. 400 солдат Национальной гвардии при поддержке артиллерии и авиации атакуют его убежище. Хулио Битраго сопротивляется больше трех часов, до самой смерти. Это было сражение одного человека против целой армии. В связи с этим потом говорили, что могут быть люди, такие же героические, как Хулио Битраго, но более героических быть не может. В этот же день погибают Марко Антонио Ривара, Анибал Кастильо и Алесио Бландон. Все эти жертвы вызывают глубочайшее уважение к СФНО и восхищение его бойцами. В ряды сандинистов вступают многие молодые люди.

23 декабря два отряда сандинистов атакуют казарму Алахуэла в Коста-Рике и освобождают Карлоса Фонсеку, находящегося в тюрьме.
XVII

Все дома были сожжены. Лесбия, которая знала последнюю конспиративную квартиру, попала в плен. Мы отправились с Велией на поиски какого-нибудь места, где мы могли бы укрыться. Мы нашли покинутый дом, с зияющими дырами вместо окон, полный крыс, похожих на кошек. Карлос уселся прямо на пол, вытянув свои длинные ноги, единственное одеяло мы отдали Велии. Через неделю у нас уже было пять домов, где мы могли укрыться.
XVIII

В 1969 году происходит реорганизация руководства СФНО. Карлос назначен Генеральным секретарем Национального руководства СФНО. Публикуются Программа и Устав СФНО. Карлос пишет работу «Никарагуа, Ора Серо»[15]. Он отправляется из Никарагуа в Коста-Рику, с тем, чтобы помочь развитию партизанских действий, которые зарождаются в Бихао и Синике[16], но совершенно неожиданно попадает в руки коста-риканской полиции. Его силой освобождают во время знаменитого налета на казарму Ала-хуэла, но он вновь попадает в руки полиции. В результате операции, которой руководит Карлос Агуэро, его, наконец, удается освободить, и он уезжает на Кубу. Там он прожил в течение нескольких лет, не теряя связи с Никарагуа и СФНО.

На Кубе он пишет книгу «Вива, Сандино», которая еще не известна в Никарагуа и в которой дается действительно серьезный анализ неизвестных фактов нашей истории. В этой книге, опубликованной в кубинском журнале «Триконтиненталь», он выдвигает лозунг организации масс на всей территории нашей страны.

Так и случилось: СФНО сменил короткие штанишки на рабочие брюки и начал работу в горных районах, деревнях, окраинных районах, фабриках, университетах, институтах. В результате, может быть, мы росли слишком быстро.
XIX

Во время наших бесед с Карлосом, когда мы, поглощая кофе и сигареты, засиживались до зари, он говорил нам о роли рабочего класса, крестьянства и мелкой буржуазии примерно следующее. С тех пор как СФНО перестал быть просто названием, и даже еще раньше, мы исходили из того, что именно рабочему классу предначертано историей возглавить победоносную революцию, несмотря — и это особенно важно — на слабое экономическое развитие нашей страны. Наша организация всегда стремилась вести работу на фабриках и других промышленных предприятиях. Недооценка в нашей стране роли крестьян — презираемых, голодных, нищих, но с давними традициями вооруженной борьбы — означала бы практически отрицание революционного насилия, поиск легкого пути перехода к легальным формам борьбы, капитуляцию перед врагом, предательство павших героев.

Рабочий класс — не красивое сочетание слов, не абстрактное понятие. Он — существующая реальность, и ряды его постоянно пополняются неимущими из окраинных районов. Действительность показывает, что путь политического работника к промышленному предприятию часто идет через сельскую местность. Национальное руководство СФНО требовало, чтобы его активисты особое внимание уделяли рабочим не только на фабриках, но и вне их стен, в жилых районах. При одной из проверок социального состава членов нашей организации в одной из областей выяснилось, что почти все они были рабочими местных промышленных предприятий.

Вооруженный отряд в горах — авангард и залог развития борьбы — имеет в своих рядах значительный процент рабочих, вне зависимости от того, что само пребывание в горах означает пролетаризацию. Проявивших твердость и способности рабочих назначают руководителям выступлений масс, командирами отрядов, ответственными за работу в данном районе или области.

Рабочий класс, говорил Фонсека, не случайно стал играть руководящую роль. Раньше или позже рабочий класс осознает свою историческую роль. Это зависит от различных факторов: промышленного развития страны, политического уровня масс, способности революционеров к организации масс.

Организованное революционное движение является в последней инстанции той силой, которая делает участие в нем рабочего класса сознательным.
1970

В горах собирается много сандинистов, в большинстве своем из крестьян. Они располагаются в. районе Эль-Бихао в департаменте Матагальпа.

2 января сандинистский отряд под руководством поэта Леонеля Ругама, в который входили также Роджер Нуньес и Маурисио Эрнандес, нападает на отделение банка Эль-Арболито в Манагуа.

15 января властям удалось обнаружить консниративное убежище поэта Леонеля Ругама — лучшего среди поэтов его поколения, Роджера Нуньеса и Маурисио Эрнандеса. К нему направляются более 300 солдат, вертолеты и танки. Трое сандинистов ведут героическое сражение. Пулеметные очереди гвардейцев и грохот танков не могут заглушить песен и боевых лозунгов революционеров. Все трое погибают, изрешеченные пулями, среди дымящихся развалин. В результате тысячи людей приветствуют партизан возгласами: «Свободная родина или смерть!»

В феврале, в годовщину смерти национального героя Аугусто Сесара Сандино, отряды сандинистов подкладывают взрывное устройство в дома сомосовских военных и политических деятелей. 21 февраля партизанское соединение передает по местному радио антисомосовское сообщение СФНО.

В этом же месяце сомосовцы выследили месторасположение отряда «Пабло Убеда» близ реки Васлала. 200 солдат Национальной гвардии пробираются в горы и с трех сторон окружают партизанский лагерь. 14 февраля патрульный отряд, состоящий из 40 солдат Национальной гвардии, был остановлен огнем партизанского дозора невдалеке от лагеря.

Бойцы, женщины и дети покидают лагерь. Основные партизанские силы объединяются в горах Эль-Бихао, куда пробирается Оскар Турсиос.

Враг устанавливает очень тщательное наблюдение и усиливает репрессии против крестьянского населения этих мест. Местными полицейскими агентами убиты бойцы-сандинисты Луис Кабо Эрнандес и Хесус Мендес, оба из крестьян.

В Вамблане патруль Национальной гвардии. убивает семью Монкада из 19 человек. В Киламбе убивают Альфонсо Торреса и двух рабочих и насилуют двух крестьянских девушек. По доносу землевладельца Марселино Кастро патруль Национальной гвардии захватывает в асьенде Ла-Глория несколько крестьян и мучает их до смерти. Все они были из одной семьи по фамилии Рамос: Хулио — 34 года, Торибио — 25 лет, Доротео — 18 лет, Хулиан —14 лет и Даниэль — 9 лет.

В Куа захватывают и подвергают пыткам стариков, среди них 98-летний Венасиа Эрнандес, насилуют молодых крестьянок.

Командующим репрессивными операциями является капитан Национальной гвардии Мануэль Сандино, а его помощником — лейтенант Хуан Ли Вонг.

3 апреля в городе Леоне начальник отдела расследований Национальной гвардии захватил несколько сандинистских бойцов. В ответ партизаны казнили его. Враг развязывает в городе репрессии, выслеживает Луису Аманду Эспиносу и Энрике Лоренте, которые сражаются до самой смерти с многочисленным противником, бросившим на борьбу с двумя бойцами даже вертолеты.

В мае погибает боец-сандинист Игор Убеда, ранив во время нападения на банк охранника из Национальной гвардии.

В июле в городе Хинотега убивают молодого крестьянина Эфрена Ортегу, который был связным у сандинистов.

В августе по пути в горы убиты Эдвин Мелендес, Орландо Кастильо и Ноэль Аргуэль.

В городе Эстели партизанами казнены несколько человек из репрессивных отрядов диктатора. В горах департаментов Матагальпа и особенно Хинотега казнены местные судьи, которые выдавали сомосовцам крестьян, помгавших сандинистам.

5 сентября во время попытки захватить над Францией самолет смертельно ранен Патрисио Аргуэльо. В ходе следующей подобной операции, в которой принимал участие Хуан Хосе Кесада, удается отбить труп Патрисио Аргуэльо.
XX

Умерла 11-летняя девочка с огромными, серьезными, как у взрослой, глазами. Она говорила нам, что не хочет умирать, но была крайне истощена. Карлос смотрел на нее, нахмурив лоб. Я обнял ее, а мой брат в отчаянии метался по комнате. Девочка угасла как свеча, а я плакал и не мог утереть глаза, потому что качал ее на руках. Карлос бросился в гамак и начал курить.
XXI

К сожалению, в Никарагуа, говорил Карлос, возвращаясь к вопросу, который всегда его волновал, мелкая буржуазия реакционна, политически неграмотна и инертна. Ее представители в этой стране легко пасуют перед врагом, не выдерживают накала партизанской борьбы, не способны сохранять достоинство и единство в трудные времена, но упиваются сладостью легких побед.

Так оно и было. После операций сандинистов 27 декабря они были самыми большими революционерами в мире. А после неудач в Эль-Саусе и Окотале от их революционного горения остались лишь сомнения, попытки повернуть назад и, наконец, отступничество.
1971

21 октября боевой отряд угоняет в Коста-Рике самолет с четырьмя американскими служащими «Юнайтед фрут компани» и добивается освобождения руководителя сандинистских сил Карлоса Фонсеки Амадора и товарищей Умберто Ортеги, Плутарко Эрнандеса и Руфо Марины в обмен на американцев. Около города Матагальпа убивают Фабиана Родригеса.
XXII

Карлос приказал нам сменить место стоянки. Мы перебрались на кромку одного ущелья и расположились на этом возвышении. Ночью у Сильвио, Карлоса и Челито Морено начались жар, рвота и понос. Утром мы дали им хлоранфеникол, а через три дня пришел Сократ, наш доктор, и сказал, что мы все сделали правильно. У них был паратиф.
XXIII

«Непреклонные в борьбе, великодушные после победы», — сказано в одном сандинистском документе. В этом положении синтезировано все наше отношение к врагу. Оно возникло вместе с СФНО и полностью соответствует самой сущности Фронта, выражает безграничное великодущие Карлоса Фонсеки.

За победу платят. дорогой и ужасной ценой. Поэтому радость будет привилегией будущих поколений. Нам говорили, что мы боремся во имя этих поколений. Тем не менее необходимо избегать ненужных жертв, беречь слезы и кровь. Солдаты Национальной гвардии, как отдельные люди, являются частью нашего народа. Они лишь слепое орудие в руках бездушной олигархии и ее иностранных хозяев. Если мы берем в плен солдата Национальной гвардии, надо не только с уважением относиться к его жизни и достоинству, но и видеть в нем своего собрата. Лучше грешить великодушием, чем жестокой справедливостью. Важно, как сказал однажды Фидель, устранить грех, оставив нетронутым грешника.

Некоторые из тех, кто, без сомнения, радовались смерти Карлоса, обязаны ему жизнью, ибо он всегда старался убедить не применять высших мер наказания, на которые нас толкало возмущение, ненависть, вызванные преступлениями и злоупотреблениями сомосовцев.

Если мы позволим себе руководствоваться нашими личными чувствами, говорил он, и среди них гневом, вполне объяснимым желанием отплатить той же монетой, мы сами впадем в грех, против которого боремся. Если мы хотим построить общество новых людей, разве не должны мы вести себя как новые люди? Если мы убиваем, если мы оскорбляем пленного, чем же отличаемся мы от наших врагов?
XXIV

Он не хотел, чтобы его расстреливали: молодой крестьянин дезертировал, унеся револьвер и 50 кордоб. Мы нашли его на ранчо у родителей. Мать просила простить его, говорила, что это было безумие. Карлос велел отпустить его. Этот юноша присоединился к партизанскому отряду в Синике.
XXV

В своих последних работах, написанных в горах, Карлос отмечает необходимость обновить наши методы пропаганды. Он писал, что иногда сравнения помогают понять лучше наши мысли. Например, существуют задачи, которые в крестьянской среде не может разрешить студент (если только это не пролетаризованный студент, специально нацеленный на их разрешение). В то же время и в университетской среде есть задачи, решение которых не под силу человеку, работавшему только среди крестьян. Все это, однако, не исключает того, что, в какой бы области ни работал пропагандист, он должен быть связан с жизнью своего народа.

Карлосу принадлежит большая заслуга в формировании кадров сандинистского движения. Личным примером и словом он создавал атмосферу братства, дисциплины, самоотречения, нетерпимости к проявлениям эгоизма. Вызывает удивление и волнение то, что отнюдь не безупречные молодые люди могли быть серьезными, уважительными, скромными, не болтливыми, могли петь и смеяться, падая от усталости.

В ходе всего процесса развития СФНО научился посылать своих членов туда, где они были способны принести наибольшую пользу.

Правильная форма руководства, указывал Карлос, позволяет раскрыть важные и нужные для дела качества каждого члена организации и направить их в нужное русло, В то же время она позволяет выявить и вредные для жизни организации черты ее членов и ограничить их влияние.

Он подчеркивал, что мы не должны скрывать слабости организации, однако нельзя слушать тех, кто хочет видеть только плохое в достигнутом нами.
XXVI

Херман Помарес (Эль-Данто) и я обучаем группу крестьян — несколько парней и одну девушку. Они научились собирать и разбирать ружье, карабин М-1, автомат М-3 и пистолет 45-го калибра. Пришел Карлос и сказал: «Научите их еще и читать».
XXVII

Относительно единства революционного движения Карлос говорил: «Как показывает обширный опыт других народов, единство революционного движения черпает жизненные силы в единстве целей, которое возникает в среде тысяч и тысяч безработных и неимущих трудящихся».

Скорее положительное, а не отрицательное значение имеет то, что появляется ряд различных мнений относительно возможного решения проблем. Это не ново, подобное уже происходило в ходе исторических процессов прошлого.

Мало кому известно о том, что вплоть до июля 1958 года в ходе революционного процесса на Кубе шла острая дискуссия относительно роли военных действий в горах.
1974

Отряд «Хуан Хосе Кесада» нападает на дом представителя сомосовского режима доктора Хосе Мария Кастильо, который дает прием в честь посла США.

В качестве заложников захвачены высшие правительственные чиновники и послы. В обмен на них отряд под командованием Эдуарде Контрераса требует освобождения пленных сандинистов, выдачи 5 миллионов долларов, повышения минимальной заработной платы трудящимся и жалованья солдатам Национальной гвардии, опубликования в печати и по радио двух заявлений СФНО.

Режим был вынужден принять в основном эти требования.

Эта акция приобретает всемирную известность, и с нее начинается новый этап борьбы против диктатуры.

Под командованием Генри Руиса и Карлоса Агуэро ширится партизанская борьба в горах.

Сомоса ужесточает репрессивные меры: вводятся чрезвычайное положение и военно-полевые суды.
XXVIII

Что касается общения между товарищами, Карлос рекомендует: «Необходимо сделать все возможное, чтобы при общении употреблять только убеждающие и дружеские выражения, придерживаться в то же время полной объективности, исключить употребление прозвищ, поскольку они часто только усугубляют проблемы, вместо того чтобы разрешить их».

Наконец он утверждал: Несмотря на имеющиеся слабости и ошибки у нас, необходимо сказать, что за 20 лет, прошедших со времени возобновления вооруженной борьбы, с 21 сентября 1956 года, достигнуты положительные результаты. В целом работа Сандинистского фронта, проделанная им за все эти годы, может быть оценена положительно. Что же лучше всего определяет достигнутые положительные результаты? Их определяет железная твердость и городского подпольщика, и сельского партизана. Великие революционеры говорили, что революция стоит столько, насколько сильна она в народе. И в Никарагуа, начиная с организации явочных квартир в первой крестьянской хижине и в первом городском доме в 1961 году, всегда можно было собрать отряд непоколебимых бойцов, которые внушали ужас негодяям, завладевшим Никарагуа. Эти революционеры были единственной надеждой народа, надолго ввергнутого в страдания. Однако достаточно ли это важное достижение — закаленный, железной воли боец? Нет. Необходимо ответить после того, как уже создана сильная организация, какие задачи стоят перед ней и каковы пути их достижения. Если мы не ответим на этот вопрос, возникает риск, что железо разъест ржавчина.
XXIX

Карлос не мог идти. На ногах у него были язвы, а ноготь большого пальца правой ноги врезался в тело. Мы добрались до лагеря, и Ригоберто осмотрел его. Палец воспалился, а у нас не было анестезии. Карлос зажал во рту платок, мы держали его ногу, и Ригоберто ножом вскрыл гнойник и вырезал ноготь. И с Карлоса, и с нас тек пот, но он издал лишь несколько стонов. Какое облегчение! Поход начался в четыре часа на следующий день, из-за хромоты командира шли медленно.
XXX

Невозможно в точности воспроизвести все высказывания и тем более привести цитаты из работ нашего Генерального секретаря, которые составили его идейное наследие и по очевидным причинам нам недоступны. В целях литературной достоверности поясним, что приводимые в этой книжке слова Карлоса в большинстве своем не являются текстуально точными.В них мы стараемся отразить суть — и, по возможности, форму — его мировоззрения. Фонсека высказывал эти и другие идеи в различные моменты своей необыкновенной жизни. И делал это более четко и ясно, чем мы.
XXXI

Сейчас, уже после смерти нашего вождя, Сандинистская революция уверенно идет к своему завершению. Наши мечты воплощаются в деяниях истории. Оптимизм сандинистов объективен.

Как мы и говорили во время военного суда над нами, для нас, для нашего народа рассвет уже не только мечта. За это мы боремся, за это пролили кровь Аугусто Сесар Сандино, Карлос Фонсека и сотни никарагуанских патриотов и революционеров.
XXXII

Наш брат[17] пал в случайной стычке. Постепенно мы узнали подробности его смерти. В лагерь Модесто шел отряд бойцов. Уже в сумерках, под дождем, на одной из тех тропинок, где спокойствие всегда обманчиво, они услышали три выстрела из револьвера. Группа спряталась в зарослях. Клаудии, подруге партизана Карлоса Агуэро, удается рассмотреть какого-то пьяного крестьянина, который, похоже, и стрелял.

Карлос решает переждать 24 часа. Вечером следующего дня отряд вновь отправляется в путь. Впереди отряда идет проводник, за ним Карлос, арьергард отряда возглавляла Клаудиа.

…Первый выстрел из автоматической винтовки «гаранд» поднимает в воздух стаю птиц. Затем раздается очередь из ручного пулемета. Карлос падает на землю и начинает стрелять из своего карабина М-1, приказав всем остальным отступать. Партизаны ползком отступают. Разрывы гранат и наступившая за ними внезапная тишина помогли нам понять страшную правду — наш командир и основатель СФНО убит.

Партизаны затаились в зарослях. Утром послышалось гудение летящих вертолетов. Затем партизаны услышали смех и крики. Прибыли старшие офицеры. Карлосу отрезали голову и отвезли ее тирану Сомосе, который хотел убедиться в том, что человек, ставший легендой и возбуждавший у него такую ненависть, мертв.

Карлос умер с оружием в руках, с сердцем, переполненным любовью к людям, с голубыми глазами, смотрящими в будущее.

…Когда представители жестокой и прогнившей эксплуататорской системы, еще существующей в мире, будут забыты историей, а их декреты превратятся в пепел, свободные, радостные, великодушные будущие поколения будут помнить Карлоса Фонсеку.

…Комендант тюрьмы Типитапа радостно зашел в нашу маленькую камеру с номером «Новедадес» в руках, чтобы сообщить: умер Карлос Фонсека. Помолчав несколько секунд, мы ответили: «Вы ошибаетесь, полковник, Карлос Фонсека из тех мертвых, которые никогда не умирают». Полковник сказал нам: «Вы поистине непостижимы».
Из книги: Никарагуа: путь борьбы и победы. М., 1984. Напечатано с сокращениями.
Оригинал публикации: Borge T. Carlos, el amanecer ya no es una tentación. Managua, Nueva Nicaragua, 1980.

1. Ретамар, Роберто Фернандес (род. в 1930 г.) — кубинский поэт, главный редактор кубинского журнала «Каса де лас Америка» («Дом Америки»).

2. Либералы и консерваторы являлись двумя традиционными партиями в Никарагуа, разделявшими под контролем семейства Сомосы власть в стране. Консерваторы часто называли либеральную и свою партию «историческими параллелями.

3. То есть в момент, когда Томас Борхе писал эту книгу, находясь в тюрьме.

4. Браудер, Эрл —ренегат коммунистического движения, в 30-е годы был генеральным секретарем Компартии США, проповедовал правооппортунистические взгляды. В 1944 году добился роспуска компартии. После ее восстановления (в 1945году) исключен из компартии в 1946году.

5. Газета, принадлежавшая сомосовскому клану.

6. Айя де ла Торре, Виктор Рауль (1895—1979) — перуанский политический деятель, занимал антикоммунистические позиции, отстаивая интересы империализм США и местной олигархии.

7. Костариканцы.

8. Дарио (настоящее имя — Феликс Рубен Гарсиа Сармьенто, 1867 — 1916) — никарагуанский поэт-гражданин, оказавший значительное влияние на испаноязычную поэзию.

9. Один из руководителей боевых отрядов СФНО.

10. Здесь, на севере Никарагуа, сандинисты организовали военные акции в 1963 году.

11. X. Помарес погиб незадолго до июльской победы революции в 1979 г.

12. «El Cuje» — «человек-опора», «палочка-выручалочка» — кубинское выражение.

12. Сомоса, Луис (1924—1967) — старший сын Анастасио Сомосы Гарсиа, президент Никарагуа в 1957—1963 годах.

13. Имеется в виду — во время написания книги Т. Борхе.

14. «Очаговая» борьба, или «фокизм» (от испанского слова «очаг» — «fосо»), — концепция вооруженной борьбы, исходившая из возможности победы революции в Латинской Америке при наличии небольшой группы революционеров (очага борьбы), в стране, могущей на практике свершить революцию своими силами.

15. «Никарагуа, час ноль».

16. Северные районы Никарагуа.

17. Карлос Фонсека.

 

Метки: , ,

Каким должен быть сандинист


Карлос Фонсека Амадор родился 29 июля 1936 года в городе Матагальпа. В 1955 году окончил колледж и тогда же вступил в Никарагуанскую социалистическую партию. В следующем году был впервые арестован за участие в выступлениях студентов университета города Леона, где он учился на юридическом факультете. В 1957 году, после возвращения из Москвы, где он представлял никарагуанскую молодежь на Всемирном фестивале молодежи и студентов, был снова арестован и подвергнут пыткам. После того как Фонсеку выслали из страны, он присоединяется к партизанскому движению. В 1961―1962 годах Карлос Фонсека вместе с Томасом Борхе и Сильвио Майоргой основывает СФНО. В 1964 году Фонсека был вновь арестован, а затем снова выслан из Никарагуа. В 1966 году он возвращается в Никарагуа как Генеральный секретарь СФНО. В 1969 году Фонсека был вновь арестован, а после освобождения уехал на Кубу. В 1975 году Фонсека нелегально вернулся в Никарагуа. Погиб в бою 8 ноября 1976 года в горном районе Синика.

1. Подлинный революционер-сандинист должен избегать пустой «революционной фразы». Мы должны подтверждать наши действия глубоким пониманием революционных принципов.

2. Сандинист должен уметь сочетать революционную теорию с конкретной обстановкой, в которой ему приходится действовать, в тесной связи с народными массами. Он должен понять и усвоить опыт нашей практической борьбы.

3. Он должен понимать и принимать конструктивную критику, которая позволит избежать слабостей и ошибок, что составляет главное в понимании национальных проблем.

4. Сандинист должен обладать подлинным чувством критики, поскольку дух конструктивной критики способствует в высшей степени единству, укреплению и будущему развитию революционного процесса. Он должен знать, что неправильно понятая критика вредит единству, теряет свой революционный смысл и принимает реакционный характер.

5. Сандинист прежде всего должен обладать революционной скромностью. Это одно из главных качеств, которое имеет гораздо больше значения, чем может показаться на первый взгляд. Скромность во многих случаях облегчает совместные условия жизни и деятельности коллектива людей.

6. Коллективное сознание, которое концентрирует энергию людей, составляющих авангард, является важнейшим элементом их боевого духа. Это чувство коллективизма в сочетании со скромностью должно воплотиться в каждом бойце революции.

7. Скромность должна отодвигать на второй план собственные заслуги и в то же время не препятствовать признанию того, что сделано другими. Это в огромной степени способствует братскому взаимопониманию между бойцами.

8. Сандинист знает, что правдивость не противоречит братскому уважению, на котором должны быть основаны отношения между бойцами нашего Фронта.

9. Сандинист должен понимать, что честность составляет важный момент в решении насущных проблем, с которыми постоянно сталкивается наше движение. Каждый боец должен стремиться на практике следовать такому отношению к возникающим перед ним проблемам, когда приходится принимать решение, не дожидаясь, пока созреют все условия для наиболее легкого их понимания.

10. Революционер никогда не забывает звания, которым гордятся бойцы-сандинисты: БРАТ. Оно не противоречит проявлению энергии и твердости, столь необходимых в условиях тяжелой партизанской и подпольной борьбы. Речь идет о том, чтобы быть энергичным и строгим, не забывая об УВАЖЕНИИ, ЧЕСТНОСТИ и БРАТСТВЕ.

11. Революционер-сандинист должен не только обучать народные массы, но и в то же время учиться у них. Каждый его поступок должен нести в себе частицу характера нашего народа.

12. Где бы ни находился боец-сандинист, он всегда должен быть связан с жизнью трудового народа.

13. Сандинист должен избегать бесплодных, пустых дискуссий. В то же время он принимает участие в обмене мнениями, протекающем в плодотворной обстановке, способствующей решению назревших проблем.

14. Сандинист отвергает субъективистскую оценку проблем и осуждает позицию товарищей, которые являются сторонниками суровых мер, когда они не затрагивают их лично, но выступают против этих мер, когда речь идет о них самих.

15. Сандиниста должно характеризовать абсолютно отрицательное отношение к мелкому честолюбию. Когда у товарища преобладают личные интересы, он не сможет стать подлинным сандинистом.

16. Есть моменты, которые мешают проявлению личного, но наша обязанность состоит в том, чтобы подчинить все интересам сандинистского движения, интересам порабощенного никарагуанского народа, интересам эксплуатируемых и угнетенных в Никарагуа.

17. Сандинист знает, что понимание проблем еще очень далеко от их разрешения. Он берет на себя ответственность за решение тех неблагоприятных проблем, которые неизбежно возникают в ходе партизанской войны.

18. Сандинист понимает, что правильная критика, помимо указания на ошибку, должна определить обстоятельства, при которых она произошла, а также содержать необходимые меры для ее исправления.

19. Сандинист обязан помогать своим товарищам признать свои ошибки и слабости. Но он должен помнить, что сандинист, кем бы он ни был, может быть понят не по соображениям тактики или простого доверия к нему, а по тому, как этого требуют революционные принципы.

20. Сандинист должен защищать нашу организацию и наших братьев, что не означает подставить под удар других братьев.

21. Сандинист никогда не впадает в соперничество с товарищами при выполнении тех или иных заданий. Он стремится избавиться от той степени самонадеянности, которая присуща каждому из нас.

22. Сандинист помнит, что в жизни бойцов возникают трудные моменты и что в это тяжелое время особенно необходимо проявлять братское отношение к товарищу.

23. Можно сказать, что именно в трудные моменты проверяются революционные качества бойца.

24. Сандинист отдает себе отчет, что правильные идеологические установки ничего не стоят без соответствующей практической деятельности. В свою очередь, положительная практика недостаточна, если она не имеет под собой революционную идеологию.

25. Сандинист помнит, что только тесная связь с трудящимися способствует его подлинному политическому воспитанию.

26. Сандинист проводит политику спокойствия и выдержки, избегая превращения ее в политику всепрощения. Он спокоен, но не снисходителен и не проходит мимо нарушений принципов.

27. Сандинист следует принципу давать оценку, употребляя наиболее объективные и беспристрастные термины, не увлекаясь эпитетами. Оценивать, не отвечая оскорблением на оскорбление, а проявляя выдержку.

28. Сандинист должен сопоставлять мнение о людях с их практической деятельностью, с соответствием того, что они говорят и что уже сделали. Показывать свое совершенство на бумаге легко, проявлять его на деле трудно.

29. Сандинист испытывает чувство законной сандинистской, народной, пролетарской гордости за достигнутые успехи. Он одновременно принимает конструктивную, братскую и обоснованную критику за допущенные ошибки.

30. Сандинист не подвержен ни чрезмерному пессимизму, ни неоправданному оптимизму.

31. Каждый революционер помнит, что, где бы он ни был, он всегда борется за счастье человечества, выполняя свой долг.
Из книги: Никарагуа: путь борьбы и победы. М., 1984.
Оригинал публикации: Fonseca C., Turcios O., Morales R. Que es un sandinista? Managua, 1980, p. 7-12.

 

Метки: , ,

Сандино и его бесценное революционное наследие


Для того, чтобы лучше понять революционную концепцию Сандино, необходимо глубже ознакомиться с причинами, приведшими героя Никарагуа в ряды партии либералов, вскрыть корни либерализма, посмотреть, как в ходе борьбы определились его классовые позиции.

Никарагуа была одной из стран американского континента, где поздно утвердились идеи либерализма. На начальном этапе развития либерализм в Никарагуа представлял собой прогрессивное течение, в других же странах против него уже выступали революционные силы, борьбу за демократию и освобождение возглавили коммунистические партии.

Результатом более чем 30-летнего непрерывного правления консерваторов был политический, идеологический и культурный застой в развитии страны, когда господствовали фактически феодальные отношения, сдерживающие рост капитализма в Никарагуа.

Либеральная революция 1893 г. покончила с навязанным консерваторами обскурантизмом. Главой правительства стал Хосе Сантос Селайя.

Пришедшие к власти либералы осуществили ряд революционных реформ, в частности, отделили церковь от государства, ввели светское образование, гражданский брак и т. д. Проведенные буржуазно-демократические реформы, равно как и стремление покончить с господством американского империализма, породили у последнего ненависть к правительству либералов. Именно в тот период появляются /224/ первые признаки интервенционистской политики целью которой было создать условия для военной интервенции американцев, которые вместе с консерваторами стремились свергнуть правительство либералов.

Результатом этих махинаций были акты саботажа, осуществленные наемниками Кэнноном и Гроусом, которые впоследствии были схвачены и по приказу правительства Селайи казнены. Этот факт послужил предлогом для оккупации американским империализмом нашей страны в 1909 г. Селайя вынужден был уйти в отставку и передать власть другому либеральному деятелю. Его преемник на посту президента, также подвергшись давлению со стороны американцев, уступил власть представителю консерваторов, который неистово защищал американский империализм и потому пользовался поддержкой наиболее реакционных кругов местной олигархии.

Американская агрессия, проведенные демократические реформы, противоборство идеям консерваторов — все эти факторы способствовали тому, что либеральное течение было воспринято народными массами как революционная и освободительная сила.

Либеральная революция создавала предпосылки для возникновения и укрепления национальной буржуазии, которая могла бы проводить независимую от американское го империализма политику. Однако в результате американской оккупации Никарагуа в 1912 г. сделать это оказалось невозможным.

Никарагуанский народ не раз выступал против иитервентов. Наиболее значительным было восстание, поднятое в Койотепе генералом Бенхамином Селедоном. Восстание было подавлено. Это означало поражение наиболее честных и демократически настроенных представителей либерального течения того времени.

В период с 1909 по 1926 год Никарагуа были навязаны самые позорные за всю историю человечества соглашения и договоры. Среди них можно назвать соглашения Досона, которые хранили в тайне и правительство США, и правительство Никарагуа; договор Брайана — Чаморро, который ущемлял к тому же интересы Сальвадора и Гватемалы; сюда я<е относится установление абсолютного контроля над таможнями, причалами, портами, складами, железными дорогами, почтой, системой здравоохранения /225/ и банками страны.

  Только в 1913 г. объем американских капиталовложений в Никарагуа увеличился в 8 раз.

Оккупация страны продолжалась до 1925 г., а девять месяцев спустя — в 1926 г. — интервенция повторилась, но уже под предлогом урегулирования разногласий между либералами и консерваторами. Истинной же цельо ее было стремление покончить с движением, во главе которого стояли Хуан Баутиста Сакаса и Хосе Мария Монкада и которое носило название «конституционалистская революция».

В 1926 г. к этому движению присоединился Сандино, уже усвоивший к тому времени некоторый опыт мексиканского революционного движения и установивший связи с революционным движением в Мексике и Гондурасе. Передовые революционные идеи, с которыми он познакомился в Мексике, и идеи либерализма побудили его примкнуть к наиболее прогрессивным в политическом отношении представителям Никарагуа.

Интервенты, оказав в 1926 г. поддержку правительству Диаса, дожидались развязки разгоревшейся внутренней борьбы. Присутствие в армии либералов Сандино и неизбежная победа, которой она, несомненно, добилась бы под его руководством, заставили интервентов срочно искать пути примирения между враждующими группировками буржуазии. Эти поиски привели 4 мая 1927 г. к установлению мира между либералами и консерваторами.

Сандино был единственным генералом среди либералов, кто понимал истинные причины интервенции, а также продажность буржуазного либерализма. Именно с этих позиций он и квалифицировал мир, заключенный под эгидой американцев в Эспино-Негро.

Говоря об американской интервенции в 1926 г., Сандино подчеркивал:

«Решающий момент был близок. Консерваторы уже слышали звуки похоронного колокола, ибо армия либералов насчитывала в своих рядах 7 тыс. хорошо вооруженных, полных энтузиазма людей. У консерваторов же было немногим более 1 тыс. человек, которые могли скорее дезертировать, чем воевать. Все предвещало нашу победу».

4 мая 1927 г. в Никарагуа под руководством Сандино возникает народное движение, с ярко выраженным классовым характером, которое отвергало буржуазную идеологию /226/ и выступало против господствовавших в то время в стране социальных и политических условий.

Большой заслугой Сандино в политическом плане является то, что он не слепо следовал позиции националистического либерализма, его взгляды в ходе самой борьбы приобретали все более радикальный характер. Он завещал нам основы теории и практики, которыми предстояло вооружить движение за национальное освобождение, вспыхнувшее позже с новой силой.

Программные установки наследия Сандино можно резюмировать следующим образом:

Создание независимого народного правительства.
Создание сельскохозяйственных кооперативов в интересах тех, кто обрабатывает землю.
Отмена договоров, ущемляющих национальный суверенитет.
Создание на континенте организаций, которые отстаивали бы интересы латиноамериканцев без какого бы то пи было вмешательства со стороны американцев или иной другой иностранной державы.
Возвращение национального богатства и природных ресурсов и их использование на благо широких народных масс Никарагуа.
Уважение национальных ценностей.
Сохранение народной армии.

Целью настоящей статьи является краткий анализ некоторых аспектов теоретического наследия Сандипо. Кро~ ме того, мы хотим показать, что Сандино был не только военным стратегом, сумевшим верно оценить историческую роль масс в борьбе против захватчиков.

Сандинистская революция потерпела поражение на самом важном этапе своего развития, когда ее руководитель понял необходимость создания партии, призванной обеспечить преемственность революционного процесса и учесть особенности текущего момента, характеризовавшегося выводом из Никарагуа американских войск. Сандино указывал, что после прекращения вооруженного вмешательства в Никарагуа запал пропал, потому что народ страдал от политического и экономического вмешательства. Это поставило сандинистов в весьма трудное положение. /227/
Практические задачи

Сандино так и не удалось изложить в одном документе программу борьбы за экономические права никарагуанского народа. Однако задачи и цели, которые он ставил перед собой, прослеживаются практически во всех его документах, беседах, интервью и т. д.

Можно с уверенностью сказать, что наиболее важными практическими задачами программы Сандино являются:

Установление демократического, народного и независимого правительства. 3 января 1933 г., излагая правительству Сакасы основы для достижения мира, Сандино отмечал, что каждый член правительства, искренне и честно служащий интересам республики, должен добиваться «немедленного вывода оккупационных войск». Таким образом, Сандино считал, что только независимая политика может гарантировать надлежащее представительство правительством Никарагуа национальных интересов.

В том же документе говорится, что представители правительства должны признать за народом Никарагуа право отстранять их от власти. Иными словами, речь идет о том, что мир может быть достигнут лишь в том случае, если правительство Никарагуа будет действительно демократическим.
Касаясь создания сельскохозяйственных кооперативов в интересах тех, кто обрабатывает землю, Сапдино в одной из бесед с испанцем Белаустегигойтиа отмечал, что он выступает за то, чтобы земля принадлежала государству, склоняясь к системе кооперативов.

В 1933 г., то есть почти в самом конце войны, Сандино приходит к выводу о том, что земля должна являться коллективной собственностью и использоваться в интересах всего общества, а не отдельных его представителей.
Говоря о пересмотре договоров, которые были навязаны никарагуанскому народу и наносили ущерб национальному суверенитету, Сандино особо выделял договор Брайана — Чаморро. Он, по словам Сандино, был заключен правительством, поставленным у власти американскими оккупантами. Тем самым Сандино подчеркивал, что указанный договор явился следствием сговора между американским империализмом и его лакеями в Никарагуа.

Создание континентальных организаций, которые отстаивали бы интересы латиноамериканских народов и были /228/ бы независимы от влияния США. В протоколе о мире от 20 января 1933 г. Сандино . указывал на необходимость созыва конгресса представителей 21 республики Латинской Америки и Соединенных Штатов с тем, чтобы «принять решение о недопустимости вмешательства во внутренние дела какой бы то ни было латиноамериканской республики и о необходимости уважать их суверенитет и независимость».

О своем проекте он написал президентам и видным политическим и общественным деятелям стран Латинской Америки. Однако в тот период еще не говорилось о необходимости защищать интересы слаборазвитых стран от капиталистического монстра, который готов был уничтожить их.

В коммюнике от 9 января 1930 г. Сандино указывал на необходимость полностью изгнать с национальной территории американских граждан и американский капитал, которые представляют опасность для нации, а также на важность развития промышленности и торговли. Нет сомнений, что Сандино тревожила экспансионистская экономическая политика Соединенных Штатов, которая сегодня представляет собой не только опасность, но и главное препятствие на пути развития народов.
Касаясь возвращения национальных богатств и ресурсов и использования их в интересах широких народных масс, Сандино в беседе с Иполито Иригойеном отмечал, что благодатные природные условия стран Латинской Америки могут привести к зависимости.

Год спустя в письме полковнику Аврааму Ривера Сандино указывал, что земля находится в руках немногочисленной группы господ, а подавляющее большинство народов лишено самого необходимого.
Сандино призвал к уважению национальных ценностей. Так, например, в 1933 г. в беседе с Белаустегигойтиа о возможности заселения огромных пространств национальной территории Сандино отмечал, что в стране много земли, которую можно было бы распределить. Иностранцы многому могут научить нас в этом отношении, говорил Сандино, но при условии, если будут уважать права никарагуанцев и обращаться с ними как с равными. И добавил, что, если иностранцы приедут в Никарагуа с другими намерениями, то никарагуанцы «постараются усыпать их дорогу шипами, чтобы их поход не был слишком легким».

/229/
Необходимость сохранения Армии защиты национального суверенитета (АЗНС).

Утверждать, будто Сандино хотел разоружить армию, значит быть необъективным. В многочисленных документах, в том числе посвященных проблеме мира, он отмечал, что АЗНС не будет разоружена. В мирном протоколе от 20 января 1933 г. он указал, что военные элементы, которые Армия защитников национального суверенитета Никарагуа использовала во время войны в защиту своего достоинства, должны быть сохранены, и Национальный конгресс должен принять по этому поводу соответствующий декрет. Сандино утверждал, что его армия готова «отразить любую агрессию, предпринятую против правительства Никарагуа».

Таким образом, Сандино не только решительно выступал против разоружения АЗНС, но и выражал убежденность, что только армия, в которой он сражался, отвечает национальным интересам, только она может защитить страну от иностранной агрессии или выступлений со стороны продажных национальных элементов.

Антиимпериализм

Борьба Сандино против империализма представляет собой самостоятельный аспект, который следует изучать как можно глубже для того, чтобы понять позицию национального героя Никарагуа в отношении политики США в Латинской Америке. Антиимпериалистическая позиция Сандино была четко сформулирована уже в самом начале борьбы против американской интервенции. В 1927 г. он излагает свое мнение и дает точное определение характера американской внешней политики, раскрывая причины американской интервенции в Никарагуа.

Антиимпериалистическая концепция Сандино, учитывавшая конкретные условия не только в Никарагуа, но и во всей Латинской Америке, нашла наиболее яркое отражение в послании, направленном президентам латиноамериканских государств 4 августа 1928 г. В этом послании национальный герой Никарагуа говорил о том, что руководители правительств стран Латинской Америки не должны думать, будто американцы стремятся завоевать лишь Никарагуа и удовольствуются только этим, забывать о том, /230/ что из 21 республики континента шесть уже лишились своего суверенитета. Он писал, что Панама, Пуэрто-Рико, Куба, Гаити, Санто-Доминго и Никарагуа потеряли свою независимость и превратились в колонии американского империализма; правительства этих шести стран не отстаивают коллективные интересы своих сограждан, потому что пришли к власти не в результате свободного волеизъявления народа, а под нажимом американского империализма. Именно поэтому, говорил Сандино, все, кто занимает пост президента при поддержке магнатов Уоллстрита, отстаивают интересы американских банкиров. У этих шести несчастных народов Латинской Америки, по мнению Сандино, осталось, вероятно, одно воспоминание о своей независимости и смутная надежда на то, что когда-нибудь они вновь завоюют свободу с помощью величайших усилий горстки своих сынов, неустанно борющихся за освобождение своей родины от позора, которым их покрыли местные ренегаты.

Именно в этой части послания Сандино, пожалуй, наиболее четко изложил не только свою антиимпериалистическую концепцию, но и свое отношение к формам и методам неоколониальной аннексионистской политики Соединенных Штатов в отношении Латинской Америки.

Сандино призвал президентов латиноамериканских стран объединиться в единый фронт. Только единый фронт, по его мнению, мог сдержать наступление захватчиков. «Мы должны прежде всего научиться уважать друг друга в своем собственном доме и не допускать, чтобы кровавые деспоты типа Хуана Висенте Гомеса и дегенераты типа Легии, Мачадо и других выставляли нас на посмешище перед всем миром».

В 1928 г. в Брюсселе состоялся конгресс Антиимпериалистической лиги. В выступлениях наиболее последовательных революционеров подчеркивалась опасность, которую представляет для Латинской Америки политика Соединенных Штатов. Оценки, данные участниками конгресса американскому империализму, полностью подтвердили правоту Сандино. Однако реакционеры во главе с Айя де ла Торре, лидером партии АПРА, сумели отвлечь внимание участников конгресса от его основных целей и не допустить осуждения политики США. Они развернули дискуссию о действиях английского империализма, представлявшего, как они утверждали, наибольшую опасность для /231/ Латинской Америки, что в тот момент не соответствовало действительности.

Позиция Сандино полностью совпадала с позицией революционных марксистов (Мелья, Мачадо и других руководителей коммунистических партий стран Латинской Америки), которые выступали на конгрессе с разоблачением американского империализма.
Классовые позиции Сандино

Классовое сознание Сандино отчетливо проявилось в 1926 г., когда он возглавил вооруженный отряд, присоединившийся в октябре 1926 г. к армии либералов. Тогда среди сандинистов насчитывалось 29 горняков, которые сами добыли себе оружие.

В 1927 г. в «Политическом манифесте» Сандино заявлял: «Я больше всего горжусь тем, что вышел из среды угнетенных, являющихся душой и нервом народа». Тем самым Сандино не только определил собственную позицию, он с гордостью признает, что массы угнетенных и эксплуатируемых составляют основу никарагуанского народа.

Сандино ясно понимал роль союза рабочих и крестьян в национальноосвободительной борьбе. В 1930 г. он писал: «Только рабочие и крестьяне пойдут до конца, только их организованная сила обеспечит победу». Сандино призывал рабочих и крестьян объединиться в «единую профсоюзную организацию, которая защищала бы интересы трудящихся».

В документе под названием «Для истории Никарагуа», подписанном Сандино 4 августа 1932 г., говорилось о необходимости братского единения со студентами. Армия защитников национального суверенитета и студенчество, как считал Сандино, дадут родине людей с новым мировоззрением, которые обеспечат ей светлое будущее.

Таким образом, Сандино понимал необходимость создания широкого народного фронта, в котором рабочие и крестьяне, объединенные в Армию защитников национального суверенитета, должны были играть руководящую роль. Речь шла о воспитании новых людей, о слиянии теории и практики.

В циркулярном письме от 27 августа 1932 г. гражданским властям Сандино заявлял, что его армия готова взять /232/ бразды правления в свои руки с тем, чтобы приступить затем к созданию крупных кооперативов рабочих и крестьян, которые будут использовать национальные природные богатства на благо никарагуанского народа. Это заявление свидетельствует не только о четких идеологических, классовых позициях Сандино, в нем ясно указывается, кому должна принадлежать власть. Иными словами, оно опровергает ошибочные представления о том, будто Сандино стремился лишь освободить страну от американцев, а предоставлял решение политических проблем другим.
Центральноамериканская интеграция

Идея Сандино о центральноамериканской интеграции — это не результат отчаяния перед лицом внутренних трудностей. Она является следствием правильного понимания им истинного положения в странах Латинской Америки.

Договор Брайана — Чаморро, подписанный в 1914 г., ущемлял не только интересы Никарагуа, самым непосредственным образом он касался Сальвадора, Гондураса и других латиноамериканских стран. Присутствие военноморских сил США в таком стратегически важном районе, как залив Фонсека, позволяло американскому империализму осуществлять контроль над этим районом и держать в резерве войска в непосредственной близости от зоны Панамского канала.

Сандино обратился к народам и правительствам стран Центральной Америки не потому, что нуждался в их помощи. Он хотел лишь предупредить их об истинных целях Соединенных Штатов. Вот почему в феврале 1928 г. он говорил: «Все страны Центральной Америки обязаны оказать нам помощь в этой борьбе, ибо завтрашний день может оказаться для них столь же трудным. Центральная Америка должна объединиться в борьбе против захватчиков, а не поддерживать правительства, вступающие в сговор с иностранцами». Сандино считал, что это единство должно создаваться на основе добровольного волеизъявления народов, а не под давлением иностранных опекунов.

Идея центральноамериканской интеграции, так же как и интернационалистские и антиимпериалистические взгляды Сандино, представляют собой большую историческую /233/ ценность, особенно на данном этапе борьбы народов Центральной Америки. Они содействуют развитию усилий, направленных на проведение независимой политики, против нажима США, которые предпринимают народы, добивающиеся установления нового международного экономического и политического порядка.

Империализму удалось интегрировать правительства, экономику и армии центральноамериканских государств в особые объединения, чтобы сохранить свое господство и полный контроль над этим регионом. В этом ему всячески содействуют национальная буржуазия и другие господствующие силы в Центральной Америке, которые проводят продажную, антинародную политику. Такая интеграция, разумеется, идет вразрез с интересами народов этих стран.

Очень важным, если не решающим аспектом борьбы Сандино является его национализм, направленный на защиту национальных интересов и суверенитета. Именно он определял борьбу героя Никарагуа против захватчиков, способствовал укреплению и развитию этой борьбы в защиту интересов всех граждан Никарагуа, независимо от цвета их кожи, социального положения и политических взглядов.

«Как видите, мы сражаемся не только за либералов, но и за всех никарагуанцев, а значит и за консерваторов. Этот полковник, к примеру, консерватор, однако он убежден в справедливости нашего дела и в справедливости единственной цели, которой мы добиваемся, то есть изгнания захватчиков».

Не будучи марксистом, Сандино сумел творчески, по-революционному, применить концепцию национализма. Кое-кто по различным причинам пытается иногда представить его как ярого националиста, склонного к шовинизму. Но эти утверждения легко опровергнуть, ибо его национализм носил антиимпериалистический, интернационалистский характер. «Не будет ничего удивительного, если меня и мою армию встретят в какой-либо другой стране Латинской Америки, куда ступила нога убийцы-завоевателя».

В письме Фройлану Турсиосу от 8 сентября 1927 г., опубликованному в журнале «Ариэль», Сандино писал, что к патриотизму призывают не для того, чтобы получить теплые местечки и государственные посты. Он считал, что патриотизм доказывается конкретными делами, жертвуя,, если надо, своей жизнью, чтобы защитить суверенитет /234/ своей страны. Лучше умереть, чем согласиться на унизительную свободу раба.

Концепции Сандино о родине, национальности и патриотизме ставят его в один ряд с наиболее последовательными революционерами своего времени. Ярким свидетельством тому ответ, который он дал в январе 1929 г. адмиралу Селлерсу и генералу Феланду, когда последний затронул тему патриотизма. Сандино заявил:

«Именно патриотизм, о котором Вы говорите, и заставляет меня отвечать силой на силу, полностью отвергать любое вмешательство Вашего правительства во внутренние дела, затрагивающие суверенитет страны. Суверенитет для народа не подлежит обсуждению, он просто защищает его с оружием в руках».

Печатается по изданию: Идейное наследие Сандино (Сборник документов и материалов). М.: Прогресс. СС. 224-235

Сканирование и обработка — Дмитрий Субботин

Хосе Бенито Эскобар Перес

 

Метки: , ,

Секретная хроника: Аугусто Сесар Сандино перед лицом своих палачей


I. Герой-партизан. Мир с честью
Готовность к самопожертвованию

Одна из самых неясных страниц в биографии Саyдино связана с переговорами о мире, которые в течение нескольких месяцев он вел с правительством Сакасы — Сомосы. Эти переговоры привели к геноциду, первой жертвой которого стал сам Сандино. В некоторых работах говорится о «чрезмерной доверчивости», «наивности» Сандино во время переговоров. Создается впечатление, что авторы этих работ ограничиваются лишь тем, что признают большие заслуги Сандино как вождя партизан и считают излишним говорить о его политической компетентности. Однако тщательный анализ основных документов доказывает со всей очевидностью, что Сандино не доверял тем, с кем ему пришлось вести дело сразу же после изгнания американских интервентов из Никарагуа. Следует вспомнить заявления Сандино о том, что он вполне осознает ту опасность, которая подстерегает его на переговорах с людьми, являвшимися в прошлом пособниками интервентов. В период переговоров, когда Сандино вынужден был не раз приезжать в Манагуа, он неоднократно заявлял: «Я сознаю ту опасность, которая мне угрожает… Мы добьемся мира… Ради этого я и приехал, бросив вызов опасности, злобе и ненависти гвардии»[1]. «Я опасаюсь покушения с ее (нацинальной гвардии) стороны», — говорил Сандино. Подлинность этих слов подтверждает Сальвадор Кальдерон. В одном из писем Сандино говорится: «Я не закрываю глаза на опасность, которая угрожает моей жизни во время поездки»[2]. В корреспонденции американского посла Артура Блисс /193/ Лейна мы найдем подтверждение тому, что Сандино не считал «необходимой» свою поездку, которая закончилась гибелью[3].

Таким образом, разговоры о «доверчивости» и «наивности» Сандино — это всего лишь вымысел досужих комментаторов. Сандино хорошо понимал, что грозит ему после выхода из своего горного района. Так почему же он все-таки отправился в Манагуа, зная, что это опасное для него место? Решение Сандино оправдано, если учесть те объективные и субъективные факторы, которые сложились к моменту переговоров. С одной стороны, в стране были сильны антиамериканские настроения народных масс, но, с другой стороны, не было покончено с влиянием либеральной и консервативной партий, возглавляемых реакционными элементами. В этой обстановке реакция и ее печатные органы разжигают кампанию клеветы, распускают слухи о том, что Сандино никогда не был патриотом, что американская вооруженная интервенция — это лишь предлог, который он использовал для совершения всевозможных преступлений. Сандино провозглашают сторонником войны ради самой войны[4]. Даже в период переговоров наиболее реакционные элементы не переставали выступать против него в своем стремлении усилить антисандинистские преследования. Таким образом, переговоры в какой-то степени явились результатом требований народных масс. Отправляясь в Манагуа, Сандино определенно рисковал, однако это был для него единственный способ разоблачить клевету и попытки изобразить его как «воинственное пугало». Один из сандинистов-ветеранов слышал, как Сандино сказал:

«Я скоро умру. Они не выполнили обязательств по мирному соглашению. Наших братьев убивают повсюду. Я еду в Манагуа: либо я изменю это положение, либо погибну. Мы не можем сидеть сложа руки».

И Сальватьерра, и Кальдерон рассказывают, что партизанский вождь решительно отверг их предложение покинуть страну[5]. Очевидно, что решение Сандино отправиться в Манагуа было самопожертвованием, суровым требованием момента (1933— /194/ 1934 гг.), и он не воспротивился ему, сохранив верность принципу — выполнять свой долг.

Этот шаг героя Никарагуа невозможно понять без учета международного положения. 1933—1934 годы. США, подавлявшие на протяжении десятилетий сопротивление народов, против которых они совершали агрессию, решили приукрасить свой лик перед Латинской Америкой с помощью грима «политики добрососедства». Этот «макияж» заканчивается проведением Панамериканской конференции в Монтевидео в декабре 1933 г.

Следует подчеркнуть, что американская внешняя политика, которую начинает проводить администрация Франклина Д. Рузвельта, отводит США на второе место в качестве опасности в период, когда ускоренными темпами происходит превращение нацистской Германии и милитаристской Японии в основные центры мировой реакции. Далекая Никарагуа, территория которой уже была освобождена от войск американских интервентов, не привлекала внимания мировой общественности. Сомнения Ломбардо Толедано[6] подтвердились в 1933 г. Какова же была реакция за рубежом на убийство Сандино? Совершенно очевидно, что вся Латинская Америка осудила преступление. Действительно, в печати того времени появились, например, такие сообщения: «Резкую телеграмму протеста Сакасе направляют мексиканские студенты». Однако не была исключением и другая позиция, подобная той, с которой выступила одна из «антиимпериалистических лиг». Она осуждала Сандино за якобы «предательство в 1930 г.»[7]. /195/ Разве эта позиция, преобладавшая в Латинской Америке в период сопротивления Сандино, не была своего рода соглашательством с глашатаем американской рабочей аристократии Браудером[8] Разгром фашизма во второй мировой войне придал новый импульс антиимпериалистической борьбе. Американский империализм стал главным врагом национально-освободительного движения на всех континентах планеты. Что касается Сандино, то память о нем сохранилась среди никарагуанских крестьян, которые шли с ним от победы к победе. Его имя стало символом борьбы народов Латинской Америки против империализма[9].
Мир с честью

После того как из страны была выведена американская морская пехота, партизанский вожак не собирался почивать на лаврах и ждать дальнейших событий. Следует подчеркнуть, что патриоты не имели возможности создать временное правительство на освобожденной территории. И Сандино занял в сложившейся ситуации реалистическую позицию, решив удовлетворить народное требование о заключении мира и проведении переговоров между правительством и партизанской армией.

Ни одно событие за пределами Никарагуа не способно было поколебать интернационалистских позиций Сандино. Одним из первых условий, выдвинутых им, было требование о поддержке правительством Никарагуа политики «невмешательства во внутренние дела любой из индоиспанских республик»[10]. Сандино пристально следил за народными выступлениями в других странах. Так, например, он с уважением относился к борьбе польского народа. Только преступление, совершенное 21 февраля 1934 г., помешало проведению дружеской встречи между Сандино и представителем Польши, которая должна была состояться по просьбе последнего[11].

Сандино не считал, что уход американских солдат гарантирует полную независимость страны. Он неизменно, /196/ c первого до последнего дня переговоров, выступал за то, чтобы дополнить военную победу «восстановлением политической и экономической независимости». Сандино стремился к тому, чтобы «предложенные основы мира» были «совместимы с национальной честью», а сам мир возвышал, а не являлся «миром для рабов»[12]. Влиятельные силы в правительстве хотели сохранить национальную гвардию, которая была навязана Никарагуа американскими интервентами. Сандино выступает с разоблачениями гвардии и до последнего момента отказывается от полного разоружения партизанских отрядов, чего требовали наиболее реакционные элементы.

В консервативной и либеральной партиях Никарагуа все больше и больше начинают заправлять политические дельцы, которые запятнали себя сотрудничеством с интервентами. Аугусто Сесар Сандино, направляясь в Манагуа, остается верным своим принципам, ои не боится клеветы, которую обрушивают на него. К Сандино прикованы взоры подавляющего большинства населения страны[13].
Американское посольство и события 21 февраля

Замышляя убийство Сандино, американское посольство намеревалось провести его «чисто», не оставив никаких следов. Там рассуждали так: мы проводим политику «добрососедства» и нет нужды повторять историю Лейна с Ф. Мадеро и Пино Суаресом или Уайза с Перальтой во времена политики «большой дубинки». Но, как известно, нет преступления, которое не оставляло бы следов, и здесь мы видим четкие отпечатки рук янки.

Прежде чем осуществить вывод американской морской пехоты с территории Никарагуа, посольство США пошло на колонизаторский трюк — оно навязало стране созданную американцами национальную гвардию. Среди гвардейцев было много таких, которые только ждали подходящего случая, чтобы перейти на сторону патриотов, однако американское посольство знало, как будет действовать эта вооруженная сила в целом, поскольку во главе ее стояли люди, тесно связанные с Сомосой. Он занял пост командующего гвардией при поддержке американского посла. /197/

Расчеты посольства США в Никарагуа оказались обоснованными: реакционные элементы в национальной гвардии в ходе переговоров нарушали перемирие, соглашения, заключенные правительством, они совершили целый ряд произвольных действий [14].Все это постепенно превращала национальную гвардию в официальную армию правительства, а ее командующего в подлинного хозяина страны. Не обращая внимания на главу правительства Сакасу, американские послы поддерживали тесные связи с Сомосой, что на деле означало одобрение всех его преступных действий.

Если проанализировать переписку американского посла А. Блисс Лейна с Вашингтоном в дни, непосредственно предшествовавшие 21 февраля 1934 г., то можно увидеть, что даты 16 января, 5 и 16 февраля в сборнике переписки отмечены грифом «не для публикации». Иными словами, речь идет о секретных сообщениях посла государственному департаменту США. Что же касается 21 февраля, включая первые ночные часы, то американский посол поддерживал прямой контакт с Сомосой. В своей завуалированной дипломатической корреспонденции посол отмечал, что он советовал Сомосе «не проявлять поспешности» в отношении Сандино[15]. По сути дела, это следует понимать не только как приказ Сомосе совершить преступление, но и как требование — судя по тону — осуществить его своевременно.

Благодарность янки своему слуге не заставила себя долго ждать. Вскоре после 21 февраля американское посольство отказалось от всякого камуфляжа и открыто встало на сторону Сомосы в связи с обострением соперничества между ним и номинальным главой правительства Хуаном Сакасой[16]. В августе 1936 г. адмирал Дж. Мейерс официально выразил благодарность Сомосе. Империя янки была благодарна своему лакею до того момента, когда Ригоберто Лопес Перес («сандинист», как назвал его диктатор А. Сомоса Дебайле) убил палача. После покушения Лопеса Переса, совершенного 21 сентября 1956 г., Д. Эйзенхауэр заявил: «Наша страна и я лично сожалеем о смерти президента Сомосы, которая наступила в результате подлого /198/ нападения убийцы». Государственный секретарь США Д. Фостер Даллес отмечал: «Его (Сомосы) дружеские чувства, которые он постоянно демонстрировал в отношении Соединенных Штатов, никогда не будут забыты»[17] Наследники преступника также пользовались благожелательным отношением со стороны американцев. В 1972 г. в Филадельфии они дали такую характеристику Анастасио Сомосе Дебайле: «Честный солдат, всемирно известный дипломат, выдающийся государственный деятель, воплощение лучших человеческих качеств»[18].
Преступление за столом переговоров

В пространных описаниях преступления часто встречаются слова «Сандино был обманут». Если внимательно присмотреться, то подобный подход — пусть даже невольно — направлен на то, чтобы приуменьшить подлость преступления. В отношении Сандино была совершена подлость, а это значительно больше, чем просто обман. Поклонники бога под названием «доллар» на протяжении всего хода переговоров не переставали думать о предательстве, хотя и сам Сандино не думал об ином исходе дела, как мы уже это доказали.

Во время первой фазы переговоров представители правительства — под ручательство Сандино — прибыли в его штаб-квартиру в горах, им было оказано должное уважение.

О честных намерениях партизан во время переговоров свидетельствует Кальдерон Рамирес. Его записи говорят о том, что «подлинная цивилизованность» царила в сельве, а самое «низкое варварство» господствовало 21 февраля именно в столице. Одним словом, переговоры вылились в преступление.

Отметим некоторые действия Анастасио Сомосы Гарсиа в период переговоров. 31 марта 1933 г. на встрече с Софониасом Сальватъеррой он делает вид, что заинтересован в мире, и поднимает тост за его достижение. В другой раз он позирует перед фотографами, дружески обнимая Сандино. Накануне поездки Сандино, которая закончилась его гибелью, в журнале национальной гвардии говорилось о /199/ «надежной безопасности» Сандино и добавлялось, в частности: «Это гарантирует наша воинская честь»[19]. Когда вопрос о поездке был решен, Сомоса, как известно, заявил, что он «с удовольствием» направится в Хинотегу и оттуда будет «сопровождать» Сандино, чтобы гарантировать его прибытие в Манагуа. Комментарии излишни![20]

Факты позволяют говорить о классовом характере преступления в Манагуа. Обычно пишут об убийстве патриота-партизана Сандино, забывая о том, что это убийство представителя эксплуатируемых и угнетенных.

Никарагуанец, которому хоть однажды пришлось познакомиться с высокомерием представителя леоно-гранадской олигархии[21], легко может представить себе то бешенство, которое охватывало хозяев Тискапы (ставших ими по воле Вашингтона), одетых в костюмы, отвечающие всем требованиям этикета, когда они сели за стол переговоров с метисом Сандино, одетым в свою скромную форму партизана-крестьянина и ставшего при жизни символом национального достоинства[22].

Когда было получено известие о том, что представители правительства приближаются к лагерю патриотов в горах, у входа в лагерь их с достоинством встретил Аугусто Сесар Сандино, главнокомандующий Армии защитников национального суверенитета Никарагуа. В свою очередь, /200/ когда патриот прибыл в Манагуа, в президентском дворце Хуан Б. Сакаса, ставший президентом по милости США, заставил партизанского руководителя прождать десять минут, прежде чем принять его[23].Так каждый из них — представитель бедноты и представитель олигархии — показал свое подлинное лицо.

О последних минутах жизни Сандино имеются весьма скудные свидетельства. Источники рассказывают лишь о моменте нападения на Сандино и его товарищей. У нас нет сомнения, что герой с достоинством встретил эту минуту, однако приведем свидетельства Сальватьерры и Кальдерона. Сандино сказал гвардейцам:

«Зачем эти грубые нарушения? Ведь мир заключен, все мы теперь братья, и мое единственное стремление — помочь возрождению Никарагуа трудом, как в истекшие годы я с оружием боролся за свободу нашей родины»[24].

Между нападением и убийством прошел приблизительно час. Об этом времени свидетельства оставили лишь те, кто по приказу Сомосы совершил преступление. Сообщник Сомосы капитан Камило Гонсалес говорил: «В час испытаний Сандино вел себя как настоящий мужчина»[25]. Абелардо Куадра, член национальной гвардии, выступивший впоследствии против Сомосы, отмечал, что лишь 16 членов национальной гвардии участвовали в совещании, предшествовавшем убийству и созванном Сомосой. Куадра, один из его участников, утверждает, что не все из 16 поддержали подлое предательство. Это свидетельствует о том, что вся тяжесть ответственности лежит главным образом на небольшой преступной группе.

Соучастники

Вина Сомосы доказана, а вот та доля вины, которая лежит на руководителях либеральной и консервативной партий, остались как-то в тени. Речь идет не о том, что они находились в лагере противников Сандино, а о том, что они, во-первых, создали обстановку, благоприятную для осуществления преступления, и, во-вторых, взяли — в /201/ результате амнистии и других шагов — под свою защиту палача и его банду. Пользуясь всем этим, Сомоса захватил власть и укрепил свои позиции. С одной стороны, либерал Хуан Б. Сакаса сносил все выходки Сомосы, который формально подчинялся ему. Попустительство привело к преступлению в февральскую ночь[26]. Согласно имеющимся сведениям, X. Сакаса не вмешивался в события, происшедшие 21 февраля 1934 г. Однако после этих событий он оставляет Сомосу на посту начальника национальной гвардии и на протяжении двух лет вместе с ним предпринимает ряд мер, о которых можно было бы не говорить, если бы за этим не последовала катастрофа, которая длится вот уже 40 лет. С другой стороны, консерватор Эмилиано Чаморро задолго до февраля стал близким другом Сомосы, а голоса его партии стали решающими при объявлении амнистии, в результате которой были освобождены от наказания палачи. Спустя всего лишь 30 дней после убийства, когда еще не утихло возмущение народа, Эмилиано Чаморро пожимает руку американскому послу.

В качестве представителя либеральной партии Крисанто Сакаса взял на себя обязательство и скрепил его своей подписью — отстаивать независимость Никарагуа. После переворота в июне 1936 г., когда из правительства были изгнаны все соперники Сомосы, Крисанто Сакаса покинул Хуана Сакасу, с которым был связан, и на долгое время стал верным прислужником начальника национальной гвардии[27].
II. От 21 февраля к возобновлению организованного сопротивления
Установление тирании

Почему в период, который последовал после 21 февраля, были уничтожены организованные вооруженные силы народа? Что в значительной степени затруднило или просто помешало бы Сандино — в случае, если бы он остался в живых — немедленно начать более широкую борьбу? Не /202/ следует забывать о негативном воздействии единоличного руководства Сандино. В условиях партизанской борьбы он вынужден был взять все руководство в свои руки. Таким образом, в период вооруженной борьбы не удалось создать руководящий коллективный орган, который уже получил свое название — Высшая хунта[28].

Важно отметить еще одно неблагоприятное обстоятельство. Экономика страны была чрезвычайно отсталой, основанной главным образом на традиционном экстенсивном животноводстве и производстве кофе. Это негативным образом сказывалось на сандинистском движении, которое вело непрерывную борьбу на протяжении семи лет. Постоянные или даже временные наемные рабочие не были сконцентрированы в том или ином регионе. Продолжение борьбы, бесспорно, требовало использования народных выступлений с экономическими и политическими требованиями. А для этого нужны были активисты, которых не мог дать специфический процесс борьбы. Тип активиста-руководителя — если говорить о Тихоокеанском побережье и некоторых районах в центре страны — только формировался, и общее число активистов было крайне незначительным. Минимальное распространение революционных идей среди народных масс на Тихоокеанском побережье, где неграмотность не была сплошной, не привело к появлению необходимого количества активистов, как и на Атлантическом побережье. Иными словами, антиимпериалистические силы не смогли объединиться в общенациональном масштабе.

Условия жизни трудящихся еще больше ухудшились после 21 февраля, когда в стране начался дикий террор, в особенности на севере и на Атлантическом побережье. Сразу же после убийства Сандино в Манагуа начался настоящий геноцид, при этом на протяжении многих лет он был окутан покровом тайны. Лишь через 10 лет в книга бывшего редактора журнала «Тайм» Уильяма Крема появилось сообщение, что после 21 февраля только в одном местечке Гунгуили было убито свыше 300 мужчин, женщин и детей. Ветеран сандинистского движения сообщал, что «они были изрешечены пулеметными очередями предателей, их останки съели шакалы и собаки». В воспоминаниях сандиниста говорится о расправе в Матагальпе, /203/ одном из 16 департаментов страны; он описывает 39 подобных случаев, когда убивали нередко всех подряд[29].

И хотя народное сопротивление никогда пе прекращалось на протяжении всего длительного периода господства тирании, после 21 февраля не удается восстановить даже в минимальной степени тот организационный уровень, который был свойствен антиимпериалистическим выступлениям сторонников Сандино. Этот вывод заставляет еще больше оценить заслуги тех, кто продолжил дело Сандино в горах. В течение нескольких лет после ночи 21 февраля, «под чудовищно беззащитным прикрытием банановых деревьев»[30] сражались и гибли от пуль врага видные ветераны партизанской армии. Продолжительное время не было возможности восстановить организационную народную силу, но Аугусто Сесар Сандино остается в сердцах угнетенных никарагуанцев.
На пути к восстановлению организационного народного движения

Как уже было сказано выше, в течение длительного периода (1934—1956 гг.) народное сопротивленце не было сплоченным и организованным. В 1956—1974 гг. усиливается стремление восстановить организованный отряд, который способен указать место каждому угнетенному, каждому эксплуатируемому, каждому патриоту в общей освободительной борьбе.

Подъем борьбы угнетенных народов, вызванный крушением фашизма во второй мировой войне, не привел к Латинской Америке к подрыву империалистического господства, хотя в Центральной Америке эта борьба породила большие надежды. Они рассеялись после подавления революции в Гватемале в 1954 г., которая подняла руку на «Юнайтед фрут компани». Монополиям удалось увеличить свои инвестиции в Латинской Америке и продолжать грабеж народов. Никарагуа не была исключением, она в еще большей степени стала играть роль поставщика продуктов; животноводства и сельского хозяйства: кофе, хлопка, мяса, /204/ бананов, сахара, табака, минерального сырья. В стране возникает промышленность, которая в отличие от других стран даже не является «смешанной», она полностью находится в руках американского капитала. Продолжается обнищание Никарагуа, вызванное усилением контроля за производством со стороны крупного капитала. Это обнищание ведет к увеличению массы трудящихся, призванных сыграть роль могильщика эксплуататорского режима.

В последующее после второй мировой войны десятилетие мировой капитализм испытал сокрушительные удары в Восточной Европе, в Азии, в Африке. Еще через десять лет в Латинской Америке начинает готовиться новое выступление за свободу, которое подорвет псевдодемократическую демагогию. Создаются новые отряды, которые добиваются окончательной победы, — Куба. Латинская Америка становится активной составной частью мирового антиимпериалистического движения, в котором несколько раньше отличились Алжир и Вьетнам. Пример сражений в далеких от Латинской Америки странах уже нельзя скрыть, и поэтому не случайно Ригоберто Лопес Перес, герой Никарагуа 1956 г., посвящает стихи братскому народу Кипра, восставшему против колониализма.

Никарагуа стала одной из первых стран, где на новой стадии борьбы народное оружие направляется против реакционного режима. Героизм, проявленный в апреле 1956 г., когда особенно отличились Оптасиано Морасан, Луис Моралес Паласиос, Адольфо Баэс Боне и Луис Габуарди, еще не покончил с политической гегемонией традиционных реакционных партий. Однако уже в том же 1956 г. Ригоберто Лопес встал на путь восстановления подлинно народного отряда. С тех пор не проходило и года, чтобы не происходили выступления с целью завоевания свободы. Окончательная победа не приходит сразу, ведь главный враг — это не местная реакционная камарилья, которую можно было бы уничтожить в результате последовательных действий. Речь идет о выступлениях против давнего врага — «империи доллара». В ноябре 1960 г. из США к берегам Никарагуа направляется авианосец с 75 истребителями на борту[31]. В декабре 1972 г. в связи с землетрясением в Манагуа в стране под предлогом оказания помощи высаживаются отряды морской пехоты. Они и гарантировали сохранение реакционной камарильи у власти. В 1973 г. печать Никарагуа сообщала об уличных скандалах, устраиваемых американскими морскими пехотинцами, как о чем-то обыденном[32]. Хорошо известно о тех провокационных планах, которые американцы осуществляли с никарагуанской территории в отношении других стран. И еще одно: никарагуанскому народу пришлось вести борьбу против колониального режима, существовавшего 150 лет, начиная с провозглашения доктрины Монро. Колониальный режим, навязанный Никарагуа, дает о себе знать. Речь идет о колониальном состоянии де факто, даже если до недавнего времени и не сохранилось ни одного договора с американской стороной. Этот особый колониальный режим предоставлял империи янки не меньше прав, чем те, которые они имели в зоне Панамского канала или в Пуэрто-Рико.

Новые поколения сандинистов последовательно идут по пути, проложенному Сандино. Революционеры геройски погибали в боях, но память о них сохранилась в народе.

По всему континенту прокатилась волна антиимпериалистических выступлений. Окончательная победа, как известно, достигается не просто. Как и Аугусто Сесар Сандино, сегодня на пути к победе погибли Че Гевара, Камило Торрес, Сальвадор Альенде, Турсиос Лима, Кааманьо. За свободу родины отдали свои жизни никарагуанские партизаны Ригоберто Лопес, Рикардо Моралес, Оскар Турсиос и многие другие.

В Никарагуа наступает час, когда усиливаются выступления рабочих, крестьян, всех бедняков. Все честные никарагуанцы, в том числе священники, представители интеллигенции и других социальных слоев, вступают в ряды борцов. Они полны решимости добиться освобождения Никарагуа, то есть довести народную сандинистскую революцию до победного конца.
Предстоит еще многое сделать, но уже сегодня мы видим, как рушится империалистическое господство в Латинской Америке, в Африке, во всем мире. Это тот «пролетарский взрыв», о котором мечтал Аугусто Сесар Сандино.

Печатается по изданию: Идейное наследие Сандино (Сборник документов и материалов). М.: Прогресс. СС. 193-206

Сканирование и обработка — Дмитрий Субботин
1974 г.

Карлос Фонсека Амадор

Примечания

1. Salvador Calderón R. Ultimos días de Sandino. México. Editiones Botas, 1934, p. 52-57.

2. Anastasio Somoza G. El verdadero Sandino о el calvario de las Segovias. Managua, 1936, p. 536.

3. Cм.: Inquietud politica en Nicaragua. Leon, p. 2. Перевод документов государственного департамента США. Телеграмма А. Блисс Лейна государственному секретарю от 9 февраля 1934 г.

4. См.: La Prensa. Managua. 18.11.1934.

5. См.: S. Calderón R. Op. cit.; Sofonías Salvatierra. Sandino о la tragedia do un pueblo. Madrid, 1934, p. 231.

6. В письме от 3 июня 1933 г. Эсколастико Лара сообщал Сандино о том, что Висенте Ломбардо Толедано заявил ему несколько дней назад: «Пусть генерал Сандино четче определит свою линию поведения после подписания мира, потому что в американских странах есть сомнения, а это не отвечает ни общим интересам, ни интересам Сандино». «Ла Пренса» писала: «Генерал Сандино полностью разделяет позиции д-ра Сакасы и не осуществит своих намерений, американцы их поддерживали и продолжают поддерживать; Сандино уже сыграл свою роль, поскольку у него нет никаких сил».

7. Xavier Campos Ponce. Los yanquis у Sandino. México, D. F. Ediciones X. C. P. 1962, p. 125—126. Некоторые друзья неверно расценили его поездку в Мексику в 1930 г. Тогда президентом Мексики был Э. Портес Хиль. Он пошел на соглашение с Вашингтоном, запретив деятельность Компартии Мексики, порвал дипломатические отношения с СССР, фактически предал Сандино. Внешне, однако, все выглядело так, будто Э. Портес Хиль выступал в поддержку Сандино), что не соответствовало действительности.— Прим.ред.

8. Один из руководителей Компартии США, исключенный из ее рядов в 1964 г. за антимарксистские взгляды.

9. См.: A. Sоmоza G. Оp. cit., р. 421. . ,

10. S. Са1dегón R. Op. cit., р. 135-136.

11. См.: S. S а 1 v а tieгга/Ор. cit., р. 125.

12. Ibid., p. 297.

13. Ibidem.

14. Sofonías Salvatierra. Op. cit., p. 225.

15. См.: Inquietud politica en Nicaragua, p. 16-17. Телеграмма американского посла в Никарагуа государственному секретарю. Манагуа, 23 февраля, 1934 г.

16. Ibid., р. 23-24, 33.

17. Телеграмма агентства Ассошиэйтед Пресс из Вашингтона от 29 сентября 1956 г.

18. Novedades. Managua, 16.1.1972.

19. A. Sоmоza G. Оp. cit., р. 549-550.

20. S. Salvatierra. Op. cit., p. 233.

21. Анастасио Сомоса Гарсиа являлся выходцем из местечка Сан-Маркос, которое в прошлом входило в юрисдикцию Гранады. В детские годы он обучался в школьных заведениях в г. Гранады. О его связях с консервативно-олигархическими элементами говорит та поддержка, которую он оказал в свое время кандидатуре Эмилиано Чаморро. Об этом свидетельствует Рамон Ромеро (R. Romero. Somoza asesino Sandino. Mexico. 1959). Отец Сомосы Гарсиа — Анастасио был членом консервативной партии, той ее части, которая поддержала договор Брайана — Чаморро. Отец диктатора владел кофейными плантациями. Его брак с Сальвадорой Дебайле Сакасой, принадлежавшей к олигархии Леона, явился образцом слияния никарагуанской буржуазии с традиционной олигархией. Сомоса избежал опасностей войны 1927—1928 гг. и сумел выдвинуться после прихода американских интервентов. (Не исключено, что он являлся их секретным агентом.) И хотя он не пользовался большим влиянием в либеральной партии, американцы усмотрели в нем человека, который подходил для установления своего господства в стране. Под давлением янки Сомоса был назначен руководителем национальной гвардии Никарагуа. — Прим. ред.

22. См.: S. Salvatierra. Op. cit., p. 267.

23. A. Sоmоza G. Оp. cit., р. 448.

24. S. Са1dегón R. Op. cit., р. 153.

25. X. Campos P. Op. cit., р. 213.

26. A. Sоmоza G. Оp. cit., р. 563.

27. См.: Alejandro Cole Chamorro. Desde Sandino hasta los Somoza. Nicaragua, 1971, p. 196.

28. См.: Gregorio Selser. Sandino general de hombres libres. La Habana, Imperta Nacional de Cuba, 1960, t. I, p. 276.

29. См.: Antonio Rodríguez. Represión en Matagalpa. Manuscrito.

30. Nicolás Guillén. Orba poética (1920-1958). La Habana, t. II, p.347.

31. Hoy. La Habana, 18.XI.1960.

32. La Prensa. Managua, 19.XI.1973.

 

Метки: , ,

Сандино — партизан-пролетарий


Аугусто Сесар Сандино — это никарагуанский герой-партизан, чье имя стало символом многолетней борьбы народов Латинской Америки против американского империализма.

Зал, в котором проводилась I Конференция солидарности с народами Африки, Азии и Латинской Америки, был украшен портретом Сандино, который стал олицетворением героизма в борьбе против янки.

Эрнесто Че Гевара, Аугусто Сесар Сандино — это герои партизанской борьбы, которая приведет пароды — жертвы империализма к тому, что они станут подлинными хозяевами своих стран.

Сандино — рабочий, выходец из крестьянской семьи, боровшийся с оружием в руках против американских интервентов в Никарагуа, родился в Никиноомо 18 мая 1895 г. С детства он занимался крестьянским трудом.

С молодых лет он видел плоды американского вмешательства в дела своей страны. В 1912 г. неподалеку от родной деревни Сандино горстка патриотов под руководством героя Бенхамина Селедона сражалась с американскими интервентами.

В том же году Сандино уезжает из страны, как это делали тысячи никарагуанцев. Он побывал в ряде стран Центральной Америки, в Мексике, в Соединенных Штатах, откуда он возвратился в Мексику, где продолжалась борьба угнетенных крестьян во главе с Эмилиано Сапатой.

В Мексике он работал механиком в городе Серо Асуль, штат Веракрус, на сооружениях нефтяной базы американской «Уастека петролеум К°». Несмотря на довольно хорошие условия жизни, которые обеспечивала ему его работа, /176/ он решил возвратиться на родину и принять участие в борьбе.

Сандино высадился в Блуфилдсе, на Атлантическом побережье Никарагуа, где создал центр вооруженного движения против марионеточного правительства, поставленного у власти империалистами. Отсюда он направился в Лас-Сеговиас, горную местность на севере Никарагуа.

26 октября 1926 г. группа рабочих во главе с Сандино выкрала взрывчатку со складов американской компании в Сан-Альбино и начала выступление против консервативного правительства Адольфо Диаса, созданного янки. В районе Гуасапо, на крайнем севере Лас-Сеговиас, Сандино создает лагерь повстанцев. 2 ноября 1926 г. у Сан-Фернандо происходит первая вооруженная стычка с правительственными войсками. Нехватка оружия у небольшой группы патриотов вынудила Сандино совершить переход в район Пуэрто-Кабесас, на Атлантическое побережье, где располагалось командование войсками либералов, которые были вооружены современным оружием и вели военные действия против правительства консерваторов.

Сандино и его товарищи преодолели тысячу километров, переходя реки, пробираясь сквозь сельву, которые отделяли горную местность от побережья. Представители командования либералов с недоверием отнеслись к «странным» идеям Сандино; они не только не дали ему оружия, но и пытались заставить его отказаться от борьбы на севере страны. С помощью нескольких женщин, работавших в порту, Сандино удалось получить около 40 винтовок, брошенных либералами.

2 февраля 1927 г. Сандино и его товарищи возвращаются в Гуасапо и начинают наступление с севера страны к центру. В ходе его они нанесли ряд поражений правительственным войскам. Войска интервентов контролировали ряд пунктов страны. США поставили марионеточному правительству 3 тыс. винтовок, 200 пулеметов и 3 млн. патронов.

После взятия города Хинотега отряд Сандино, состоявший из 800 человек (многие не имели оружия), направился к центру страны и занял поселок Сан-Рамон в департаменте Матагальпа. Вскоре партизаны совершают переход в район, где располагались основные силы либералов. /177/ Приближалось генеральное сражение между войсками либералов и консерваторов.

Американский военный атташе Блур заявил, что 1 тыс. 600 повстанцев-либералов воевало против 3 тыс. 400 солдат правительства консерваторов. В Лас-Мерседес, неподалеку от Теустепе, произошло сражение, в котором важную победу одержал отряд во главе с Сандино, которому было поручено осуществлять руководство боем. К тому времени Аугусто Сандино уже завоевал славу храбреца.

«Последние выстрелы в той конституционалистской войне, — с гордостью говорил он, — были сделаны моими бойцами».
Угроза водным путям сообщения

Накануне 1927 г. страна стояла на пороге важнейших событий. Государственный департамент США объявил, что Генри Стимсон направится в Никарагуа в качестве специального представителя президента Калвина Кулиджа.

Стимсон занимал в правительстве Тафта пост военного секретаря. После выполнения своей миссии в Никарагуа он был назначен губернатором Филиппин, затем стал государственным секретарем в правительстве Гувера. В дни атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки Стимсон являлся военным министром.

После пребывания в Никарагуа Стимсон опубликовал книгу «Американская политика в Никарагуа». В отношении этой маленькой, но имеющей большое стратегическое значение для США страны он писал:

«Мы стремились только к тому, чтобы здесь царили мир и стабильность, как политическая, так и экономическая, с тем чтобы она (Никарагуа. — Ред.) никогда не представляла угрозы — ни в настоящем, ни в будущем — для водных путей сообщения, которые имели жизненно важный интерес».

Говоря о «водных путях сообщения», Стимсон имел в виду стремление американцев построить канал на территории Никарагуа, а также ее близость не только к Панамскому каналу, но и к территории США. В словах Стимсона нашли отражение давние колониальные планы в отношении территории Никарагуа, да и всего перешейка.

В январе 1927 г. в порту Коринто высадились американские войска — 3 тыс. 900 солдат, 215 офицеров и 865 морских пехотинцев. Среди разбойничьих актов, совершенных /178/ интервентами, была оккупация университета Леона и уничтожение всего учебного оборудования, а также захват известного в Центральной Америке собора Леона, который был превращен в казарму.

За несколько месяцев до этого американский поверенный в делах в Никарагуа Лоуренс Денис заявил: «Здесь часто думают, что мы пришли действовать в интересах одних против других, но они ошибаются: мы защищаем лишь свои интересы».
Предательство в Эспино-Негро

4 мая 1927 г. в Эспино-Негро де Типитапа либерал Хосе Мария Монкада встретился с Генри Стимсоном. Монкада совершил предательство, передав оружие повстанцев Стинсону. Предательское соглашение либералов в Эспино-Негро доказало, что никарагуанская буржуазия вступила в союз с феодальными и реакционными классами. Народная поговорка гласит: «Пять представителей консервативной олигархии плюс пять представителей либеральной олигархии — это десять бандитов».

Необходимо отметить, что предложение Стимсона заплатить повстанцам по 10 долл. за винтовку (каждую винтовку добывали, рискуя собственной жизнью) вызвало возмущение. Многие отказались принимать участие в этом унизительном спектакле, который должен был состояться в Лас-Бандерас, в 48 км от Манагуа. Аугусто Сесар Сандино, бывший олицетворением честности никарагуанского народа, выступил против предательства и не сложил оружия.

Он говорил о том дне, когда никарагуанские патриоты бросили вызов американским интервентам и предателям:

«4 мая — это национальный праздник, именно в этот день Никарагуа показала всему миру, что ее национальное достоинство не унижено, что у нее еще есть сыновья, которые своей кровью смоют тот позор, которым покрыли себя другие».

Cандино во главе народной войны

Сандино решает перебраться в Хинотегу. Из нескольких сотен ветеранов, которые боролись вместе с ним, он /179/ отбирает 30 человек, которые обладают качествами, необходимыми для новой борьбы, начавшейся после 4 мая. Восемь дней спустя, в Яли, он говорит:

«Я не намерен бросать оружие, как это делают другие. Я умру с теми немногими, кто идет вместе со мной, потому что мы предпочитаем умереть повстанцами, чем жить рабами».

Из Яли Сандино направляется в Сан-Рафаэль-дель-Норте. Здесь он женится на девушке по имени Бланка Араус. Сразу же после окончания свадебной церемонии он уходит в горы. Перед своим отъездом Сандино пишет патриотическое заявление, в котором говорится:

«Пусть весь мир обрушится на нас, но мы выполним наш священный долг».

Через некоторое время, находясь в Сан-Альбино, он обращается с Манифестом, в котором нашли отражение его патриотизм, классовая ненависть к местной олигархии и интервентам, озабоченность судьбой угнетенных.

«Человек, — говорится в документе, — который не требует от родины даже куска земли для своей могилы, заслуживает, чтобы его не только выслушали, но и чтобы ему поверили. Я — никарагуанец и горд тем, что в моих жилах течет кровь американского индейца, наделенная мистической силой, которая превращает меня в подлинного и искреннего друга».

Партизаны Сандино готовятся к предстоящим боям. Антинародное правительство Диаса просуществовало несколько месяцев, затем — как плата за предательство — Монкада взял власть в свои руки.

Стимсон отбыл из Никарагуа 16 мая на борту броненосца «Престон», получив до отъезда почетный диплом университета Гранады. В мае правительство США цинично потребовало от своих никарагуанских марионеток выплатить 8 млн. долл. за ущерб, нанесенный американской собственности в период войны. Таков закон империализма — он провоцирует войны, а затем присваивает себе право брать плату за разрушения, которые сам же вызвал.
Партизаны в борьбе против империализма

12 июля 1927 г. американский майор Хатфилд, командующий военной крепостью Окоталь, направляет Сандино ультиматум. Герой Сеговии отвечает ему:

«Вчера я получил ваше послание, понял его. Я не сдамся и жду вас здесь. Свободная родина или смерть! — таков мой девиз. /180/ Я не страшусь вас, меня поддерживает пламенный патриотизм моих бойцов. Родина и свобода! А. С. Сандино».

Через 4 дня в Окотале 60 бойцов Сандино вступили в бой с превосходящими силами противника, который использовал самолеты. В этом бою, продолжавшемся 15 часов, отряд патриотов действовал вместе с безоружными крестьянами. Начальник штаба патриотов полковник Руфо Марин Бельорини был смертельно ранен. Умирая, он сказал:

«Передайте генералу Сандино, что я погибаю так, как хотел: сражаясь против янки».

Оптимизм не покидает Сандино, хотя он и не скрывает того тяжелого положения, в котором оказалась его небольшая армия. После сражения у Окоталя он напишет следующие строки:

«Напряженная борьба продолжалась, она проходила с переменным успехом. Мы побеждали, и нас побеждали».

Бои у Сан-Фернандо оказались неудачными для патриотов в начальный период борьбы.
Организация и структура сандинистской армии

Основную массу партизан составляли крестьяне из’ близлежащих областей, поэтому они прекрасно знали местность. Кроме того, сельское население оказывало помощь сандинистам, информируя их о передвижениях сил противника.

Разветвленная сеть крестьянских «разведчиков» поставляла партизанам интересующую их информацию. Именно поэтому интервенты и «собаки» (солдаты правительственных войск) видели в каждом крестьянине врага, и преступника.

Партизаны сурово наказывали тех, кто оказывал помощь интервентам. У тех доносчиков или же латифундистов-предателей, которым удавалось спастись от возмездия партизан, конфисковывались имущество и урожай. Сандинисты вели активную пропаганду среди крестьянcкого населения, которое любовно называло их «парни», партизаны же называли друг друга «брат».

Сандинисты распределяли среди крестьян, которые оказывали им помощь, продовольствие, домашний скот, одежду, обувь, медикаменты, орудия труда и т. д. Таким образом укреплялись позиции партизан среди крестьянского /181/ населения. В ходе партизанской борьбы Сандино подписал приказ, в котором говорилось, что отказ сельских жителей принять то, что распределяется партизанами, следует рассматривать как преступление. Распределение материальных средств было оправдано вследствие тех условий, в которых развивалось сопротивление патриотов, учитывался и низкий политический уровень населения в тех районах, где действовала партизанская армия.

Постоянная бдительность являлась основным фактором партизанской борьбы. Вблизи лагерей создавались наблюдательные посты; от одного поста до другого нужно было идти около получаса. Выполнение обязанности наблюдателя считалось основным долгом каждого, нарушение его наказывалось.

Бойцы Сандино, которых враги называли «бандитами», были плохо обмундированы. Часто одеялом для них служили плетенки из листьев бананов — единственное укрытие от холода на вершинах гор Сеговии.

29 марта 1928 г. лагерь Сандино посетил американский журналист Карлтон Билс. В своих репортажах оп опроверг клевету продажной буржуазной печати в отношении партизан: их рубашки «превратились в лохмотья», а «босые ноги находились в стременах, сделанных из кусков дерева, и связанных сыромятным ремнем».

Из-за нехватки продовольствия партизаны вынуждены были питаться улитками и молодыми побегами пальм.

Несмотря на трудности, боевой дух не покидал сандинистов. Интервенты совершали грабежи и насилия. Однажды, после разгрома противника у Эль-Брамадеро, в вещевом мешке одного из американских солдат сандинисты нашли золотой оклад иконы, которую тот похитил в церкви Яли. Сандинисты вернули оклад.

Крестьянские женщины также принимали участие в борьбе — они воевали с оружием в руках, занимались вспомогательными работами. Часто вместе со своими мужьями-партизанами уходили в поход жены; за спиной они несли малолетних детей. Женщины ухаживали за ранеными и больными — у партизан не было врачей-профессионалов; женщины готовили еду для сандинистов.

Партизаны использовали то оружие, которое они захватывали в боях с интервентами; кроме того, они имели и самодельные гранаты и бомбы, начиненные динамитом, «полученным с рудников. /182/ Пустые консервные банки, которые выбрасывали морские пехотинцы, или мешочки из кожи наполнялись динамитом, кусочками железа и гвоздями. Фантазия партизан в этом деле была поистине неистощима, все делалось для того, чтобы ликвидировать военное превосходство противника.

Однажды во время налета вражеской авиации в Эль-Чипоте были установлены чучела для того, чтобы обмануть пилотов; во время бомбежки партизаны отходили в противоположном направлении.

В труднопроходимом районе Эль-Чипоте действовал учебный партизанский лагерь. Отряды сообщались между собой при помощи тайных троп.

На первом этапе борьбы сандинисты действовали в районе Пуэбло-Нуэво, Сомото-Гранде, Килали и Окоталь, площадь которого составляла около 200 кв. км. Постепенно район действия партизан расширялся.

В 1932 г. партизанский лагерь включал в себя уже большую часть сельских районов территории Никарагуа. Зона действий партизан распространялась на район Атлантического побережья, Чонталеса, Матагальпы, Хинотеги, Новой Сеговии, Эстели, Манагуа, Чинандега и Леона.

Некоторое время одна из партизанских колонн действовала в департаменте Ривас, расположенном на юго-западе страны.

По периметру территория, контролируемая сандинистами, составляла свыше тысячи километров: ее крайними точками были Чичигальпа — на западе, Сан-Франциско дель Карнисеро и Санто-Доминго де Чонталес — на юге, Пуэрто-Кабесас и Кабо-Грасиас-а-Диос — на востоке и почти вся граница с Гондурасом — на севере.

Основным тактическим приемом партизан были вылазки против сил интервентов и «собак». Как отмечал видный партизанский командир Сантос Лопес, «в течение двух дней им /врагам. — Ред./ позволяли углубиться в горную местность, а затем совершали на них нападение; янки отступали, и на всем протяжении обратного пути они подвергались налетам. У них не оставалось иного выхода, как: отступать, оставляя убитых и раненых». Несколько американских самолетов были сбиты партизанами во время преступных бомбежек гражданского населения.

Согласно далеко не полным данным командования американской морской пехоты, сандинисты совершили 510 /183/ нападений. 73 нападения было совершено в период с 14 мая 1927 г. до конца декабря 1929 г.; 120 нападений — в течение 1930 г.; 141 нападение — в 1931 г.; 170 — в 1932 г. Подобной информации мы практически не имели до настоящего времени. В известной работе о сандинистском движении аргентинца Грегорио Селсера содержится утверждение о том, что в течение 1930 г. отряды Сандино практически не вели боев; теперь мы знаем, что это было не так.

Бессилие захватчиков, их неспособность уничтожить героических партизан выливались в жестокие репрессии против беззащитного гражданского населения. Детей бросали на штыки винтовок, их буквально раздирали за ноги.
Сговор между либералами и консерваторами

В то время как партизаны-сандинисты сдерживали врата в горах, заправилы из обеих партий сговорились между собой о разделе власти.

22 декабря 1927 г. империалисты договорились с либералами и консерваторами о создании наемных вооруженных сил, которые были названы «национальной гвардией». Перед ними была поставлена задача — уничтожить патриотов-сандинистов. В начальный период офицерами национальной гвардии были исключительно американцы. Есть один момент в истории партизанской борьбы в Никарагуа, о котором практически ничего не знают: речь идет о выступлениях никарагуанских военнослужащих против американского командования. Они подвергались всякого рода издевательствам со стороны американских офицеров.

Выступления произошли в Сомотильо, Пасо-Реаль, Эль-Хикаро, Сомото, Кисалайя, Килали, Сан-Исидро, в национальной гвардии в Манагуа и дважды в гарнизоне Телпанека. Солдаты-никарагуанцы обращали оружие против американских командиров — некоторые из них присоединились к отрядам патриотов.

В ходе избирательного фарса 4 ноября 1928 г. Монкада стал президентом страны. Во главе 45 избирательных участков стояли американские офицеры. Представителем «на-циональной» избирательной комиссии был генерал Франк Росс Маккой.

В ноябре 1928 г. па борту крейсера «Мэриленд» состоялась /184/ встреча американского президента Гувера с либералом Хосе Мария Монкада и консерваторами Эмилиано Чаморро и Адольфо Диасом. Гувер заявил во время встречи:

«Ныне мы получили основу решения проблемы, которая заслуживает самой глубокой благодарности наших народов, именно за это я хотел бы поблагодарить руководителей никарагуанской нации».

Новый президент-либерал назначает секретарем генерального командования (затем оно было превращено в командование национальной гвардией) и временным секретарем по иностранным делам темную личность, которая впоследствии получит печальную известность, — Анастасио Сомосу Гарсиа. С согласия американского командования в конце 1932 г. Сомоса назначается командующим национальной гвардии.

Хуан Б. Сакаса соглашается с предательством, совершенным в Эспино-Негро, и Монкада назначает его представителем своего правительства в Соединенных Штатах.
Суверенитет защищается оружием

Сразу же после вступления Монкады на пост президента адмирал Д. Ф. Селлерс направляет послание Сандино, в котором он пытается призвать его положить конец вооруженному сопротивлению. Партизанский вождь отвечает ему:

«Именно чувство патриотизма, к которому вы взываете, дает мне силы бороться с вами. Я не признаю права вашего правительства вмешиваться во внутренние дела нашей страны и докажу вам на практике, что суверенитет народа — не объект для дискуссий и его защищают с оружием в руках».

Смелость и глубокий патриотизм Сандино сочетались с огромной стойкостью, с которой он переносил все лишения и материальные трудности. В июне 1930 г. осколок бомбы, сброшенной американскими самолетами над Сарагуаска, ранил Сандино в ногу. Сандино не получил врачебной помощи, ему помогали боевые товарищи. Он взял за правило не потреблять алкогольных напитков. Однажды ему предложили произнести тост, но он отказался выпить и сказал: «Чистая горная вода — это единственное, что я пью в последние годы».

/185/ Сандино в доступной форме разъяснял крестьянам-партизанам, что народы неизбежно нанесут поражение американскому империализму. Ветеран сандинистского движения Симон Гонсалес вспоминает, как Сандино сказал:

«Когда-нибудь янки будут полностью разгромлены, и если я по какой-либо причине не увижу этого конца, то муравьи донесут эту весть до моей могилы».

Сандино не имел возможность посещать учебные заведения, но он всю жизнь учился. В горах, как рассказывал сам Сандино, он читал при свете костра. Среди прочитанных книг — «Дон Кихот», отрывки из которого он мог цитировать по памяти.

Никарагуанский герой называл «своим ментором» одного колумбийца, который присоединился к партизанам и помогал ему совершенствовать свои знания.

Следует отметить, что вмешательство янки в дела стран Карибского бассейна вызвало подъем патриотической борьбы на Гаити, в Доминиканской Республике, Пуэрто-Рико, на Кубе, в Мексике, Венесуэле и других странах. Однако условия, в которых зарождалось современное антиимпериалистическое движение народов, не позволили Сандино найти в соответствии с военной стратегией верную политическую линию.

Следует подчеркнуть, что герой Никарагуа сознавал, что определяющая роль в достижении окончательной национальной независимости будет принадлежать вооруженной борьбе; кроме того, он полностью разделял передовые идеи социального освобождения. В 1933 г. испанский журналист Рамос Белаустегигойтиа сообщал в своих корреспонденциях, что в лагере Сандино поют пролетарский гимн «Интернационал».

Решающая роль в партизанской борьбе принадлежала трудящимся крестьянам. В заявлении Сандино, сделанном в 1930 г., говорилось:

«Наша армия признает ту поддержку, которую честные революционеры оказали ей в период тяжелой борьбы. С обострением борьбы, с ростом давления со стороны американских банкиров колеблющиеся, боязливые — в силу того характера, который обретает борьба, — оставляют нас, только рабочие и крестьяне пойдут до конца, только организованная сила добьется победы».

Спустя два года Сандино заявлял:

«Наша армия готовится взять в свои руки власть в стране, чтобы затем приступить к организации крупных кооперативов рабочих и крестьян Никарагуа, /186/ которые будут использовать наши национальные богатства на пользу никарагуанской нации».

Партизанский вожак был готов бороться с оружием в руках и в других странах. Он говорил:

«Не будет ничего удивительного, если меня и мою армию увидят в какой-либо другой стране Латинской Америки, куда ступила нога убийцы-завоевателя».

Солидарность при изоляции

Международная солидарность с партизанами-сандинистами проявилась в непосредственном участии латиноамериканцев в борьбе в Никарагуа, в том числе венесуэльца Карлоса Апонте, который погиб на кубинской земле, как и патриот Антонио Гутьерес. Вместе с партизанами-сандинистами боролся герой Сальвадора Фарабундо Марти, который до конца своих дней считал Сандино братом.

Помимо непосредственного участия революционеров в борьбе в горах Никарагуа, видные борцы-антиимпериалисты вели кампанию солидарности с никарагуанскими повстанцами. В 1929 г. Сандино отправился в Мексику за поддержкой, однако столкнулся там с предательством мексиканской буржуазии, которая занималась антиимпериалистической демагогией. Те же, кто называл себя революционерами, с большим трудом понимали проблемы сандинистов, они даже ставили под сомнение патриотический характер вооруженного сопротивления в Никарагуа. Следует сказать, что Мексика в тот период являлась одним из центров революционного рабочего движения в Латинской Америке.

Сандино осознает, что он оказался в изоляции и одиночестве. Находясь в Мексике в 1929 г., он писал:

«Нас угнетает молчание, изоляция, мы в отчаянии от того, что о нас не знают. Нам нужно, чтобы мир знал, что мы продолжаем борьбу.., борьба в Никарагуа продолжалась с той же силой, что и раньше, но американские деньги воздвигли вокруг нас стену молчания».

15 декабря 1931 г. в горах Сандино заявляет, что больше года он не получал сообщений от Сепеды, который в то. время являлся его представителем за рубежом. /187/
Отступление интервентов

В январе 1933 г. пост главы правительства занял Хуан Сакаса. Партизанские отряды уже в течение нескольких лет оказывают героическое сопротивление интервентам. Вооруженное вторжение могущественной империи янки не смогло сломить Армию защитников национальной независимости Никарагуа.

В конце 1932 г. представители никарагуанской интеллигенции Софониас Сальватьерра и Сальвадор Кальдерон Рамирес направили герою Сандино послания, в которых говорилось о мире и о надежде на укрепление национального суверенитета.

Сандино отвечает Сальватьерре. Оставляя открытыми двери для переговоров, он подвергает резкой критике поведение Сомосы. В январе 1933 г. состоялась встреча Саль- натьерры с Сандино, во время которой партизанский руководитель вручает документ, известный под названием «мирный протокол». В этом документе Сандино подчеркивает, что Хуан Сакаса в течение предстоящих четырех лет правления должен полностью отказаться от иностранного вмешательства в финансовые дела Никарагуа и четко определить свою позицию в отношении так называемой национальной гвардии.

Сандино добавляет:

«Национальный конгресс примет декрет об изъятии из архивов и уничтожении всех документов, в которых квалифицируются как бандитизм патриотические действия нашей армии», в «окончательном соглашении о мире должно констатироваться, что наша Армия защитников национальной независимости требует пересмотра договора Брайана — Чаморро, поскольку он был заключен никарагуанским правительством, навязанным нам в результате американской интервенции».

Партизанский руководитель выступал против заключения перемирия, в результате которого у партизан было бы изъято оружие. Он последовательно разоблачал иностранное экономическое вмешательство, а также соглашения, ущемлявшие достоинство и суверенитет страны.

В связи с переговорами латифундисты Севера выразили недовольство и потребовали немедленного преследования патриотов, которые с оружием в руках оставались в горах. Кроме того, вражеская пропаганда продолжала клеветать на сандинистов, утверждая, что меньше всего они /188/ заинтересованы в борьбе с вооруженной американской интервенцией, что их борьба — это лишь предлог для того, чтобы совершать всевозможные преступления. Подобные нападки оказывали определенное воздействие на население, которое не разбиралось в политике. Участие патриотов в переговорах способствовало разоблачению антисандини стской пропаганды.

Сандино согласился подписать соглашение с правительством Сакасы только после вывода войск американских интервентов с никарагуанской территории. Это событие было огромной победой партизан-сандинистов.

Протесты в различных уголках Латинской Америки, в особенности в странах Карибского бассейна, где широкий отклик получила мужественная борьба сандинистов, вынудили американское правительство отказаться от политики «добрососедства» и тем самым взять на себя обязательство не оказывать вооруженного вмешательства в дела стран Латинской Америки.
Сандино в Манагуа

2 февраля 1933 г. Сандино отправляется в Манагуа для переговоров с правительством Сакасы. Возможность увидеть человека, являвшегося символом патриотизма, стала радостным событием для населения столицы. В этот же день было подписано соглашение; в нем была зафиксирована договоренность, достигнутая делегатами традиционных партий и представителями партизан. От имени либеральной партии договор подписал Крисанто Сакаса, который впоследствии прославился прислужничеством антинародному режиму.

В ходе переговоров Сандино решительно отказался от немедленного разоружения своей армии, что ему пытались навязать, и согласился на постепенное разоружение; это позволяло сохранять под ружьем определенное число партизан. Кроме того, в договоре говорилось о «сохранении всеми разумными и юридическими средствами всей полноты суверенитета, политической и экономической независимости Никарагуа».

Хотя Сандино и нанес поражение интервентам, он не смог уничтожить экономического господства и политического вмешательства. В письме к г-же Лидии де Бараоне /189/ он отмечает:

«С сожалением сообщаю вам, что наше правительство не является еще самостоятельным, потому что сохраняется политическое и экономическое вмешательство, которое не исчезнет до тех пор, пока правительства формируются определенными партиями».

В письме товарищу по оружию, Франсиско Эстраде, Сандино отмечал и ту опасность для национальных интересов, которую представляет собой гвардия — наемная вооруженная сила, созданная интервентами. Он писал:

«Положение в Никарагуа таково: национальная гвардия — это институт, противоречащий законам и конституции республики; она была создана в результате соглашения между либеральной и консервативной партиями по указке американского агрессора».

Цели новой политической организации разъясняются в одном из писем Франсиско Эстрады, в котором подчеркивается:

«Именно она покончит со всем сектантством прошлого, так как в ней сольются все организации, существующие в стране».

1 августа 1933 г. произошел взрыв на Марсовом поле, как следствие осуществления зловещих планов. Дальнейшее развитие событий свидетельствует о том, что взрыв был организован начальником национальной гвардии Сомосой для того, чтобы показать: стране угрожает «опасность», усиливается нестабильность. В результате реакционные классы все больше склоняются к созданию военного правительства под контролем национальной гвардии.

В начале декабря Сандино совершает третью поездку R Манагуа. Во время этой поездки он изменяет свой план создания новой политической партии, что, однако, нельзя понимать как отказ от создания политической силы нового типа. Сандино заявлял:

«Мы ограничимся сохранением сандинизма со всеми его атрибутами морального авторитета, чтобы они стали решающими факторами для судеб нации при первой же возможности».

Таким образом, отказ от немедленного создания партии означал стремление закрепиться в качестве независимого политического движения, чтобы в последующем добиться решающего влияния в стране.

Важно отметить, что после 4 мая 1927 г. Сандино порвал с либеральной партией.

С момента изгнания американских агрессоров военнополитическую камарилью возглавляет Анастасио Сомоса. /190/

Сакаса сохраняет пост главы правительства лишь в силу простого соперничества со стороны гражданских.
Подлое преступление

Американское посольство и представители олигархии в равной степени опасаются престижа Сандино, который пользуется всенародной поддержкой.

Американский посол Блисс Лейн в телеграмме государственному департаменту сообщал, что в отношении Сандино они советовали Сомосе воздерживаться от «поспешности». Этим объясняется тот факт, что с начала переговоров до осуществления преступления прошел целый год. Слово «поспешность» свидетельствует о том, что янки решили уничтожить героя, стремясь в то же время избежать справедливого возмездия со стороны партизан и их сопротивления наемникам из национальной гвардии.

21 февраля 1934 г. американский посол дважды связывался с Сомосой. В этот же день он встречается с Хосе Марией Монкадой, близким другом Сомосы. Аугусто Сесар Сандино и его братья по оружию Франсиско Эстрада, Хуан Пабло Умансор и Сократес Сандино были убиты 21 февраля 1934 г.

Известны слова А. Сандино, сказанные им при обыске:

«У меня нет ни сентаво, потому что я никогда не брал из денег нации».

Подлая расправа над героем Никарагуа стала кульминационным моментом 25-летней истории преступлений американских агрессоров и продажной национальной олигархии, начавшейся с империалистической интервенции в 1909 г. В течение четверти века кровь около 25 тыс. верных сынов была пролита за священную землю Никарагуа, на которой обязательно восторжествует свобода и справедливость.

В августе 1934 г. с согласия либералов и консерваторов были амнистированы те, кто совершил убийство героя. Сакаса послушно отказался от своей номинальной роли главы правительства, и Сомоса взял власть в свои руки. После проведения избирательного фарса 1 января 1937 г. он официально занимает пост президента страны. /191/

После убийства Сандино партизанский руководитель Педро Альтамирано, или «Большой Педро», как называли его враги, в течение нескольких лет действует в горах во главе небольшого отряда; в 1939 г. он погибает от рук врагов в Ла-Гарнача.

Трагедия, которая постигла Никарагуа после убийства Сандино, продолжалась несколько десятилетий и еще сегодня сказывается на жизни народа.

Победа кубинской революции укрепила мятежный дух никарагуанцев. Идеи В. И. Ленина, пример Фиделя Кастро, Че Гевары, Хо Ши Мина были восприняты Сандинистским фронтом национального освобождения, который вступил на путь партизанской борьбы. Год за годом продолжается тяжелая партизанская борьба, которая приведет к окончательному освобождению страны.

Национальное освобождение Никарагуа будет достигнуто в результате вооруженной борьбы, поддержанной народными массами и основанной на самых передовых революционных принципах. Вражеские маневры потерпят провал, если они повторятся сегодня. В настоящее время против империализма янки выступили народы многих стран, их борьба направлена на разгром армии доллара. Вьетнам, Куба, находящиеся на различных точках планеты, — это яркие примеры нынешней решимости народов сражаться до конца.

В этом новом сражении молодое поколение никарагуанцев, верное заветам Аугусто Сесара Сандино, ценой своей жизни доказывает, что оно стоит в первых рядах борцов.

Печатается по изданию: Идейное наследие Сандино (Сборник документов и материалов). М.: Прогресс. СС. 176-192

Сканирование и обработка — Дмитрий Субботин
1972 г.

Карлос Фонсека Амадор

 

Метки: , ,

С.Г. Нечаев и его противники в 1868–1869 гг.


В эпохи великих революционных переворотов, подобные той, которую переживаем мы, производится коренная переоценка установившихся ценностей. Под напором революционной стихии разрушаются и гибнут, уступая свое место новому, не только политические учреждения и социальный строй старого порядка, но и укоренившиеся идеологические традиции. Ревизии подвергается не только настоящее, но и прошлое. Под влиянием нового опыта перед нашими глазами раскрываются такие стороны прошлого, которые раньше оставались в тени, не привлекали к себе внимания, а подчас и сознательно затушевывались и извращались.

Одним из вопросов прошлого, нуждающихся во внимательном пересмотре, является вопрос о роли и значении в истории нашего революционного движения С.Г. Нечаева и «нечаевщины». В последнее время много говорится о необходимости переоценить его деятельность и «реабилитировать» его от обвинений в пользовании недопустимыми для революционера приемами революционной работы. Приступая к этой «реабилитации», необходимо прежде всего дать себе точный отчет в том, как она должна производиться.

Дело в том, что к «реабилитации» Нечаева можно идти различными путями, но не все они приведут к желательному результату.

Можно, например, доказывать, что Нечаев был оклеветан современниками, что в действительности он никогда не пользовался теми возмутительными приемами, которые приписывались ему его противниками и которые получили в литературе название «нечаевщины». Это — один путь.

Возможен и другой. Можно, не отвергая огульно показаний современников, доказывать, что в приемах Нечаева не было ничего предосудительного, что каждый революционный деятель, ставящий на первое место успех того дела, за которое он борется, в праве и обязан в интересах дела пользоваться такими именно приемами, какими пользовался Нечаев.

Мы полагаем, что оба эти пути «реабилитации» Нечаева были бы ошибочными. По нашему мнению, они не могут привести к желательным результатам.

Первый — потому, что отрицать в действиях Нечаева наличность того, что принято называть «нечаевщиной», значит становиться в явное противоречие с фактами, засвидетельствованными не только показаниями современников, но и документами — в том числе и исходившими от самого Нечаева.

Не менее опасен и второй путь — путь морального оправдания нечаевских приемов. Идти этим путем — значит возвести «нечаевщину» в норму, обязательную для каждого революционного деятеля, независимо от тех исторических условий и той обстановки, в которых ему приходится работать.

Вот почему мы считаем, что к «реабилитации» Нечаева надо идти не этими, а совершенно иными путями. Какими же именно?

Нам кажется, что путь может быть только один и что этот путь обязателен для всех исследователей, работающих над изучением Нечаева и его эпохи. Нечаев будет вполне «реабилитирован» в наших глазах, если нам удастся установить, что условия места и времени, в которых ему пришлось работать, делали неизбежным пользование теми приемами, к которым он прибегал. Исследователю необходимо прежде всего изучить и понять личность Нечаева в ее цельности, — со всеми ее светлыми и теневыми сторонами, — и показать, под воздействием каких именно жизненных условий личность эта развивалась и сложилась такой, какой она была на самом деле. Необходимо далее тщательно изучить революционную среду, в которой работал Нечаев, из которой он вербовал себе сторонников и из которой выходили его политические противники. Специфические особенности этой среды не могли не отразиться на характере революционной деятельности Нечаева. Наконец, необходимо отказаться от оценки нечаевского дела, как какого-то «во всех отношениях монстра» (выражение Н.К. Михайловского), как случайного эпизода, стоящего изолированно в истории нашего революционного движения, не связанного ни с его прошлым, ни с его будущим. Другими словами, необходимо дать себе отчет в том, что нечаевское дело, с одной стороны, органически связано с революционным движением предшествующих лет, а с другой, — предвосхищает в некоторых отношениях ту постановку революционного дела, какую оно получило в следующее десятилетие. Выяснить и проанализировать элементы прошлого и будущего в нечаевской эпопее — вот единственно правильный путь для научного пересмотра установившейся оценки нечаевского дела.

Только после того, как все эти вопросы будут изучены, мы поймем, чем были обусловлены нечаевские приемы, и вполне уясним себе почву, на которой выросло то, что получило название «нечаевщины».

Итак, для «реабилитации» Нечаева необходимо исторически осмыслить его деятельность.

Как видим, перед исследователями нечаевского дела стоит большая и очень сложная задача, для разрешения которой пока еще сделано очень мало. Задача нашей настоящей статьи — собрать материал, освещающий некоторые из намеченных выше вопросов.

До сих пор деятельность Нечаева изучалась как-то изолированно, вне связи с той средой, в которой Нечаеву приходилось вести работу. Грандиозная личность Нечаева настолько заслоняла собою других деятелей революционного подполья того времени, — как его сторонников, так и противников, — что исследователи как будто совсем не замечали их и не интересовались ими. В связи с этим создавалось впечатление, что все движение 1868–1869 гг., захватившее учащуюся молодежь Петербурга и Москвы, — результат исключительно только сверхчеловеческой энергии Нечаева. В действительности дело обстояло далеко не так. И в Петербурге, и в Москве существовали независимо от Нечаева кружки революционной молодежи; некоторые из них возникли еще до появления Нечаева на исторической арене. Революционная мысль интенсивно работала над разрешением вопроса о том, какими средствами можно помочь угнетенным и эксплуатируемым народным массам, и, в частности, что должна делать революционная молодежь, чтобы уплатить лежащий на ней «долг народу». До сих пор деятельность этих кружков почти еще не изучалась.

В своей работе «Революционное подполье в эпоху “белого террора”» [1] мы отчасти коснулись этого вопроса. Там мы осветили деятельность одной революционной группы, с членами которой был связан Нечаев и из рядов которой вышли некоторые его сподвижники [2]. В настоящей статье мы ставим себе иную задачу: мы хотим изучить революционные кружки, существовавшие во времена Нечаева в Петербурге и в Москве и занявшие явно враждебную позицию по отношению к нему и его делу. Как мы убедимся ниже, враждебность этих кружков проявлялась не только в пассивной, но и в активной форме: руководители этих кружков открыто выступали против Нечаева, чтобы противодействовать его планам и предположениям. В борьбе с ними, принимавшей подчас весьма ожесточенный характер, вырабатывалась тактика Нечаева во всех ее специфических особенностях и развивались те приемы воздействия на окружающую среду, которые позднее получили название «нечаевщины». Поэтому изучение состава и деятельности кружков, враждебных Нечаеву, должно объяснить нам многое в его собственной деятельности.

На отчасти недоверчивое, отчасти же открыто враждебное отношение со стороны революционно настроенной интеллигенции Нечаеву пришлось натолкнуться с первых же шагов его на революционном поприще. Идейных и убежденных в своей правоте противников выдвинутой им программы революционной работы он встретил как в Петербурге, так и в Москве. Что же представляли собою эти противники и какую программу деятельности они противопоставили программе Нечаева?

К выяснению этих вопросов мы теперь и перейдем.
I
С.Г. Нечаев в студенческом движении 1868–1869 гг.

Известно, что первое выступление С.Г. Нечаева в качестве активного революционера относится к зиме 1868–1869 гг., когда петербургские высшие учебные заведения были охвачены студенческими волнениями. В этих волнениях Нечаев, — до отъезда его в конце января 1869 г. из Петербурга, — принимал весьма деятельное участие, выступая в роли вождя наиболее непримиримо и революционно настроенной части студенчества.

Несмотря на такую руководящую роль Нечаева, было бы извращением исторической действительности приписывать ему инициативу студенческого движения. Движение началось до Нечаева и независимо от него. Еще в 1867–1868 академическом году затишье, царившее в русских высших учебных заведениях после бурных волнений 1861 года, было нарушено студенческой «историей», разыгравшейся в технологическом институте в Петербурге и вызвавшей отклики сочувствия в других высших учебных заведениях. Наступление летних каникул приостановило начинавшееся брожение. В сентябре, с возвращением разъехавшихся на лето студентов в Петербург, брожение возобновилось.

«Уже в начале осени 1868 года, — рассказывает В.И. Засулич, — во многих студенческих кружках можно было слышать, что к рождеству непременно будут студенческие волнения, что будут требовать касс и сходок» [3].

Однако дело было не только в кассах и сходках. Некоторая часть студенчества ставила вопрос гораздо шире, мечтая об активной работе на пользу народа. В начале сентября в Петербурге появился № 1 женевского журнала «Народное Дело». Помещенные в нем статьи Бакунина произвели громадное впечатление на молодежь. Бакунин указывал на бесплодность мирных средств, на невозможность улучшения участи народа при помощи культурно-просветительной работы.

«Не будем себя обманывать, — писал Бакунин, — и скажем себе, что, при бедности наших средств и при громадности правительственного противодействия, мы путем школ никогда не добьемся до положительных результатов. Путь освобождения народа посредством науки для нас загражден; нам остается, поэтому, только один путь, путь революции».

Статья Бакунина и брошенный им призыв «в народ!» сделались предметом горячих споров на всех студенческих сходках. С.Л. Чудновский, бывший в то время студентом медико-хирургической академии, описывая эти сходки, рассказывает:

«Вопрос ставился в резко категорической и крайне односторонней форме: “наука или труд”, т.е. следует ли отдавать себя (хотя и временно) науке, заниматься ею, добиваться дипломов, чтобы затем вести жизнь привилегированных интеллигентных профессионалистов, или же, помня свой долг перед народом, помня, что ты все свои знания приобретаешь на средства каторжно работающего и вечно голодающего народа, мы, учащиеся, должны поступиться своим привилегированным положением, добытым целыми веками несправедливости и эксплуатации, бросить науку, расстаться с высшими учебными заведениями, заняться изучением ремесла, а затем в качестве простых ремесленников и даже горнорабочих и батраков отправиться в самую гущу народную, слиться с народом и всем его повседневным обиходом, отказаться от всех интеллигентских навыков и привычек, зажить с ним одной общей жизнью, содействуя всеми способами поднятию его умственного уровня, возвышению его культуры и улучшению его материального и духовного благосостояния» [4].

Описываемая Чудновским постановка вопроса предрешала линии дальнейшего развития движения и обусловливала неизбежность политического расслоения студенческой массы. Формально волнующееся студенчество выдвигало требования чисто академические по своему характеру: разрешение сходок и касс взаимопомощи, участие студенческих депутатов в распределении стипендий и пособий между нуждающимися студентами, уничтожение стеснительной и оскорбительной для студентов опеки начальства. Однако если одна часть студенчества ограничивалась только этими требованиями, другая смотрела на них лишь как на средство втянуть студенческую массу в общеполитическую борьбу.

Нечаев примкнул к этой второй части студенчества. Для него студенческое движение отнюдь не было самоцелью. Оно не заслоняло в его глазах другой гораздо более важной задачи — борьбы за политическое освобождение и за разрушение старого, основанного на господстве капитала над трудом социального строя. Принимая участие в студенческом движении, Нечаев стремился придать ему политический характер. Борьбу за студенческие нужды он рассматривал лишь как первый шаг к социальной революции.

Чтобы понять деятельность Нечаева в 1869 г., надо дать себе точный отчет в том, на что он рассчитывал, мечтая о близости социальной революции. Нечаев полагал, что гнет, под которым находилось русское крестьянство, достигает такой степени, что делает неизбежным в ближайшем будущем взрыв народного возмущения. Известно, какие расчеты связывал Нечаев с 19 февраля 1870 г. Он был убежден, что в это время в России вспыхнут крестьянские бунты, могущие при благоприятных условиях превратиться в победоносную социальную революцию.

Почему же Нечаев связывал такие расчеты с приближением 19 февраля 1870 года?

Дело в том, что положения 19 февраля 1861 г. устанавливали девятилетний срок, в течение которого крестьяне были обязаны удерживать в своем пользовании, без права отказа, отведенную им мирскую землю за установленные повинности в пользу помещиков. По истечении этого срока, т.е. с 19 февраля 1870 г., крестьяне получали право выбора: или отказаться от пользования землей и возвратить ее помещику, или сохранить ее в своем пользовании, продолжая нести установленные повинности. Таким образом, приближение 19 февраля 1870 г. вновь ставило русское крестьянство вплотную перед вопросом о его дальнейших отношениях к земле и к помещику. Расценивая этот момент, публицист либерального «Вестника Европы» писал:

«Минута важная, снова заставляющая миллионы людей задуматься и переменить весь строй своего семейного, домашнего быта, на этот раз помимо всякой опеки, по указанию собственного сознания» [5].

Учитывая серьезность приближающегося момента, Нечаев полагал, что на этой почве в деревне произойдет ряд недоразумений, столкновений крестьян с помещиками и даже стихийных крестьянских бунтов. Чтобы дело не ограничилось осложнениями чисто местного характера, чтобы разрозненные бунты не были подавлены правительством и чтобы начавшееся народное движение увенчалось социальной революцией, по мнению Нечаева, необходимо заранее создать тайную революционную организацию, которая могла бы с началом народного движения объединить местные и разрозненные крестьянские бунты, принять на себя руководство движением и направить его на путь, облегчающий победоносный исход революции.

Нечаевым и его товарищами был разработан подробный план подготовительной работы этой организации. Мы имеем в виду документ, носящий название «Программа революционных действий». Кто написал эту программу, неизвестно. Может быть, сам Нечаев, может быть, П.Н. Ткачев, а может быть, — и это вернее всего, — она была продуктом коллективного творчества. Но для нас важен не автор программы; важно то, что этот документ несомненно исходил от кружка, группировавшегося в 1868–1869 гг. около Нечаева, и выражал взгляды и расчеты этого кружка.

Согласно «программе революционных действий» до мая 1869 г. деятельность инициаторов и участников революционной организации должна быть сосредоточена в столицах и в провинциальных университетских городах.

«В это время должен быть подготовлен и совершен протест студентов как университета, так и других высших учебных заведений за право официальных сходок; в то же время должно быть положено начало пропаганды в среде голытьбы людьми этой же голытьбы, следовательно, образование организации из самой голытьбы» [6].

Этим пунктом программы вполне определялось отношение Нечаева к студенческим волнениям 1868–1869 гг. На студенческих сходках, часто собиравшихся в декабре и январе на различных студенческих квартирах, Нечаев и его единомышленники выступали с призывом к студентам бросить науку, оставить учебные заведения и идти в народ, чтобы подготавливать его к восстанию. Стремясь придать движению студентов возможно более широкий размах и серьезный характер, Нечаев убеждал студентов не ограничиваться заявлением своих требований учебному начальству, а устроить демонстрацию на площади перед Зимним дворцом, где и предъявить свои требования [7].

Отстаивая свою позицию, Нечаев и его сторонники вели на студенческих сходках упорную и ожесточенную борьбу с умеренной частью студенчества, стремившейся удержать движение в рамках строго академических и, вследствие этого, отстранявшейся от всякой политики. Во главе этой части студенчества стоял студент университета С.В. Езерский, впоследствии известный либеральный городской деятель в Могилеве. Изложение хода борьбы между единомышленниками Нечаева и сторонниками Езерского не входит в нашу задачу [8]. Езерский возглавлял нереволюционную часть студенчества; нас же интересуют противники Нечаева, принадлежавшие к революционной среде. Дело в том, что Нечаев встретил врагов не только из числа студентов-обывателей и представителей буржуазного строя студенческой массы, но и из числа людей, вписавших свое имя в историю нашего революционного движения. Одним из таких людей был, например, Лазарь Гольденберг, — в то время студент технологического института, а позднее известный эмигрант, заведовавший типографией, организованной за границей кружком чайковцев. По собственному свидетельству Гольденберга, он возражал против предложенного сторонниками Нечаева хождения в народ. В спорах с нечаевцами он указывал, что неопытные юноши, наряженные в красные рубахи и отправленные в качестве книгонош в деревню, не смогут ничего сделать. Вместо этого он предлагал подготовить к отправке в народ в качестве агитаторов рабочих, советуя использовать для этой цели существовавшую при технологическом институте школу для подготовки механиков. Гольденберг был убежден и старался убедить других, что в деревне слова рабочих будут иметь «больше значения, чем слова какого-нибудь господина студента из университета или из медицинской академии». Возражал Гольденберг и против демонстрации перед Зимним дворцом, полагая, что она не может удаться [9].

Гольденберг был не единственным противником Нечаева из среды революционеров. Другим — не менее опасным — был М.А. Натансон, в то время студент медицинской академии, пользовавшийся большой популярностью среди товарищей.
II
М.А. Натансон как противник С.Г. Нечаева

М.А. Натансон, продолжительный революционный путь которого закончился только в наши дни, являлся одним из организаторов знаменитого в истории нашего революционного движения кружка чайковцев. Организация этого кружка не была началом революционной деятельности Натансона. Кружок чайковцев возник из слияния так называемой Вульфовской коммуны (по Мал. Вульфовой ул., где она помещалась) с женским кружком, группировавшимся вокруг трех сестер Корниловых. Натансон вместе со своим другом В.А. Александровым, также будущим чайковцем, был одним из организаторов Вульфовской коммуны. Когда эта коммуна возникла?

А.И. Корнилова, начавшая посещать ее в конце 1870 г., рассказывает:

«Вульфовская коммуна должно быть существовала тогда уже не первый год, так как о ней говорили, как о “прародительнице” таких студенческих общежитий» [10].

Другой участник революционного движения того времени И.Е. Деникер, приехавший в Петербург для поступления в технологический институт в октябре 1869 г., рассказывает в своих воспоминаниях, что вскоре после приезда он начал посещать Вульфовскую коммуну [11].

Наконец, сам М.А. Натансон в показаниях, данных им по нечаевскому делу, рассказывая о своем сближении с Александровым, также привлекавшимся по этому делу, говорил, что они «стали вместе жить с октября месяца 1869 года» [12].

Таким образом, можно считать установленным, что Вульфовская коммуна возникла в октябре 1869 г. Однако еще до этого вокруг Натансона группировалось несколько друзей и единомышленников, что дает основание говорить о существовании еще до возникновения Вульфовской коммуны кружка Натансона, являвшегося предтечей будущего кружка чайковцев. Когда же возник этот первоначальный кружок и из кого он состоял?

Л.Э. Шишко, со слов Н.В. Чайковского, сообщает:

«Кружок чайковцев, названный так по имени одного из его основателей, возник весной 1869 г. Первоначальным организатором этого кружка был, впрочем, не Н.В. Чайковский, а двое очень известных в свое время людей, бывших студентами медицинской академии. Один из них — уже умерший теперь В. Александров [13]. Чайковский вместе с Анатолием Сердюковым были первыми из примкнувших к основателям этого кружка» [14].

К этому можно прибавить, что сам Чайковский в своей автобиографии указывает на весну 1869 г. как на время вступления своего в кружок Натансона и Александрова [15].

Таким образом, все данные говорят за то, что кружок этот возник весной 1869 г., т.е. тогда, когда Нечаева уже не было в Петербурге. В подготовительный период студенческого движения, когда на многочисленных сходках шла борьба между сторонниками Нечаева и единомышленниками Езерского, кружка Натансона еще не существовало. Сам же Натансон был в то время рядовым студентом, хотя и пользующимся уже значительной популярностью среди товарищей своих по медико-хирургической академии: он был одним из организаторов нелегальной студенческой библиотеки и состоял старостой 1-го курса.

Как же отнесся Натансон к агитации Нечаева и его сторонников? На этот счет имеются свидетельства, не лишенные, к сожалению, неточностей и противоречий.

Вот, например, что рассказывает О.В. Аптекман:

«Весной 1869 г. вспыхнули в Петербурге студенческие беспорядки в медико-хирургической академии, технологическом институте и университете. Причины волнений — чисто академические. Натансон стоял во главе этих волнений. В это время неожиданно является Нечаев и бросает в эту взволнованную среду искры революционной агитации: зовет молодежь на улицу, убеждает ее устроить политическую демонстрацию. Нечаев говорит сильно, убедительно, прибегает к аргументам веским, не стесняется цитировать Канта, вообще импонирует слушателям. Силою и мощью веет от него, но что-то отталкивающее, демагогическое. Натансон энергично выступает против него со всем жаром искреннего, глубокого убеждения. На стороне Натансона — большинство академиков, а потом пристают и прочие студенты. Нечаев терпит поражение в высших учебных заведениях и переносит свою агитацию в замкнутые ячейки и кружки молодежи. Здесь он уже выступает без забрала: он зовет поднять крестьян, которые-де к 1870 году сами уже поднимутся, так как в этом году (1870) кончаются их временно-обязанные отношения к помещикам. У Нечаева много сторонников, бороться с ним становится труднее и труднее. Противники его прибегают к дипломатическому ходу: они предлагают, прежде чем окончательно решить этот вопрос о восстании, предпринять на каникулах повсеместно в деревнях анкету, чтобы действительно убедиться в том, что народ уже готов, как думает Нечаев, к восстанию. Предложение принимается и агитация завершается. Нечаев оставляет Петербург не солоно хлебавши» [16].

Аптекман не был свидетелем тех событий, о которых он рассказывает в приведенной нами цитате из его книги. По его собственному сообщению, он передает только то, что сам слышал от М.А. Натансона. Из ссылки же, сделанной Аптекманом на Л.Е. Шишко, видно, что, кроме рассказа Натансона, он использовал работу Шишко «Общественные движения в шестидесятых и в первой половине семидесятых годов».

В этой работе, рассказывая о студенческих сходках 1869 г., Шишко пишет:

«На этих частных сходках определились два направления: одно, состоявшее из приверженцев Нечаева, верило в возможность скорого народного восстания; другое смотрело на дело иначе и предлагало, прежде чем принять решение, организовать предварительную проверку действительного настроения крестьянских масс; с этой целью все разъезжавшиеся на летние каникулы должны были запастись опросными листками для того, чтобы собрать по ним ответы в тех местах, где они будут находиться. Хотя сторонники второго мнения были в меньшинстве, но их предложение одержало верх, и агитация Нечаева в Петербурге была этим расстроена. Вместе с тем были обнаружены некоторые дефекты в личности самого Нечаева; так, напр., оказалось, что цитаты из Канта, которыми он умел блеснуть, были не всегда верны» [17].

Хотя Шишко и не называет имен противников Нечаева, несомненно, что он имеет в виду Натансона и его товарищей. Это совершенно ясно из другого места той же его работы.

Про кружок чайковцев он пишет:

«Он стал формироваться как раз в момент появления Нечаева, и основателями его были те именно люди, которые весной 1869 г. противостали агитации Нечаева в пользу немедленного революционного восстания» [18].

В сообщениях Аптекмана и Шишко бросается в глаза одна грубая неточность. Оба они относят столкновения Натансона с Нечаевым на весну 1869 г., когда, по выражению Аптекмана, «вспыхнули в Петербурге студенческие беспорядки». Это, конечно, явная ошибка.

Студенческое движение 1868–1869 гг. можно разделить на два периода. Первый — подготовительный; в это время в студенческой среде шло скрытое от посторонних наблюдателей брожение: собирались сходки, вырабатывались требования для предъявления начальству, обсуждался план действий и т.п. Второй период — период открытых выступлений студентов различных высших учебных заведений, завершившихся арестами руководителей и активнейших участников движения. Эти открытые выступления продолжались с 6 по 20 марта 1869 г. Их-то, по-видимому, и имеют в виду Аптекман и Шишко, говоря о весне 1869 г. Между тем Нечаева в это время в Петербурге уже не было: известно, что он уехал оттуда еще в конце января. Таким образом, отнести столкновение Натансона с Нечаевым на весну — точнее на март — 1869 г. никак нельзя. Если споры между Натансоном и Нечаевым и происходили в действительности, то они могли быть только в подготовительный период движения, точнее — в декабре 1868 или в январе 1869 г.

Кроме того, в рассказе Аптекмана содержится явное преувеличение роли Натансона. О студенческом движении того времени писали многие современники, — Ралли, Чудновский, В. Засулич, Гольденберг, — и ни один из них ни слова не говорит о Натансоне, как о противнике Нечаева. Таким образом, если Натансон и выступал против агитации Нечаева, то его выступления отнюдь не играли того чуть ли не решающего значения, которое придает им Аптекман.

Неточности, имеющиеся в рассказах Аптекмана и Шишко, поневоле возбуждают вопрос, можно ли вполне доверять их сообщениям. Сомнение в этом случае является вполне законным в виду того, что ни Аптекман, ни Шишко не были непосредственными свидетелями описываемых ими событий и рассказывают о них с чужих слов, вследствие чего легко могут ошибаться и путать факты.

Сомнение это тем более основательно, что имеется еще одно сообщение по интересующему нас вопросу, также основанное на рассказах самого Натансона, но совершенно иначе рисующее отношение его к Нечаеву.

31 декабря 1905 г. на вечеринке, устроенной участниками 1-го съезда партии социалистов-революционеров, происходившего в Финляндии, Натансон поделился с собравшимися своими воспоминаниями о Нечаеве. Участник этого съезда, недавно скончавшийся С.П. Швецов, в своих неопубликованных воспоминаниях так излагает повествование Натансона [19]:

«Я хочу вам рассказать о своих встречах с Нечаевым. Весной 1869 года петербургское студенчество было охвачено сильным движением: университет, технологический институт, медико-хирургическая академия, где я в то время состоял студентом, кипели и бурлили. Мне лично также пришлось принимать в нем участие. Но движение это было чисто студенческое, в тесном смысле этого слова, хотя некоторые из нас и пытались придать ему политический характер. Особенно в этом направлении хлопотал Нечаев. Тут-то мне и пришлось столкнуться с ним. И я до сих пор вспоминаю свои с ним встречи с чувством глубочайшей благодарности. Я считаю, что никому другому, как именно Нечаеву, я обязан тем, что еще в ранней молодости мне прочно удалось встать на революционный путь, с которого я уже во всю остальную жизнь никогда не сходил.

Мне приходилось не раз слышать от Нечаева отзывы о студенчестве и студенческих “волнениях”. Нечаев расценивал их не очень высоко. Он утверждал, что студенческие движения в том виде, в каком они у нас происходят, дают очень мало. Студенчество волнуется, главным образом, на первых двух курсах, а затем втягивается в занятия, к четвертому-пятому курсу делается совсем ручным, а по выходе из университета или академии, смотришь, вчерашние бунтари превращаются в совершенно благонадежных врачей, учителей и прочих наименований чиновников, становятся отцами семейств, и, глядя на иного, трудно даже верится, что это тот самый человек, который всего три-четыре года назад так пламенно говорил о страданиях народа, горел жаждой подвига и готов был, казалось, умереть за этот народ! Вместо борца революции мы видим какую-то безвольную дрянь, из которой очень скоро многие сами превращаются в прокуроров, судей, следователей и вместе с правительством начинают душить тот самый народ, за который еще недавно они сами, как им казалось и как они говорили, готовы были положить свои головы. Нет, если вы хотите, чтобы из нашего студенчества вырабатывались действительные революционеры, старайтесь вести дело так, чтобы правительство возможно больше сажало их в тюрьмы, вышибало бы навсегда из школы, отправляло бы в ссылку, выбивало бы их из обычной колеи, не давало бы им опомниться, оглушало бы их своими преследованиями, жестокостью, несправедливостью и тупостью. Только тогда они закалятся в своей ненависти к подлому правительству, к обществу, равнодушно взирающему на все его зверства и всю его бесчестность, ко всем тем, кто вместе с правительством и народными угнетателями. Только тогда наше студенчество будет давать настоящих революционеров. К этому мы и должны стремиться, пользуясь для того естественным недовольством юного студенчества драконовскими требованиями, какими обставляет его пребывание в высшей школе правительство. Так говорил нам Нечаев. Он твердо держался этой точки зрения и сообразно ей вел свою линию во время студенческих беспорядков в 1869 году в петербургских высших учебных заведениях».

Так передает С.П. Швецов рассказ М.А. Натансона о встречах его с Нечаевым. В отличие от Аптекмана Швецов ничего не говорит о спорах и столкновениях между ними. В его передаче Натансон выступает скорее как ученик Нечаева, благодарный своему учителю за приобщение к революционному делу, чем как противник, горячо и резко полемизирующий с Нечаевым.

Кто же из них прав: Швецов или Аптекман? Чей рассказ ближе к действительности? Союзником или противником Нечаева выступал в студенческом движении того времени Натансон? Были ли между ними споры и столкновения? Встречался ли Натансон с Нечаевым после возвращения последнего осенью 1869 года в Россию? Если встречался, то как сложились их отношения? Знал ли Натансон о попытках Нечаева создать тайное общество «Народная Расправа», и, если знал, как относился к этим попыткам?

Вот ряд вопросов, на которые ни Аптекман, ни Швецов не дают достаточно полного и убедительного ответа. Оставляют их без ответа и те показания, которые Натансон и его друг Александров дали на следствии по нечаевскому делу. Правда, и тот и другой категорически заявили, что они никогда с Нечаевым не встречались и никаких дел с ним не имели. Однако было бы большой наивностью с нашей стороны относиться к их показаниям с безусловным доверием.

К счастью, в нашем распоряжении имеется еще один документ, в значительной степени разрешающий поставленные нами вопросы.

М.А. Натансон не оставил воспоминаний о своей революционной деятельности. Однако намерение написать мемуары у него было, и однажды, — это происходило в 1915 г., — он начал (но не кончил) набрасывать нечто вроде конспекта своих будущих мемуаров. Когда знакомишься с этим конспектом, нельзя удержаться от сожаления, что Натансону не удалось осуществить свое намерение написать воспоминания; становится ясным, как много интересного его мемуары могли бы дать всем интересующимся историей нашего революционного прошлого [20].

Приведем из этого конспекта записи, относящиеся к интересующему нас периоду жизни Натансона.

«1868 г. — Петербург.

A. Август:

1) приезд;

2) первые знакомства;

3) поступление в медико-хирургическую академию.

Б. Что я думал о студенчестве (идеал людей) и что я нашел (карты, вино и женщины).

B. 1) Студенческая библиотека;

2) я выбран старостой 1-го курса;

3) первая группировка;

4) сходки: курсовые, академические и общестуденческие.

Август — декабрь:

1) Заблоцкий [21] и я увлечены наукой.

2) Составляем револ.-соц. библиотеку.

3) Первые сходки (студенческие).

4) Ралли, Де… [22] и Миролюбов.

5) Знакомство с Нечаевым и его кружком.

6) Первые столкновения с ним.

7) Александров, Н. Лопатин, Сердюков.

1869.

Январь — февраль:

1) Знакомство (первое) с революц. группами.

2) Жизнь студенчества.

3) Студентки.

4) Академич. сходки.

5) Рафалович и его влияние (знакомство с аристократическо-финансовой знатью, попытки “приручить” меня, балы и театры).

6) Наши сходки; их значение; профессор Боткин и Грубер: их попытки влиять на нас. Сходка и приход военного министра Милютина для переговоров с нами. Попытки студентов 5-го курса Литвинова (теперь психиатра) и Кадьяна (теперь начальник женских медицинских курсов) влиять на нас умиротворяюще; их провал.

Март:

Закрытие академии (и всех высших учебных заведений), арест всех нас.

Жизнь в Выборгской тюрьме (март — май):

1) Сходки.

2) Эмиссары Нечаева.

3) Образование первого ядра чайковцев (Ал[ександров], Лоп[атин] и я).

4) Народное восстание и “19 февраля 1870 г.”.

5) Решение образовать кружок для объезда России и решения вопроса о восстании (май — сентябрь).

6) Три течения в тюрьмах:

1) конституционалисты (Воронцов, Кадьян);

2) нечаевцы (Миролюбов, Де-Тейльс, бр. Спасские, Пружанский, Шапиро);

3) исследователи (социалисты-народники) Александров, Лопатин, я, Лизогуб, Крот (Иосселиани); кавказцы (Легеберов [23] и др.); семинаристы (Преображенский, Ивановский, Рождественский); донцы (Агапитов, Ветютнев, Рашевская);

7) переговоры с университетом (Клеменц, Лизогуб), технологическим (Трощанский и…….. ) [24], лесным (Спасские и Иосселиани).

Суд над нами:

1) Его обстановка. Состав (жандармы, флигель-адъютант и профессора).

2) Наша постановка: да, делали сознательно.

3) Постановка проф. Зимина (знаменитого химика), который разорвал наши показания:

Во имя академии и революции вы обязаны ответить только…

Общий план весны 1869 г.:

1) Центр, группа (Алекс[андров], Лоп[атин], Серд[юков]и я).

2) Десятки (по кружкам самообразования и землячествам).

3) Первые 10 кружков (добавочн. 15); всего в Питере до 250 л.

4) Переговоры с волей.

5) Присоединения.

Выход на волю.

1) Быстрое присоединение к нам большинства молодежи.

2) 25 кр[ужков] по 10 человек для разъезда на каникулы.

3) Наши программы исследования народной жизни и настроения (первые зачатки земской статистики).

4) Образование первых мастерских: столярной, сапожной и переплетной.

5) Мать и мои кузины (Лина и…….. ) [25].

Лето 1869 г. (мне уже 19-й год!) июнь — август.

1) Рига и Псков.

2) Вильна, Динабург и Якобштадт.

3) Ковно.

4) Кокенгаузен, Фридрихштадт.

5) Мать и мои кузины (Лина и…….. ) [26].

6) Литература. Продолжается увлечение Овеном и Фурье. Первое знакомство с Марксом.

7) Встречи. Ковенское столкновение с офицерами. Ковенская молодежь (мужская и женская).

Осень 69 года.

1) Возвращение в Питер (столярная мастерская: Александров, Александра Ник. Николаевская).

2) Кутузова, брат и сестра Чернявские.

3) Знакомство с Ободовской.

4) Вульфовская коммуна.

5) Настроение молодежи.

6) Ядро чайковцев. Александров, Лопатин, Сердюков.

7) Вечера в Вульфовской коммуне.

8) Нечаевцы и антинечаевцы:

а) кружок лесников. Спасские. Крот.

б) кружок технологов (остаток кружка…….. ) [27].

в) университетские.

г) медики.

1) нечаевцы: Де-Тейльс, Миролюбов, Пружанский, Шапиро.

2) антинечаевцы: чайковцы, Воронцов.

д) антинечаевцы: (Негрескул и…….. ) [28].

е) приезд московских нечаевцев (Кузнецов).

9) Сводка данных, привезенных кружками, рассылавшимися по России для изучения положения.

а) доклады против восстания.

б) доклад Де-Тейльса о голоде и готовящемся восстании.

в) Флеровский (“Положение рабочего класса в России”, его же “Свобода речи” и т.д.). Михайловский “Что такое прогресс?” Ларов “Исторические письма”.

10) Вульфовская коммуна. Дискуссионные вечера о восстании 19 февраля.

1) Доклады нечаевцев: Миролюбова, Де-Тейльса, Шапиро, Пружанского, Лавдовского.

2) Доклады чайковцев: Александров, Лопатин, Сердюков. Кузнецов и я.

3) Старшие я и Негрескул против [29]. Победа чайковцев.

4) Работа кружков самообразования и борьба с нечаевцами (октябрь — декабрь 1869 г.).

5) Вторичный приезд Кузнецова и окончательный разрыв с нечаевцами.

6) Конец октября и начало ноября 1869 г. Арест московских и питерских нечаевцев [30].

7) Арест (рождество 69 г.). В Петропавловке (декабрь — март 70 г.)».

На этом мы можем прервать цитирование конспекта Натансона, так как дальнейшее его содержание не имеет значения для нашей темы.

Внимательный читатель заметил уже, сколько интересных сведений заключает в себе приведенный нами отрывок конспекта. Мы не имеем возможности комментировать весь этот отрывок и остановимся только на тех пунктах его, которые непосредственно относятся к интересующим нас вопросам.

Прежде всего отметим, что по ознакомлении с конспектом не остается никаких сомнений в том, что в 1868–1869 гг. Натансон действительно выступал как противник Нечаева. Первая встреча их произошла в конце 1868 года; тогда же имело место и первое их столкновение. Натансон не говорит, в чем они разошлись друг с другом. Однако, несомненно, что расхождение это относилось к вопросу о задачах и характере студенческого движения. Можно думать, что Натансон, не разделяя уверенности Нечаева в близости революции, высказывался против попыток последнего придать студенческому движению общеполитический характер.

Крайне интересны те данные, которые можно извлечь из конспекта относительно первоначального кружка Натансона, времени его возникновения и состава его участников. Оказывается, что организаторами кружка были не только Натансон и Александров, указываемые Шишко и Чарушиным, но и Н.К. Лопатин, вступление которого в кружок Н.А. Чарушин относит к более позднему времени. Кружок, состоящий из этих трех лиц, образовался ранней весной 1869 г., когда все они находились под арестом в связи с их участием в студенческом движении.

П.А. Кропоткин, примкнувший к кружку чайковцев в 1872 г., свидетельствует, что первоначально кружок этот «возник из желания противодействовать нечаевским способам деятельности» [31].

Конспект Натансона убеждает нас в том, что это утверждение Кропоткина вполне соответствует действительности. Кружок Натансона возник и развился в процессе борьбы его организаторов со сторонниками Нечаева. Это была одна из попыток объединения антинечаевских элементов петербургского студенчества, не веривших в то, что крестьянство готово к революции. На почве этого неверия и возникла мысль об анкетном обследовании России в целях точного выяснения положения крестьянства и его политических настроений [32]. Если верить Натансону, около центральной группы, возглавлявшей эту анкетную компанию (Натансон, Александров, Н.К. Лопатин и Сердюков), организовалась до 25 кружков, насчитывавших до 250 членов, принявших на себя обязанность в течение лета 1869 г. произвести обследование тех местностей, в которых они будут находиться. Данные, добытые таким обследованием, к осени должны были быть доставлены в Петербург. Там производится общая сводка их и на основании ее решается вопрос, действительно ли революция так близка, как полагают сторонники Нечаева.

Осенью результаты обследования были собраны. По-видимому, большинство докладов доказывало полную неосновательность расчетов на активность крестьянства. Только нечаевец Де-Тейльс выразил уверенность в близости восстания.

В Вульфовской коммуне был устроен ряд дискуссионных вечеров на эту тему. На них шла борьба между сторонниками Нечаева и его противниками. Невольно вспоминается рассказ Деникера о первом его посещении Вульфовской коммуны. Он попал как раз на один из дискуссионных вечеров. Собралось до ста человек. Обсуждался вопрос, что надлежит делать молодежи в виду «неудовлетворительного положения дел в России». Среди выступавших обозначилось две точки зрения на этот вопрос. Одну из них обосновывал Д.М. Герценштейн, член натансоновского кружка. Он доказывал, «что помочь страждущему народу можно лишь распространением образования, что с этою целью составляются уже кружки, занимающиеся рассылкой книг в уездные города и деревни». На другой точке зрения стоял студент-технолог Н.В. Филатов. «Крестьянам надо втолковать, что положения 19 февраля писал подлец, что его надо убить», — говорил Филатов [33].

Присутствовал ли на собраниях в Вульфовской коммуне сам Нечаев во время наездов своих из Москвы в Петербург, конспект Натансона не говорит. Однако тот же Деникер утверждает, что он встречал там Нечаева, который читал собравшейся вокруг него группе прокламацию, предлагавшую повальное избиение всего начальства [34] (несомненно, что этой прокламацией был № 1 «Народной Расправы»).

В числе нечаевцев, посещавших коммуну, конспект Натансона называет москвича А.К. Кузнецова. При этом, по свидетельству конспекта, Кузнецов приезжал в Петербург дважды, причем в первый раз у него, по-видимому, произошло какое-то столкновение с самим Натансоном. Это сообщение очень любопытно, так как до сих пор мы знали только об одной поездке Кузнецова в Петербург — в конце ноября, после убийства Иванова. Однако, возможно, что в этом отношении память изменила Натансону: сам Кузнецов в своей автобиографии говорит лишь об одной поездке своей в Петербург, где он и был арестован (3 декабря).

Ко времени второго приезда Кузнецова конспект относит окончательный разрыв кружка Натансона с нечаевцами. Это произошло перед самым разгромом нечаевской организации и вторичным отъездом Нечаева за границу. Таким образом, покидая Петербург, Нечаев уезжал под непосредственным впечатлением ожесточенной борьбы с натансоновским кружком и окончательного разрыва с ним. Для Нечаева стало ясно, что никакое соглашение с Натансоном и его товарищами невозможно, что там, где он хотел бы найти союзников, он встретил политических врагов, представляющих серьезную угрозу его делу.

На это обстоятельство необходимо обратить особенное внимание в виду того, что им определялось дальнейшее отношение Нечаева к Натансону и его товарищам, на чем нам придется теперь остановиться, чтобы выяснить причины ареста Натансона и Александрова, произведенные в связи с нечаевским делом.

Здесь нам придется вернуться к воспоминаниям С.П. Швецова. Мы прервали приводимый им рассказ Натансона на том месте, где Натансон знакомил своих слушателей с своеобразными приемами, рекомендуемыми Нечаевым для вовлечения молодежи в революционную борьбу. Продолжим рассказ Натансона:

«Он и ко мне и некоторым моим товарищам практически применил свою теорию. С нами он вот какую проделал историю. Из Цюриха он направил с поручениями в Петербург некую Александровскую. Подол ее платья был подшит снизу широкой полосой коленкора. Нечаев прошил его в нескольких местах в поперечном направлении, вследствие чего получился в нижней части подола с внутренней его стороны как бы ряд кармашков, в каждый из которых он заделал по письму, с полным на нем адресом того, кому оно предназначалось. Одно письмо было адресовано Нечаевым ко мне… Конспирация, как видите, грубейшая и очень не умная. Нечаев не мог этого, разумеется, не понимать; не мог он не понимать и того, что на границе Александровскую могут случайно обыскать, а это повлекло бы за собою провал всех тех, кому он так тщательно адресовал свои письма. Я беру на себя смелость утверждать даже, что Нечаев, прибегая к столь грубой конспирации, на это именно и рассчитывал. Скажу даже больше: я не утверждаю, но допускаю, что Нечаев с своей стороны сделал все, чтобы так именно и случилось [35]… — особенно налег он (т.е. Натансон — Б.К.) на последние слова.

В действительности так и вышло: на границе Александровскую задержали, обыскали и нашли все бывшие при ней письма. В дальнейшем все пошло, как по писаному: начались обыски, аресты, допросы… В числе других был арестован и я» [36].

Неправдоподобный на первый взгляд и отзывающий фантастикой бульварного романа рассказ Швецова находит себе полное подтверждение в официальных документах. В докладе министра юстиции по нечаевскому делу мы читаем:

«Александров и с ним Натансон были привлечены к делу потому, что на двух пакетах, в которых между прочим была вложена часть прокламаций, отобранных при задержании у Александровской, написаны были адреса: Александрову и Натансону. Но впоследствии, когда Александровская разъяснила, что Нечаев поручил ей передать означенные прокламации Святскому и Топоркову, написал же другие фамилии, чтобы ввести правительство в заблуждение, если прокламации попадутся, — этот повод утратил всякое значение и, по необнаружению следствием против Александрова и Натансона каких-либо других улик, следствие о них предполагается прекратить» [37].

Как же отнеслись Натансон и Александров к поступку Нечаева, повлекшему за собою их арест и заключение в Петропавловскую крепость? На этот счет показания Аптекмана и Швецова также расходятся друг с другом, как и по другим вопросам.

«Этот арест, — рассказывал, по свидетельству Швецова, Натансон, — определил для меня весь дальнейший мой путь: за первым арестом последовал второй, с академией все счеты были закончены, за арестом шла ссылка, одна сменялась другой, за ссылкой следовала эмиграция и т.д. вплоть до сегодняшнего дня. Я и сегодня, здесь, среди вас, стою на том самом пути, на который меня бросил Нечаев… Если я имел основание быть недовольным Нечаевым за свой арест, сознательно им вызванный, то моя ему вечная признательность, что он окончательно поставил меня на революционную дорогу, разом вырвав меня из окружавшей меня среды и обстановки… В этом сознании лежит источник того благодарного чувства, которое всякий раз переполняет мое сердце, когда я вспоминаю С.Г. Нечаева и его отношение ко мне».

Совершенно иное Натансон рассказывал о своем отношении к Нечаеву, О.В. Аптекману.

«Ну, и я его не пощадил: я показал (на допросе), что все это он сделал из-за мести ко мне: за то, что я обличил его вредную, злостную агитацию» [38].

Дошедшее до нас показание Натансона свидетельствует о том, что он вполне правильно осветил свое отношение к Нечаеву в разговоре с Аптекманом. Вот что говорил на допросе Натансон:

«1870 года 30 января имею честь объяснить следующее:… что ни Нечаева, ни Александровской не знаю и никогда не видал их и не имел с ними дел, что об Александровской даже никогда не слыхал (кроме газет), а о Нечаеве слышал в прошлом году, что он был в январе 1869 года в нашей академии на студенческой сходке, а в этом году (академическом) слышал темные слухи между студентами о нем, как о человеке, прибегающем к самым жестоким средствам и угрозам для завлечения в свою организацию, но мне не приходилось встретиться с лицами, с которыми бы это случилось или которые бы знали об этом что-нибудь положительное… О факте, сообщенном мне судебным следователем, о пакете на мое имя, найденном у г-жи Александровской, могу только сказать, что он привел меня в крайнее удивление, как могут найтись люди, до того испорченные, чтобы злодейским образом подвергнуть преследованию людей невинных и им совершенно незнакомых; разве по слухам они знали обо мне, что я не такой человек, чтобы заниматься такими пустяками, что я никогда не церемонился говорить незнакомым студентам, что если слухи о Нечаеве верны, то он подло поступает. Если это дошло до сообщников Нечаева, то неудивительно, что это должно было их бесить, тем более, что я был лицом, студентам знакомым, как их библиотекарь. Иначе, как жаждой мщенья, не могу себе объяснить этого факта… В последнее время мне пришлось услышать, что, будто бы, обо мне и Александрове стараются распускать сплетни, что мы, будто бы, люди нечестные и вредные, ренегаты и т.д., но я не придавал этому значения, как всякой сплетне. Кто именно заботился о распускании таких слухов, трудно сказать, так как они распускались [как] клевета из-за угла. Но если принимать во внимание слухи, что [со]чувствовавшие Нечаеву обзывали именами ”нечестных, подлецов” и т.д. вообще людей, считавших и говоривших, что их попытки глупы и вредны, то неудивительно, что и я с товарищем подпали их гневу и преследованию» [39].

Аналогичное показание дал и В.М. Александров. Он говорил:

«Нечаева нигде не встречал; знаю его только по газетам да по молве, которая ходит про него между студентами. Молва эта следующего содержания: будто Нечаев (это было в конце осени) в Петербурге и являлся к некоторым личностям (фамилии их я не знаю) и требовал от них сочувствия к его делу; в случае сопротивления, отказа с их стороны, он грозил им доносом в III отделение, грозил даже смертью (носились слухи, что он, посещая студентов, с этой целью имел всегда при себе оружие). Про его дело я знал только то, что он развозил прокламации и в конце концов желает революции. Говорили про него еще, что он решился в случае, если его схватят, как можно большее число людей впутать в свое дело, хотя бы они были и непричастны в нем (его деле), оправдывая это следующею фразою: чем больше возьмут из общества людей, особенно непричастных, тем сильнее общество возбудится враждебно правительству; следовательно, скорее случится революция. Носились слухи про его скандальные действия в Петербурге, из которых я помню только одно: он надул какого то господина, взявши с него вексель в несколько тысяч [40]. Слыхал также, что со стороны здешней молодежи было желание противодействовать Нечаеву (как и каким образом и кто не знаю). Слыхал это я от товарища моего Арвипитаки, которому я высказал желание помогать противодействию» [41].

Из показаний Натансона и Александрова мы видим, что они не ограничились отрицанием своих связей с Нечаевым, а сочли возможным в целях самозащиты дискредитировать своего политического противника перед лицом царских следователей. Конечно, их поведение на допросе в значительной степени находит себе объяснение в естественном и вполне понятном негодовании их на своеобразный прием, примененный к ним Нечаевым. Как бы то ни было, эпизод с арестом Натансона и Александрова и показания, данные ими на следствии, служат явным свидетельством того, насколько обострены были отношения между соперничавшими в 1869 г. революционными кружками. В ожесточении борьбы обе стороны забывали о том, что допустимо и что недопустимо для революционера, и прибегали к таким средствам борьбы, которые нам представляются почти невероятными. Все это делает для нас ясным, на какой почве развивалась и процветала так называемая «нечаевщина».
III
Кружок Ф.В. Волховского в Москве

Не менее серьезного и опасного противника, чем Натансон, Нечаев встретил в лице другого будущего чайковца Ф.В. Волховского. Встречались ли лично Волховский и Нечаев и происходили между ними при этом столкновения, — нам неизвестно. Но известно, что сторонникам и единомышленникам Нечаева пришлось вести с Волховским жестокую борьбу.

Прежде, чем говорить об этой борьбе, нам необходимо познакомиться с составом и деятельностью кружка, группировавшегося в Москве вокруг Феликса Волховского.

Волховский в это время был уже не новичком в революционном движении. Еще в 1866 г. он привлекался к ответственности как секретарь студенческой украинской общины, существовавшей с 1863 г. при Московском университете. В 1868 г. он был арестован по делу о «Рублевом обществе», организованном им совместно с Германом Лопатиным. Общество это ставило своею задачею распространение научных сведений среди крестьянства и изучение положения русской деревни. Его члены собирались пойти в народ в качестве кочующих сельских учителей, читающих крестьянам легальные книжки на исторические и политические темы. Вместе с этим они должны были составлять подворно-статистическое описание тех сел и деревень, которые они будут посещать. Для этой цели была составлена особая программа собирания этно-статистических сведений, которую Волховский пытался отпечатать, но не мог в виду запрещения цензуры. Анкетное обследование России имело своею конечной целью выяснение вопроса о том, «насколько наш простой народ доступен антиправительственной, революционной пропаганде, так как этот вопрос был в то время очень спорным» [42].

Тюремное заключение Волховского по делу о «Рублевом обществе» не было продолжительным. В середине августа 1868 г. он был выпущен на свободу с подчинением негласному полицейскому надзору.

Возвратившись после этого в Москву, Волховский узнал, что у его знакомого Всеволода Лопатина (брата Германа Лопатина) устраиваются литературные вечера, на которых читаются и обсуждаются статьи из новых журналов.

«Общество это, — рассказывает сам Волховский, — несколько меня заинтересовало, и когда я спросил, часто ли бывают эти собрания, Всеволод объяснил мне, что бывают они почти ежедневно. Я советовал продолжать их, придать этим собраниям большой интерес, так как считал, что мысли собирающихся здесь личностей и литературные произведения, которые читались здесь, могли бы вне кружка не быть известными членам кружка по незнакомству с иностранными языками. Поэтому я старался всеми силами поддерживать эти собрания» [43].

Волховский привлек к участию в собраниях, происходивших у Лопатина, П.Г. Успенского, с которым Волховский был знаком еще до ареста своего по делу «Рублевого общества». Вскоре собрания были перенесены на квартиру Успенского. Когда последний получил место заведующего книжным магазином Черкесова, он стал просить, нельзя ли перенести собрания в какое-нибудь другое место, «потому что, хотя они и имели совершенно невинный характер, но не всегда виновность только служит поводом к подозрению» [44].

С этих пор кружок стал собираться на квартире, где жила сестра Успенского Надежда вместе со своими подругами М.О. Антоновой, ставшей впоследствии женой Волховского, и А.И. Засулич, вскоре вышедшей замуж за Успенского.

Антонова в своих показаниях указывает в качестве посетителей вечеров, устраивавшихся кружком, кроме упоминавшихся выше лиц, сестер Александру и Екатерину Ивановых, привлекавшихся по каракозовскому делу, М.К. Крылову, Ченцову, братьев Николая и Корнелия Коврейнов, Виктора Скипского, Александра Евдокимова, Николая Динника и Н.А. Саблина.

«Между этими лицами, — говорила Антонова, — были заведены чтения, каковые в последнее время заменились преподаванием лекций по отделу естественных наук, гистологии и физиологии; читали преимущественно Лопатин и Динник; слушателей и слушательниц иногда собиралось до 15» [45].

Как Антонова, так и Волховский в своих вышеприведенных показаниях старались изобразить свой кружок безобидным в политическом отношении объединением, для которого на первом плане стояли литературные и научные вопросы [46].

Однако, несомненно, что в действительности кружок носил несколько иной характер. Его члены не только не отгораживались от политики, но живо интересовались ею. А.И. Успенская в своих воспоминаниях так характеризует этот кружок:

«Собиравшаяся у нас по вечерам молодежь не представляла из себя чего-либо определенного. Это был кружок саморазвития, не задававшийся пока никакими определенными целями, стремившийся только выработать в себе определенное мировоззрение, и если что намечалось в будущем, так это работа в народе, причем одни находили, что для этого достаточно тех знаний, какие у нас были, другие же, — что и нам самим следует еще поучиться, да и с народом познакомиться, но где и как с ним знакомиться, никто, конечно, не знал. Все мы были еще очень юны, неопытны, до многого приходилось додумываться самим, выискивать и приобретать из книг по крупицам то, что потом стало уже общим достоянием. Читали мы, помнится, статьи из “Современника” Чернышевского, “Исторические письма” Миртова, печатавшиеся в “Неделе”. Читали, конечно, с особенным увлечением всякую “нелегальщину”, попадавшуюся из-за границы или ходившую по рукам в рукописях. С полным восторгом приветствовалось появление номеров “Колокола”, которые доставал откуда-то Успенский» [47].

Таков был кружок, с руководителем которого в лице Волховского пришлось столкнуться сторонникам Нечаева.

Участники студенческого движения в Петербурге, стремясь расширить рамки задуманного ими протеста, решили отправить своих представителей в другие города с призывом поддержать петербургское студенчество. В Москву поехал З. Ралли от медиков, Л.П. Никифоров — от универсантов и Мгебров — от технологов. Двое из них — Ралли и Никифоров — были вполне определившимися и очень деятельными сторонниками Нечаева. Приехав в Москву, они выступали на студенческих сходках в университете и в Петровской академии.

Не ограничиваясь призывом принять участие в студенческом движении, они вели на этих сходках и чисто политическую пропаганду. Так, например, на одной из сходок Ралли рассказывал о своем знакомстве с Ишутиным и Каракозовым и о тягостном впечатлении, произведенном на молодежь поведением Некрасова после каракозовского покушения [48].

Пропаганда петербургских делегатов встретила противодействие со стороны Успенского, с которым Ралли был знаком еще до поездки своей в Москву, и Волховского [49]. Особенно активен был последний. Хотя он и не состоял студентом, это не мешало ему посещать сходки и публично выступать против петербуржцев.

Вот что рассказывал об этом на суде сам Волховский:

«В разговоре с Мгебровым я вполне соглашался с тем, что студентам необходимы кассы и сходки, но в то же время поставлял ему на вид, что в данный момент движение студенческое не может привести к тому результату, к какому желательно было бы, чтобы оно привело; я именно указывал на то, что уже не раз студенты просили о том, о чем они теперь просят, и всегда получали отказ, следовательно, нет никаких данных думать, чтобы и в настоящее время они были бы удовлетворены, тем более что обстоятельства с тех пор нисколько не улучшились. В этом отношении я указал на то, что студенческое движение, как бы оно ни было справедливо в принципе, не может принести в данную минуту ничего, кроме вреда, потому что этим движением воспользуются еще к тому, чтобы представить молодежь желающей шуметь и делать демонстрации, в сущности ничем не оправдываемые и не мотивированные».

Аналогичные мысли Волховский развивал и в разговоре с Ралли, а также на одной сходке, где ему пришлось выступать против Никифорова.

«Никифоров, — рассказывал Волховский, — выражал тот взгляд, что крайность студентов в их материальных средствах дошла до nec plus ultra [50] и потому долее петербуржцам ждать нет никакой возможности, а что они должны выйти из этого положения, каким бы то ни было образом, и что единственным средством представляется подать просьбу начальству. Как известно, подача всякого коллективного прошения запрещена; на этом основании я и говорил, что это не может привести ни к чему, кроме того, что скажут, что студенты действуют нелегально, и так как единственный легальный образ действий есть молчание, то им следует сидеть и молчать; если же они не могут сидеть и молчать, потому что им есть нечего, то они должны выйти из этого положения при помощи каких-нибудь других средств».

«Но, — добавляет Волховский, — все мои усилия на московской сходке ни к чему не привели».

Вряд ли можно сомневаться в том, что Волховский не считал нужным на суде передавать точно те мотивы, по которым он высказывался против предложения петербургских депутатов, однако, самый факт его выступления против них стоит вне сомнений. Мало этого, — Волховский не только выступал против них в Москве, но и счел необходимым поехать вслед за ними в Петербург, чтобы там продолжать борьбу со сторонниками Нечаева.

«Я воспользовался, — говорил он, — представившимся мне случаем съездить в Петербург по делам магазина [51], нашел случай быть на петербургской сходке и попал так счастливо, что как раз в тот день г. Никифоров давал отчет о своем посланничестве… При этом, естественно, как человек горячо преданный своему делу, отчасти принимал собственное желание за факт, т.е. ему хотелось, чтобы и московские студенты в данный момент были готовы сделать заявление начальству, как и петербургские; но в действительности этого не было. Тогда я счел своим долгом сказать всем, чтобы они не подумали, что москвичи их поддержат. Весь смысл моей речи опять таки был тот, который я выяснил раньше, что, хотя я вполне согласен с необходимостью иметь для студентов сходки и кассу, что без этого студенты гибнут, что хотя все это я знал очень хорошо сам, но так как до сих пор все усилия достигнуть этой цели тем путем, который был употреблен, не привели ни к чему, то нужно употребить какой-нибудь другой путь, и этот другой путь я указывал в единственно возможном легальном обращении к начальству. Хотя у студентов отнято право подачи коллективной просьбы, но у них не отнято право подавать единоличные просьбы».

В качестве примера Волховский приводил случай, бывший в Петровской академии в Москве, когда студентами было подано несколько десятков или сотен единоличных прошений об отмене стеснительных правил, введенных директором академии Железновым [52]. В целях пропаганды своего взгляда на студенческое движение Волховский по возвращении из Петербурга в Москву составил письменное изложение железновской истории [53].

О том, что Волховский рекомендовал студентам придерживаться легальных средств для защиты своих интересов, говорил на суде не только он сам, но и допрошенный в качестве свидетеля инженер П.В. Михайлов, также привлекавшийся по нечаевскому делу, но освобожденный от суда. Михайлов рассказывал, что в феврале 1869 г., приехав из Одессы в Петербург, он встретился там с Волховским и рассказывал ему, что в Одесском университете все спокойно: ни сходок, ни демонстраций студенты не устраивают.

«Волховский крайне обрадовался этому слуху… Он вообще высказывал ту мысль, что он заклятый враг всякого рода демонстраций; он говорил, что студенты гораздо скорее добьются получения прав, если будут действовать легально, если будут идти только по законному пути, предоставляемому им для приобретения себе прав» [54].

Как видно из вышеуказанного, Волховский проявил большую энергию в борьбе со сторонниками Нечаева.

Несомненно, что если бы осенью 1869 г., когда Нечаев вернулся из-за границы, Волховский продолжал бы жить в Москве, Нечаев встретил бы в его лице активного противника. При том весе и влиянии, которыми Волховский пользовался в революционных кругах, оппозиция Волховского была бы очень опасной для Нечаева в его работе над созданием тайной организации «Народная Расправа».

К счастью для Нечаева этого не случилось. В апреле 1869 г. кружок Волховского был разгромлен. Часть его членов (Динник и Лопатин) подверглись высылке из Москвы; другие же оказались привлеченными к дознанию по нечаевскому делу, были арестованы и отправлены в Петербург. К последним принадлежали сам Волховский, Антонова и Надежда Успенская [55].

Только немногие члены кружка остались в Москве, на свободе. В числе их был П.Г. Успенский, почему-то избежавший ареста, несмотря на известную жандармам его близость к Волховскому.

К нему-то и явился Нечаев по приезде своем в Москву в начале сентября 1869 г. Попытки Нечаева привлечь Успенского к участию в задуманном им тайном обществе не сразу увенчались успехом. Сперва Успенский не поддавался на уговоры Нечаева. Вот что он сам рассказывал об этом на суде:

«У нас начались споры и переговоры, которых я не буду приводить в подробности, так как они слишком длинны, а укажу только на ту разницу воззрений, которая существовала между мною и Нечаевым: я предпочитал путь мирного развития народа посредством распространения грамотности, через учреждение школ, ассоциаций и других подобных учреждений, а он, напротив, считал революцию единственным исходом из настоящего положения» [56].

Что же побудило Успенского изменить своим убеждениям и сдаться на уговоры Нечаева?

Прежде всего надо отметить, что Успенский не был человеком твердого характера и легко поддавался влиянию окружающих. К тому же он был настроен романтически: заговоры, конспирации, поэзия борьбы с врагом и защиты дела угнетаемых и раньше увлекали его [57].

Но главное, что повлияло на решение Успенского вступить в нечаевское общество, — это громадное впечатление, произведенное на него арестом друзей и сестры, которой во время ареста было всего 15 лет и которая, несмотря на это, уже несколько месяцев сидела в Петропавловской крепости в роли опасной для существующего порядка заговорщицы.

На влияние, оказанное на него правительственными репрессиями, указывал сам Успенский, отвечая на вопрос, заданный ему судьями, о том, что побудило его вступить в тайное общество.

«Я могу назвать, — говорил он, — 100–150 моих знакомых или сосланных на каторгу и на поселение [58], или высланных административным порядком… Последние административные меры сделали то, что ни я, никто из моих знакомых не могли считать себя безопасными и гарантированными от преследований, хотя и не считали себя заслуживающими такого преследования» [59].

Эти репрессии убивали в Успенском веру в возможность подготовки народа к революции путем постепенной пропаганды в его среде революционных идей. Оставался путь заговора. На него и вступил Успенский под влиянием Нечаева. Он не только сам принял участие в организуемой Нечаевым «Народной Расправе», но и привлек в ее ряды Прыжова и Скипского, близко стоявших к кружку Волховского [60].

Итак, арест Волховского привел к полному распаду его кружка. Сидевший в тюрьме Волховский не мог оказать оппозиции Нечаеву. Но то, что не могло быть сделано им, было сделано его товарищем по «Рублевому обществу» Г.А. Лопатиным.
IV
Герман Лопатин и С. Нечаев

Арестованный в феврале 1868 г. по делу о «Рублевом обществе» Г.А. Лопатин в августе того же года был сослан в Ставрополь. Там он пробыл до начала 1870 г., когда ему удалось бежать и благополучно переправиться через границу. Таким образом, зимой 1868–1869 гг., когда в Петербурге происходило студенческое движение, и в сентябре-декабре 1869 г., когда Нечаев создавал «Народную Расправу», Лопатин находился далеко от столиц и не мог принять личного участия в событиях того времени. Тем не менее через своих московских и петербургских друзей (Ф.В. Волховского, М.Ф. Негрескула, Н. Любавина и др.) он был в курсе всего происходившего и внимательно присматривался из своего непрекрасного далека за всем, что предпринимал Нечаев.

В письме к М.Ф. Негрескулу от 15 сентября 1869 г. Лопатин, отвечая на письмо, в котором Негрескул рассказывал о своих встречах весной 1869 г. за границей с Нечаевым, писал:

«Все ваше последнее письмо есть рассказ, который я прочел с большим удовольствием и который я вас очень прошу продолжать. Вы сказали, что познакомились с N, которого вы почему-то называете Ольхин; расскажите мне о нем подробнее и объясните, если можете, что он желает произвести своими трудами».

«В письме моем к Л[юбавину], который, вероятно, переслал его вам, — добавляет Лопатин, — я высказал в коротких словах мой взгляд на эти произведения» [61].

Оторванный от той борьбы, которую его друзья вели против Нечаева в Москве и Петербурге, Лопатин тем не менее принял в ней участие.

В 1873 г. в письме к генерал-губернатору Восточной Сибири Н.П. Синельникову, симпатизировавшему Лопатину и мечтавшему сделать его своим помощником при проведении реформ в подведомственном ему крае, Г.А. Лопатин, между прочим, писал:

«Попрошу вас поверить мне, когда я скажу, что я не принимал ни малейшего участия в так называемом нечаевском деле или, лучше сказать, что участие мое в нем было только отрицательное, т.е., что мне принадлежала самая резкая критика присланных мне произведений нечаевского кружка» [62].

Ясно, что друзья Лопатина сообщили ему какие-то документы, исходившие от нечаевского кружка, и что Лопатин написал критический разбор этих документов. Но этого мало. Находясь в Ставрополе, Лопатин ухитрился вступить в переписку с самим Нечаевым и с Бакуниным, вполне выяснившую для Лопатина непримиримое расхождение их взглядов на задачи революционного дела в России с его собственной оценкой этих задач.

В краткой автобиографии, написанной Лопатиным в 1906 г., мы читаем:

«От нечаевского дела он [63] стоял в стороне по теоретическим разногласиям, выяснившимся путем переписки с Нечаевым и Бакуниным (через вторые руки) еще из Ставрополя» [64].

Вся эта переписка, по-видимому, безвозвратно погибла для нас. Но та «резкая критика… произведений нечаевского кружка», о которой Лопатин упоминал в письме к Синельникову, сохранилась, потому что она, — правда, не полностью, — была опубликована еще в 1871 году.

Во время обыска, произведенного в апреле 1869 г. у М.О. Антоновой, были найдены два документа: одним из них была та «программа революционных действий», вышедшая из нечаевского кружка, о которой мы упоминали выше, другим — рассуждения по поводу этой программы, написанные рукою Ф. Волховского. Оба эти документа были оглашены на суде по нечаевскому делу. При этом Волховский давал крайне уклончивые объяснения по поводу второго из названных документов. Он рассказал явно неправдоподобную историю о том, что однажды его знакомый Дешуков (ко времени разбора нечаевского дела уже умерший) в присутствии его, Волховского, получил какое-то письмо.

«Читая его про себя, — рассказывал Волховский в судебной палате, — он через несколько времени начал читать его громко, желая поделиться, вероятно, теми впечатлениями, которые он выносил из этого чтения. То, что палата только что выслушала, составляет только некоторые выписки из этого письма. Оно, как вы изволили видеть, имеет чисто теоретический характер, потому что между людьми, которые занимаются умственными интересами, теоретические рассуждения есть вещь весьма обыкновенная. Дешуков сказал мне, что переписка эта затеяна им с одним его знакомым по поводу прочтения им или его знакомым, — теперь не припомню, — истории революции Карлейля. По поводу этого письма между мною и Дешуковым завязался разговор. Я не мог согласиться со всеми положениями, высказываемыми в письме; он же защищал их безусловно. Спор был жаркий. Так как в конце концов он стал склоняться на мою сторону, то Дешуков предложил, не могу ли я изложить письменно те соображения, которые заставляют меня не соглашаться с некоторыми положениями письма. Я тогда ничем не занимался, не имел никакого места: отчего же было не согласиться? Но для этого я должен был сделать выписки из письма, которые я и сделал» [65].

Вот какую сложную историю пришлось придумать Волховскому, чтобы объяснить, почему заинтересовавший судебную палату документ написан его рукою. Палата с недоверием отнеслась к объяснениям Волховского. Для нее было ясно, что документ этот имеет непосредственную связь не с Карлейлем, а с «программой революционных действий», являясь, поскольку можно судить по той его части, которая была оглашена на суде и опубликована в отчете о нечаевском процессе, критической оценкой нечаевской программы.

«Программа революционных действий» — документ заговорщического, бланкистского характера. Очень важное значение придает она выработке «возможно большего количества революционных типов» из среды интеллигентного общества. Тайная организация, объединяющая эти революционные типы, призвана сыграть решающую роль в будущей революции. Только она одна может объединить и направить по надлежащему пути стихийное народное движение. Без предварительной подготовки и без руководства движением со стороны революционной организации дело ограничится разрозненными, местными крестьянскими бунтами, которые без труда будут подавлены правительством.

Для автора документа, написанного рукою Ф. Волховского, такая оценка значения и роли народных масс, с одной стороны, и революционно настроенной интеллигенции, с другой, — неприемлема. Он не верит в успешность заговорщической деятельности.

«В борьбе с властью, которая есть сила, — пишет он, — всякая партия действия должна опираться также на силу, большую той, то есть на войско или на народ. Из истории мне известно, что везде, где партия действия шла к перевороту путем заговора, она терпела целый ряд неудач до тех пор, пока революционные идеи не пробивались мало-помалу в массы. Другими словами, прогресс в человеческом обществе точно так же, как и в природе, всегда есть результат постепенного развития, а не ряда скачков. Идеи и учреждения самые прекрасные, но не сознанные, не прочувствованные массой, которая не понимает, а потому и не желает их, навязывать массе насильно, волею отдельных личностей представляет здание, построенное на песке».

Надо устроить так, — читаем мы в другом месте того же документа, —

«чтобы партия действия послужила лишь маленькою живою силою, освобождающею огромную потенциальную силу, заключающуюся в бедственно-экономическом положении масс, в недовольстве народа своею участью и пр., и пр.» [66].

Как видим, расхождение между нечаевской программой и интересующим нас документом касается основных принципов революционной стратегии и тактики.

На основании чего же мы считаем, что этот документ, который в литературе до сих пор было принято считать вышедшим из-под пера Волховского, является на самом деле той «резкой критикой», которую Лопатин написал на нечаевские произведения?

В этом убеждает нас одно место в цитированном уже нами письме Лопатина к Синельникову. Характеризуя в нем свои общественно-политические воззрения, Лопатин писал:

«Внимательное чтение истории показывало мне, что во все времена и у всех народов всякому великому перевороту в общественном строе предшествовало всегда предварительное распространение известных идей в народной массе и что все так называемые заговоры, все эти преждевременные и нетерпеливые попытки интеллигентного меньшинства к насильственному ниспровержению существующего общественного строя, опирающегося на несокрушимую поддержку малоразвитого, но неизмеримо сильнейшего большинства, никогда не приводили ни к чему, кроме усиления реакции и задержки на несколько лет правильного общественного развития» [67].

Если мы сопоставим этот отрывок из письма к Синельникову с документом, фигурировавшем на процессе нечаевцев, то без труда заметим ряд совпадений между ними.

«Из истории мне известно» — в документе.

«Чтение истории показывало мне» — в письме.

Заговоры всегда приводили «к целому ряду неудач» — в документе.

Заговоры «никогда не приводили ни к чему, кроме усиления реакции» — в письме.

Действия революционной партии осуждены были на неуспешность, «пока революционные идеи не пробивались мало-помалу в массы» — в документе.

«Всякому великому перевороту… предшествовало всегда предварительное распространение известных идей в народной массе» — в письме.

«Прогресс… есть результат постепенного развития, а не ряда скачков» — в документе.

Заговоры приводят к «задержке на несколько лет правильного общественного развития» — в письме.

Сопоставление всех этих мест показывает полный параллелизм в ходе рассуждений автора письма к Синельникову и автора документа, переписанного рукою Волховского. Совпадения между этими двумя документами относятся не только к их содержанию, но и к словесному их оформлению. Объяснить случайностью так далеко идущий параллелизм нельзя. Он становится понятным и естественным только при том предположении, что оба документа писаны одною и тою же рукою. Другими словами, документ, оглашенный на процессе нечаевцев, является тем самым ответом на нечаевские произведения, т.е. на «программу революционных действий», который Лопатин писал в Ставрополе.

Написав этот ответ, Лопатин послал его своим политическим друзьям. Волховский, резко отрицательно относившийся к пропаганде нечаевцев, решил придать ответу Лопатина возможно более широкое распространение. Для этого он и переписывал его.

Вот единственно возможное объяснение происхождения того документа, вопрос о котором, вследствие уклончивых объяснений Волховского, остался невыясненным во время процесса нечаевцев.

Если мы примем высказанное нами предположение относительно этого документа, — а нам оно представляется не вызывающим сомнений, — то станет ясно, насколько различны были точки зрения Нечаева и Лопатина на задачи революционной партии и на пути осуществления этих задач. С одной стороны, вера в возможность немедленного революционного переворота; с другой — уверенность в том, что такой переворот станет возможным лишь в результате предварительного распространения революционных идей в народной массе. Люди, стоящие на таких диаметрально противоположных точках зрения, соприкасаясь на почве практической деятельности, неизбежно должны были чувствовать себя врагами.

Бежавший в январе 1870 г. из Ставрополя Лопатин «после разных приключений», самым эффектным из которых была организация побега П.Л. Лаврова, очутился в Западной Европе. Там же в то время находился и Нечаев, после разгрома «Народной Расправы» вторично скрывшийся за границу.

В своей автобиографии Лопатин рассказывает, что из Парижа, где он на первых порах поселился, он ездил в Женеву, чтобы повидаться с Бакуниным и Нечаевым и «уладить с ними кое-какие мелкие дела».

Какие же общие дела нашлись у него с Нечаевым? В сущности, дело было только одно — это перевод Бакуниным на русский язык «Капитала» Маркса. История, заставившая Лопатина вмешаться в это дело, неоднократно освещалась в литературе. Вкратце она сводилась к следующему.

Негрескул, ездивший весной 1869 г. за границу и узнавший там о тяжелом материальном положении Бакунина, сообщил об этом своему другу Н. Любавину с просьбой достать для Бакунина какую-нибудь переводную работу. Любавин переговорил с издателем Поляковым, и последний поручил Бакунину перевод I тома «Капитала» Маркса. Нечаев, приехавший в начале 1870 г. за границу, стал убеждать Бакунина бросить начатую им работу и всецело отдаться революционному делу. Бакунин согласился и поручил Нечаеву уладить вопрос об авансе, полученном от Полякова. В начале марта Любавин получил на бланке «Народной Расправы» приказ оставить Бакунина в покое с угрозами в случае неисполнения.

Друг Любавина Г.А. Лопатин был осведомлен об этом эпизоде и страшно возмущен им. В мае 1870 г. он поехал в Женеву, чтобы переговорить с Бакуниным и Нечаевым.

При свидании с Бакуниным Лопатин рассказал ему о проделке Нечаева с Любавиным, старался убедить его в том, что, вопреки уверениям Нечаева, студент Иванов был убит без всяких оснований и, наконец, доказывал, что Нечаев лжет, выдавая себя за представителя революционного комитета, действующего в России. Все эти обвинения Лопатин повторил Бакунину в присутствии самого Нечаева, который в ответ отделывался молчанием. Тем не менее попытка Лопатина разоблачить лживость Нечаева не удалась. Он не поколебал в Бакунине доверия к Нечаеву [68].

Попытка Лопатина была не первой. Еще за год до него убедить Бакунина в том, что Нечаев обманывает его, пытался неоднократно упоминавшийся выше друг Лопатина М.Ф. Негрескул, к выяснению отношений которого с Нечаевым мы теперь и перейдем.
V
«Страшный враг» Нечаева М.Ф. Негрескул

21 ноября 1869 г. Нечаевым и его ближайшими товарищами по «Народной Расправе» был убит студент Иванов, обвиненный в неподчинении распоряжениям тайного общества, к которому он примкнул. На следующий день Нечаев вместе с А.К. Кузнецовым выехал в Петербург, чтобы наладить там революционную работу. В Петербурге его ждал «страшный враг Негрескул, ведший против него всю осень самую усиленную агитацию» [69].

Негрескул, насколько можно судить по сохранившимся материалам, пользовался значительной популярностью в радикальных кругах тогдашнего Петербурга. Это был человек умный, образованный, не чуждый литературе: он выступал в печати со статьями по педагогическим вопросам. В 1869 г. он редактировал журнал «Библиограф», выходивший при ближайшем, хотя и анонимном, сотрудничестве находившегося в то время в ссылке П.Л. Лаврова, на дочери которого Негрескул был женат. Негрескул имел большие знакомства в Петербурге и Москве. Феликс Волховский и Герман Лопатин были его друзьями. Знаком он был и с П.Г. Успенским. Квартира его в Петербурге являлась центром, притягивавшим к себе близкую к Негрескулу по общественно-политическим взглядам молодежь. В ней всегда толпились многочисленные приятели и знакомые ее хозяина. Негрескул, по выражению Г.А. Лопатина, «не умел жить один, все равно, как он не умел спать без того, чтобы возле его постели не горела свеча» [70]. Вместе со своими друзьями Негрескул был занят переводом на русский язык «Zur Kritik» К. Маркса [71], не доведенным до конца из-за ареста Негрескула в начале декабря 1869 г. в связи с нечаевским делом [72].

Один из ближайших друзей Негрескула А. Колачевский, допрошенный в качестве свидетеля по нечаевскому делу, так характеризовал Негрескула в своих показаниях:

«Он был человек весьма увлекающийся, обладающий недюжинными способностями, человек достаточно обширных сведений, натура очень симпатичная, способная привязаться к человеку и глубоко чувствовать как любовь, так и ненависть. Человек этот напрягал все свои мысли и все свои способности главным образом на то, чтобы достигнуть полной свободы личности» [73].

Такой человек при столкновении с авторитарной личностью Нечаева неизбежно должен был стать его врагом. Борьба между ними была неминуема, и она разгорелась в самых ожесточенных формах. В том же показании Колачевского мы читаем:

«Расходясь с ним в своих мнениях, Негрескул, как человек, способный сильно чувствовать, возненавидел Нечаева и старался везде преследовать его» [74].

Первые столкновения между Негрескулом и Нечаевым произошли еще во время подготовительного периода студенческого движения 1868–1869 гг. По свидетельству В.И. Засулич, Негрескул еще тогда выступил, как противник Нечаева, стараясь, — и не безуспешно, — убеждать знакомых ему студентов, что все университетские истории представляют самую бесполезную растрату сил. К сожалению, никаких подробностей относительно этой антинечаевской агитации Негрескула мы не знаем. Но, по-видимому, в это время они еще не были знакомы друг с другом лично.

Первая известная нам встреча их произошла за границей, куда Негрескул уехал около 10 февраля 1869 г. и где он пробыл до середины мая. Все это время он провел сначала во Франции, а затем в Швейцарии, где познакомился и сблизился с русскими эмигрантами (Герценом, Огаревым, Бакуниным и др.) и с иностранцами — последователями Бакунина (Перрон и др.).

В начале марта до Швейцарии добрался и скрывшийся из России Нечаев. Известно, что там он встретился с Негрескулом. К сожалению, основное показание, которое последний дал по нечаевскому делу и в котором он рассказал о свиданиях своих с Нечаевым за границею, до нас не дошло. В дошедшем же дополнительном показании мы находим лишь попутное упоминание об этих свиданиях. Из него мы узнаем только то, что Нечаев дважды являлся в Швейцарии к Негрескулу, что при этом он, будто бы, ничего не говорил «о революции или о чем бы то ни было касательно государственного переворота», и, наконец, что Нечаев «совершенно стал противен» Негрескулу «своим крайне циническим отношением к положению сосланных студентов» [75].

Чтобы понять, в чем заключалось циническое отношение Нечаева к сосланным студентам, надо припомнить его расчеты на революционную пропаганду сосланных студентов в местах их ссылки, о чем мы уже упоминали выше. Тяжелое материальное положение, в каком оказалась часть сосланных студентов, по мнению Нечаева, было полезно для революционного дела, так как усиливало в сосланных озлобление по отношению к правительству и, вследствие этого, могло стимулировать их к более интенсивному ведению пропаганды. Негрескул не мог согласиться с такой точкой зрения.

Еще меньше, чем показания Негрескула, дают нам воспоминания его жены, которая хотя и присутствовала при свиданиях его с Нечаевым, но не знала, о чем шла между ними речь, так как ее муж не посвящал ее в свои конспиративные дела [76].

При таком положении наших источников приходится пользоваться косвенными данными, могущими осветить вопрос об отношениях Негрескула с Нечаевым за границей.

Вот что рассказывает о первых шагах Нечаева по приезде его в Швейцарию брошюра «Альянс социалистической демократии и Международное товарищество рабочих», — этот обвинительный акт против Бакунина, составленный в 1873 году Энгельсом и Лафаргом:

«В марте 1869 г. в Женеву прибыл молодой русский, он пытался сблизиться со всеми русскими эмигрантами и выдавал себя за делегата петербургских студентов. Он представлялся под разными фамилиями. Некоторые эмигранты определенно знали, что от этого города не был послан делегат; другие, поговорив с самозванным делегатом, сочли его за шпиона. Наконец, он открыл свою настоящую фамилию: Нечаев; он рассказал, что ему удалось бежать из Петропавловской крепости, куда его посадили, как одного из главных зачинщиков беспорядков в высших школах столицы, происходивших в январе 1869 г. Многие эмигранты, долго сидевшие в заключении в крепости, по опыту знали, как невозможен оттуда побег; они, следовательно, уверены были, что Нечаев по этому пункту лгал; и так как, с другой стороны, в газетах и письмах, содержащих имена преследуемых студентов, имя Нечаева не упоминалось, то они принимали за басню всю его предполагаемую революционную деятельность. Но Бакунин шумно стал на сторону Нечаева; он всюду возвещал, что он является “чрезвычайным послом большой тайной организации, действующей в России”… В одной беседе, на которую Нечаеву удалось склонить одного эмигранта, он вынужден был сознаться, что он вовсе не был делегатом какой-либо тайной организации, но, сказал он, у него есть товарищи и знакомые, которых он хочет организовать; при этом прибавил, что надо использовать старых эмигрантов, чтобы через них влиять на молодежь и получить их печать [77] и деньги» [78].

Выехавший из Петербурга после неожиданного исчезновения оттуда Нечаева, Негрескул хорошо знал, что Нечаев приехал за границу отнюдь не в качестве делегата петербургского студенчества. Знал он и о том, что таинственная обстановка, в которой произошло исчезновение Нечаева, возбудила много разговоров в студенческой среде и даже дала некоторым повод высказывать предположение, что Нечаев — агент III отделения. По Петербургу ходили слухи, что лист, на котором, по предложению Нечаева, расписывались студенты, соглашавшиеся принять участие в предъявлении требований правительству, после отъезда Нечаева оказался в руках III отделения. При таких условиях Негрескул не мог не предупредить эмигрантов о необходимости соблюдать крайнюю осторожность в сношениях с Нечаевым.

Биограф Бакунина Ю.М. Стеклов высказывает предположение, что эмигрантом, о котором говорилось в приведенной нами цитате из «Альянса социалистической демократии» и перед которым Нечаеву пришлось сознаться в том, что он не является делегатом какой-либо тайной организации, действующей в России, был Негрескул. Вряд ли это предположение верно. У Энгельса и Лафарга, хорошо осведомленных в русских эмигрантских делах того времени через Н.И. Утина, не было никаких оснований называть Негрескула эмигрантом. Скорее они говорят не о нем, а о каком-то другом лице. Но Ю.М. Стеклов прав, когда он утверждает, что Негрескул, в бытность его за границей, принимал участие в обличении Нечаева «как лгуна и самозванца» [79]. Вспомним, что он еще в России выступал как противник Нечаева и боролся с ним.

При этом надо упомянуть об одном эпизоде, отразившемся на отношениях Негрескула к Нечаеву. К сожалению, нам известно о нем лишь со слов самого Негрескула и его друзей, и мы лишены возможности проверить, где в их рассказе кончается правда и начинается выдумка озлобленных против Нечаева врагов.

Допрошенный в качестве свидетеля по нечаевскому делу товарищ Негрескула Фридберг рассказал, что Нечаев за границей похитил у Негрескула пальто, сюртук и плед. При этом пальто и плед были возвращены Негрескулу уже в России через одного из сторонников Нечаева (Ив. Лихутина); сюртук же остался у Нечаева, удержавшего его затем, чтобы иметь Негрескула всегда в своих руках [80].

Сам Негрескул в показаниях, которые мы уже цитировали, очень осторожно упомянул об этой истории.

«Я не смею положительно утверждать, — говорил он, — что он (т.е. Нечаев — Б.К.) унес у меня платье, но лично меня убеждают в этом слухи, смысл которых был таков, что Нечаев всеми мерами старался компрометировать своих врагов, а меня он всюду провозглашал таковым».

Отсутствие полной уверенности в том, что платье действительно было похищено Нечаевым, не мешало, однако, Негрескулу и устно, и письменно обвинять Нечаева в присвоении платья. Вот что писал он в одном случайно дошедшем до нас письме к П.Г. Успенскому про Нечаева:

«Он прямо (конечно, сдуру и притом в присутствии одного дурня из своей партии) говорил, что оставляет у себя сюртук и платок, дабы держать меня в руках» [81].

Все изложенное выше не оставляет никаких сомнений в том, что Негрескул возвратился в Россию ожесточенным врагом Нечаева. Это подтверждается свидетельствами А. Колачевского и В.И. Засулич. Последняя пишет, что, приехав из-за границы, Негрескул «рассказывал всем и каждому, что Нечаев — шарлатан, что арестован никогда не был, а вздумал разыграть на шаромыжку политического мученика, что его следует опасаться и не верить ему ни в одном слове» [82].

Узнав в сентябре 1869 г., что Нечаев вернулся в Россию и сблизился с Успенским, Негрескул страшно обеспокоился и сделал попытку предостеречь Успенского насчет опасности, которой он подвергается, питая к Нечаеву безусловное доверие [83]. Об этом мы узнаем из упомянутого выше письма Негрескула к Успенскому.

«Я основательно помню, — писал в нем Негрескул, — что в бытность мою в Москве я совершенно ясно изложил вам мои отношения к этому барину и заявил, что не желаю никаких общих коммерческих дел вести с людьми, допускающими слишком прямые принципы в коммерции, и в то же время изложил вам радикальную разницу в моем торговом плане с его биржевой спекуляцией. Что лучше: торговля или биржевая игра — это другой вопрос, но я тогда же упирал на несовместимость обоих родов коммерции. Точно также я помню и то, что выражал вам мое личное к нему уважение, как к личности, одаренной умом и энергией».

Если в Москве Негрескул находил еще возможным, хотя бы с оговорками, говорить о своем уважении к Нечаеву, как умному и энергичному человеку, то очень скоро он стал совершенно иначе отзываться о нем. Его ненависть к Нечаеву сделалась еще сильнее, чем прежде.

В особенное негодование привела Негрескула история с векселем, обманным образом взятым нечаевцами с его друга Колачевского. Чтобы парализовать деятельность Колачевского, выступавшего против нечаевцев, Нечаев поручил одному из своих петербургских сторонников Ив. Лихутину вынудить Колачевского подписать вексель на 6 тысяч рублей, который, поступив к Нечаеву, давал бы ему возможность держать Колачевского в своих руках. Пригласив к себе Колачевского якобы для совета по судебному делу (Колачевский был помощником присяжного поверенного), Лихутин вручил ему для передачи Негрескулу сверток, дав понять, что в нем находятся какие-то конспиративные документы, исходящие от Нечаева. При выходе из квартиры Лихутиных Колачевского поджидали загримированные брат Ивана Лихутина Владимир и их приятель Прохор Дебагорий-Мокриевич. Когда Колачевский вышел, к нему подошел одетый в форму жандармского офицера Владимир Лихутин и объявил Колачевскому, что он арестован. Затем Колачевский в приготовленной заранее карете был отвезен в заранее же нанятый Лихутиным номер в Знаменской гостинице. По приезде туда В. Лихутин предложил Колачевскому подписать вексель на 6 тысяч рублей, угрожая в случае отказа немедленно отправить его в III отделение. Перепугавшийся Колачевский, вспомнивший, что при нем находится могущий сильно скомпрометировать его документ Нечаева, выдал требуемый вексель, после чего был отпущен на свободу.

На следующий день Колачевский отправился к Негрескулу, вручил ему сверток, полученный от Ив. Лихутина, и рассказал историю с векселем. В свертке оказалась записная книжка с разными адресами и заметками. Негрескул сразу же понял, что история с векселем была инсценирована; угадал он и авторов инсценировки. Вместе с Колачевским он направился к Лихутиным и напал на них, как на сообщников Нечаева в его темных делах. Лихутины, конечно, отрицали свою причастность к вымогательству векселя. По словам Колачевского, разговор, происходивший на квартире Лихутиных, «обратился в перебранку, продолжавшуюся около часа».

«Негрескул после этого свидания рассказывал всем и каждому, что шутка эта была устроена Лихутиными и не без ведома Нечаева» [84].

Почему же ни Колачевский, ни Негрескул не сочли нужным обратиться к содействию властей, чтобы аннулировать вексель и раскрыть имевшую несомненно уголовный характер проделку Лихутиных? Ответ на это дает нам дневник знакомой Негрескула Е.А. Штакеншнейдер, которой Негрескул рассказал историю с векселем.

«Он твердо верит, — записала, изложив его рассказ, Штакеншнейдер, — в солидарность этого происшествия с III отделением и рассуждает так: положим, меня возьмут, увидят, что я невиновен, и выпустят через месяц. В этот месяц я потеряю свои занятия, свое здоровье, которого у меня немного [85], и, наконец, у меня беременная жена, от которой я и так скрываю половину этой истории» [86].

Эта запись Штакеншнейдер крайне интересна, так как является доказательством того, что Негрескул находил возможным распространять о Нечаеве слухи, в истинности которых он сам вряд ли был вполне уверен [87]. Едва ли можно допустить, что Негрескул действительно считал Нечаева агентом III отделения. Это подтверждается, между прочим, тем разговором, который произошел между ним и приехавшим в конце октября в Петербург Скипским.

Скипский, в то время принадлежавший уже к нечаевскому тайному обществу, привез Негрескулу два письма: одно — за подписью Успенского, другое — без подписи. По словам присутствовавшего при их свидании Фридберга, автор второго письма обвинял Негрескула в трусости и смеялся над ним за то, что он испугался молодой девушки. Дело заключалось в том, что вскоре после истории с Колачевским в Петербург приезжала из Москвы с поручениями от Нечаева и Успенского Е. Беляева; когда она явилась к Негрескулу, он отказался говорить с ней. О впечатлении, произведенном на Негрескула письмом, привезенным Скипским, Фридберг рассказывал следующее:

«Подозревая (как он мне после объяснил), что тут что-то неладно, что очевидно его кто-то желает подвести (по мнению Негрескула, это должно быть Нечаев: в это время уже было известно, что он подкидывает прокламации и т.д.), Негрескул спросил Скипского, не знает ли он, в каких отношениях Успенский к Нечаеву. На ответ Скипского, что он этого не знает, Негрескул сказал ему: “Так передайте Успенскому, чтобы он остерегался этого господина сам и старался бы предостерегать от него и других, так как здесь в Петербурге доподлинно известно, что Нечаев подкидывает прокламации (одну из таких прокламаций показывали Колачевскому в III отделении) [88] и вообще не прочь вызвать какую-нибудь кутерьму”. Тут он ему рассказал историю с векселем, — в которой, по мнению его, Негрескула, участвовал Нечаев, — на сюртук, украденный у него Нечаевым, и вообще на то шалопайство во мнениях, которое Нечаев высказал во время его ссоры с ним, Негрескулом, за границей. Скипский ответил на это, что он, пожалуй, передаст Успенскому слова Негрескула, но что он, Скипский, полагает, что он, Негрескул, уже слишком нападает и утрирует эти дела. Когда по уходе Скипского я спросил Негрескула, на каком основании он все говорит на Нечаева, когда, по его же собственным словам, все, что он знает о Нечаеве, он знает по слухам, которым он сам никакого особенного значения не придает, и свое мнение о нем он составил по одной в сущности пустой ссоре с ним за границей, он мне ответил, что в этих случаях лучше пересолить, чем не досолить, а то опять пойдет кутерьма со всеми ее последствиями» [89].

По возвращении в Москву Скипский рассказал о том, что он слышал от Негрескула, Успенскому и А.К. Кузнецову. Они с недоверием отнеслись к обвинениям, выдвинутым им против Нечаева, сочтя их за клевету политического противника.

«Охота же вам верить Негрескулу, — сказал Успенский, — он известный лжец».

А Кузнецов, выслушав рассказ Скипского, заявил:

«Негрескул — известный негодяй, желавший быть генералом и не попавший в эту должность» [90].

Однако, то, что Скипский узнал от Негрескула, произвело на него самого настолько сильное впечатление, что он стал задумываться относительно своего дальнейшего участия в тайной организации, созданной Нечаевым, и начал уклоняться от работы в ней.

Не ограничиваясь предупреждением, посланным Успенскому через Скипского, Негрескул, воспользовавшись поездкой в Москву своего знакомого Н.А. Демерта [91] послал с ним Успенскому письмо, в котором, по словам самого Негрескула,

«всеми силами старался напугать его всеми слухами и происшествиями, приписывая Нечаеву все то дурное, что известно было по слухам. Историю с векселем я, сколько помню, выставлял в письме, как мщение мне и Колачевскому, и говорил, что сильно подозреваю участие в этом скверном деле не только Нечаева, но и Лихутина».

Успенский ответил письмом, не дошедшим до нас. О содержании его можно судить по следующему рассказу самого Негрескула:

«В ответ я получил письмо, показавшееся мне крайне уклончивым, где между прочим говорилось, что худые слухи, вероятно, распространяются и сочиняются врагами Нечаева, и выражалось мнение, что Нечаев не может быть обо мне столь худого мнения, чтобы мстить мне, что он должен же уважать всякую скромную деятельность и что если он когда-нибудь считал меня фразером, то теперь не может долее держаться такого ни на чем не основанного мнения, ибо всем известно, что я искренне интересуюсь воспитательными вопросами» [92].

Письмо Успенского убедило Негрескула в том, что Успенский находится всецело под влиянием Нечаева.

«Мне это было очень досадно, — говорил Негрескул. — Я искренно желал Успенскому добра и всячески хотелось мне убедить его переменить его мнение» [93].

Исходя из этого, Негрескул сделал еще одну попытку воздействовать на Успенского. В начале ноября он пишет ему новое письмо, в котором сообщает, что ответ Успенского показался ему не искренним, а продиктованным Нечаевым.

«Иначе, как мне понять, — писал Негрескул, — то, что (как вы пишете) этот барин изменил свое обо мне мнение? Я отвергаю всякое основание для такого изменения. С тех пор, как мы видались с ним в последний раз, я, кроме неприятностей, ничего для него не сделал, — а между тем вы изображаете, что он прежде считал меня дилетантом, а теперь считает действительным артистом».

«Еще раз умоляю вас, — убеждает Успенского Негрескул, — будьте осторожны в коммерции с этим барином, — иначе обанкротитесь! — как обанкротилось уже несколько столь же умных смертных, как и вы, и я» [94].

Письмо Негрескула не подействовало; Успенский остался верен «Народной Расправе». Гораздо более продуктивной и удачной была антинечаевская пропаганда, которую Негрескул и его друзья вели в Петербурге.

«Нечаев, — говорил Негрескул в одном из своих показаний, — имел слишком основательные причины мстить мне и Колачевскому, так как оба мы много вредили его имени распространением слухов» [95].

О каких слухах говорит Негрескул, мы уже знаем, но, к сожалению, та антинечаевская пропаганда, которую он вел, в подробностях нам неизвестна. Из приведенного выше конспекта Натансона мы можем заключить, что Негрескул и его единомышленники активно выступали против нечаевцев на различных собраниях, устраивавшихся революционно настроенной молодежью. Тот же конспект удостоверяет, что победа осталась на стороне Негрескула и других противников Нечаева. В Петербурге нечаевцы оказались в меньшинстве. К середине ноября это вполне уже обозначилось. Конечно, Нечаев знал о неудачах, постигших его сторонников в Петербурге. Потому-то именно он и придавал такое большое значение своей поездке в Петербург, которую столкновение с Ивановым заставило его отложить на несколько дней.

Нечаев ехал в Петербург, чтобы сделать последнюю попытку спасти свое положение. Он надеялся, что ему лично, быть может, удастся то, что не удавалось его петербургским сторонникам. Однако очень скоро по приезде в Петербург он убедился, что и его личное присутствие не может уже ничем помочь делу. В Петербурге дело Нечаева было проиграно еще до раскрытия в Москве созданной им тайной организации. Вот что рассказывает В.И. Засулич о поездке Нечаева и Кузнецова в Петербург:

«Петербург оказал Нечаеву самый холодный прием: многие избегали встречаться с ним, спешили выпроводить с квартиры, и он с трудом находил себе ночлеги. Но, несмотря ни на что, Нечаев бился изо всех сил, чтобы организовать хоть несколько кружков, и заваливал Кузнецова поручениями» [96].

В это время из Москвы пришло сообщение об аресте Успенского и разгроме организации. Нечаеву пришлось бросить начатые в Петербурге попытки и спешить в Москву, по прибытии куда он убедился в полном провале своего дела. Для него не оставалось ничего другого, как вновь скрыться за границу.

Уезжая из Петербурга, Нечаев оставил там Кузнецова, но последний недолго пробыл на свободе. В ночь на 3 декабря он был арестован.

Через день после этого был арестован и Негрескул. Что же послужило причиной для его ареста? В.И. Засулич сообщает, что Нечаев, якобы, прислал Негрескулу несколько прокламаций из-за границы, а это дало возможность властям привлечь Негрескула к нечаевскому делу [97]. Это, конечно, неверно. Во время ареста Негрескула Нечаев находился еще в России.

Александровская, которую Нечаев захватил с собою, покидая Россию, рассказывала впоследствии, что Нечаев и Черкезов, уговаривая ее ехать за границу, грозили, что «за ослушание она рискует подвергнуться той же участи, как Иванов и Негрескул». При этом «относительно Негрескула Черкезов объяснил, что он арестован по проискам его, Черкезова» [98].

Дошедшие до нас архивные материалы не дают никаких оснований поддерживать такое объяснение ареста Негрескула. Наиболее вероятным нам представляется, что арестованный Кузнецов, находившийся под тяжелым впечатлением от своего участия в убийстве Иванова, полубольной и близкий к потере сознания, давая откровенные ответы на вопросы жандармов и перечисляя лиц, с которыми он встречался в Петербурге, назвал фамилию Негрескула [99].

Однако, возможно, что сам Негрескул объяснял свой арест происками Нечаева и его сподвижников. При таком предположении делается вполне понятным поведение его во время следствия. В своих показаниях Негрескул чернил Нечаева еще более, чем это делали Натансон и Александров. Негрескулу был задан вопрос, не посетил ли его в ноябре Нечаев, и вот что он ответил на это:

«Что касается до пребывания у меня Нечаева в ноябре месяце, то я прошу господина прокурора обратить внимание на то обстоятельство, что в октябре месяце я уже передавал всевозможнейшие мерзейшие слухи о г-не Нечаеве, в октябре же украдены у Колачевского 6 тысяч, т.е. не украдены, а ограблены помощью векселя. В октябре же я просил Скипского предупредить Успенского о бесконечной наглости Нечаева. И после всего этого, несмотря на то, что я всюду гласно рассказывал о грабительстве, произведенном Нечаевым, несмотря на то, что никто не сомневался в том, что Нечаев: 1) подкидывает прокламации с целью компрометирования, 2) вымогает деньги с тою же целью, 3) делает ложные доносы на умеренных людей, после всего этого я постараюсь: как может такое обвинение иметь место (sic!). Я клянусь богом, что скорее решился бы убить самого себя, чем впустить его в свой дом. Утверждаю, что Нечаев не был у меня. Это едва ли не самое безумное обвинение со стороны этой шайки» [100].

Негрескулу удалось оправдаться от обвинения в участии в нечаевском обществе, и если тем не менее он был предан суду, то лишь за то, что у него было найдено изображение двух медалей, «как по своему внешнему виду, так и по содержанию представляющих крайне возмутительное глумление над вещественными знаками монаршей милости» [101].

Конечно, такое обвинение не могло грозить Негрескулу особенно серьезными неприятностями. Но преждевременная смерть избавила его и от них. 12 февраля 1871 г. Негрескул умер от туберкулеза, не дождавшись суда.
Заключение

В лице Натансона, Волховского, Г. Лопатина, Негрескула и их политических единомышленников против Нечаева выступил весь цвет народнической интеллигенции того времени. Все противники Нечаева (кроме рано умершего Негрескула) позднее играли выдающуюся роль в народническом движении 70-х и последующих годов. Нет сомнения, что и Негрескул, если бы смерть не прервала преждевременно его жизненного пути, пошел по той же дороге, как и другие противники Нечаева; за это ручается его, — не только родственная, но и идейная, — близость с автором «Исторических писем» П.Л. Лавровым, засвидетельствованная той руководящей ролью, какую Лавров играл в журнале Негрескула «Библиограф».

Известная уже нам записка Лопатина, посвященная критическому разбору нечаевской «программы революционных действий», с полной ясностью обнаруживает, в чем заключалось коренное расхождение между Нечаевым и его противниками в их взглядах на задачи революционной партии.

Нечаев верил в возможность немедленной социальной революции в России, понимая, конечно, последнюю в духе утопического социализма. Эта революция необходима, вследствие того, что гнет и эксплуатация, под которыми стонет русский народ, достигают такой степени, что грозят его совершенным обнищанием и вырождением. Уничтожение современного социально-политического строя — единственное средство спасения русского крестьянства.

Социальная революция, но мнению Нечаева, не только необходима, но и вполне возможна. Залог ее успешности он видел в том недовольстве, которое растет с каждым днем в деревне.

«Неопределенная тоска и озлобление, — читаем мы в № 1 “Народной Расправы” [102], — переходят в осмысленную ненависть, которая накапливается быстро в мужицкой груди. По истечении 9-летнего срока своего новопридуманного рабства, в юбилей Разина и Пугачева, эта осмысленная ненависть грянет божьими громами над утопающей в разврате и подлости знатью».

В расчете на возможность и близость коренного социального переворота строилась вся революционная тактика Нечаева.

Совершенно иной была революционная концепция противников Нечаева. Мы имели уже случай убедиться в том, когда говорили о записке Г. Лопатина. По мнению последнего, русский народ еще не готов к революции. Поднять его в данный момент на восстание революционерам не удастся. Революции должен предшествовать продолжительный подготовительный период. Лишь тогда, когда революционные идеи проникнут в деревню и вытеснят из головы крестьян традиционное миросозерцание, можно будет говорить о готовности народа к политическому и социальному перевороту. До тех пор революционерам нет смысла призывать народ к восстанию, на которое он все равно не пойдет, а надо ограничить свою деятельность распространением, — как в интеллигентном обществе, так и в народе, — правильных и полезных идей, способных подготовить народ к грядущему перевороту. Другими словами, рассчитывать на возможность народного восстания в ближайшем будущем ни в коем случае нельзя. Не понимая этого, Нечаев толкает революционную партию на авантюру, за которую ей придется дорого расплатиться.

Такими теоретическими предпосылками определялась вся практическая деятельность противников Нечаева. Мы видели уже, какие скромные задачи ставило себе «Рублевое общество», основанное Г. Лопатиным и Ф. Волховским. Деятельность его должна была ограничиться, с одной стороны, распространением книг в интеллигенции и в народе, а с другой, изучением экономического и правового положения крестьянства.

Те же самые задачи ставил себе и кружок чайковцев, основанный Натансоном. И здесь на первом плане стояло распространение полезных книг. Характерно, что на первых порах чайковцы не ставили своей задачей работу в народе. Все свои усилия они сосредоточивали на воздействии на интеллигенцию.

«Они хотели, — пишет про чайковцев Л.Э. Шишко, — создать среди интеллигенции кадры революционно-социалистической или, как чаще выражались тогда, истинно-народной партии в России. С этою целью первоначальными основателями кружка решено было вести систематическую пропаганду среди учащейся молодежи, устраивать кружки самообразования, землячества и так называемые коммуны, состоявшие уже из более тесно связанных между собою товарищей. С этой же целью первоначальными организаторами кружка было начато так называемое “книжное дело”, представлявшее собою, помимо непосредственно приносимой им пользы, одно из лучших средств для сближения с молодежью на почве практического предприятия и для быстрого расширения связей» [103].

Так определялись первоначальные задачи кружка чайковцев. Правда, впоследствии чайковцы изменили характер своей деятельности. Наряду с работой среди интеллигенции начинается работа в народе: распространение популярных брошюр, рассчитанных на читателя-массовика, и пропаганда среди рабочих. Однако такое расширение деятельности кружка произошло не вполне гладко; оно встречало возражения со стороны отдельных членов кружка и было осуществлено не без некоторой борьбы между новаторами и сторонниками прежних методов работы.

Лев Тихомиров рассказывает, что в 1872 г. среди петербургской революционной молодежи разгорелся спор о способах действия.

«Одни, которых называли образованниками, считали необходимым развивать и вырабатывать людей в образованном классе; другие, народники (слово, тогда в первый раз сочиненное), говорили, что выработку и пропаганду следует перенести в народ, в рабочую среду… Тогда же долгушинцы уже стали мечтать о бунте в народе и презрительно называть чайковцев “книжниками”… Чайковцы, скорее “образованники”, как бы поддались течению и повели пропаганду между рабочими и, благодаря своей основательности и средствам, в короткое время достигли сравнительно огромных успехов» [104].

Это свидетельство Тихомирова очень ценно, так как оно удостоверяет, что чайковцы первоначально были принципиальными противниками революционной работы непосредственно в народе [105].

При таких условиях нас не удивит, что Кропоткин в своих «Записках революционера» пишет о чайковцах:

«В 1872 году кружок не имел в себе ничего революционного» [106].

Мы можем с полным основанием добавить к этому, что такой же характер, как в 1872 г. кружок имел и раньше, когда членам его приходилось вести борьбу против Нечаева и его сторонников.

Глубокое расхождение в вопросах о революционных перспективах и о задачах революционной партии, существовавшее между Нечаевым и его противниками, делает понятной ту страстность, с которой велась обеими сторонами борьба, и дает ключ к объяснению своеобразия тех приемов борьбы, которыми пользовались друг против друга противники. Однако, для полного понимания причин, вызвавших расхождение между Нечаевым и его противниками и обусловивших тот характер, который приняла борьба между ними, недостаточно учесть одни моменты идеологического порядка. Ключ к разъяснению интересующего нас вопроса лежит в ином. Идейное расхождение — это только следствие, вызванное причинами социального характера.

Нельзя не обратить внимания на то, что Нечаев вышел из совершенно иной общественной среды, чем его противники.

В последние годы опубликовано немало материалов, касающихся юношеских лет Нечаева и семьи, к которой он принадлежал. В результате этого для нас Нечаев уже не является такой загадкой, какой его личность представлялась современникам.

Уроженец знаменитого села Иванова, уже в то время являвшегося одним из крупнейших центров русской текстильной промышленности, Нечаев с ранних лет видел вокруг себя и ужасающую нищету, и безумную роскошь. Нигде, может быть, в другом месте России того времени не выступали с такою ясностью значение, которое имеют деньги, и власть, которую они дают человеку над человеком, как в «Русском Манчестере» (так с 50-х годов начали называть у нас Иваново). Внук крестьянина-ремесленника, в детстве помогавший деду в его малярных работах, а затем одно время служивший в конторе одной из ивановских фабрик, Нечаев ежедневно соприкасался с ивановскими рабочими, видел их нищету и забитость. Наблюдая ничем не сдерживаемую эксплуатацию, которой они подвергались на ивановских фабриках, Нечаев с детства впитывал в себя то озлобление против капитала, которое было разлито вокруг него; он слышал рассказы о том, как в старое время ивановские рабочие мстили своим хозяевам, в порыве отчаяния поджигая их фабрики; он наблюдал то новое средство борьбы эксплуатируемых против эксплуататоров, которое, вместе с машинами и техническими усовершенствованиями, начало проникать в Иваново с Запада — рабочую стачку [107]. Сын официанта, помогавший отцу прислуживать за парадными обедами, которые устраивали ивановские фабриканты, Нечаев с детских лет был свидетелем той веселой и праздной жизни, которую вели владельцы ивановских фабрик; он наблюдал окружавшую их роскошь; он видел, как рекой лилось вино на их попойках. Под влиянием всех этих впечатлений детских и юношеских лет вырабатывался характер Нечаева, росла в нем ненависть к угнетателям и решимость выступить борцом за угнетенных.

Многие из привлеченных к суду по процессу нечаевцев, объясняя влияние, которое оказывал на них Нечаев, говорили, что в их глазах он был настоящим «сыном народа», — того народа, к которому так стремилась радикальная молодежь того времени и который она так мало знала.

Таким был Нечаев. Что же представляли собою его противники?

Негрескул, как и его друг Колачевский, принимавший участие в борьбе с Нечаевым, были дворянами. Дворянином был и Г. Лопатин. Весь первоначальный состав кружка Натансона (Александров, Сердюков, Н. Лопатин) принадлежал к дворянству; исключением являлся сам Натансон — выходец из богатой еврейской купеческой семьи. В московском кружке Ф. Волховского дворянами было все руководящее ядро кружка: сам Волховский, Успенский, Всев. Лопатин и некоторые другие его члены (Динник, сестры Ивановы, Успенская, Саблин).

Несомненно, что принадлежность по рождению и по паспорту к той или иной общественной группе сама по себе не определяет еще действительного классового лица данного человека. Несомненно также и то, что к 60-м годам прошлого века русское дворянство настолько разложилось и дифференцировалось, что его нельзя уже рассматривать, как единое, единородное социальное целое. Термины «дворянин» и «дворянство» неспособны были уже определить полностью действительное социальное положение их носителей. Все это приводит к тому, что для противников Нечаева является характерным не дворянское происхождение большинства из них, а принадлежность к быстро развивавшейся и размножавшейся в то время мелкобуржуазной интеллигенции, отражавшей интересы и чаяния разоряемого мелкого производителя. Тем не менее было бы ошибкой игнорировать дворянское происхождение их. Мелкобуржуазная («разночинная») интеллигенция того времени отличалась весьма пестрым сословным составом. В ее ряды вливались и выходцы из обедневшего дворянства, и дети купцов и чиновников, и лица духовного происхождения, и, наконец, представители крестьянства и городского мещанства. Их разнородное прошлое налагало разнородные черты на их психоидеологию. Конечно, с течением времени эти специфические черты все более и более стирались и утрачивались, а у некоторых исчезали совершенно. Однако это происходило не сразу. Прошлое давило на настоящее. Почерпнутые из прежней общественной среды черты характера, вкусы и навыки продолжали накладывать своеобразный отпечаток на духовную физиономию большинства их носителей и, — в большей или меньшей степени, — отражаться на системе их новых взглядов и убеждений. Этого нельзя упускать из вида при изучении истории нашей мелкобуржуазной интеллигенции [108] и в частности при изучении того эпизода, который интересует нас.

Если сам Нечаев пробивался в ряды мелкобуржуазной интеллигенции снизу — из «народа», то его противники пришли в нее сверху, — из рядов «привилегированных классов», как тогда принято было выражаться.

«Кто мы и чего мы должны хотеть в силу самой необходимости?» — ставил вопрос Нечаев в № 1 изданной им в 1870 г. за границей «Общины». И вот что он отвечал на этот вопрос.

«Мы, дети голодных, задавленных лишением отцов, доведенных до отупления и идиотизма матерей.

Мы, взросшие среди грязи и невежества, среди оскорблений и унижений; с колыбели презираемые и угнетаемые всевозможными негодяями, счастливо живущими при существующем порядке.

Мы, для которых семья была преддверьем каторги, для которых лучшая пора юности прошла в борьбе с нищетой и голодом, пора любви, пора увлечений в суровой погоне за куском хлеба.

Мы, у которых все прошлое переполнено горечью и страданиями, в будущем тот же ряд унижений, оскорблений, голодных дней, бессонных ночей, а в конце концов суды, остроги, тюрьмы, рудники или виселица. Мы находимся в положении невыносимом и, так или иначе, хотим выйти из него.

Вот почему в изменении существующего порядка общественных отношений заключаются все наши желанные стремления, все заветные цели» [109].

Подобных выходцев из народных низов Нечаев постоянно противопоставлял представителям культурного общества, мечтающим о работе на пользу народа. Нечаев считал, что действительные революционеры, — революционеры не на словах только, но и на деле, — выходят из среды людей, испытавших на самих себе все ужасы нищеты и голода. Этих людей Нечаев противопоставлял «доктринерствующим поборникам бумажной революции». В революционность последних Нечаев не верил, полагая, что они неспособны на подлинное революционное дело. В этом отношении очень характерно письмо, написанное им в мае 1869 г. из-за границы своему знакомому по с. Иванову — Капацинскому. В этом письме Нечаев писал:

«Время фразы кончилось, — наступает время дела; нечего ждать почина авторитетных умников; на них надежда плоха. Скоро — кризис в России гораздо сильнее того, что был при объявлении воли обманутому царем народу; или опять наши умники, красноречиво глаголющие и пишущие, остановятся на словах и не бросятся возглавить народные толпы; или опять мужицкая кровь польется даром и безобразные, неорганизованные, многочисленные массы будут усмирены картечью? Срам!.. Народ встает и борется, а цивилизованная сволочь, изучающая права человека, остается безгласной и безучастной к делу мужика» [110].

«Народная Расправа» с суровым осуждением относится к революционерам, ограничивающим рамки своей работы самообразованием и распространением полезных знаний. В № 1 «Народной Расправы» мы читаем:

«Скромная и чересчур осторожная организация тайных обществ, без всяких практических проявлений, в наших глазах не более, как мальчишеская игра, смешная и отвратительная».

Деятельности такого рода «Народная Расправа» противопоставляет совершенно иную. Революционерам необходимо, не ограничиваясь игрой в конспирации, «ворваться в народную мощь, расшевелить, сплотить и подвинуть его к торжественному совершению его же собственного дела».

В глазах Нечаева «доктринерствующие революционеры» были не союзниками в общем деле, а противниками, деятельность которых замедляет народное освобождение.

Знаменитый «катехизис революционера» разделяет все «поганое общество», против которого должен бороться настоящий революционер, на несколько категорий.

В § 20 «катехизиса» мы читаем:

«Пятая категория — доктринеры, конспираторы, революционеры в праздно глаголющих кружках и на бумаге. Их надо беспрестанно толкать и тянуть вперед, практичные головоломные заявления, результатом которых будет бесследная гибель большинства и настоящая революционная выработка немногих».

Несомненно, что этот параграф написанного Бакуниным «катехизиса» подытоживал практику, которой придерживался Нечаев. Из истории с арестом Натансона и Александрова мы имели уже случай убедиться в этом.

Выбившись в ряды интеллигентной молодежи, Нечаев не переставал чувствовать себя чужим в ее среде. Это очень хорошо подмечено В.И. Засулич. В своей статье «Нечаевское дело» она писала:

«Нечаев не был продуктом нашей интеллигентной среды. Он был в ней чужим. Не взгляды, вынесенные им из соприкосновения с этой средой, были подкладкой его революционной энергии, а жгучая ненависть, и не против правительства только, не против учреждений, не против одних эксплуататоров народа, а против всего общества, всех образованных слоев, всех этих баричей, богатых и бедных, консервативных, либеральных и радикальных. Даже к завлеченной им молодежи он если и не чувствовал ненависти, то во всяком случае не питал к ней ни малейшей симпатии, ни тени жалости и много презрения. Дети того же ненавистного общества, связанные с ним бесчисленными нитями, притом гораздо более склонные любить, чем ненавидеть, они могли быть для него средством или орудием, по ни в каком случае ни товарищами, ни даже последователями» [111].

В этом заключался весь трагизм положения, в котором оказался Нечаев. Правда, в Москве ему удалось создать довольно значительную по количеству участников организацию. Однако, крепостью и внутренней спайкой эта организация не отличалась.

Кроме оппозиции внешней, действовавшей против Нечаева со стороны и не входившей в созданную им тайную организацию, Нечаеву все время приходилось иметь дело с оппозицией внутренней, исходившей от людей, примкнувших к «Народной Расправе», но пытавшихся внутри ее вести свою линию, отличную от той, которую вел Нечаев, а когда им это не удавалось, начинавших уклоняться от работы в организации. Изучение этой внутренней оппозиции не входит в задачи настоящей статьи. Однако отметить наличность ее нам необходимо для того, чтобы мы имели возможность яснее представить себе всю сложность и тяжесть положения Нечаева. Ему приходилось напрягать все свои усилия, чтобы сдерживать недовольные элементы и спасти созданную им организацию от распадения и гибели.

Если Нечаеву и удалось в Москве сгруппировать вокруг себя значительное количество молодежи, то это еще не значит, что эта молодежь была полными его единомышленниками. После крушения нечаевской организации большинство ее членов навсегда отходит от революционной работы. М.Ф. Фроленко, лично знавший некоторых бывших членов «Народной Расправы», свидетельствует, что в 70-е годы «большая часть их относилась скорее отрицательно, а то и враждебно, к самому Нечаеву, перенося это и на самое дело, к которому он призывал» [112]. Те же немногие нечаевцы, которые продолжали участвовать в революционном движении, примкнули к работавшим в то время народникам. Ничего специфически нечаевского в них не осталось [113].

Если в Москве Нечаеву удалось сломить оппозицию и создать тайное общество, то в Петербурге он понес поражение. Члены Вульфовской коммуны, с одной стороны, и Негрескул со своими политическими друзьями, с другой, развили такую громадную энергию в противодействии Нечаеву, что парализовали все усилия его сторонников и добились провала задуманного им дела. Создать в Петербурге отделение «Народной Расправы» Нечаеву не удалось; дело ограничилось лишь несколькими немноголюдными кружками, оказывавшими поддержку Нечаеву.

Если учесть ту обстановку, в которой Нечаеву приходилось работать, — как в Москве, так в особенности в Петербурге, — то многое в так называемой «нечаевщине» становится понятным и находит себе историческое объяснение. Сложность обстановки, противодействие, на которое Нечаеву приходилось постоянно натыкаться, жестокая борьба, которую начали против него его идейные противники, внутренняя слабость созданной им организации, впитавшей в себя элементы, весьма ненадежные с точки зрения Нечаева, — все это заставило его не только по отношению к противникам, но и к товарищам по организации прибегать к приемам, имеющим характер морального насилия и обмана.

Лев Тихомиров был со своей точки зрения прав, когда в своих воспоминаниях писал:

«Насколько я мог слышать и понять, заговор Нечаева был некоторого рода насилием над молодежью. Идти так далеко никто не намеревался, а потому система Нечаева, — шарлатанство, надзор, насилие, — была неизбежна. Честным, открытым путем нельзя было навербовать приверженцев» [114].

Однако в приемах Нечаева была сторона, опасная для него самого. Эти приемы восстанавливали против него очень многих представителей радикально-настроенной интеллигенции и создавали почву, чрезвычайно благоприятную для появления и распространения различных нелестных для Нечаева слухов. Тот же Л. Тихомиров пишет:

«Нечаева масса молодежи считала просто шпионом, агентом-подстрекателем, и только выдача его Швейцарией, последующий суд и поведение Нечаева на суде подняли этого человека, или хоть память его, из болота общего несочувствия. До тех пор, повторяю, его терпеть не могли, и всякая “нечаевщина” была подозрительною» [115].

Противники Нечаева умело использовали недоверие революционных кругов к Нечаеву для полного дискредитирования его. Их оппозиция порой принимала характер сознательной травли, пример чего мы видели, когда знакомились с отношением к Нечаеву Негрескула, не церемонившегося, по его собственному признанию, распускать про Нечаева всевозможные «мерзейшие слухи», в справедливости которых он сам не имел твердой уверенности. Другими словами, «нечаевские» приемы не были чужды и его противникам. Это необходимо не упускать из вида при оценке так называемой «нечаевщины». «Нечаевщина» не была случайным явлением, корни которого надо искать исключительно в личности самого Нечаева. Она была результатом определенной исторической обстановки. Недаром элемент мистификации играл заметную роль во всем революционном движении 60-х годов, начиная с Заичневского, выступавшего от имени несуществующего в действительности Центрального Революционного комитета [116], и кончая Ишутиным, в котором в отношении приемов революционной работы можно найти не мало общего с Нечаевым [117].

Изучая взаимоотношения Нечаева и его противников, мы пришли к заключению, что в их лице столкнулись друг с другом представители совершенно различных психоидеологий, выросших на почве различных общественных культур и вышедших из среды различных общественных классов. В условиях русской жизни с ее самодержавно-крепостническим укладом у них нашлись общие задачи, сводившиеся к борьбе с этим укладом во имя интересов мелких товаропроизводителей. Но общие задачи, стушевывая до некоторой степени противоположность их стремлений и интересов, не могли уничтожить ее полностью. Они настолько расходились друг с другом в вопросах о путях своей деятельности и о средствах борьбы с общим противником, что не могли не чувствовать себя врагами. Сегодня для них стояла на очереди борьба против абсолютизма и крепостничества, а завтра, — после победы над этими противниками, если бы они победили их, — им предстояла борьба не на живот, а насмерть друг против друга. А это, конечно, не могло и теперь не сказаться на их взаимных отношениях, и на приемах их борьбы друг с другом.

Конечно, для объяснения так называемой «нечаевщины» полностью одного учета враждебных Нечаеву сил в революционном лагере еще недостаточно. Но мы и не ставили себе задачей дать в настоящей статье полное объяснение «нечаевщины». Нам надлежало лишь изучить ту атмосферу вражды, в которой Нечаеву пришлось работать и которая, — несомненно, — не могла не отразиться на приемах его деятельности. И в этом отношении мы можем констатировать, что изучение борьбы Нечаева с его идейными противниками приближает нас к правильному историческому объяснению революционной деятельности Нечаева.
1932 г.

Печатается по изданию: Революционное движение 1860-х годов. М.: Изд-во политкаторжан, 1932. С. 168–226.

Сканирование и обработка: Виктор Кириллов. Ряд устаревших орфографических и пунктуационных норм в тексте исправлен, ссылки приведены в соответствие с современным научным стилем.

Борис Козьмин

Примечания

1. М.: Изд-во политкаторжан, 1929.

2. Другая аналогичная группа, состоявшая из будущих «долгушинцев», освещена в книге А.А. Кункля «Долгушинцы» (М., 1931).

3. Засулич В.И. Нечаевское дело // Группа «Освобождение труда». Сб. 2. М., 1924. С. 27.

4. Чудновский С.Л. Из дальних лет. (Отрывки из воспоминаний). // Былое. 1907. № 9 (21). С. 284.

5. Колюпанов Н. Девятнадцатое февраля 1870 года. // Вестник Европы. 1869. № 10. С. 735.

6. «Программа революционных действий» была первоначально напечатана в № 163 «Правительственного вестника» за 1871 г., перепечатана в «Историко-революционной хрестоматии» (Т. 1. М.: Новая Москва, 1923. С. 81-85).

7. Гольденберг Л.Б. Воспоминания. // Каторга и ссылка. 1924. № 3 (10). С. 101.

8. Об этой борьбе см.: Сватиков С.Г. Студенческое движение 1869 года (Бакунин и Нечаев). // Наша страна. 1907. № 1.

9. Гольденберг Л.Б. Указ.соч. С. 102.

10. Корнилова-Мороз А.И. Перовская и кружок чайковцев. М., 1929. С. 23-24.

11. Деникер И.Е. Воспоминания. // Каторга и ссылка. 1924. № 4 (11). С. 24.

12. ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 115. Ч. 2. Л. 248-249.

13. Другого – Натансона – Шишко не называет из конспиративных соображений; воспоминания Шишко были напечатаны впервые еще в 1903 г.: Вестник русской революции. 1903. № 3.

14. Шишко Л.Э. Сергей Михайлович Кравчинский и кружок чайковцев. Из воспоминаний и заметок старого народника. // Его же. Собрание сочинений. Т. IV: Статьи по истории русской общественности. Пг.: Изд-во «Революционная мысль», 1918. С. 140. То же самое рассказывает о возникновении первоначального кружка Н.А. Чарушин, с тем лишь различием, что, во-первых, он менее определенно говорит о времени образования кружка: «в первую половину 1869 года», и во-вторых, кроме перечисленных Шишко лиц, называет пятого члена кружка – Н.К. Лопатина, примкнувшего к кружку позднее Чайковского и Сердюкова (Чарушин Н.А. О далеком прошлом. М., 1926. С. 86).

15. «Русские Ведомости». 1863–1913. Сб. статей. М., 1913. С. 191.

16. Аптекман О.В. Общество «Земля и воля» 70-х гг. 2-е изд. Пг., 1924. С. 67-68. В другом месте Аптекман говорит про Натансона, что «он выступает публично на сходках с горячей, резкой, непримиримой филиппикой против Нечаева и “нечаевщины”. Успех имел большой: “нечаевщина” была отвергнута учащейся молодежью» (Там же. С. 202).

17. Шишко Л.Э. Общественное движение в шестидесятых и первой половине семидесятых годов. М., 1920. С. 79.

18. Там же. С. 82.

19. С.П. дал мне разрешение использовать эту часть его воспоминаний для настоящей статьи. Б.К.

20. Мы имели возможность ознакомиться только с машинописной копией конспекта, не лишенной, к сожалению, искажений и пропусков. Б.К.

21. Заблоцкий – товарищ Натансона по Ковенской гимназии, поступивший вместе с ним в медико-хирургическую академию. Б.К.

22. Пропуск в копии. Несомненно: студент медико-хирургической академии Де-Тейльс, привлекавшийся по нечаевскому делу. Б.К.

23. По-видимому, описка машиниста; надо: Мгебров. Студент медико-хирургической академии Леонид Мгебров – участник студенческого движения 1869 г. Б.К.

24. Пропуск в копии. Б.К.

25. Пропуск в копии. Б.К.

26. Пропуск в копии. Б.К.

27. Пропуск в копии. Б.К.

28. Пропуск в копии. Б.К.

29. В копии конспекта в этой фразе отсутствует знак препинания после слова «старшие»; поэтому смысл фразы не вполне понятен. Б.К.

30. Явная ошибка Натансона; надо вместо «конец октября и начало ноября» – «конец ноября и начало декабря». Б.К.

31. Кропоткин П.А. Записки революционера. Т. 1. М., 1929. С. 331.

32. К сожалению, мы не знаем содержания этой анкеты. Однако о нем можно судить по воспоминаниям Деникера, который на одном из собраний в Вульфовской коммуне слышал чтение «программы собирания сведений о положении народа». «Она, – рассказывает Деникер, – была составлена довольно дельно; в ней давались указания студентам, едущим на каникулы в города или деревни, на что следует обратить внимание в народной жизни. Там был и вопрос о заработной плате на фабрике, и о способе владения землей, о податях и налогах и проч., об отношении крестьян к религии, царю, начальству, кулакам. Были вопросы и такого сорта: “Улучшилось ли положение крестьян данной деревни (села, волости) со времени упразднения крепостного права?” – “Если да, то в чем выразилось это улучшение материально и морально”. Замечу также, что много вопросов относилось до местных этнографических и социальных условий» (Деникер И.Е. Указ.соч. С. 25).

33. Деникер И.Е. Указ.соч. С. 24.

34. Там же. С. 24-25.

35. Курсив С.П. Швецова. Б.К.

36. То же самое вкратце рассказывает со слов Натансона и Аптекман с тою лишь разницей, что в его передаче Натансон объяснял действия Нечаева не особыми его приемами вовлечения молодежи в движение, а желанием отомстить Натансону за оказанное им противодействие агитации Нечаева и его сторонников (Аптекман О.В. Указ.соч. С. 68).

37. Сборник документов «Нечаев и нечаевцы», изданный Центрархивом под моей редакцией (М.; Л., 1931. С. 47).

38. Аптекман О.В. Указ.соч. С. 68.

39. ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 115. Ч. 5. Л. 248-249.

40. Имеется в виду обманное получение бр. Лихутиными векселя с Колачевского, о чем см. ниже. Б.К.

41. ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 115. Ч. 5. Л. 255-257. Показания Александрова и Натансона опубликованы полностью в вышеуказанном сборнике документов «Нечаев и нечаевцы» (С. 135-137).

42. Слова Г.А. Лопатина из его автобиографии. См.: Герман Александрович Лопатин (1845–1918). Автобиография. Показания и письма. Статьи и стихотворения. Библиография. Пг., 1922. С. 9.

43. Показания Волховского на процессе нечаевцев. // Правительственный вестник. 1871. № 159.

44. Там же.

45. ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 112. Ч. 1. Л. 156-157. Из других источников известно, что членом того же кружка был Ф. Дешуков; посещал иногда собрания кружка и Прыжов.

46. Так же характеризовал кружок и Успенский в своих показаниях на суде. Он говорил: «Кружок, составившийся около меня, имел исключительно литературную цель… В кружке нашем читались Диккенс, Теккерей, многие критические статьи, многие статьи из газет» (Правительственный вестник. 1871. № 159).

47. Успенская А.И. Воспоминания шестидесятницы. // Былое. 1922. № 18. С. 27-28. И.И. Янжул, по знакомству с Успенским иногда посещавший его вечера, в своих воспоминаниях пишет: «Насколько мне нравился лично сам Успенский, настолько же претили его товарищи, например, вечно пьяный Прыжов и особенно Волховский – большой фат, который, усевшись на стул верхом среди комнаты в присутствии молоденьких девиц, излагал с кафедры о фаланстерах французских социалистов, с видом знатока, сопровождая их критикой, похвалами или замечаниями самого общего свойства; мне, как лицу, уже довольно начитанному в подобной литературе и знавшему относительно порядочно французский язык, все его объяснения и выходки отдавали ложью и скоро делались противными» (Воспоминания И.И. Янжула о пережитом и виденном в 1864–1909 гг. Вып. 1. СПб., 1910. С. 30-31).

48. Ралли З. Сергей Геннадьевич Нечаев. (Из моих воспоминаний). // Былое. 1906. № 7. С. 139.

49. О своем отношении к студенческим волнениям П.Г. Успенский говорил на суде следующее: «В разговоре моем с Волховским и еще двумя слушателями академии мы все выразили сильный протест против этих движений в том отношении, что, вполне понимая необходимость этих движений в смысле желания добиться прав студенческих, мы, тем не менее думали, что эти движения могут привести к реакции, которой мы всегда сильно опасались» (Правительственный вестник. 1871. № 158).

50. Крайняя степень, предел, дальше некуда (лат.).

51. С февраля 1869 г. Волховский служил в книжном магазине Черкесова. Б.К.

52. Эпизод, на который ссылался Волховский, заключался в следующем: Железнов распорядился не пускать в здание академии женщин и нанес оскорбление двум женщинам, посетившим студентов. Студенты, в числе до 150, подали прошение об отмене распоряжения Железнова сначала на имя совета академии, а затем на имя министра народного просвещения. На это последовало приказание повиноваться всем распоряжениям директора беспрекословно. См. показания А. Пругавина: Правительственный вестник. 1871. № 160.

53. Показания Волховского. // Правительственный вестник. 1871. № 160.

54. Показания П. Михайлова. // Правительственный вестник. 1871. № 161.

55. Разгром кружка Волховского был следствием следующих обстоятельств: 13 апреля 1869 г., вследствие перехваченного письма Нечаева из-за границы, была арестована в Петербурге полковница Томилова. В тот же день на ее квартире была задержана приехавшая из Москвы Антонова. При допросе в III отделении Антонова объяснила свой визит к Томиловой желанием получить от нее на время ее швейную машину. На вопрос, с кем она знакома в Москве, Антонова указала на Коврейна, Пирамидова, Саблина, Успенскую и Волховского. В тот же день управляющий III отделением Мезенцов телеграфировал в Москву о производстве строжайших обысков у всех этих лиц. В ночь на 15 апреля были арестованы Волховский и Н. Успенская, у которых при обыске были найдены бумаги, сразу же показавшиеся жандармам подозрительными. Пирамидов, Саблин и Н. Коврейн остались на свободе, так как у них ничего «предосудительного» при обыске найдено не было (ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 112. Ч. 1. Л. 47-48, 50, 140-144). Динник и Лопатин были арестованы и высланы из Москвы в связи со студенческими волнениями, перекинувшимися в конце марта 1869 г. из Петербурга в Москву.

56. Правительственный вестник. 1871. № 158.

57. Засулич В.И. Указ.соч. С. 44.

58. Успенский был знаком со многими каракозовцами и стремился вступить в их общество (Чешихин-Ветринский В.Е. Н.Г. Чернышевский. 1828–1889. Пг., 1923. С. 177-178).

59. Правительственный вестник. 1871. № 158.

60. Из других участников того же кружка членом «Народной Расправы» стал Пирамидов. Б.К.

61. Герман Александрович Лопатин… С. 45. Негрескул в своем письме Лопатину сообщал, между прочим, что, по мнению Нечаева, правительство, отправляя в ссылку в разные места России студентов, участвовавших в движении 1868–1869 гг., способствует тем самым распространению революционной пропаганды. Лопатин в ответе Негрескулу опровергал эти расчеты Нечаева, ссылаясь, во-первых, на то, что сосланные студенты – по преимуществу «желторотые первокурсники, играющие во всяком движении роль толпы», и во-вторых, на то, что в местах ссылки они поставлены в условия, делающие для них пропаганду невозможной (Там же. С. 47). Редактор этого сборника А.А. Шилов не понял, что Ольхин в письме Негрескула и N в письме Лопатина – несомненно, Нечаев.

62. Там же. С. 70. Курсив мой. Б.К.

63. Лопатин пишет о себе в автобиографии в третьем лице. Б.К.

64. Там же. С. 10.

65. Правительственный вестник. 1871. № 163.

66. Там же.

67. Герман Александрович Лопатин… С. 66. Курсивом – места, подчеркнутые Лопатиным.

68. Стеклов Ю.М. Михаил Александрович Бакунин, его жизнь и деятельность. 1814–1876. Т. 3. М., 1927. С. 434. Большую удачу Лопатин нашел у Маркса, которого ему удалось убедить в том, что «вся история о Нечаеве выдумана и лжива от начала до конца». В кавычках слова из письма Маркса к Энгельсу от 5 июля 1870 г. (см.: Там же. С. 433-434).

69. В кавычках слова Засулич. См.: Засулич В.И. Указ.соч. С. 61.

70. Герман Александрович Лопатин… С. 61.

71. «Zur Kritik der politischen Ökonomie» («К критике политической экономии») – работа К. Маркса, опубликованная в 1859 г. в Берлине.

72. Герман Александрович Лопатин… С. 55, 62.

73. Правительственный вестник. 1871. № 198.

74. Там же.

75. Показания Негрескула 15 января 1870 г. // ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 115. Ч. 3. Л. 213-218.

76. Вот как она описывает их первое свидание в Женеве: «В дверь постучались. Вошел молодой человек, представившийся мужу (я не расслышала фамилии), издали поклонился мне и сел на стул у окна, спиной к свету. Муж присел против него, и они стали разговаривать. Молодой человек мне показался некрасивым и неинтересным – сухощавый, широкоплечий, с коротко остриженными волосами, почти круглым лицом. Я села в стороне на диване, но так как разговор они вели вполголоса, из скромности взяла книгу и перестала обращать на него внимание. Через несколько времени муж вышел зачем-то из комнаты. Я опустила книгу, подняла глаза и встретилась с глазами незнакомца. Небольшие темные глаза смотрели на меня с таким выражением холодного изучения, с такой неумолимой властностью, что я почувствовала, что бледнею, не могу опустить век, и страх, животный страх охватил меня, как железными клещами. Никогда, ни раньше, ни после в своей жизни я не испытывала ничего подобного. Должно быть, вошел мой муж, потому что он отвел глаза, и я овладела собой. Сколько времени он у нас пробыл, я не знаю. Я машинально перевертывала страницы и чувствовала себя слабой и разбитой. Когда он ушел, я спросила мужа: кто это? – Нечаев… Ни разу я не говорила с этим необыкновенным человеком, видела всего три раза в жизни почти мельком, но и теперь через сорок лет, я помню его глаза, я понимаю, что люди могли рабски подчиняться ему» (Негрескул М.П. Отрывок из воспоминаний. // Воля. 1906. № 5. С. 9-10).

77. Т.е. типографско-издательские возможности. Б.К.

78. Цит. по: Материалы для биографии М.А. Бакунина. Под ред. В.П. Полонского. Т. 3: Бакунин в первом Интернационале. М., 1928. С. 538.

79. Стеклов Ю.М. Указ.соч. С. 433.

80. Правительственный вестник. 1871. № 199.

81. Подчеркнуто Негрескулом. Б.К.

82. Засулич В.И. Указ.соч. С. 61.

83. Нечаев делал попытки привлечь и Негрескула на свою сторону. С этой целью он по возвращении в Россию, – по-видимому, в сентябре или в начале октября, – посетил Негрескула. Жена последнего в своих воспоминаниях пишет об этом следующее: «Муж мой не посвящал меня в свои конспиративные дела, поэтому я не знала, что он получал письма от Нечаева, что последний хотел его непременно привлечь в организацию, и потому была поражена и несколько испугана, когда однажды поздно вечером пришел Нечаев. Моя комната была проходная и, чтобы попасть в кабинет мужа, надо было пройти через нее. Нечаев прошел, не поклонившись мне, завернутый в плед до самых глаз, но я сейчас же узнала его. Муж шел за ним с серьезным и даже суровым лицом. Разговор у них был, очевидно, крупный, потому что временами голоса сильно повышались. Через полчаса Нечаев быстро прошел мимо меня в переднюю и ушел» (Негрескул М.П. Указ.соч. С. 9-10).

84. Показания Колачевского. // Правительственный вестник. 1871. № 198.

85. Негрескул был болен туберкулезом, от которого погиб, не дождавшись окончания процесса нечаевцев. Б.К.

86. Штакеншнейдер Е.А. Из дневника 1861–1870 гг. // Голос минувшего. 1916. № 4. С. 68.

87. Нечаев в свою очередь платил ему тем же самым: он рассказывал своим московским товарищам, что Негрескул, якобы, «выдал» его властям (Нечаев и нечаевцы. М.; Л., 1931. С. 105).

88. Колачевский был арестован в апреле 1869 г., но скоро освобожден. Очевидно, в III отделении ему показывали одну из присылавшихся Нечаевым из-за границы на имя разных лиц прокламаций. Б.К.

89. Правительственный вестник. 1871. № 199.

90. Показания Скипского (из дела уголовного отделения I департамента министерства юстиции). // РГИА. Ф. 1405 (Министерство юстиции). Оп. 71 (1873 г.). Д. 6548. Л. 2-4.

91. Публицист, сотрудник «Отечественных Записок», «Недели» и других радикальных изданий того времени. Б.К.

92. Негрескул, как мы упоминали, писал на педагогические темы. Б.К.

93. Показания Негрескула. // Правительственный вестник. 1871. № 199.

94. Письмо это дошло до нас в копии, сохранившейся в деле уголовного отделения I департамента министерства юстиции: РГИА. Ф. 1405 (Министерство юстиции). Оп. 71 (1873 г.). Д. 6547. Л. 248-249.

95. Правительственный вестник. 1871. № 199.

96. Засулич В.И. Указ.соч. С. 67.

97. Там же. С. 61.

98. Показания Александровской. // Правительственный вестник. 1871. № 198.

99. Показания, данные Кузнецовым непосредственно после ареста, до нас не дошли; на суде же он упоминал о Негрескуле следующее: «Не помню, кем мне было сообщено, что в Петербурге много недовольных существующею реакциею, что многие собираются между собой и толкуют о средствах найти выход из тяжелого положения, причем указывали на одно собрание, состоявшее даже из 50 человек, в котором говорилось, между прочим, о средствах помогать народу. В этом собрании яснее других выражался Негрескул, который и приобрел всеобщее сочувствие и выбран был в президенты собрания» (Правительственный вестник. 1871. № 157). Возможно, что Кузнецов имел в виду одно из собраний, происходивших в Вульфовской коммуне.

100. ГА РФ. Ф. 109 (III отделение). Оп. 154 (3 эксп., 1869 г.). Д. 115. Ч. 3. Л. 213-218.

101. На медалях была надпись «Александр II» и изображение императорской короны с надписью вокруг: «Благодарю моих верных холопов за усмирение Петербургского университета. Для передачи в лейб-гвардии Преображенский полк». Негрескул объявил, что изображение этих медалей досталось ему, вероятно, вместе с другими вещами в доме П.Л. Лаврова. Медали относились к 1861 г., когда Преображенский полк принимал участие в усмирении студенческого движения.

102. Вероятно, «Народную Расправу» писал Бакунин; однако взгляды, развитые в ней, несомненно, разделялись и Нечаевым.

103. Шишко Л.Э. Собрание сочинений. Т. IV. С. 140.

104. Воспоминания Льва Тихомирова. М.; Л., 1927. С. 60. Тихомиров ошибается, относя появление слова «народники» к 1872 г. Оно появилось раньше. В конце 60-х годов реакционная пресса стала иронически именовать «народниками» людей, стремившихся работать на пользу народа.

105. Л.Э. Шишко приводит один любопытный факт, подтверждающий правильность этого вывода. В 1873–1874 гг., т.е. тогда, когда новый курс, принятый чайковцами, уже вполне определился, у некоторых из них, например, у Синегуба, под влиянием известий о голоде в Самарской губернии, стала возникать мысль о поездке туда для агитации. Этот проект вызвал возражения; напр., Чайковский отнесся к нему крайне отрицательно. См.: Шишко Л.Э. Собрание сочинений. Т. IV. С. 211.

106. Кропоткин П.А. Указ.соч. С. 331.

107. К сожалению, об этих стачках мы не располагаем никакими сведениями. Однако о том, что в Иванове стачки рабочих наблюдались еще в начале 60-х годов, свидетельствует сообщение экономиста В.П. Безобразова, изучавшего ивановскую промышленность в 1861 г. Отмечая, что нигде в России неприязненные отношения между рабочими и фабрикантами не выступают так резко, как здесь, он писал: «В Иванове несколько раз доходило, – и мы были сами свидетелями, – до настоящих французских и английских стачек рабочих; работники массами покидали фабрики и составляли между собой складчины деньгами, а за неимением денег – армяками и тулупами» (Безобразов В. Село Иваново. // Отечественные Записки. 1864. № 1. С. 285).

108. Ср. интересные замечания относительно «причины дробления народнической литературы» в книге А. Камегулова «Стиль Глеба Успенского». (Л.: «Прибой», 1930. С. 54-55).

109. Община. 1870. № 1. С. 3.

110. Козьмин Б. Неудавшаяся провокация. Новое о С.Г. Нечаеве. // Красный архив. 1926. № 1 (14). С. 143-150.

111. Засулич В.И. Указ.соч. С. 69.

112. Фроленко М.Ф. Собрание сочинений. Т. 1. М., 1930. С. 178.

113. Единственным исключением является нечаевец Кошкин, работавший в 70-х годах в самарском революционном кружке. Вдохновившись примером Нечаева, он отправил на тот свет одну женщину, грозившую членам кружка доносом. Этим актом Кошкин рассчитывал сплотить членов кружка. Однако после совершения своего подвига Кошкин в скором времени отошел от участия в революционном движении (Бух Н.К. Воспоминания. М., 1928. С. 48-49).

114. Воспоминания Льва Тихомирова. С. 45-46.

115. Там же. С. 46.

116. См. мою статью «К истории “Молодой России”» (Каторга и ссылка. 1930. № 6).

117. О склонности Ишутина к мистификациям см. в брошюре М.М. Клевенского «Ишутинский кружок и покушение Каракозова» (М., 1927).

 

Метки: , ,

Нечаевцы в нечаевском деле: постановка проблемы


В конце 1860-х гг. в русском революционном подполье произошел ряд событий, которые можно объединить под названием нечаевского дела: образование в студенческом движении 1868–1869 гг. политического крыла, издание и распространение С.Г. Нечаевым, М.А. Бакуниным и Н.П. Огаревым радикальных прокламаций, попытки создания организации «Народная расправа» и ряд сопутствующих сюжетов. Привлеченные к следствию и суду по нечаевскому делу лица известны в истории как «нечаевцы». Должного внимания со стороны исследователей они не получили. Отметим, что даже четкого разграничения в применении термина «нечаевцы» между участниками «Народной расправы», подсудимыми на процессе нечаевцев 1871 г. и всеми привлеченными к следствию лицами в литературе не прослеживается.

Главной причиной историографического пробела является фигура самого Нечаева, которая вытеснила из поля зрения менее заметных лиц. Нередко дискуссии вокруг его личности приобретали публицистический и идеологический характер. Так, в 1920-е гг. А. Гамбаров ставил вопрос о его «исторической реабилитации»: в Нечаеве он видел «гениального одиночку», «предшественника рабочего класса», который не смог в чуждой ему среде народнической интеллигенции эффективно вести революционную работу [1]. Подобные взгляды в литературе затем сменились на противоположные: авторы книги «Чернышевский или Нечаев?» в 1970-е гг. относили последнего к «мнимым» революционерам, отмечая, что «нечаевщина» была и остается «антиподом революции» [2]. В современной историографии нередко встречаются мнения, согласно которым в «нечаевщине» можно видеть истоки не только бланкистских и террористических настроений, но даже «сущностных черт таких масштабных явлений, как “военный коммунизм”, “сталинщина” и “развитой социализм”» [3].

Внимание к наиболее видным революционерам способствовало исследованиям отношений и сотрудничества Нечаева с Бакуниным и Огаревым в ходе прокламационной кампании [4], а также с другими известными деятелями [5]. Проблема «Нечаев и нечаевцы» была открыто заявлена разве что Б.П. Козьминым в предисловии к сборнику с соответствующим названием: историк, справедливо отметив неразработанность темы, поставил задачу «изучить состояние революционных сил в России» в конце 1860-х гг., чтобы понять, на кого опирался в своей деятельности Нечаев, откуда он, по выражению Козьмина, «извлекал подходящий материал» для своей организации [6]. Рамки сборника позволили лишь опубликовать важные источники по этой теме, но освещение конфликтов Нечаева с его оппонентами (некоторые из которых, по иронии судьбы, также стали «нечаевцами», оказавшись на скамье подсудимых в 1871 г.) можно найти в статье Козьмина 1932 г. [7] Достойного продолжения его работа не нашла — возможно, по причине изменившегося в советской историографии отношения к проблематике народнического движения и прекращения деятельности Общества политкаторжан.

Ценные факты о нечаевцах в литературе можно почерпнуть из ряда исследований процесса нечаевцев. Например, Н.А. Троицкий в статье на соответствующую тему анализирует социальный состав и возраст обвиняемых, приводит подсчеты количества подсудимых [8]. Но обращение к этому сюжету чаще происходило в контексте истории отечественного судопроизводства, а не истории революционного движения. Невнимание к ситуации в революционном подполье может приводить к ошибочным выводам. Так, в статье с характерным названием «Благонамеренные демоны» А. Грезнева рассматривает речи присяжных поверенных исключительно как оправдание «демонических фигур» подсудимых, успешную попытку «убедить общественное мнение в несправедливости возложенных на их подопечных обвинений» [9].

Действительно, адвокаты нечаевцев утверждали, что никто из обвиненных, по словам К.К. Арсеньева, «не соединяет в себе условий, из которых слагается тип заговорщика», что все они оказались вовлечены в нечаевскую авантюру благодаря, «с одной стороны, обману, с другой стороны — доверчивости и самообольщению» [10]. Однако стоит ли искать в этом только лишь профессиональные интересы адвокатуры?.. Дальнейшие судьбы нечаевцев, чаще либо выпавших из революционного движения совсем, либо пошедших по пути нерадикальной народнической пропаганды, заставляют согласиться с мнением Арсеньева. Козьмин из десятков нечаевцев смог назвать последователем Нечаева лишь одного П.М. Кошкина (даже не члена «Народной расправы»), который пошел на убийство женщины, грозившей членам его кружка доносом [11].

Безусловно, восприятие всех нечаевцев лишь как случайных пострадавших будет столь же неверным обобщением, как и взгляд на них как на «бесов». Например, в ходе студенческих волнений пронечаевскую позицию занял В.Н. Черкезов, бывший ишутинец и участник петербургского кружка «Сморгонская академия». Имевшего неплохой подпольный опыт Черкезова вряд ли можно считать наивным юношей, поддавшимся психологическому воздействию Нечаева. В личном письме он называл Нечаева человеком «не с особенно ясным и широким развитием», который не может «даже быть представителем серьезной и последовательной политической агитации» [12]. Очевидно, Черкезов стал участником нечаевской авантюры, чтобы реализовать собственные политические амбиции. Подобной прагматичностью можно объяснить и сотрудничество с Нечаевым П.Н. Ткачева [13]. Но приходить к общим для всех нечаевцев выводам стоит только после серьезного изучения частных случаев.

Даже в специальной литературе можно найти сомнительные допущения, свидетельствующие о плохом изучении проблемы. Так, в научной энциклопедии «Революционная мысль в России» А.Ю. Минаков безапелляционно утверждает, будто Нечаеву «удалось сформировать около 30 кружков, которые объединяли до 400 человек» [14]. Вероятно, это число имеет своим источником утверждения нечаевца А.К. Кузнецова, который также говорил и о 310 арестованных по нечаевскому делу. Однако реально комиссией сенатора Я.Я. Чемадурова было допрошено около 200 человек, из которых 152 стали подследственными и только 87 были привлечены к суду [15]. Из подсудимых участниками «Народной расправы» было не более 60 человек [16].

Неразработанность темы нельзя списать на отсутствие источников. Своего исследователя ждут архивные судебно-следственные материалы: многотомные дела III отделения [17], материалы уголовного отделения I департамента министерства юстиции [18] и др. И это не говоря об источниках личного происхождения, которые могут освещать проблему взаимоотношений Нечаева и нечаевцев с неожиданных ракурсов. Например, сопоставление мемуаров Ф.А. Борисова [19] с фактами так называемого Елизаветградского дела [20] позволило выдвинуть предположение, что фигуранты этого дела В.И. Кунтушев и М.П. Троицкий не только не исповедовали террористические идеи и были близки Нечаеву (как нередко считалось в литературе), но, напротив, из-за их несогласия с радикальными установками Нечаева последний написал на них анонимные доносы в местную полицию [21].

Итак, вышеизложенный анализ историографической ситуации позволяет сделать вывод, что проблема нечаевцев в нечаевском деле почти не исследована. Без понимания характеров и мотивов десятков нечаевцев невозможно понять ни место и роль самого Нечаева в истории русского революционного движения, ни ответить на вопрос о том, что же скрывалось под известным публицистам и писателям словом «нечаевщина» в реальной исторической ситуации конца 1860-х гг.

Печатается по изданию: Исторические документы и актуальные проблемы археографии, источниковедения, российской и всеобщей истории нового и новейшего времени. Сборник материалов Пятой международной конференции молодых ученых и специалистов «Clio-2015» / {гл. редактор А.К. Сорокин, отв. ред. С.А. Котов}. М.: Политическая энциклопедия, 2015. С. 133–137.
2015 г.

Виктор Кириллов

 

Метки: , ,

Пензенские активисты привели в порядок памятную доску Георгию Кутузову


Накануне очередной годовщины событий, связанных со штурмом и взятием Пензы мятежными войсками Чехословацкого легиона в мае 1918 года, в нашем городе был проведен субботник возле памятной доски участнику боев с белочехами Георгию Владимировичу Кутузову. Такую акцию провели в воскресенье, 24 мая, активисты пензенской молодежной организации «Поколение Нового Времени» (ПНВ). За работу взялись с самого утра.
Совместными усилиями общественники отмыли мемориальную табличку на стеле, очистили и покрасили акриловой краской бетонное основание, расчистили прилегающую территорию от мусора и опавших веток. Перед покраской основания ребята вскопали землю и посадили семена многолетних цветов, которые должны прорасти уже на следующей неделе. Видно, что работа проведена не малая.


В ходе уборки ребят поддерживали местные жители и обычные прохожие. Место достаточно оживленное для частного сектора.
Напомним, что 97 лет назад во время восстания чехословацкого корпуса бои в Пензе проходили на разных улицах, в том числе и на Грязной Березовке. Именно здесь погиб 24-летний красногвардеец Георгий Кутузов. Пуля белочеха настигла его, как сказано на мемориальной доске, у пулемета на боевой горе. В его честь в феврале 1919 года переименовали улицу, а позже установили памятный знак.

После субботника активисты почтили память Георгия Кутузова и всех тех, кто отдал свои жизни при обороне города 28-29 мая 1918 года, минутой молчания.
«Мы провели данную акцию для того, чтобы обратить внимание молодых людей на историю обороны Пензы от белочехов в мае 1918 года. Ведь многие до сих пор думают, что улица Кутузова имеет отношение к великому полководцу, однако она названа в честь нашего земляка», – пояснил председатель Совета ПНВ Иван Финогеев.
По словам Ивана Финогеева, целью мероприятия также является протест против героизации чехословацких легионеров.
«Как бы мы не хотели, но белочехи снова «вернулись» в Пензу. В этом году на железнодорожной станции Пенза-III появился памятник в честь погибших в 1918 году в Пензе бойцов Чехословацкого легиона. Его открыли и установили без лишнего шума, чтобы, по всей видимости, не провоцировать общественное недовольство. В ходе белочешского мятежа наш город был захвачен. Тогда мирное население находилось в смертельной опасности. Грабежи, сожженные дома, расстрелы мирного населения, пытки красноармейцев, страшные «поезда смерти»… Эти «доблести» сейчас увековечили у нас в Пензе. На этом фоне подвиг защитников города отходит на второй план», – рассказал активист.

Лидер ПНВ заверил, что молодежная организация готовится к протесту. Месяц назад нами были сделаны запросы в органы власти с вопросами: кто являлся инициатором установки памятника; когда состоялось его открытие, и кто из официальных лиц присутствовал на нем; на чьи денежные средства был установлен памятник; на чьем балансе находится данный памятник; проводились ли общественные слушания по поводу установки памятника. На сегодняшний момент ответы пока не получены.

Павел Барабанщиков,
пресс-служба ПНВ
Фото автора

 

Метки: , , ,

Любимая жена всех в телевизоре убеждает, что террорист он


Частушка была такая, со словами «не ходите девки замуж…».

На Россия24 дали сюжет с женой пленного раненого россиянина из Тольятти. После просмотра хочется сказать: «не женитесь парни».

Пленный военнослужащий — конвенции международные, соответствующее обращение и возврат, либо обмен.
Доброволец — значит террорист и лет 15 в случае, если повезёт. А так пожизненное.
Любимая жена всех в телевизоре убеждает, что террорист он…

Но я не о любви, о другом.
Вот даже людям, не обладающим смекалкой и находчивостью генералов ГРУ и МО, ясно, что человек служил, во всяких там ведомостях расписывался. Решил уволиться — заявление небось писал, на котором дата и резолюция чья-то. Вот расчёт получил — снова роспись, дата.
Ну и продемонстрируй все эти бумаги крупным планом. И жену его не надо тогда искать, да расспрашивать…

Уволился в декабре, говорит, чтоб к семье поближе быть. Совместно решение принимали. С тех пор и не видела. Вот токо щас по телевизору… Еле узнала… Пытали, наверно…

 

Метки: , , ,

Геноцид: Где больному пенсионеру взять столько здоровья и денег на походы по медучреждениям?


Все-таки решила написать краткую заметку о некотором событии из жизни моих знакомых.
Заболела моя подруга. Она пенсионерка так же как и я. Так же как и я работает. Только, в отличие от меня, работает не в нашем Подольске, а в Москве. Ежедневно она тратит на дорогу 5 часов ( 5 часов, вы вдумайтесь только!) на дорогу на работу и обратно, чтобы заработать 27-30 тысяч рублей.

За последние три года подруга сбросила 14 кг живого веса, радуясь и гордясь достижению. Она перестала есть мясо, сало, колбасу, белый хлеб, жареную картошку, сахар, ограничила соль. Налегала на творог, молоко, йогурты, овощи и фрукты и пеняла мне на мою упертость, отсталость и приверженность к мясопродуктам и жареной картошке. Но я осталась верна борщу с кусками мяса, жирной рыбе и копченой грудинке.

Видимся мы довольно редко, и я не видела подружку 4-5 месяцев. В феврале она зашла ко мне не надолго, и я чуть не упала от ужаса, увидев изможденное больное существо, похожее на мою подругу, только замученное, бледное и худое. Оказывается, она стала плохо себя чувствовать, потеряла еще 7-8 кг веса и сделанный ею анализ крови поверг в ужас участкого врача: гемоглобин — 85, при норме от 120 до 150, а тромбоциты 26, при норме от 150 до 250. Поъемы температуры, кровоизлияния в коже, носовые кровотечения. Вобщем, положили в больничку.

Целый месяц ее обследовали, брали пункции, делали анализы, и за весь месяц перелили всего 600 г крови. Хотя и это малое количество перелитой крови подняло гемоглобин до 105. Потом выписали и велели ехать в МОНИКИ к светилам. Поехала она к этим светилам.

Ездила изо дня в день, сдавала анализы. Результаты светила записывали в ее карточку, потом эти результвты переписывала участковый врач по месту жительства в Подольске. Отмечу сразу — никакого лечения, даже симптоматического ей не проводили, ни в МОНИКах, ни в Подольске; медицинские светила МОНИКов давали направления на следующую партию анализов и велели это делать и результаты привозить к ним.

То есть, больной человек приезжает на прием к врачу, получает пачку направлений на анализы, лабораторные стекла и, высунув язык, шпарит по московским институтам гематологии, лабораториям; сдает остатки своей крови, потом летит за результатами, отвозит врачу и получает новые направления. Этой свистопляске уже почти два месяца, у подруги появилась отрицательная динамика: увеличился лимфоузел на шее, гемоглобин еще упал, в крови появились незрелые клетки многих компонентов крови, чего не бывает в норме.

И ни один чудо-доктор не назначил подруге перелить кровь, тромбоцитарную массу, хотя бы для того, чтобы снять, смягчить болезненную симптоматику.

Я вот думаю, это теперь такая метода в лечении больных пенсионеров? Теперь их будут до усёру обследовать и не лечить, чтобы быстрее умирали под бдительным немилосердным оком нашей медицины? Медицина же сейчас страховая.
Я подозреваю, что лечение подруги не проводится из экономии страховых средств медучреждений. Медицина — это бизнес. Зато подруга уже истратила на одни только анализы более 20000 рублей. Один из ее анализов стоил 12000 рублей. Лечитесь, дорогие больные! И ни в чем себе не отказывайте!

А вы только представьте себе, сколько сил надо больному человеку для бесконечных поездок по лабораториям в Москву, с утра, в часы пик?

Вывод из всего таков — для того, чтобы в наше время болеть, надо иметь недюженное здоровье! И деньги.
Если этого нет, то тогда ваша песенка спета! Заболевший не выдержит марафона.
Будьте здоровы, братья и сестры! Будьте здоровы на долгие годы.

http://sanna2010.livejournal.com/5351677.html

комменты

оптимизация меда еще на марше, да и сознание докторов еще с остатками человечности от СССР — то ли еще будет
————
Да, новое поколение так называемых врачей покруче будет. Это будут бизнесмены. И ждет нас печальное будущее.

 

Метки: , , , ,