RSS

Архив за день: 2015/10/18

ЗАКАБАЛЕННЫЙ ТРУД


Ускоренным темпом идет отмена последних остатков завоеваний Октябрьской революции. Три постановления за две недели: о трудовых книжках, об упорядочении трудовой дисциплины и «улучшении» практики социального страхования и новый текст военной присяги — ни намека на братство народов, ни слова о борьбе даже за свой собственный, советский социализм. Жадная и обнаглевшая бюрократия все дальше толкает Сталина по этому пути и требует все новых жертв. Обнаруживши на 22-ом году революции свое полное банкротство и абсолютную неспособность наладить хозяйственную жизнь страны, она ищет новых козлов отпущения. Расстрелы старых большевиков, «троцкистов», врагов народа и вредителей не помогли; она набрасывается теперь на рабочих, стараясь свалить на них ответственность за свои преступления. И все это делается именем Октября, и, только по настоятельному требованию самих масс. Дошло даже до того, что рабочие сами требуют своего закрепощения и отмены социального страхования; резолюции, одобряющие последние постановления правительства, принимаются на всех рабочих собраниях единогласно.

Как известно, в СССР всякому постановлению, направленному к резкому ухудшению положения масс, предшествует подготовительная кампания в прессе. На сей раз кампания была краткая, но энергичная. В редакцию «Правды», начиная с 14-го декабря, посыпались письма, заявления, статейки, особые мнения стахановцев, мастеров, директоров предприятий, председателей фабкомов и прочих бюрократов мелкого и среднего калибра. Все они в один голос твердили, что рабочий класс СССР в своем подавляющем большинстве — не считая небольшой группы стахановцев — состоит из лодырей, прогульщиков, рвачей, перебегающих с места на место в «погоне за длинным рублем». Ни слова о нищенской заработной плате, ни намека на причины, заставляющие рабочих бежать с одного предприятия на другое.

Не подлежит сомнению, что текучесть рабочего состава действительно приняла катастрофические размеры. Цифр и данных по этому вопросу советская печать не приводит, но из отдельных сообщений в «Правде» за время с 15 по 27 декабря, нам удалось установить следующее:*1 На Люборецком заводе с.-х. машин за девять месяцев нынешнего года «сменилось около трети всех рабочих. Пришло 1.667 человек, а ушло по разным причинам 1.885»; на чулочной фабрике им. Ногина за 11 месяцев с фабрики ушло около полутора тысяч человек; на «Красном Треугольнике» за 11 месяцев ушло 1.100 рабочих и служащих; на кожевенном заводе в Ворошиловграде из 283 рабочих за 11 месяцев ушло 177, т.-е. 62,5%; в комбинате «Сталинуголь» в ноябре уволено 10.600 человек, а поступило 13.770; на московской обувной фабрике «Парижская Коммуна» за 11 месяцев ушло 3.345 человек; на киевской кондитерской фабрике им. Карла Маркса, при общем количестве в 5.200 человек, за 11 месяцев уволено 2.853, т.-е. 54,9% и т. д., и т. п.

Тут дело не только в том, что рабочие бегут с предприятий; очевидно, идут также массовые увольнения, произвольные, без достаточных оснований. Директора жалуются в «Правде» на профсоюзы, на суды и даже на парторгов, «которые только то и делают, что любыми способами стараются вернуть на завод дезорганизаторов». А из данных, опубликованных Н. Судариковым, членом Московского областного суда, в «Правде» от 21. 12, мы узнаем, что из 227 случаев увольнений за нарушение трудовой дисциплины, народными судами восстановлены: 80 — с полной оплатой времени вынужденного прогула, 38 — с частичной оплатой и 18 без оплаты. Всего, следовательно, восстановлено 136 человек, т.-е. 59,9%. Никто не заподозрит ни советские суды, ни профсоюзы, ни парторги в чрезмерной заботе об интересах рабочих.

Как бы то ни было, цифры текучести действительно потрясающие, никакое производство не может этого выдержать. Но, повторяем, в корень вещей не смотрят, причинами ее не интересуются. Не повышением заработной платы (наоборот, телеграмма Гаваса от 8. 1. сообщает о понижении сдельной зарплаты) и созданием стимула для работы, т.-е. мало-мальски сносных условий труда и жизни, стараются помочь беде, а… закрепощением рабочих, _______________

*1 К сожалению, только в редких случаях приводятся данные об общем числе рабочих на данном предприятии. введением трудовых книжек. Сталин тут ничего нового не придумал, он просто напросто заимствовал у Гитлера, введенные им в 1934 году, рабочие книжки. Паспортов оказалось недостаточно, в них не указывалась причина увольнения, не заносились все проступки рабочих, да и кроме того они ведь находились на руках у рабочих. Трудовые же книжки хранятся у администрации и рабочий в полном смысле этого слова прикреплен к заводу: без разрешения начальства он не может теперь двинуться с места, зато начальство может его в любой день выбросить на улицу. Разница между советскими трудовыми и гитлеровскими рабочими книжками в том, что в последних не указывается причина ухода рабочего с работы, и он имеет право перейти на другой завод, если ему это выгодно.

Дело не ограничилось одним прикреплением рабочих к предприятиям. Декретом от 28. 12. введены драконовские меры за опоздание на работу, задержку в столовых и т. п. Спору нет, трудовая дисциплина вещь важная и рабочее время должно быть полностью и рационально использовано. Но нельзя же делать рабочих ответственными за неналаженность средств сообщения и непорядки в столовых. Декрет предписывает увольнение за 4 опоздания в течение двух месяцев и не признает никаких смягчающих обстоятельств. Мы знаем, как ходят в СССР пригородные поезда. В Москве «1 января, например, опоздало 46 пригородных поездов, 2 января — 43 поезда… Некоторые поезда опаздывают на час и больше» («Правда», 7. 1. 39). «За 20 дней декабря в Харьков прибыли с опозданием 395 пригородных поездов, при чем иные из них опоздали на 4-5 часов» («Правда», 5. 1. 39). Однако, «поездникам», т.-е. живущим за городом рабочим, дали понять, «что проживание за городом не служит оправданием несвоевременного прихода на работу» («Правда», 3. 1. 39). А таких «поездников» не мало: на 800 человек дневной смены N 3 московского автозавода имени Сталина 108 «поездников». Что же, выходит, что они ответственны и за снежные заносы и за опоздания поездов?

Задержка в столовых приравнена к опозданиям. По существу нельзя было бы возражать и против требования, чтобы обеденный перерыв точно соблюдался, если бы в столовых царил порядок и обеды отпускались во время. Рабочим же долго приходится стоять в очередях. Так, на макеевском металлургическом заводе «во время завтрака в прокатном цехе N 4 обычно наблюдались большие очереди, рабочие теряли много времени» («Правда», 4. 1. 39).

Оказывается, даже чтоб попасть на завод нужно стоять в очереди. «Смена начала работать во время. На работу основная масса рабочих приехала даже раньше срока. Комендатура не подготовилась к этому, и у проходных образовались очереди. Мне, например, пришлось простоять минут десять. 8 человек опоздали» («Правда», 4. 1. 39).

Неналаженность и беспорядок во всем, от самого крупного до последних мелочей. Яркую картину того, что творится на производстве дают следующие два заявления в «Правде». Начальник смены листо-прокатного цеха N 2 Верх-Исетского металлургического завода М. Шипанов пишет: «У нас в цехе больше квалифицированные рабочие. Однако, что ни день, администрация заставляет нас отправлять квалифицированных рабочих на разгрузку угля, дров и сырья. А так как разгрузка — дело непривычное, это крепко бьет по заработку. Рабочие говорят мне: партия и правительство требуют, чтобы мы каждую минуту берегли. Так дайте же нам возможность работать» («Правда», 2. 1. 39). А директор фабрики «Скороход» жалуется: «На днях партийный комитет предложил моему заместителю тов. Бельскому снять с работы 150 рабочих для выполнения общественных мероприятий» («Правда», 18. 12). Где уж там план выполнять!

Теперь уже не троцкисты и бухаринцы, враги народа и вредители виноваты в срыве плана, а летуны, прогульщики и рвачи. «По их вине завод имени Ленина недодал в нынешнем году государству продукции на 5 миллионов рублей» — такого рода заявлениями пестрят страницы «Правды».

Одновременно с кампанией против летунов и прогульщиков была поднята и кампания за изменение социального страхования в СССР. Началась она с вопроса об отпуске по беременности. Декрет от 28. 6. 1936 г. о запрещении абортов торжественно провозгласил право работниц и служащих на отпуск в 56 дней до и столько же дней после родов. Этим же декретом (Раздел П, п. 9) установлено «уголовное наказание за отказ в приеме на работу женщин по мотивам беременности». Теперь же оказывается, что «закон об отпусках по беременности утверждался много лет назад» и устарел («Правда», 15. 12.); что «существующие законы на этот счет явно не соответствуют уже нашей действительности» («Правда», 20. 12.); что работницы злоупотребляют отпусками по беременности. Все в один голос твердят, что жизнь стала такая легкая и хорошая, что столь продолжительный отпуск не только не нужен, но даже вреден. Стахановки рассказывают о том, как тяжело женщинам приходится работать дома во время декретного отпуска, значительно тяжелее, чем на фабрике. Они должны убирать, готовить, стирать и шить — лучше уж пойти пораньше на работу. А кто же будет делать эту работу за них, когда они будут на фабрике?

Цель этой артиллерийской подготовки была ясна, но все же драконовские мероприятия, сведение отпуска до 35 дней до и 28 дней после родов, явились полной неожиданностью. Не следует забывать, что женщины в СССР работают в тяжелой промышленности, даже в шахтах, и они физически не в состоянии приступить к такого рода работе через четыре недели после родов. Даже в фашистской Германии женщина пользуется шестинедельным отпуском до и после родов и отпуск этот, в случае нужды, автоматически продлевается.

Что касается общего социального страхования в СССР, то мы из заметок в «Правде» узнали, что такого замечательного социального страхования, как в СССР нет нигде. Оказывается: человек «проработает один день — имеет право на пособие» («Правда», 14. 12); в «соцстрахе деньгами бросаются направо и налево» и бюллетени «порой врачами выдаются бесконтрольно» («Правда», 19. 12); что бюллетенями пользуются лодыри и прогульщики, чтобы ходить в театр и развлекаться. (О том, как в действительности поставлено дело социального страхования в СССР, см. «Б. О.», N 66-67). Социальное страхование должно, — по мнению авторов заметок, — быть оставлено только для ударников и стахановцев и стать своего рода премией для них; на остальных же рабочих оно действует разлагающе.

Исходя из этой точки зрения постановление об «улучшении» практики социального страхования (почему это «улучшение» никому, кроме авторов постановления, не понятно) фактически почти полностью отменяет социальное страхование в СССР. Каждому ясно, что это значит, если в СССР — при столь большой текучести и большом количестве новостроек — пособие в размере 100% выдается лишь тем, кто 6 лет работает в данном предприятии; 80% — работающим от 3 до 6 лет; 60% — от 2 до 3 лет и 50% до 2 лет, причем не члены профсоюза получают пособие в половинном размере. Возьмем для примера Киевскую кондитерскую фабрику имени Карла Маркса: на 5.200 человек имеется 760 кадровых рабочих, работающих свыше 5 лет, т.-е. 14,6% имеют право на полное пособие; 77% всех рабочих и служащих работает больше года, т.-е. они имеют право на пособие в размере 50% зарплаты, а не члены профсоюза — 25%. И это при низкой советской зарплате! А сколько предприятий построено за последние годы — они даже и не существуют 6 лет. Но о новостройках в постановлении нет ни слова, о рабочих и даже стахановцах этих предприятий просто забыли.

Путевки в дома отдыха, по новому постановлению, предоставляются только тем, кто свыше двух лет работает непрерывно в данном предприятии. Они должны быть премией для стахановцев, «важнейшим рычагом для поднятия дисциплины».

Другим рычагом для поднятия дисциплины должны очевидно быть медали за трудовую доблесть и трудовое отличие и звание героя социалистического труда. «Известия» от 28 декабря откровенно формулируют смысл и значение введения этих медалей: установить «в социалистической стране неравенство между трудолюбивым работником и лодырем» и ввести «градацию общественных различий по трудовой характеристике людей». Стахановцы торжествуют победу. Они с гордостью признают, что это «их кампания», а передовица «Правды» от 30. 12. прямо говорит: «Это постановление защищает права стахановцев и ударников». Трудовыми же книжками они особенно довольны, в них будут записаны все отличия, все «честные и добросовестные работники будут на виду» и все их заслуги будут «как на ладони».

Все приведенные нами факты свидетельствуют о хаосе в производстве и полном провале стахановского движения. Победные реляции передовых «Правды» об успехах на промышленных фронтах никого уже не могут обмануть. Надежды, возлагаемые бюрократией на стахановское движение, не оправдались. (См. статью Н. Маркина в N 47 «Б. О.», где дан блестящий анализ стахановского движения). Оно не только не втянуло широкие массы, не только не подняло трудовой дисциплины, а, наоборот, развалило последние остатки ее. Создав привилегированный слой, к которому широкая масса рабочих относится с глухой ненавистью, оно, в невиданных до сих пор размерах, посеяло рознь внутри рабочего класса. Попытка бюрократии спасти с помощью стахановского движения промышленность окончилась полным провалом.

Последние постановления, наносящие столь тяжкий удар по кровным интересам рабочего класса, выдают его, связанным по рукам и ногам, бюрократии. У него нет своих профессиональных союзов, революционных организаций, нет и партии, которая возглавила бы его борьбу. Реакционная бюрократия, ставшая тормозом в развитии производительных сил страны, должны быть убрана, а это возможно только революционным путем.

Л. Яковлев.

Реклама
 

Метки:

ЗА СТЕНАМИ КРЕМЛЯ


Даже для людей, которые хорошо знают действующих лиц и обстановку, последние события в Кремле представляются непостижимыми. Особенно ярко я это почувствовал при вести о том, что расстрелян Енукидзе, бывший бессменный секретарь Центрального Исполнительного Комитета Советов. Не то, чтоб Енукидзе был выдающейся фигурой, совсем нет. Сообщения некоторых газет о том, будто он был «другом Ленина» и «одним из тесного кружка, который правил Россией», неверны. Ленин хорошо относился к Енукидзе, но не лучше, чем к десяткам других. Енукидзе был политически второстепенной фигурой, без личных амбиций, с постоянной готовностью приспособляться к обстановке. Но именно поэтому он являлся наименее подходящим кандидатом на расстрел. Газетная травля против Енукидзе совершенно неожиданно началась вскоре после процесса Зиновьева-Каменева в 1935 году. Его обвиняли в связи с врагами народа и в бытовом разложении. Что значит связь с «врагами народа»? Весьма вероятно, что Енукидзе, человек доброй души, пытался придти на помощь семьям расстрелянных большевиков. «Бытовое разложение» означает: стремление к личному комфорту, преувеличенные расходы, женщины и пр. И в этом могла быть доля истины. Но далеко все же зашли дела в Кремле, очень далеко, если пришлось расстрелять Енукидзе. Мне кажется поэтому, что простой рассказ о судьбе этого человека позволит читателю лучше понять то, что творится за стенами Кремля.

Авель Енукидзе — грузин, из Тифлиса, как и Сталин. Библейский Авель был моложе Каина. Енукидзе, наоборот, был старше Сталина на два года. В момент расстрела ему было около 60 лет. Уже в молодости Енукидзе принадлежал к большевикам, которые составляли тогда еще фракцию единой социал-демократической партии, наряду с меньшевиками. На Кавказе была в первые годы столетия оборудована отличная подпольная типография, сыгравшая немалую роль в подготовке первой революции (1905 г.). В организации этой типографии принимали деятельное участие братья Енукидзе: Авель, или «рыжий», и Семен, или «черный». Финансировал типографию Леонид Красин, будущий знаменитый советский администратор и дипломат, а в те годы молодой даровитый инженер, умевший, не без содействия молодого писателя Максима Горького, добывать на революцию деньги у либеральных миллионеров, вроде Саввы Морозова. С тех времен у Красина сохранились с Енукидзе дружеские отношения: они называли друг друга по имени и были на ты. Из уст Красина я слышал впервые библейское имя Авеля.

В тяжелый период между первой революцией и второй Енукидзе, как и большинство, так называемых, «старых большевиков», отходил от партии, на долго ли, не знаю. Красин успел за те годы стать выдающимся промышленным дельцом. Енукидзе капиталов не нажил. В начале войны он снова попал в ссылку, откуда уже в 1916 году был призван на военную службу, вместе с другими сорокалетними. Революция вернула его в Петербург. Я встретил его впервые летом 1917 года в солдатской секции петербургского Совета. Революция встряхнула многих бывших большевиков, но они с недоумением и недружелюбием относились к ленинской программе захвата власти. Енукидзе не составлял исключения, но держался более осторожно и выжидательно, чем другие. Оратором он не был, но русским языком владел хорошо и, в случае нужды, мог сказать речь с меньшим акцентом, чем большинство грузин, включая и Сталина. Лично Енукидзе производил очень приятное впечатление — мягкостью характера, отсутствием личных претензий, тактичностью. К этому надо прибавить еще крайнюю застенчивость: по малейшему поводу веснущатое лицо Авеля заливалось горячей краской.

Что делал Енукидзе в дни Октябрьского переворота? Не знаю. Возможно, что выжидал. Во всяком случае он не был по другую сторону баррикады, как г.г. Трояновский, Майский, Суриц — нынешние послы — и сотни других сановников. После установления советского режима Енукидзе сразу попал в состав президиума ЦИК’а и в секретари его. Весьма вероятно, что произошло это по инициативе первого председателя ЦИК’а, Свердлова, который, несмотря на молодые годы, понимал людей и умел ставить каждого на нужное место. Сам Свердлов пытался придать президиуму политическое значение, и на этой почве у него возникали даже трения с Советом Народных Комиссаров, отчасти и с Политбюро. После смерти Свердлова, в начале 1919 года, председателем был избран, по моей инициативе, М. И. Калинин, который удержался на этом посту — подвиг не маленький — до сегодняшнего дня. Секретарем оставался все время Енукидзе. Эти две фигуры, Михаил Иванович и Авель Сафронович, и воплощали собою высшее советское учреждение в глазах населения. Извне создавалось впечатление, что Енукидзе держит в своих руках добрую долю власти. Но это был оптический обман. Основная законодательная и административная работа шла через Совет Народных Комиссаров, под руководством Ленина. Принципиальные вопросы, разногласия и конфликты разрешались в Политбюро, которое с самого начала играло роль сверх-правительства. В первые три года, когда все силы были направлены на гражданскую войну, огромная власть, ходом вещей, сосредоточилась в руках военного ведомства. Президиум ЦИК’а в этой системе занимал, не очень определенное и во всяком случае не самостоятельное место. Но было бы неправильно отрицать за ним всякое значение. Тогда еще никто не боялся ни жаловаться, ни критиковать, ни требовать. Эти три важные функции: требования, критика и жалобы, направлялись главным образом через ЦИК. При обсуждении вопросов в Политбюро, Ленин не раз поворачивался с дружелюбной иронией в сторону Калинина: «Ну, а что скажет по этому поводу глава государства?». Калинин не скоро научился узнавать себя под этим высоким псевдонимом. Бывший тверской крестьянин и петербургский рабочий, он держал себя на своем неожиданно высоком посту достаточно скромно, и во всяком случае, осторожно. Лишь постепенно советская пресса утвердила его имя и авторитет в глазах страны. Правда, правящий слой долго не брал Калинина всерьез, не берет в сущности и сейчас. Но крестьянские массы постепенно привыкли к той мысли, что «хлопотать» надо через Михаила Ивановича. Дело, впрочем, не ограничивалось крестьянами. Бывшие царские адмиралы, сенаторы, профессора, врачи, адвокаты, артисты и, не в последнем счете, артистки добивались приема у «главы государства». У всех было о чем хлопотать: о сыновьях и дочерях, о реквизированных домах, о дровах для музея, о хирургических инструментах, даже о выписке из за-границы необходимых для сцены косметических материалов. С крестьянами Калинин нашел необходимый язык без затруднений. Перед буржуазной интеллигенцией он в первые годы робел. Здесь ему особенно необходима была помощь более образованного и светского Енукидзе. К тому же Калинин часто бывал в раз’езде, так что на московских приемах председателя заменял секретарь. Работали они дружно. Оба по характеру были оппортунисты, оба всегда искали линию наименьшего сопротивления и потому хорошо приспособились друг к другу. Ради своей высокой должности Калинин был включен в ЦК партии и даже в число кандидатов Политбюро. Благодаря широкому охвату своих встреч и бесед, он вносил на заседаниях не мало ценных житейских наблюдений. Его предложения, правда, принимались редко. Но его соображения выслушивались не без внимания, и так или иначе, принимались в расчет. Енукидзе не входил в ЦК, как не входил, например, и Красин. Те «старые большевики», которые в период реакции порывали с партией, допускались в те годы на советские посты, но не партийные. К тому же у Енукидзе, как сказано, не было никаких политических претензий. Руководству партии он доверял полностью и с закрытыми глазами. Он был глубоко предан Ленину, с оттенком обожания, и — это необходимо сказать для понимания дальнейшего — сильно привязался ко мне. В тех немногих случаях, когда мы политически расходились с Лениным, Енукидзе глубоко страдал. Таких, к слову сказать, было не мало.

Не играя политической роли, Енукидзе занял, однако, крупное место если не в жизни страны, то в жизни правящих верхов. Дело в том, что в его руках сосредоточено было заведывание хозяйством ЦИК’а: из кремлевского кооператива продукты отпускались не иначе, как по запискам Енукидзе. Значение этого обстоятельства мне уяснилась только позже, и при том по косвенным признакам. Три года я провел на фронтах. За это время начал постепенно складываться новый быт советской бюрократии. Неправда, будто в те годы в Кремле утопали в роскоши, как утверждала белая печать. Жили на самом деле очень скромно. Однако, различия и привилегии уже отлагались и автоматически накоплялись. Енукидзе, так сказать, по должности стоял в центре этих процессов. В числе многих других, Орджоникидзе, который был тогда первой фигурой на Кавказе, заботился о том, чтобы Енукидзе имел в своем кооперативе необходимое количество земных плодов. Когда Орджоникидзе переехал в Москву, его обязанности легли на Орахелашвили, в котором все видели надежного ставленника Сталина. Председатель грузинского Совнаркома, Буду Мдивани, посылал в Кремль кахетинское вино. Из Абхазии Нестор Лакоба отправлял ящики с мандаринами. Все три: Орахелашвили, Мдивани и Лакоба, отметим мимоходом, значатся ныне в списке расстрелянных… В 1919 году я случайно узнал, что на складе у Енукидзе имеется вино и предложил запретить. «Слишком будет строго», — сказал, шутя, Ленин. Я пробовал настаивать: «Доползет слух до фронта, что в Кремле пируют, опасаюсь дурных последствий». Третьим при беседе был Сталин. «Как же мы, кавказцы, — запротестовал он, — можем без вина»? «Вот, видите», подхватил Ленин: «Вы к вину не привыкли, а грузинам будет обидно». «Ничего не поделаешь, отвечал я, раз у вас нравы достигли здесь такой степени размягчения»… Думаю, что этот маленький диалог, в шутливых тонах, характеризует все-таки тогдашние нравы: бутылка вина считалась роскошью.

С введением, так называемой, «новой экономической политики» (НЭП), нравы правящего слоя стали меняться более быстрым темпом. В самой бюрократии шло расслоение. Меньшинство жило у власти не многим лучше, чем в годы эмиграции, и не замечало этого. Когда Енукидзе предлагал Ленину какие-нибудь усовершенствования в условиях его личной жизни, Ленин отделывался одной и той же фразой: «Нет в старых туфлях приятнее». С разных концов страны ему посылали всякого рода местные изделия, со свежим еще советским гербом. «Опять какую то игрушку прислали», жаловался Ленин, «надо запретить! И чего только смотрит глава государства»? — говорил он, сурово хмуря брови в сторону Калинина. Глава государства научился уже отшучиваться: «А зачем же вы приобрели такую популярность»? В конце концов «игрушки» отсылались в детский дом или в музей…

Не меняла привычного хода жизни моя семья в Кавалерском корпусе Кремля. Бухарин оставался попрежнему старым студентом. Скромно жил в Ленинграде Зиновьев. Зато быстро приспособлялся к новым нравам Каменев, в котором, рядом с революционером, всегда жил маленький сибарит. Еще быстрее плыл по течению Луначарский, народный комиссар просвещения. Вряд ли Сталин значительно изменил условия своей жизни после Октября. Но он в тот период почти совсем не входил в поле моего зрения. Да и другие мало присматривались к нему. Только, позже, когда он выдвинулся на первое место, мне рассказывали, что, в порядке развлечения, он, кроме бутылки вина, любит еще на даче резать баранов и стрелять ворон через форточку. Поручиться за достоверность этих рассказов не могу. Во всяком случае в устройстве своего личного быта Сталин в тот период весьма зависел от Енукидзе, который относился к земляку не только без «обожания», но и без симпатии, главным образом, из-за его грубости и капризности, т.-е. тех черт, которые Ленин счел нужным отметить в своем «Завещании». Низший персонал Кремля, очень ценивший в Енукидзе простоту, приветливость и справедливость, наоборот, крайне недоброжелательно относился к Сталину.

Моя жена, в течение 9 лет заведывавшая музеями и историческими памятниками страны, вспоминает два эпизода, в которых Енукидзе и Сталин выступают очень характерными своими чертами. В Кремле, как и во всей Москве, как и во всей стране, шла непрерывная борьба из-за квартир. Сталин хотел переменить свою, слишком шумную, на более спокойную. Агент Чека Беленький порекомендовал ему парадные комнаты кремлевского Дворца. Жена моя воспротивилась: Дворец охранялся на правах музея. Ленин написал жене большое увещательное письмо: можно из нескольких комнат Дворца унести «музейную» мебель, можно принять особые меры к охране помещения; Сталину необходима квартира, в которой можно спокойно спать; в нынешней его квартире следует поселить молодых, которые способны спать и под пушечные выстрелы и пр., и пр. Но хранительница музеев не сдалась на эти доводы. На ее сторону встал Енукидзе. Ленин назначил комиссию для проверки. Комиссия признала, что Дворец не годится для жилья. В конце концов Сталину уступил свою квартиру покладистый и сговорчивый Серебряков, тот самый, которого Сталин расстрелял 17 лет спустя.

Жили в Кремле крайне скучено. Большинство работало вне стен Кремля. Заседания заканчивались во все часы дня и ночи. Автомобили не давали спать. В конце концов через президиум ЦИК’а, т.-е. через того же Енукидзе, вынесено было постановление: после 11 часов ночи автомобилям останавливаться у арки, где начинаются жилые корпуса; дальше господа сановники должны продвигаться пешком. Постановление было об’явлено всем под личную расписку. Но чей то автомобиль продолжал нарушать порядок. Разбуженный снова в три часа ночи, я дождался у окна возвращения автомобиля и окликнул шофера. «Разве вы не знаете постановления?». «Знаю, товарищ Троцкий, — ответил шофер, — но что же мне делать? Товарищ Сталин приказал у арки: поезжай!». Понадобилось вмешательство Енукидзе, чтоб заставить Сталина уважать чужой сон. Сталин, надо думать, не забыл своему земляку этого маленького афронта. Более резкий перелом в жизненных условиях бюрократии наступил со времени последней болезни Ленина и начала кампании против «троцкизма». Во всякой политической борьбе большого масштаба можно, в конце концов, открыть вопрос о бифштексе. Перспективе «перманентной революции» бюрократия противопоставляла перспективу личного благополучия и комфорта. В Кремле и за стенами Кремля шла серия секретных банкетов. Политическая цель их была сплотить против меня «старую гвардию».

Организация банкетов «старой гвардии» ложилась в значительной мере на Енукидзе. Теперь уж не ограничивались скромным кахетинским. С этого времени и начинается, собственно, то «бытовое разложение», которое было поставлено в вину Енукидзе тринадцать лет спустя. Самого Авеля вряд ли приглашали на интимные банкеты, где завязывались и скреплялись узлы заговора. Да он и сам не стремился к этому, хотя, вообще говоря, до банкетов был не прочь. Борьба, которая открылась против меня, была ему совсем не по душе, и он проявлял это, чем мог.

Енукидзе жил в том же Кавалерском корпусе, что и мы. Старый холостяк, он занимал небольшую квартирку, в которой в старые времена помещался какой-либо второстепенный чиновник. Мы часто встречались с ним в корридоре. Он ходил грузный, постаревший, с виноватым видом. С моей женой, со мной, с нашими мальчиками он, в отличие от других «посвященных», здоровался с двойной приветливостью. Но политически Енукидзе шел по линии наименьшего сопротивления. Он равнялся по Калинину. А «глава государства», начинал понимать, что сила ныне не в массах, а в бюрократии и, что бюрократия — против «перманентной революции», за банкеты, за «счастливую жизнь», за Сталина. Сам Калинин к этому времени успел стать другим человеком. Не то, чтоб он очень пополнил свои знания или углубил свои политические взгляды; но он приобрел рутину «государственного человека», выработал особый стиль хитрого простака, перестал робеть перед профессорами, артистами и, особенно, артистками. Мало посвященный в закулисную сторону жизни Кремля, я узнал о новом образе жизни Калинина с большим запозданием и притом из совершенно неожиданного источника. В одном из советских юмористических журналов появилась, кажется в 1925 году, карикатура, изображавшая — трудно поверить! — главу государства в очень интимной обстановке. Сходство не оставляло места никаким сомнениям. К тому же в тексте, очень разнузданном по стилю, Калинин назван был инициалами, М. И. Я не верил своим глазам. «Что это такое»? спрашивал я некоторых близких ко мне людей, в том числе Серебрякова (расстрелян в феврале 1937 года). «Это Сталин дает последнее предупреждение Калинину». — Но по какому поводу? — «Конечно, не потому, что оберегает его нравственность. Должно быть, Калинин в чем то упирается». Действительно, Калинин, слишком хорошо знавший недавнее прошлое, долго не хотел признать Сталина вождем. Иначе сказать, боялся связывать с ним свою судьбу. «Этот конь — говорил он в тесном кругу — завезет когда-нибудь наша телегу в канаву». Лишь постепенно, кряхтя и упираясь, он повернулся против меня, затем — против Зиновьева, и, наконец, еще с большим сопротивлением — против Рыкова, Бухарина и Томского, с которыми он был теснее всего связан своими умеренными тенденциями. Енукидзе проделывал ту же эволюцию, вслед за Калининым, только более в тени, и несомненно с более глубокими внутренними переживаниями. По всему своему характеру, главной чертой которого была мягкая приспособляемость, Енукидзе не мог не оказаться в лагере Термидора. Но он не был карьеристом и еще менее негодяем. Ему было трудно оторваться от старых традиций и еще труднее повернуться против тех людей, которых он привык уважать. В критические моменты Енукидзе не только не проявлял наступательного энтузиазма, но, наоборот, жаловался, ворчал, упирался. Сталин знал об этом слишком хорошо и не раз делал Енукидзе предостережения. Я знал об этом, так сказать, из первых рук. Хотя и десять лет тому назад, система доноса уже отравляла не только политическую жизнь, но и личные отношения, однако, тогда еще сохранялись многочисленные оазисы взаимного доверия. Енукидзе был очень дружен с Серебряковым, в свое время видным деятелем левой оппозиции, и нередко изливал перед ним свою душу. «Чего же он (Сталин) еще хочет? — жаловался Енукидзе. — Я делаю все, чего от меня требуют, но ему все мало. Он хочет еще вдобавок, чтобы я считал его гением». Возможно, что Сталин тогда уже занес Енукидзе в список тех, которым полагается отомстить. Но так как список оказался очень длинен, то Авелю пришлось ждать своей очереди несколько лет.

Весною 1925 года мы жили с женой на Кавказе, в Сухуме, под покровительством Нестора Лакобы, общепризнанного главы Абхазской республики. Это был (обо всех приходится говорить: был) совсем миниатюрный человек, притом почти глухой. Несмотря на особый звуковой усилитель, который он носил в кармане, разговаривать с ним было не легко. Но Нестор знал свою Абхазию, и Абхазия знала Нестора, героя гражданской войны, человека большого мужества, большой твердости и практического ума. Михаил Лакоба, младший брат Нестора, состоял «министром внутренних дел» маленькой республики и в то же время моим верным телохранителем во время отдыхов в Абхазии. Михаил был (тоже: был) молодой, скромный и веселый абхазец, один из тех, в ком нет лукавства. Я никогда не вел с братьями политических бесед. Один только раз Нестор сказал мне: «Не вижу в нем ничего особенного: ни ума, ни таланта». Я понял, что он говорит о Сталине, и не поддержал разговора. В ту весну очередная сессия ЦИК’а проходила не в Москве, а в Тифлисе, на родине Сталина и Енукидзе. Ходили смутные слухи о борьбе между Сталиным и двумя другими триумвирами, Зиновьевым и Каменевым. Из Тифлиса на самолете неожиданно вылетели на свидание со мной в Сухум: член ЦИК’а Мясников и заместитель начальника ГПУ Могилевский. В рядах бюрократии усиленно шушукались о возможности союза Сталина с Троцким. На самом деле, готовясь к взрыву триумвирата, Сталин хотел напугать Зиновьева и Каменева, которые легко поддавались панике. Однако, от неосторожного курения или по другой причине, дипломатический самолет загорелся в воздухе, и три его пассажира вместе с летчиком погибли. Через день-два из Тифлиса прилетел другой самолет, доставивший в Сухум двух членов ЦИК’а, моих друзей, советского посла во Франции Раковского и народного комиссара почты Смирнова. Оппозиция в то время уже находилась под преследованием. «Кто вам дал самолет»? — спросил я с удивлением. — «Енукидзе!». «Как же он решился на это?». «Очевидно, не без ведома начальства». Мои гости рассказали мне, что Енукидзе расцвел, ожидая скорого примирения с оппозицией. Однако, ни Раковский, ни Смирнов не имели ко мне политических поручений. Сталин пытался просто, ничем не связывая себя, посеять среди «троцкистов» иллюзии, а среди зиновьевцев — панику. Однако, Енукидзе, как и Нестор Лакоба, искренно надеялись на перемену курса и подняли головы. Сталин не забыл им этого. Смирнов был расстрелян по процессу Зиновьева. Нестор Лакоба был расстрелян без суда, очевидно, в виду его отказа давать «чистосердечные» показания. Михаил Лакоба был расстрелян по приговору суда, на котором он давал фантастические обвинительные показания, против уже расстрелянного брата.

Чтобы крепче связать Енукидзе, Сталин ввел его в Центральную Контрольную Комиссию, которая призвана была наблюдать за партийной моралью. Предвидел ли Сталин, что сам Енукидзе будет привлечен за нарушение партийной морали? Такие противоречия во всяком случае никогда не останавливали его. Достаточно сказать, что старый большевик Рудзутак, арестованный по такому же обвинению, был в течении несколько лет председателем Центральной Контрольной Комиссии, т.-е. чем то вроде первосвященника партийной и советской морали. Через систему сообщающихся сосудов, я знал в последние годы моей московской жизни, что у Сталина есть особый архив, в котором собраны документы, улики, порочащие слухи против всех без исключения видных советских деятелей. В 1929 году во время открытого разрыва с правыми членами Политбюро, Бухариным, Рыковым и Томским, Сталину удалось удержать на своей стороне Калинина и Ворошилова только угрозой порочащих разоблачений. Так, по крайней мере, писали мне друзья в Константинополь.

В ноябре 1928 года ЦКК, при участии многочисленных представителей контрольных комиссий Москвы, рассматривала вопрос об исключении Зиновьева, Каменева и меня из партии. Приговор был предопределен заранее. В президиуме сидел Енукидзе. Мы не щадили наших судей. Члены Комиссии плохо себя чувствовали под обличениями. На бедном Авеле не было лица. Тогда выступил Сахаров, один из наиболее доверенных сталинцев, особый тип гангстера, готового на всякую низость. Речь Сахарова, состояла из площадных ругательств. Я потребовал, чтобы его остановили. Но члены президиума, слишком хорошо знавшие, кто продиктовал речь, не посмели этого сделать. Я заявил, что в таком собрании мне нечего делать, и покинул зал. Через некоторое время ко мне присоединились Зиновьев и Каменев, которых отдельные члены Комиссии попытались было остановить. Несколько минут спустя на квартиру ко мне позвонил Енукидзе и стал уговаривать вернуться на собрание. «Как же вы терпите хулиганов в высшем учреждении партии?». «Лев Давидович», умолял меня Авель, «какое значение имеет Сахаров?». «Большее значение, чем вы, во всяком случае», ответил я, «ибо он выполняет то, что приказано, а вы только плачетесь». Енукидзе отвечал что-то бессвязное, из чего видно было, что он надеется на чудо. Но я на чудо не надеялся. «Ведь вы же не посмеете вынести порицание Сахарову?». Енукидзе молчал. «Ведь вы же через пять минут будете голосовать за мое исключение?». В ответ последовал тяжелый вздох. Это было мое последнее об’яснение с Авелем. Через несколько недель я был уже в ссылке, в Центральной Азии, через год в эмиграции, в Турции. Енукидзе продолжал оставаться секретарем ЦИК’а. Признаться, я об Енукидзе стал забывать. Но Сталин помнил о нем.

Енукидзе был отставлен через несколько месяцев после убийства Кирова, вскоре после первого процесса над Зиновьевым-Каменевым, когда они были приговорены «только» к 10 и 5 годам тюремного заключения, как мнимые «моральные» виновники террористического акта. Не может быть сомнения в том, что Енукидзе, вместе с десятками других большевиков, пытался протестовать против начинавшейся расправы над старой гвардией Ленина. Какую форму имел протест? О, далекую от заговора! Енукидзе убеждал Калинина, звонил по телефону членам Политбюро, может и самому Сталину. Этого было достаточно. В качестве секретаря ЦИК, одной из центральных фигур Кремля, Енукидзе был совершенно нетерпим в момент, когда Сталин ставил свою ставку на гигантский судебный подлог. Но Енукидзе был все же слишком крупной фигурой, пользовался слишком многочисленными симпатиями и слишком мало походил на заговорщика или шпиона (тогда эти термины сохраняли еще тень смысла и в кремлевском словаре), чтоб его можно было просто расстрелять без разговоров. Сталин решил действовать в рассрочку. ЦИК Закавказской федерации — по секретному заказу Сталина — обратился в Кремль с ходатайством об «освобождении» Енукидзе от обязанностей секретаря ЦИК’а СССР, дабы можно было избрать его председателем высшего советского органа Закавказья. Это ходатайство было удовлетворено в начале марта. Но Енукидзе вряд ли успел доехать до Тифлиса, как газеты уже сообщили о его назначении… начальником кавказских курортов. Это назначение, носившее характер издевательства, — вполне в стиле Сталина, — не предвещало ничего хорошего. Действительно ли Енукидзе заведывал в течение дальнейших двух с половиной лет курортами? Скорее всего он просто состоял под надзором ГПУ на Кавказе. Но Енукидзе не сдался. Второй суд над Зиновьевым-Каменевым (август 1936 года), закончившийся расстрелом всех подсудимых, видимо, ожесточил старого Авеля. Вздор, будто появившееся заграницей полуапокрифическое «письмо старого большевика», принадлежало перу Енукидзе. Нет, на такой шаг он и не был способен. Но Авель возмущался, ворчал, может быть проклинал. Это было слишком опасно. Енукидзе слишком много знал. Надо было действовать решительно. Енукидзе был арестован. Первоначальное обвинение носило смутный характер: слишком широкий образ жизни, непотизм и прочее. Сталин действовал в рассрочку. Но Енукидзе не сдался и тут. Он отказался дать какие-либо «признания», которые позволили бы включить его в число подсудимых процесса Бухарина-Рыкова. Подсудимый без добровольных признаний не подсудимый. Енукидзе был расстрелян без суда — как «предатель и враг народа». Такого конца Авеля Ленин не предвидел, а между тем он умел предвидеть многое.

Судьба Енукидзе тем более поучительна, что сам он был человеком без особых примет, скорее типом, чем личностью. Он пал жертвой своей принадлежности к старым большевикам. В жизни этого поколения был свой героический период: подпольные типографии, схватки с царской полицией, аресты, ссылки. 1905 год был, в сущности, высшей точкой в орбите «старых большевиков», которые в идеях своих не шли дальше демократической революции. К Октябрьскому перевороту эти люди, уже потрепанные жизнью и уставшие, примкнули в большинстве своем со сжатым сердцем. Зато тем увереннее они стали устраиваться в советском аппарате. После военной победы над врагами им казалось, что впереди предстоит мирное и беспечальное житие. Но история обманула Авеля Енукидзе. Главные трудности оказались впереди. Чтоб обеспечить миллионам больших и малых чиновников бифштекс, бутылку вина и другие блага жизни, понадобился тоталитарный режим. Вряд ли сам Енукидзе — совсем не теоретик — умел вывести самодержавие Сталина из тяги бюрократии к комфорту. Он был просто одним из орудий Сталина в насаждении новой привилегированной касты. «Бытовое разложение», которое ему лично вменили в вину, составляло, на самом деле, органический элемент официальной политики. Не за это погиб Енукидзе, а за то, что не сумел идти до конца. Он долго терпел, подчинялся и приспособлялся. Но наступил предел, которого он оказался неспособен переступить. Енукидзе не устраивал заговоров и не готовил террористических актов. Он просто поднял поседевшую голову с ужасом и отчаяньем. Он вспомнил, может быть, старое пророчество Калинина: Сталин завезет нас всех в канаву. Вспомнил, вероятно, предупреждение Ленина: Сталин нелойялен и будет злоупотреблять властью. Енукидзе попробовал остановить руку, занесенную над головами старых большевиков. Этого оказалось достаточно. Начальник ГПУ получил приказание арестовать Енукидзе. Но даже Генрих Ягода, циник и карьерист, подготовивший процесс Зиновьева, испугался этого нового поручения. Тогда Ягоду сменил незнакомец Ежов, ничем не связанный с прошлым. Ежов без труда подвел под маузер всех, на кого пальцем указал Сталин. Енукидзе оказался одним из последних. В его лице старое поколение большевиков сошло со сцены, по крайней мере, без самоунижения.

Л. Троцкий.

Койоакан, 8 января 1938 г.

*1 Так как мы в свое время не отметили расправы с Енукидзе — написанная покойным редактором Бюллетеня, Л. Седовым, статья находится, среди прочих конфискованных у него бумаг, в распоряжении следственных властей — мы помещаем статью о нем к годовщине его расстрела.

 

Метки: , , ,

ПУТИНСКИЙ ЗАКОН ПРОТИВ НЕЧИСТИВЫХ, ИБО «НЕ ЛЮДИ, НО ЗВЕРИ»…



Президент РФ внес в Госдуму законопроект, согласно которому священные книги христианства, ислама, иудаизма и буддизма не могут признаваться экстремистскими материалами. Священные писания, которые являются для истинных верующих главным и неоспоримым руководством поведения в жизни, непререкаемы и, естественно, никаким поправкам и новым редакциям не подлежат, ибо то, что в них изложено – это раз и навсегда. И это для верующих есть закон, который теперь выше всех светских законов и для атеистов. То есть, убивать иноверцев и безбожников, а равно призывать к этому других братьев по вере можно, а осуждать подобные призывы, встречающиеся в религиозных текстах, нельзя…

Сначала официально. Как сообщает INTERFAX.RU, Президент РФ Владимир Путин внёс в Государственную Думу проект федерального закона «О внесении изменения в Федеральный закон «О противодействии экстремистской деятельности». Согласно документу, размещенному в базе данных Госдумы, ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» дополняется статьей 3.1 следующего содержания: «Библия, Коран, Танах (Священное писание в иудаизме) и Ганджур (собрание священных буддийских текстов), их содержание и цитаты из них не могут быть признаны экстремистскими материалами». В пояснительной записке сказано, что «в целях обеспечения равного уважения к мировым традиционным религиям законопроектом предлагается установить, что Библия, Коран, Танах и Ганджур, составляющие духовную основу упомянутых религий, их содержание и цитаты из них не могут быть признаны экстремистскими материалами».

Поводом для объявления неприкосновенности вышеупомянутых религиозных писаний явился один факт, давно ожидаемый с момента появления закона о противодействии экстремизму. В августе сего года судья Южно-Сахалинского городского суда Наталья Перченко по иску прокурора Татьяны Билобровец признала «экстремистским материалом» книгу «Мольба (дуа) к богу: ее значение и место в исламе». Поводом для этого стали «Аль-Фатиха» и другие суры Корана. В частности, «экстремистскими» были названы цитаты из Корана – «Тебе мы поклоняемся и тебя молим о помощи» («Аль-Фатиха»), «Не взывайте же ни к кому наряду с Аллахом» («Аль-Джинн»).

Это событие возмутило главу Чечни Рамзана Кадырова, Судью и прокурора он назвал «шайтанами и провокаторами». Он также решил, что судья должна извиниться, и подал апелляцию на решение судьи Южно-Сахалинского горсуда. Ответная реакция светской власти была лишь в том, что в Генпрокуратуре робко произнесли, что глава республики не имел права оскорблять работников суда и прокуратуры…

Но опасный прецедент был создан, о чём в своё время не подумали авторы закона об экстремизме. В конце сентября депутат от Чеченской республики Шамсаил Саралиев внёс законопроект, запрещающий признавать священные тексты экстремистскими. А теперь вот сам президент… В общем, нашла коса на камень, это ведь не за картинки в соцсетях беззащитных пацанов националистов судить для повышения процента отчётности борьбы с экстремизмом, тут большим пожаром запахло…

Законопроект Путина согласован с представителями соответствующих централизованных религиозных организаций России. Рамзан Кадыров похвалил президента за мудрость, а иудеи даже посоветовали расширить законопроект, посчитав инициативу Путина недостаточной. В частности, было предложено рассматривать на экстремизм только современные тексты…

Итак, согласно президентскому законопроекту, нет ничего такого противозаконного, вызывающего межнациональную вражду и пропагандирующего превосходство одной расы над другими в том, что «Евреи – человеческие существа, а другие нации мира не люди, но звери» (Baba Necia 114,6). Также нужно с пониманием относиться и к тому, что «Убийство гоя подобно убийству дикого животного.» (Sanhedrin 59a). И не надо принимать так близко к сердцу тому же президенту то, что «Даже лучших из гоев следует убивать.» (Aboda Zara 26b). Это из Талмуда, своего рода морального кодекса иудеев, в основе которого, в общем-то, и есть Танах…

И Коран ничего общего с экстремизмом не имеет – «Убивайте их (многобожников), где бы вы их ни встретили, изгоняйте их из тех мест, откуда они вас изгнали. Искушение хуже, чем убийство. И не сражайтесь с ними у Запретной мечети, пока они не станут сражаться в ней с вами. Если же они станут сражаться с вами, то убивайте их. Таково воздаяние неверующим!» (Сура 2 «Аль-Бакара», 191). «Сражайтесь с ними, пока не исчезнет искушение и пока религия целиком не будет посвящена Аллаху. Но если они прекратят, то посягать можно только на беззаконников». (Сура 2 «Аль-Бакара», 193).

Итак, если громко и прилюдно, а также письменно в листовках, в СМИ и на заборах призывать к истреблению иноверцев или господ другой расы, за это можно угодить в края далёкие и не вернуться. А если там же и таким же образом просто цитировать дословно и до запятой только любое Священное писание, то это всё будет законно и богоугодно… Это никакое там не разжигание всякой розни, это само собой разумеющееся. А вот возмущаться по этому поводу отнюдь не толерантно и преступно.

Совершенно ясно, что всё, что написано в религиозных святых писаниях, сегодня не воспринимается так буквально, как лет пятьсот тому назад. Но это в умах здравомыслящих людей. А ещё на земле грешной есть Аль-Каида и ИГИЛ, адепты которых как раз и оправдывают тем, что написано в Коране, свои кровавые деяния. Теми самыми изречениями, которые в России скоро будут узаконены на официальном уровне.

Опять же истинно верующих у нас, получается, нет. Так себе, игра на публику и дань общественному поветрию, и на том слава Богу! Во всяком случае, в России. Ибо истинный иудей, мусульманин или христианин руководствуется по жизни каждый своим Священным писанием не выборочно, а в полном объёме. Как, например, в Иране и Саудовской Аравии, где ислам является единственной государственной религией, и за вероотступничество официально полагается смертная казнь. Короче говоря, убей неверного, так убей, коли в писании сказано, а не следуй только тому, что по светским законам не запрещается… А то конфликт интересов получается.

Всё это пока суета вокруг религиозных догм, о которых опрометчиво забыли сочинители закона об экстремизме. Но есть ещё вопросы, на которые власть имущие стараются закрывать глаза в рамках той же борьбы с экстремизмом, пока эти вопросы раздаются не на официальном уровне. Но найдётся вдруг судья, который по протесту каких-нибудь «шайтанов» признает флаг ВМФ России экстремистским, что тогда? Ведь под Андреевским флагом воевали против собственного народа власовцы, а недавно символика коллаборационистов – союзников нацистов – в нашей стране была запрещена…

И вся проблема лишь только в самом существовании этого закона «О противодействии экстремистской деятельности». Вся суть его только в преследовании инакомыслящих, не более, и его авторам в голову не пришло, что найдутся наивные судьи, полагающие, что законы одинаково писаны для всех. И теперь вот приходится топтаться в раздумьях – то ли галстук снять, то ли трусы надеть. А не будь этого закона, никому бы и в голову не пришло копаться в содержании Священных писаний, как и выполнять план по поимке экстремистов путём просмотра в соцсетях картинок на страницах вольнодумствующих пацанов. И не обзывали бы блюстителей закона «шайтанами» за исполнение ими своего долга. А теперь этот закон с его предстоящими изменениями и дополнениями сам как бы является государственным документом, разжигающим всякую там ненависть и вражду – а ну как «гои» принципиально не захотят понять, что они «не люди, но звери», если это будет хоть и косвенно, но допущено законом?

Короче говоря, пока существует этот закон, мы имеем то, что имеем – «Bcякий, ктo проливает кровь нечестивых, столь же угоден Богу, как и приноcящий ему жертву». (Jalk. Schim( Ялкут Шимони) 246, с. 722 и Bomidb. r (Бамидбар раба), 229, с.). В то же время книга полковника Квачкова «Кто правит Россией?» признана экстремистской Ленинским районным судом Пензы, и никто судью «шайтаном» не назвал…

По страницам Интернета.

 

Метки: , , , , , , , , ,

К ИТОГАМ ЧИСТОК


Корреспондент «Нью-Иорк Таймс», Вальтер Дуранти, на которого Кремль всегда возлагал наиболее грязные публицистические поручения, считает необходимым ныне сообщить, что чистка приняла размеры, далеко превосходящие все то, что о ней было известно заграницей. Исключенные коммунисты на-половину снова возвращены в ряды партии. Сколько же пострадало невинных среди беспартийных! и пр. Негодование Вальтера Дуранти заказано ему и на этот раз Кремлем. Сталину необходимо сейчас, чтобы его собственные лакеи возмущались как можно громче совершенными безобразиями и преступлениями. Этим они внушают общественному мнению, что Сталин сам исполнен негодования, и что, следовательно, подлоги, провокация, произвольные ссылки и расстрелы производились без его ведома и вопреки его воле. Верить этому способны, разумеется, только отпетые дураки. Но и не глупые люди склонны итти в этом вопросе навстречу Сталину, по крайней мере, до половины дороги: да, говорят они, Сталин явился несомненным виновником последней гигантской волны террора; но он хотел ограничить ее рамками политической целесообразности, т.-е. истребить тех, кого для его режима необходимо было истребить. Между тем неразумные и деморализованные исполнители, руководствуясь интересами более низкого порядка, придали чистке совершенно чудовищный размах и вызвали этим всеобщее возмущение. В этих преувеличениях, в этом бессмысленном, даже с точки зрения интересов Кремля, истреблении сотен тысяч «нейтральных» людей, Сталин, конечно, не виновен.

Как ни подкупает это рассуждение обывательскую логику, оно ложно с начала до конца. Оно предполагает, прежде всего, самого Сталина более ограниченным, чем каким он является на самом деле. Между тем он располагает, особенно в этой области, достаточным опытом, чтобы предвидеть заранее, какие размеры должна принять чистка при том аппарате, в создании и воспитании которого ему принадлежало первое место. Подготовка велась, как известно, задолго. Она началась с исключения из партии в 1935 году десятков тысяч давно раскаявшихся оппозиционеров. Никто не понимал этой меры. Меньше всего, конечно, сами исключаемые. Задача Сталина была: убить Четвертый Интернационал и истребить попутно старое поколение большевиков, а из следующих поколений — всех тех, которые морально связаны с традицией большевистской партии. Чтобы выполнить такого рода чудовищный замысел, подобного которому нельзя найти на страницах человеческой истории, нужно было взять в клещи самый аппарат. Нужно было заставить почувствовать каждого агента ГПУ, каждого советского чиновника, каждого члена партии, что малейшее уклонение от того или другого злодейского поручения означает смерть непокорного, гибель его семьи, его друзей. Нужно было заранее убить в партии, в рабочей массе самую мысль о сопротивлении. Дело шло, таким образом, не о случайных «преувеличениях», не об усердии не по разуму со стороны исполнителей, а о необходимом условии успеха основного плана. В качестве исполнителя нужен был истерический негодяй, типа Ежова, причем Сталин заранее предвидел характер и размах его работы и заранее готовился отречься от него, когда основная цель будет достигнута. В этой области работа шла по плану.

Еще в период борьбы с левой оппозицией Сталин посвятил клику ближайших своих единомышленников в свое великое социологическое и историческое открытие: все режимы в прошлом падали вследствие нерешительности и колебаний господствующего класса. Если государственная власть обладает достаточной беспощадностью в борьбе с врагами, не останавливаясь перед массовыми истреблениями, она всегда справится со всеми опасностями. Уже осенью 1927 года эта мудрость повторялась агентами Сталина на все лады с целью подготовить общественное мнение партии к будущим чисткам и процессам. Сегодня хозяевам Кремля, может быть, кажется — во всяком случае им это казалось вчера, — что великая теорема Сталина подтверждена фактами. Но история и на этот раз разрушит полицейскую иллюзию. Когда социальный или политический режим приходит в непримиримое противоречие с потребностями развития страны, репрессии могут, бесспорно, в течении известного времени продлить его существование, но в конце концов самый аппарат репрессий начнет ломаться, притупляться, крошиться. Именно в эту стадию вступил полицейский аппарат Сталина. Судьбы Ягоды и Ежова предрекают будущую судьбу не только Берия, но и общего хозяина всех троих.

М. Н.

 

Метки: ,

ИСТОРИЯ БОЛЬШЕВИЗМА В ЗЕРКАЛЕ ЦЕНТРАЛЬНОГО КОМИТЕТА


Мы печатаем ниже историю Центрального Комитета большевистской партии в цифрах. Таблицы, тщательно составленные на основании советской печати, достаточно красноречивы сами по себе. Нелишне будет, однако, предпослать им краткий комментарий.

Начиная с 6-го с’езда (июль 1917 года), состоялось в течение 22-х лет 13 с’ездов. Промежуток между 6-м и 7-м с’ездами измеряется 8-ю месяцами. Следующие шесть с’ездов отделены друг от друга промежутками в год, причем при Ленине этот промежуток, установленный уставом, соблюдался очень строго. Дальше срок стал нарушаться. 12-й с’езд состоялся в апреле 1923 года, 13-й — в мае 1924 года, с запозданием на месяц. Следующий с’езд, 14-й, собрался лишь в декабре 1925 года, т.-е. через полтора года. 15-й с’езд, который исключил левую оппозицию из партии, состоялся в декабре 1927 года, т.-е. через два года после 14-го. Попрание устава успело уже стать правилом. 16-й с’езд был созван лишь через 2 1/2 года, в июне 1930 года. Но и этот срок оказался очень коротким. 17-й с’езд был созван уже после промежутка в 3 года и 8 месяцев. Наконец, последний, 18-й с’езд собрался в марте текущего года, через 5 слишком лет после предшествующего.

Удлинение сроков, конечно, не случайность. В годы революции и гражданской войны партия находила возможным соблюдать свой собственный устав; ЦК оставался подконтрольным органом партии. Он поднялся над партией одновременно с тем, как советская бюрократия поднялась над рабочим государством. Контроль партии, несмотря на всю ее запуганность, стал для ЦК неприятной обузой. Сроки с’ездов определяются отныне во все возростающей степени административными удобствами правящего ядра ЦК, т.-е. клики Сталина. Так, 14-й с’езд был созван на полгода позже срока в связи с внутренней борьбой в «тройке» (Сталин, Зиновьев, Каменев). Сталину нужно было подготовить большинство в провинции, прежде чем предстать на с’езд. Дело идет теперь уже не о разрешении спорных вопросов и не о контроле над ЦК, а о санкционировании совершившихся фактов. 15-й с’езд призван был только подвести итог удушению левой оппозиции: этой задачей и определялся срок его созыва. Такую же задачу выполнил 16 с’езд по отношению к правой оппозиции. 17-й с’езд был созван только после того, как колхозный кризис прошел через наиболее острую фазу, и ЦК мог уже пред’явить некоторые «утешительные» данные. Наконец, 18-й с’езд собрался после того, как чистки Ягоды, Ежова и Берия успели искоренить оппозицию, терроризовать партию, и перестроить правящий аппарат государства и армии. Взаимоотношение между партией и аппаратом окончательно опрокинулось на голову.

Личный состав ЦК подбирается не случайно, а в результате годов работы, проверки, отбора. Естественно, если в составе ЦК образуется устойчивое ядро, которое переизбирается из года в год. Обновление ЦК происходит, с одной стороны, путем вымирания стариков, с другой — путем выдвижения молодых сил. В общем, как видно из таблицы N 1, в каждый новый ЦК входило, кончая 17-м с’ездом, от 60 до 86% членов прошлого ЦК. Нужно оговориться, что эти голые проценты не дают сами по себе достаточно правильного представления о реальном процессе обновления ЦК. В течение 7-ми первых с’ездов (VI-XII) переизбиралось действительно одно и то же ядро, и изменения в составе ЦК происходили за счет включения новых элементов, подвергавшихся затем проверке и отбору. С 13-го с’езда наступает перелом. Изменение политического характера большевистского штаба достигается в первый период Термидора путем искусственного расширения ЦК, т.-е. разводнения старых революционеров в среде новых чиновников, благодарных за быструю карьеру и крепко державшихся за генерального секретаря. До 1923 года число членов ЦК колебалось между 15-ю и 27-ю. С 1923 года оно поднимается сперва до 40, затем — до 71. Сталинской клике легче было вначале включать в ЦК покорных или полупокорных новичков, чем удалить сразу основное ядро ленинской партии. С конца 1927 года число членов стабилизуется, но начинается вытеснение старого ленинского ядра. Однако, и в качестве париев, старые большевики представляли политическую опасность. Еще большую опасность представлял рост Четвертого Интернационала. Сталин по своему «скомбинировал» эти две опасности, чтоб расправиться с ними через Ягоду и Ежова. Вытеснение старых большевиков, как и революционеров нового поколения, заменилось их истреблением.

Таблица N 1

Переизбрано
Колич.: из предыдущ.
1) чл. ЦК ЦК в чл. ЦК
C’езд Дата с’езда 2) канд. и кандидаты %
VI август
1917 21 — —
4 — —-
VII март 1918 15 13 86,6
8 2 25,0
VIII март 1919 19 12 63,0
8 1 12,5
IX март-апрель 1920 19 13 68,4
12 3 25,0
X март 1921 24 15 62,5
15 4 25,6
XI март-апрель 1922 27 20 74,0
19 7 36,8
XII апрель 1923 40 24 60,0
17 10 58,8
XIII май 1924 53 37 69,8
34 10 29,4
XIV декабрь 1925 63 49 77,7
43 22 51,1
XV декабрь 1927 71 52 73,2
50 39 78,0
XVI июнь-июль 1930 71 57 80,3
67 39 58,2
XVII февраль 1934 71 56 78,9
68 36 52,9
XVIII март 1939 71 16 22,5
68 8 11,7

[Заголовок таблицы изменен для удобства восприятия]

Таблица N 2

1. С’езд 6. Умерло
2. Дата с’езда 7. %
3. Общее количество 8. По приговору суда
1) членов ЦК, 9. Покончило с собой
2) кандидатов 10. Исчезло
4. В партруководстве 11. Полит. ликвидиров.
в настоящее время 12. Общий итог
5. % 13. %
Жертвы Термидора
——————————————-========================
1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13.
——————————————-========================
VI VIII. 1917 21 1 4,8 7 33,3 7 — 3 3 13 61,9
4 — — — — — 2 2 — 4 100,0
VII III. 1918 15 2 13,3 5 33,3 5 — 3 — 8 53,3
8 — — 2 25,0 — 1 4 1 6 75,0
VIII III. 1919 19 2 10,5 3 15,8 9 1 3 1 14 73,7
8 2 25,0 2 25,0 1 — 2 1 4 50,0
IX III.-IV. 1920 19 3 15,8 3 15,8 10 1 2 — 13 68,4
12 2 16,6 3 25,0 — — 4 3 7 58,3
X III. 1921 24 5 20,8 4 16,6 7 1 2 5 15 62,5
15 — — 3 20,0 3 — 7 2 12 80,0
XI III.-IV. 1922 27 6 22,2 5 18,5 9 1 4 2 16 59,2
19 3 15,8 3 15,8 2 — 6 5 13 68,4
XII IV. 1923 40 7 17,5 7 17,5 11 1 9 5 26 65,0
17 2 11,8 1 5,9 1 1 3 9 14 82,3
XIII V. 1924 53 9 17,0 8 15,0 10 1 16 9 36 67,9
34 2 5,8 — — 3 1 9 19 32 94,1
XIV XII. 1925 63 10 15,8 9 14,3 10 1 17 16 44 69,8
43 3 6,9 2 4,6 4 3 10 21 38 88,4
XV XII. 1927 71 10 14,0 11 15,5 5 3 25 17 50 70,4
50 5 10,0 1 2,0 3 1 12 28 44 88,0
XVI VI.-VII. 1930 71 11 15,5 6 8,4 6 4 25 19 54 76,0
67 4 6,0 1 1,5 7 — 21 34 62 92,0
XVII II. 1934 71 16 24,0 6 8,4 11 1 24 12 48 67,6
68 8 11,8 1 1,5 8 2 20 29 59 86,7

Таблица N 1 абстрагируется, по необходимости, от этих сложных процессов. Она лишь характеризует в цифрах размеры обновления каждого нового ЦК. Как мы видели, до известного момента каждый ЦК передавал своему преемнику от 60 до 86,6% своего состава. Последнее пятилетие радикально нарушает эту преемственность. 18-й с’езд, заседавший в марте нынешнего года, перенял от прошлого ЦК только 22,5% его членов! Таким образом тот состав ЦК, который в течение предшествующих 11 лет разгромил левую, затем об’единенную, затем правую оппозицию и обеспечил полную «монолитность» сталинской партии, оказался состоящим на добрых три четверти из изменников, предателей или просто «врагов народа».

Таблица N 2 показывает, сколько членов из состава каждого из предшествующих двенадцати Центральных Комитетов сохранилось в составе нынешнего ЦК, и характеризует судьбу выбывших членов. Возьмем, для примера, Центральный Комитет, выбранный в августе 1917 года и руководивший Октябрьским переворотом. Этот исторический штаб состоял из 21-го члена. Из них в настоящее время в партийном руководстве состоит только один: Сталин. Семеро умерло от болезней или от руки врагов (не будем оспаривать этих причин). Расстреляны или приговорены к расстрелу — семь; исчезли во время чисток — три; ликвидированны политически, а возможно и физически — три; итого тринадцать, т.-е. почти 62% участников Октябрьского штаба оказались «врагами народа». Сталин доставляет здесь своего рода статистическое подтверждение старой теории Милюкова — Керенского о том, что Октябрьский переворот был делом рук агентов немецкого штаба.

10-ый с’езд партии, собравшийся в марте 1921 года и положивший начало «новой экономической политике», избрал Центральный Комитет из 24 членов. Из них в настоящее время в руководстве участвуют пять человек, т.-е. около 20%. Ликвидированы физически и политически 15 членов, т.-е. 62,5%. 15-ый с’езд, исключивший в декабре 1927 г. «троцкистов», создал ЦК из 71 члена. В настоящее время в партруководстве сохранилось из них 10 человек, т.-е. 14%; ликвидировано 50 человек, т.-е. свыше 70%. Из состава ЦК, созданного 16-ым с’ездом (1930 г.), физически и политически уничтожено 76%. Наконец, из 71 члена ЦК, выбранного 17-ым с’ездом (1934 г.), в руководстве состоит сейчас только 16 душ; ликвидировано 48 душ, т.-е. 67,6%. Как и в какой пропорции будет истреблен нынешний ЦК, мы пока — еще сказать не можем. Но гороскоп его мрачен.

В среде кандидатов последствия чисток имеют еще более опустошительный характер. На последнем с’езде переизбрано менее 12% кандидатов прошлого ЦК; 86,7% кандидатов физически и политически ликвидированы. Почти по всем с’ездам наблюдается тот же закон; процент переизбранных кандидатов меньше, а процент ликвидированных значительно больше, чем соответствующие проценты для действительных членов. Факт этот представляет исключительный интерес: судьба кандидатов, вербующихся из новых партийных кадров, показывает, в какую сторону ростет новая партийная бюрократия. Вопреки постоянно повторяемым утверждениям, что молодежь безусловно «верна» Сталину, выходит, что процент «изменников», «предателей» и вообще ненадежных элементов в составе молодых кадров еще выше, чем в составе старой гвардии. Таков непреложный язык цифр! Различие, однако, в том, что «преступники» из старой гвардии оказывались, чаще всего, повинны в приверженности к революционной традиции; наоборот, «преступники» из молодой бюрократии, видимо, более решительно, чем Сталин тянут в сторону классового общества. Но опасны и те и другие!

Изменения состава ЦК сопровождались еще более радикальным изменением его роли. Старый большевистский ЦК был безусловным руководителем партии и относился с высшей добросовестностью к вопросам теории и к голосу рабочих. Нынешний ЦК не имеет никакого самостоятельного значения. Он подбирается, как дополнение к правящему ядру и изменяется этим ядром между двумя с’ездами. Орудием изменения состава ЦК является государственный аппарат, точнее, определенные «секретные» части этого аппарата, прежде всего ГПУ. В состав 71 члена нынешнего ЦК входят Берия, начальник ГПУ, и Вышинский, бывший генеральный прокурор, ныне заместитель Молотова. Партийное прошлое Берия в лучшем случае туманно. Партийное прошлое Вышинского вполне определенно: он примыкал к меньшевизму в «героические» моменты своей карьеры, когда нельзя было не примыкать к «левой» партии; вообще же он был адвокатом нефтепромышленников. На советской арене он появился в период разгрома троцкистской оппозиции. Этот суб’ект не стал, а родился бонапартистским лакеем. Сталин опирается не на ЦК, а на Берия, Вышинского и их помощников, перед каждым из которых трепещут рядовые члены ЦК.

Из числа дипломатов в состав последнего ЦК вошли Литвинов и Потемкин. Литвинов — старый большевик, участвовавший в партии со дня основания. Потемкин — бывший буржуазный профессор, примкнувший к большевикам после победы и пользовавшийся, в качестве явного и назойливого царедворца, заслуженным презрением со стороны всех, кто знал его. Сейчас Потемкин не только заменил Литвинова во главе дипломатии, но и по партийной линии играет неизмеримо большую роль, чем Литвинов. Из числа старых военных входят в состав Центрального Комитета — Буденный, ничем не связанный по существу с партией, и в число кандидатов — бывший генерал Шапошников. Политическую физиономию последнего можно охарактеризовать тем, что во время советско-польской войны тогдашний глава ведомства закрыл журнал «Военное дело», в котором Шапошников напечатал необыкновенно грубую шовинистическую статью, в духе доброго царского времени («коварные ляхи» и пр.). Шапошников лишен какой бы то ни было физиономии, даже в качестве военного: это покорный чиновник царского генерального штаба, не более; об его политической физиономии говорить уже вовсе не приходится. Уцелев после чистки, истребившей цвет командного состава, Шапошников является ныне, рядом с Потемкиным, символической фигурой для сталинского ЦК.

ЦК, как ЦК, является многоголовой фикцией. Самые важные вопросы, как чистка самого ЦК, не могут, разумеется, даже обсуждаться в ЦК, так как 32,4% членов не могут постановить произвести истребление 67,6% членов. Такие вопросы решает сверх-ЦК: Сталин — Ягода — Ежов — Вышинский. Судьба партии нимало не зависит от ЦК, как и судьба самого ЦК не зависит от партии.

В свою очередь, судьба Политбюро совершенно не зависит от Центрального Комитета. Лучше всего это доказывается тем, что Политбюро за сталинский период сравнительно мало изменяется, тогда как «избирающий» его ЦК периодически подвергается истреблению. Однако, само это неизменное Политбюро является лишь более или менее устойчивой декорацией: власти оно не имеет. В отличие от Центрального Комитета, Политбюро составлено преимущественно из старых большевиков. Из них при Ленине членом Политбюро был только Сталин; Калинин был известное время кандидатом. Большинство остальных членов, как Молотов, Андреев, Ворошилов, Каганович, Микоян, — отнюдь не молодые люди, таланты которых обнаружились в последний период. Они были достаточно хорошо известны 15 и 20 лет тому назад; но именно поэтому никому не могло тогда прийти в голову, что эти люди способны руководить партией. Они сохраняются в Политбюро, во-первых, потому, что полностью показали свою покорность; во-вторых, потому, что в качестве «старых большевиков» могут составить некоторое прикрытие для проходимцев, типа Вышинского, Берия, Потемкина и пр. По каждому важному вопросу Сталин ставит свое «Политбюро» перед совершившимся фактом.

Опираясь на печатаемые выше таблицы, мы можем, в итоге, сделать два чрезвычайно важных вывода.

1. То, что теперь называется «монолитностью» партии, получило социальное и политическое содержание, прямо противоположное большевизму. Подлинная большевистская партия гордилась своим единодушием, но лишь в том смысле, что она группировала авангард рабочих на основе непримиримой революционной программы. Партия размежевывалась со всеми другими течениями по линии пролетарской классовой борьбы. Что характеризует сталинскую партию — это систематический сдвиг от пролетарской политики к политике защиты привилегированных слоев (кулака, нэпмана, бюрократа — в первый период; бюрократа, рабочей и колхозной аристократии — во второй период). Этот социальный сдвиг тесно связан с перестройкой всей программы, как во внутренней политике, так и в международной (социализм в одной стране, борьба против равенства, защита империалистской демократии, народные фронты и пр.). Правящий аппарат систематически приспособляет партию и ее учреждения к этой изменяющейся программе, т.-е. к обслуживанию новых, все более привилегированных социальных слоев. Диктаторские чистки являются основными методами такого приспособления. Монолитность партии означает ныне не ее единство на почве пролетарской программы, а ее покорность по отношению к аппарату, предающему эту программу. Обновление состава ЦК отражало и отражает социальный сдвиг партии от угнетенных к угнетателям.

2. Второй вывод неразрывно связан с первым. Непреложный язык цифр беспощадно опровергает ходкое среди демократической интеллигенции утверждение, будто сталинизм и большевизм — «одно и тоже». Сталинизм возник не путем органического развития большевизма, а путем его кровавого отрицания. Процесс этого отрицания отражается в истории ЦК с полной наглядностью. Сталинизм должен был сперва политически, затем физически истребить руководящие кадры большевизма, чтобы стать тем, чем он является в настоящее время: аппаратом привилегированных, тормозом исторического развития, агентурой мирового империализма. Сталинизм и большевизм — смертельные враги.

Л. Троцкий.

7 июня 1939 г.

 

Метки: ,

К ГОДОВЩИНЕ УБИЙСТВА И. РАЙССА


Более двух лет тому назад Игнатий Райсс, старый большевик, преданный и заслуженный революционер, открыто порывает с режимом Сталина. Он покидает свой ответственный пост в НКВД, возвращает орден Ленина («носить его одновременно с палачами лучших представителей русского рабочего класса — ниже моего достоинства» — пишет он в ЦК ВКУ 17-го июля 1937 г.) и открыто вступает в ряды Четвертого Интернационала, чтоб, начать все сначала, чтобы спасти социализм».

На письмо Райсса Сталин ответил пулями своих наемных убийц. Изрешетенный труп Райсса был найден в окрестностях Лузанны в ночь на 5-ое сентября. Но убийцы, подгоняемые Сталиным, работали небрежно, второпях, и не успели замести своих следов: швейцарской полиции без особого труда удалось установить, что расправа была делом рук ГПУ.

Порывая со Сталиным, Райсс хорошо знал, — лучше кого бы то ни было другого, — что его ожидало, но запугать его Сталин не мог. Вместе с другими истыми революционерами Райсс нашел дорогу к Четвертому Интернационалу; за него, за мировую революцию, он и отдал свою жизнь. В нем молодое поколение не забудет своего соратника, мученника и непреклонного борца.

 

Метки: , ,

СТАЛИН — ИНТЕНДАНТ ГИТЛЕРА


Двадцать лет пружина германского империализма оставалась свернутой. Когда она стала разворачиваться, дипломатические канцелярии растерялись. Вторым, после Мюнхена, этапом этой растерянности были долгие и бесплодные переговоры Лондона и Парижа с Москвой. Автор этих строк имеет право сослаться на непрерывный ряд собственных заявлений в мировой печати, начиная с 1933 г. на ту тему, что основной задачей внешней политики Сталина является достижение соглашения с Гитлером. Но наш скромный голос оставался неубедительным для «вершителей судеб». Сталин разыгрывал грубую комедию «борьбы за демократию», и этой комедии верили, по крайней мере, на половину. Почти до самых последних дней Авгур, официозный лондонский корреспондент Нью Иорк Таймс, продолжал уверять, что соглашение с Москвой будет достигнуто. Как свирепо поучителен тот факт, что германо-советский договор ратифицирован сталинским парламентом как раз в тот день, когда Германия вторглась в пределы Польши!

Общие причины войны заложены в непримиримых противоречиях мирового империализма. Однако, непосредственным толчком к открытию военных действий явилось заключение советско-германского пакта. В течение предшествовавших месяцев Геббельс, Форстер и другие германские политики настойчиво повторяли, что фюрер назначит скоро «день» для решительных действий. Сейчас совершенно очевидно, что речь шла о дне, когда Молотов поставит свою подпись под германо-советским пактом. Этого факта уже не вычеркнет из истории никакая сила!

Дело совсем не в том, что Кремль чувствует себя ближе к тоталитарным государствам, чем к демократическим. Не этим определяется выбор курса в международных делах. Консервативный парламентарий Чемберлен, при всем своем отвращении к советскому режиму, изо всех сил стремился добиться союза со Сталиным. Союз не осуществился, потому что Сталин боится Гитлера. И боится не случайно. Армия обезглавлена. Это не фраза, а трагический факт. Ворошилов есть фикция. Его авторитет искусственно создан тоталитарной агитацией. На головокружительной высоте он остался тем, чем был всегда: ограниченным провинциалом, без кругозора, без образования, без военных способностей и даже без способностей администратора. Все в стране это знают. В «очищенном» командном составе не осталось ни одного имени, на котором армия могла бы остановиться с доверием. Кремль боится армии и боится Гитлера. Сталину нужен мир — любой ценою.

Прежде чем гогенцолернская Германия пала под ударами мировой коалиции, она нанесла смертельный удар царскому режиму, причем западные союзники подталкивали русскую либеральную буржуазию и даже поддерживали планы дворцового переворота. Не повторится ли в преобразованном виде этот исторический эпизод? — спрашивали себя с тревогой обитатели Кремля. Они не сомневаются, что коалиция из Франции, Великобритании, Советского Союза, Польши, Румынии, при несомненной в дальнейшем поддержке Соединенных Штатов, в конце концов сломила бы Германию и ее союзников. Но прежде, чем свалиться в пропасть, Гитлер мог бы нанести СССР такое поражение, которое кремлевской олигархии стоило бы головы. Еслиб советская олигархия была способна к самопожертвованию или хотя бы самоограничению в военных интересах СССР, она не обезглавила бы и не деморализировала бы армию.

Всякого рода про-советские простаки считают само собою разумеющимся, что Кремль стремится к низвержению Гитлера. Низвержение Гитлера немыслимо без революции. Победа революции в Германии подняла бы на огромную высоту самочувствие народных масс в СССР и сделала бы невозможным дальнейшее существование московской тирании. Кремль предпочитает статус кво, со включением Гитлера, в качестве союзника.

Застигнутые пактом врасплох профессиональные адвокаты Кремля пытаются теперь доказать, что наши старые прогнозы имели в виду наступательный военный союз между Москвою и Берлином, тогда как на деле заключено лишь пацифистское соглашение о «взаимном ненападении». Жалкие софизмы! О наступательном военном союзе, в прямом смысле этого слова, мы никогда не говорили. Наоборот, мы всегда исходили из того, что международная политика Кремля определяется интересами самосохранения новой аристократии, ее страхом перед народом, ее неспособностью вести войну. Любая международная комбинация имеет для советской бюрократии цену постолько, поскольку освобождает ее от необходимости прибегать к силе вооруженных рабочих и крестьян. И тем не менее германо-советский пакт является в полном смысле слова военным союзам, ибо служит целям наступательной империалистской войны.

В прошлой войне Германия потерпела поражение прежде всего вследствие недостатка сырья и продовольствия. В этой войне Гитлер уверенно рассчитывает на сырье СССР. Заключению политического пакта не случайно предшествовало заключение торгового договора. Москва далека от мысли денонсировать его. Наоборот, в своей вчерашней речи перед Верховным Советом Молотов сослался прежде всего на исключительные экономические выгоды дружбы с Гителером. Соглашение о взаимном ненападении, т. е. о пассивном отношении СССР к германской агрессии, дополняется, таким образом, договором об экономическом сотрудничестве в интересах агрессии. Пакт обеспечивает Гитлеру возможность пользоваться советским сырьем, подобно тому, как Италия в своем нападении на Абиссинию пользовалась советской нефтью. Военные эксперты Англии и Франции только на-днях изучали в Москве карту Балтийского моря с точки зрения военных операций между СССР и Германией. А в это самое время германские и советские эксперты обсуждали меры обеспечения балтийских морских путей для непрерывных торговых сношений во время войны. Оккупация Польши должна в дальнейшем обеспечить непосредственную территориальную связь с Советским Союзом и дальнейшее развитие экономических отношений. Такова суть пакта. В «Майн Камф» Гитлер говорит, что союз между двумя государствами, не имеющий своей целью вести войну, «бессмыслен и бесплоден». Германо-советский пакт не бессмыслен и не бесплоден: это военный союз со строгим разделением ролей: Гитлер ведет военные операции, Сталин выступает в качестве интенданта. И есть еще люди, которые в серьез утверждают, что целью нынешнего Кремля является международная революция!

При Чичерине, как министре иностранных дел ленинского правительства, советская внешняя политика действительно имела своей задачей международное торжество социализма, стремясь попутно использовать противоречия между великими державами в целях безопасности советской республики. При Литвинове программа мировой революции уступила место заботе о статус кво при помощи системы «коллективной безопастности». Но когда эта идея «коллективной безопасности» приблизилась к своему частичному осуществлению, Кремль испугался тех военных об’язательств, которые из нее вытекают. Литвинова сменил Молотов, который не связан ничем, кроме обнаженных интересов правящей касты. Политика Чичерина, т. е. по существу политика Ленина, давно уже об’явлена политикой романтизма. Политика Литвинова считалась некоторое время политикой реализма. Политика Сталина-Молотова есть политика обнаженного цинизма.

«На едином фронте миролюбивых государств, действительно противостоящих агрессии, Советскому Союзу не может не принадлежать место в передовых рядах», говорил Молотов в Верховном Совете, три месяца тому назад. Какой зловещей иронией звучат теперь эти слова! Советский Союз занял свое место в заднем ряду тех государств, которые он до последних дней не уставал клеймить в качестве агрессоров.

Непосредственные выгоды, которые Кремлевское правительство получает от союза с Гитлером, имеют вполне осязательный характер. СССР остается в стороне от войны. Гитлер снимает в порядке дня кампанию в пользу «Великой Украины». Япония оказывается изолированной. Одновременно с отсрочкой военной опасности на Западной границе, можно, следовательно, ждать ослабления давления на Восточную границу, может быть даже заключения соглашения с Японией. Весьма вероятно, к тому же, что, в обмен за Польшу Гитлер предоставил Москве свободу действий в отношении балтийских лимитрофов. Как ни велики, однако, эти «выгоды», они имеют в лучшем случае кон’юнктурный характер, и их единственной гарантией является подпись Риббентропа под «клочком бумаги». Между тем война поставила в порядке дня вопросы жизни и смерти народов, государств, режимов, правящих классов. Германия разрешает свою программу мирового господства по этапам. При помощи Англии она вооружилась, несмотря на сопротивление Франции. При помощи Польши, она изолировала Чехо-Словакию. При помощи Советского Союза она хочет не только закабалить Польшу, но и разгромить старые колониальные империи. Еслиб Германии удалось, при помощи Кремля, выйти из нынешней войны победительницей, это означало бы смертельную опасность для Советского Союза. Напомним, что вскоре после мюнхенского соглашения секретарь Коминтерна Димитров огласил — несомненно, по поручению Сталина — точный календарь будущих завоевательных операций Гитлера. Оккупация Польши приходится в этом плане на осень 1939 г. Дальше следует: Югославия, Румыния, Болгария, Франция, Бельгия… Наконец, осенью 1941 г. Германия должна открыть наступление против Советского Союза. В основу этого разоблачения положены несомненно данные, добытые советской разведкой. Схему никак нельзя, разумеется, понимать буквально: ход событий вносит изменения во все плановые рассчеты. Однако, первое звено плана: оккупация Польши осенью 1939 г., подтверждается в эти дни. Весьма вероятно, что и намеченный в плане двухлетний промежуток между разгромом Польши и походом против Советского Союза окажется весьма близким к действительности. В Кремле не могут не понимать этого. Недаром там десятки раз провозглашали: «мир неразделен». Если тем не менее Сталин оказывается интендантом Гитлера, то это значит, что правящая каста уже не способна думать о завтрашнем дне. Ее формула есть формула всех гибнущих режимов: «после нас хоть потоп».

Пытаться сейчас предсказать ход войны и судьбу отдельных ее участников, в том числе и тех, которые еще питаются сегодня иллюзорной надеждой остаться в стороне от мировой катастрофы, было бы тщетной задачей. Никому не дано обозреть эту гигантскую арену и бесконечно сложную свалку материальных и моральных сил. Только сама война решает судьбу войны. Одно из величайших отличий нынешней войны от прошлой — это радио. Только сейчас я отдал себе в этом полный отчет, слушая здесь, в Койоакане, в предместьи мексиканской столицы, речи в берлинском рейхстаге и скупые пока еще сообщения Лондона и Парижа. Благодаря радио, народы сейчас в гораздо меньшей степени, чем в прошлую войну, будут зависеть от тоталитарной информации собственных правительств, и гораздо скорее будут заражаться настроениями других стран. В этой области Кремль уже успел потерпеть большое поражение. Коминтерн, важнейшее орудие Кремля для воздействия на общественное мнение других стран, явился на самом деле первой жертвой германо-советского пакта. Судьба Польши еще не решена. Но Коминтерн уже труп. Его покидают, с одного конца, патриоты, с другого конца, интернационалисты. Завтра мы услышим, несомненно, по радио голоса вчерашних коммунистических вождей, которые, в интересах своих правительств, будут на всех языках цивилизованного мира, и в том числе на русском языке разоблачать измену Кремля.

Распад Коминтерна нанесет неисцелимый удар авторитету правящей касты в сознании народных масс самого Советского Союза. Так, политика цинизма, которая должна была, по замыслу, укрепить позиции сталинской олигархии, на самом деле приблизит час ее крушения.

Война сметет многое и многих. Хитростями, уловками, подлогами, изменами никому не удастся уклониться от ее грозного суда. Однако, наша статья была бы в корне ложно понята, еслибы она натолкнула на тот вывод, будто в Советском Союзе сметено будет все то новое, что внесла в жизнь человечества Октябрьская революция. Автор глубоко убежден в противном. Новые формы хозяйства, освободившись от невыносимых оков бюрократии, не только выдержат огненное испытание, но и послужат основой новой культуры, которая, будем надеяться, навсегда покончит с войной.

Л. Троцкий.

Койоакан, 2 сентября 2 ч.

 

Метки: , ,

ЗАГАДКА СССР


Две черты характеризуют нынешнюю международную политику великих держав. Во первых, отсутствие всякой системы и последовательности действий. Особенно фантастические колебания обнаружила за последний период та страна, которая была в истории образцом тяжеловесной устойчивости, именно Великобритания. В период мюнхенского соглашения, в сентябре прошлого года, Чемберлен возвестил «новую эту мира», основанную на сотрудничестве четырех европейских государств. Неофициальным лозунгом консерваторов в те дни было — дать Германии итти на Восток. Сейчас все усилия британского правительства сосредоточены на том, чтобы заключить соглашение с Москвой — против Германии. Лондонская биржа, приветствовавшая в свое время мюнхенское соглашение повышательной тенденцией, приспособляет ныне свои нервы к ходу англо-советских переговоров. Франция покорно следует в этих зигзагах за Англией: ничего другого ей не остается. В политике Гитлера устойчивым элементом является ее агрессивная динамичность, но не более. Никто не знает, в каком направлении Германия нанесет ближайший удар. Возможно, что сегодня этого не знает еще и сам Гитлер. Перипетии закона о «нейтралитете» в Соединенных Штатах являются иллюстрацией на ту же тему.

Вторая черта международной политики, тесно связанная с первой, состоит в том, что никто не верит слову другого и даже своему собственному слову. Любой договор предполагает минимум взаимного доверия, тем более — военный союз. Между тем условия англо-советских переговоров слишком ясно показывают, что такого доверия нет. Это вовсе не вопрос абстрактной морали; просто нынешнее об’ективное положение мировых держав, которым стало слишком тесно рядом друг с другом на земном шаре, исключает возможность последовательной политики, которую можно предвидеть заранее и на которую можно опираться. Каждое правительство пытается застраховать себя, по крайней мере, на два случая. Отсюда ужасающая двойственность мировой политики, фальшь и конвульсивность. Чем неотвратимее и трагичнее вырисовывается общий прогноз: человечество идет с закрытыми глазами к новой катастрофе, — тем труднее становятся частные прогнозы: что сделает Англия или Германия завтра? На чьей стороне будет Польша? Какую позицию займет Москва?

Для ответа на последний вопрос особенно мало данных. Советская печать почти не вмешивается в область международной политики. Зачем именно мистер Странг прибыл в Москву, и чем он там занимается, до этого советским гражданам нет дела. Иностранные телеграммы печатаются обычно на последней странице и окрашены чаще всего в «нейтральную» краску. О заключении германо-итальянского союза или об укреплении Алландских островов сообщается так, как если бы дело совершалось на Марсе. Этот мнимый об’ективизм служит для того, чтобы не связывать рук Кремлю. Мировая печать не раз писала за последние месяцы о «непроницаемости» советских целей и «непредвидимости» кремлевских методов. Мы тем ближе подойдем к разрешению «непроницаемой» загадки, чем решительнее заменим изыскания насчет суб’ективных симпатий и антипатий Сталина об’ективной оценкой интереса советской олигархии, которую Сталин только персонифицирует.

ОСНОВНЫЕ ПРУЖИНЫ ПОЛИТИКИ КРЕМЛЯ.

Никто «не хочет» войны, а многие сверх того и «ненавидят» войну. Это значит лишь, что всякий хотел бы добиться своих целей мирными средствами. Но это вовсе не значит, что войны не будет. Цели, увы противоположны и не допускают примирения. Меньше, чем-кто бы то ни было, хочет войны Сталин, ибо он более, чем-кто бы то ни было, боится войны. У него есть для этого достаточные причины. Чудовищные, как по масштабам так и по методам, «чистки» отражают невыносимую напряженность отношений между советской бюрократией и народом. Истреблен цвет большевистской партии, руководители хозяйства и дипломатии. Истреблен цвет командного состава, герои и идолы армии и флота. Из пяти маршалов уничтожены трое. Сталин провел эту чистку не по пустому капризу ориентального деспота: он был вынужден к ней борьбой за сохранение власти. Это нужно твердо понять. Если следить изо дня в день за жизнью СССР по советской печати, читая внимательно и между строк, то становится совершенно ясно, что правящий слой чувствует себя предметом всеобщей ненависти. В народных массах живет угроза: «придет война — мы им покажем». Бюрократия трепещет за свои свеже-завоеванные позиции. Осторожность есть самая главная черта ее вождя, особенно на мировой арене. Дух дерзания ему чужд всецело. Он не останавливается, правда, перед употреблением насилия в невиданных размерах, но только при условии заранее обеспеченной безнаказанности. Зато он легко идет на уступки и отступления, когда исход борьбы ему _______________

Нижеследующая статья предназначалась для буржуазной прессы и была написана еще 21 июня 1939 г., т. е. за два месяца до заключения союза между Сталиным и Гитлером. Последующие события почти полностью подтвердили прогноз автора.

Редакция. не ясен. Никогда Япония не ввязалась бы в войну с Китаем, еслибы не знала заранее, что Москва не воспользуется благоприятным поводом для вмешательства. На с’езде партии в марте этого года Сталин впервые заявил вслух, что экономически Советский Союз еще чрезвычайно отстал от капиталистических стран. Это признание нужно было ему не только для того, чтобы об’яснить низкий уровень жизни народных масс, но и для того, чтобы оправдать свои отступления в области внешней политики. За мир Сталин готов заплатить очень дорогой, чтобы не сказать всякой ценою. Не потому что он «ненавидит» войну, а потому что он смертельно боится ее последствий.

Под этим углом зрения не трудно произвести оценку сравнительных выгод, которые представляет для Кремля альтернатива соглашения с Германией или союза с «демократиями». Дружба с Гитлером означала бы прямое устранение военной опасности с Запада, и тем самым — чрезвычайное ослабление опасности с Дальнего Востока. Союз с демократиями означает лишь возможность получения помощи на случай войны. Разумеется, если не остается ничего другого, как воевать, то выгоднее иметь союзников, чем оставаться изолированным. Но основная задача политики Сталина — не в том, чтобы создать более благоприятные условия на случай войны, а в том, чтобы избежать войны. В этом скрытый смысл неоднократных заявлений Сталина, Молотова, Ворошилова насчет того, что СССР «не нуждается в союзниках».

Правда, воссоздание Антанты об’является ныне надежным средством предупредить войну. Никто, однако, не об’ясняет, почему Антанта не достигла этой цели 25 лет тому назад. Учреждение Лиги Наций мотивировалось именно тем, что, в противном случае, разделение Европы на два лагеря должно неминуемо привести к новой войне. Теперь, в результате опыта «коллективной безопасности», дипломатия пришла к выводу, что разделение Европы на два непримиримых лагеря способно… предотвратить войну. Пусть верит этому, кто может! Кремль этому, во всяком случае, не верит. Соглашение с Гитлером означало бы страховку границ СССР при условии выключения Москвы из европейской политики. Ничего лучшего Сталин не хотел бы. Союз с демократиями страхует границы СССР лишь постолько, поскольку он страхует все другие европейские границы, превращая СССР в их поручителя и тем самым исключая для него возможность нейтралитета. Надеяться, что воссоздание Антанты способно увековечить статус кво, предупредив возможность нарушения каких бы то ни было границ, значило бы жить в царстве химер. Может быть, военная опасность стала бы для СССР на время менее напряженной; зато она приобрела бы неизмеримо более экстенсивный характер. Союз Москвы с Лондоном и Парижем означал бы для Гитлера, что он будет иметь отныне против себя единовременно все три государства, какую бы из границ он ни нарушил. Пред лицом такого риска он вернее всего выберет наиболее гигантскую ставку, т. е. поход против СССР. В этом случае «страховка» Антанты может легко превратиться в свою противоположность.

И во всех других отношениях соглашение с Германией было бы наилучшим решением для московской олигархии. Советский Союз мог бы систематически доставлять Германии почти все нехватающие ей виды сырья и продовольствия. Германия могла бы доставлять Советскому Союзу машины, промышленные продукты, а так же необходимые технические рецепты как для общей промышленности, так и для военной. В тисках соглашения двух гигантов Польше, Румынии и прибалтийским государствам не оставалось бы ничего другого, как отказаться от всякой мысли о самостоятельной политике и ограничиваться скромными выгодами сотрудничества и транзита. Москва охотно предоставила бы Берлину полную свободу в его внешней политике по всем направлениям, кроме одного: на Восток. Кто заикнулся бы, в этих условиях, о «защите демократий», был бы об’явлен в Кремле троцкистом, агентом Чемберлена, наемником Воллстрит и — немедленно расстрелян.

С первого дня национал-социалистического режима Сталин систематически и настойчиво обнаруживал свою готовность к дружбе с Гитлером. Нередко это делалось в виде открытых заявлений; чаще — в виде намеков, тенденциозных умолчаний или, наоборот, подчеркиваний, которые могли оставаться незамеченными для собственных граждан, но зато безошибочно доходили по адресу. О работе, которая велась в том же направлении за кулисами, очень выразительно рассказал недавно В. Кривицкий, бывший начальник советской разведки в Европе. Лишь после ряда крайне враждебных реплик Гитлера в советской политике начался поворот в сторону Лиги Наций, коллективной безопасности, народных фронтов. Эта новая дипломатическая мелодия, поддерживаемая барабанами, литаврами и саксофонами Коминтерна, становилась в течение последних лет все более опасной для ушных перепонок. Но каждый раз в моменты затишья из-под нее слышались менее громкие, слегка меланхолические, но зато более интимные ноты, предназначенные для ушей Берхтесгадена. В этой видимой двойственности есть свое несомненное внутреннее единство.

Вся мировая печать обратила внимание на ту откровенность, с какою Сталин в своем докладе на последнем с’езде партии, в марте этого года, заигрывал с Германией, нанося одновременно удары по Англии и Франции, как «провокаторам войны, привыкшим загребать жар чужими руками». Совершенно незамеченным остался, однако, дополнительный доклад Мануильского, по поводу политики Коминтерна; между тем и этот доклад редактировался Сталиным. Традиционное требование освобождения всех колоний Мануильский в первый раз заменил новым лозунгом: «осуществление права самоопределения народов, порабощенных фашистскими государствами… Коминтерн требует, поэтому, свободного самоопределения Австрии…, Судетской области…, Кореи, Формозы, Абиссинии…» Что касается Индии, Индо-Китая, Алжира и прочих колоний Великобритании и Франции, то агент Сталина ограничивается безобидным пожеланием «улучшения положения трудящихся масс». В то же время он требует, чтоб свою освободительную борьбу колониальные народы впредь «подчинили… интересам разгрома фашизма, этого злейшего врага трудящихся». Другими словами, английские и французские колонии обязаны, по новой теории Коминтерна, поддерживать свои метрополии против Германии, Италии и Японии. Бьющее в глаза противоречие двух докладов имеет на самом деле мнимый характер. На себя Сталин взял важнейшую часть задачи: прямое предложение Гитлеру соглашения против демократических «провокаторов войны». Мануильскому он поручил попугать Гитлера сближением СССР с демократическими «провокаторами» и попутно раз’яснить этим последним огромные выгоды для них союза с СССР: никто кроме Кремля, старого друга угнетенных народов, не способен внушить колониям идею необходимости сохранять верность своим демократическим господам во время войны с фашизмом. Таковы основные пружины политики Кремля, единой в своих внешних противоречиях. Она с начала до конца определяется интересами правящей касты, которая отказалась от всех принципов, кроме принципа самосохранения.

ГИТЛЕР И СССР.

Механика учит, что сила определяется массой и скоростью. Динамика внешней политики Гитлера обеспечила Германии командующее положение в Европе, отчасти и во всем мире. На долго-ли, другой вопрос. Еслиб Гитлер смирился (еслиб он мог смириться). Лондон снова повернулся бы спиною к Москве. С другой стороны, ожидаемый с часу на час ответ Москвы на лондонские предложения зависит гораздо больше от Гитлера, чем от Сталина. Если Гитлер откликнется, наконец, на дипломатические авансы Москвы, Чемберлен получит отказ. Если Гитлер будет колебаться или сделает вид, что колеблется, Кремль будет изо всех сил затягивать переговоры. Сталин подпишет договор с Англией только убедившись, что соглашение с Гитлером для него недостижимо.

Секретарь Коминтерна Димитров, выполняя поручение Сталина, огласил вскоре после мюнхенского соглашения точный календарь будущих завоевательных походов Гитлера. Венгрия будет подчинена весною 1939 г.: осенью того же года Польша станет об’ектом оккупации. Очередь Югославии наступит в следующем году. Осенью 1940 году Гитлер вторгнется в Румынию и Болгарию. Весною 1941 г. удары будут направлены против Франции, Бельгии, Голландии, Дании и Швейцарии. Наконец, осенью 1941 года Германия намерена открыть наступление против Советского Союза. Возможно, что эти сведения, конечно в менее законченном виде, были добыты советской разведкой. Но возможно и то, что они представляли продукт чистой спекуляции, имевшей целью доказать, что Германия намерена прежде раздавить своих западных соседей, и лишь потом повернуть оружие против Советского Союза. В какой мере Гитлер будет руководствоваться календарем Димитрова? Вокруг этого вопроса вращаются сейчас гадания и планы в разных столицах Европы.

Первая глава мирового плана Гитлера: создание широкой национальной базы плюс чехословацкий трамплин, закончена. Новый этап германской агрессии может иметь два варианта. Либо немедленное соглашение с СССР, чтоб иметь развязанные руки на юго-запад и запад; в этом случае замыслы насчет Украины, Кавказа, Урала составили бы в операциях Гитлера третью главу. Либо же немедленный удар на Восток, расчленение Советского Союза, обеспечение восточного тыла. В этом случае удар на Запад составил бы третью главу.

Прочное соглашение с Москвой, вполне в духе традиции Бисмарка, не только представило бы для Германии огромные экономические выгоды, но и позволило бы ей вести активную мировую политику. Однако, Гитлер с первого дня прихода к власти упорно отклонял протянутую руку Москвы. Разгромив немецких «марксистов», Гитлер не мог в первые годы ослаблять свою внутреннюю позицию сближением с «марксистской» Москвой. Важнее были, однако, соображения внешней политики: чтоб побудить Англию закрыть глаза на нелегальные вороужения Германии и на нарушения Версальского договора, Гитлеру необходимо было парадировать в качестве защитника европейской культуры от большевистского варварства. Обе эти причины сейчас чрезвычайно ослабели. В Германии социал-демократическая и коммунистическая партия, опозорившие себя самой постыдной капитуляцией перед наци, представляют ныне ничтожную величину. В Москве от марксизма остались только плохие бюсты Маркса. Создание нового привиллегированного слоя в СССР и отказ от политики международной революции, подкрепленный массовым истреблением революционеров, чрезвычайно уменьшили тот страх, который Москва внушала капиталистическому миру. Вулкан потух, лава остыла. Разумеется, капиталистические государства и сейчас охотно помогли бы восстановлению капитализма в СССР. Но они не рассматривают эту страну больше, как очаг революции. Нужды в вожде для крестового похода на Восток больше не ощущается. Сам Гитлер раньше других понял социальный смысл московских чисток и судебных спектаклей, ибо для него-то уж во всяком случае не было тайной, что ни Зиновьев, ни Каменев, ни Рыков, ни Бухарин, ни маршал Тухачевский, ни десятки и сотни других революционеров, государственных людей, дипломатов, генералов, не были его агентами. Необходимость для самого Гитлера гипнотизировать Даунинг-стрит общностью интересов против СССР также отпала, ибо со стороны Англии Гитлер получил больше, чем надеялся, — все, что можно было получить, не прибегая к оружию. Если тем не менее он не идет навстречу Кремлю, то потому, очевидно, что боится СССР. При своих 170 миллионах населения, неистощимости естественных богатств, неоспоримых успехах индустриализации, росте путей сообщения, СССР — так рассуждает Гитлер — приберет скоро к рукам Польшу, Румынию, прибалтийские страны и придвинется всей своей массой к границам Германии, как раз в тот момент, когда Третий Райх будет вовлечен в борьбу за новый передел мира. Чтоб отнять у Англии и Франции колонии, нужно обеспечить предварительно свой тыл, Гитлер лелеет мысль о превентивной войне против СССР.

Правда, германский штаб на основании прошлого опыта, хорошо знает трудности оккупации России или хотя бы только Украины. Однако, Гитлер рассчитывает на неустойчивость сталинского режима. Нескольких серьезных поражений Красной Армии, рассуждает он, будет достаточно для падения кремлевского правительства. А так как в стране нет никаких организованных сил, белая же эмиграция совершенно чужда народу, то после низвержения Сталина надолго воцарится хаос, который можно будет использовать, с одной стороны, для прямого экономического грабежа: захвата золотых запасов, вывоза всякого вида сырья и пр.; с другой стороны — для удара на Запад. Не прекращающиеся коммерческие отношения между Германией и СССР, — сейчас снова идет речь о поездке в Москву из Берлина делегации промышленников, — сами по себе вовсе не свидетельствуют о долгом периоде мира впереди. В лучшем случае они означают, что срок войны еще не назначен. Кредиты в несколько сот миллионов марок не могут задержать войну ни на один час, ибо в войне дело идет не о сотнях миллионов, а о десятках миллиардов, о завоевании стран и континентов, о новом разделе мира. Потерянные кредиты будут, в случае нужды, отнесены к мелким издержкам большого предприятия. В то же время предоставление новых кредитов незадолго до открытия военных действий — недурной метод дезориентации противника. Во всяком случае именно сегодня, в критический момент англо-советских переговоров, Гитлер решает, куда направить свою агрессию: на Восток или на Запад?

БУДУЩЕЕ ВОЕННЫХ СОЮЗОВ.

Может показаться, что различение «второй» и «третьей» глав в предстоящей германской экспансии есть педантская конструкция: восстановление Антанты отняло бы у Гитлера возможность чередовать свои задачи и эшелонировать удары, ибо, независимо от того, где начнется конфликт, он немедленно распространится на все границы Германии. Однако, это соображение верно только отчасти. Германия занимает центральную позицию по отношению к своим будущим врагам; она может маневрировать, перебрасывая резервы по внутренним операционным линиям в наиболее важных направлениях. Посколько инициатива военных действий будет принадлежать ей, — а в начале войны она будет несомненно принадлежать ей, — Германия в каждый данный период будет выбирать главного врага, рассматривая другие фронты, как второстепенные. Единство действий Англии, Франции и СССР могло бы, правда, значительно ограничить свободу действий германского главного командования: для этого ведь и понадобился тройственный союз. Но нужно, чтоб единство действий осуществилось на деле. Между тем уже одна напряженная борьба, которая ведется вокруг терминов договора, показывает, насколько каждый из участников стремится сохранить за собой свободу действий за счет будущего союзника. Если тот или другой из членов новой Антанты счел бы более целесообразным остаться в опасную минуту в стороне, юридическое основание для разрыва договора доставит ему с полной готовностью Гитлер: для этого достаточно будет прикрыть начало войны такими дипломатическими маневрами, которые чрезвычайно затруднят определение «агрессора», — по крайней мере, с точки зрения того члена Антанты, который будет заинтересован в затемнении вопроса. Но и помимо этого крайнего случая: открытой «измены», остается вопрос о степени выполнения договора. Если Германия ударит против западного соседа, Англия немедленно придет на помощь Франции всеми своими силами, ибо дело будет итти непосредственно о судьбе самой Великобритании. Положение выглядело бы, однако, совершенно иначе, еслибы Германия бросила основные свои силы на Восток. Англия и Франция не заинтересованы, конечно, в решающей победе Германии над Советским Союзом, но они ничего не имеют против взаимного ослабления этих двух стран. Задачи Гитлера на Востоке, в виду вероятного сопротивления Польши и Румынии, в виду громадных пространств и масс населения, так необ’ятны, что требовали бы, при самом благоприятном для него ходе операций, больших сил и значительного времени. Весь этот первый период, который события могут сделать более длительным или более коротким, Англия и Франция будут пользоваться относительным комфортом для мобилизации, перевозки английских войск через пролив, сосредоточения сил, выбора подходящего момента, предоставляя Красной Армии выносить на себе всю тяжесть германского удара. Если СССР успеет тем временем попасть в трудное положение, союзники могут поставить новыя условия, которые Кремлю не легко будет отвергнуть. Когда Сталин говорил в марте на с’езде партии, что Англия и Франция заинтересованы в затяжной войне между Германией и Советским Союзом, чтоб появиться в последний момент со свежими силами, в качестве арбитра, он не был не прав.

Но одинаково верно и то, что в случае, если Гитлер, отвлекши внимание возней вокруг Данцига, ударит главными силами на Запад, Москва захочет полностью использовать преимущества своего положения. Вольными и невольными помощниками ее в этом отношении явятся лимитрофы. Прямое вторжение Гитлера в Польшу быстро развеяло бы там, разумеется, недоверие к СССР, и варшавское правительство само призвало бы на помощь Красную Армию. Наоборот, в случае похода Гитлера на Запад или Юг, Польша, как и Румыния, при молчаливом одобрении Кремля, будут всеми силами противиться вступлению Красной Армии на их территорию. Главная тяжесть германского удара ляжет в этом случае на Францию. Москва будет выжидать. Как бы точно ни был формулирован на бумаге новый пакт, тройственное Согласие останется не только военным союзом, но и треугольником антагонистических интересов. Недоверие Москвы тем естественнее, что ей никогда не удастся иметь Францию против Англии или Англию против Франции; зато эти страны всегда найдут общий язык для совместного давления на Москву. Гитлер может не без успеха использовать этот антагонизм в среде самих союзников.

Но не надолго. В тоталитарном лагере противоречия вскроются, может быть, несколько позже, но тем более бурно. Даже оставляя в стороне далекий Токио, «ось» Берлин — Рим кажется прочной и надежной только в силу огромного перевеса Берлина над Римом и прямого подчинения Рима Берлину. Этим несомненно достигается большая согласованность и быстрота действий. Но только до известного предела. Все три члена этого лагеря отличаются крайним размахом своих притязаний и их мировые аппетиты вреждебно столкнутся задолго до того, как приблизятся к насыщению. Никакая «ось» не выдержит груза будущей войны.

Сказанное не отрицает, разумеется, всякого значения за международными договорами и союзами, которые так или иначе определят исходные позиции государств в будущей войне. Но значение это очень ограниченно. Раз сорвавшись с цепи, война быстро перерастет рамки дипломатических соглашений, экономических планов и военных рассчетов. Зонтик весьма полезен под лондонским дождем. Но от циклона он предохранить не может. Прежде, чем обратить в развалины значительную часть нашей планеты, циклон войны переломает не мало дипломатических зонтиков. «Святость» союзных обязательств покажется ничтожным предрассудком, когда народы начнут корчиться в тучах удушливых газов. «Спасайся, кто может!» станет лозунгом правительств, наций и классов. Договоры окажутся не более устойчивыми, чем те правительства, которые их заключили. Московская олигархия, во всяком случае не переживет войны, которой она так основательно страшится. Падение Сталина не спасет, однако, Гитлера, который с непогрешимостью сомнамбула влечется к величайшей исторической катастрофе. Выиграют ли от этого другие участники кровавой игры, вопрос особый.

Л. Троцкий.

Койоакан, 21 июня 1939 г.

 

Метки:

ДВОЙНАЯ ЗВЕЗДА: ГИТЛЕР — СТАЛИН


Когда Гитлер молниеносно вторгается в Польшу с Запада, Сталин осторожно, крадучись вступает в Польшу с Востока. Когда Гитлер, задушив 23 миллиона поляков, предлагает прекратить «бесполезную» войну, Сталин, через свою дипломатию и свой Коминтерн, восхваляет преимущества мира. Когда Сталин занимает стратегические позиции в Прибалтике, Гитлер услужливо вывозит оттуда своих немцев. Когда Сталин наступает на Финляндию, печать Гитлера — единственная в мире — выражает Кремлю свою полную солидарность. Орбиты Гитлера и Сталина связаны какой-то внутренней связью. Какой именно? И на долго ли?

Двойные звезды бывают «оптические», т. е. мнимые, и «физические», т. е. составляющие действительную пару, причем одна вращается около другой. Представляют ли Гитлер и Сталин на нынешнем багровом небосклоне мировой политики действительную или мнимую двойную звезду? И если действительную, то кто вокруг кого вращается?

Сам Гитлер сдержанно говорит о прочном «реалистическом» пакте. Сталин предпочитает молча сосать трубку. Политики и журналисты враждебного лагеря, с целью перессорить друзей, изображают Сталина — главной звездой, а Гитлера — спутником. Попробуем разобраться в этом непростом вопросе, не забывая, однако, что орбиты мировой политики не поддаются такому точному определению, как орбиты небесных тел.

Возникнув гораздо позже западных соседей, капиталистическая Германия создала самую передовую и динамическую индустрию на континенте Европы, но зато оказалась обделенной при первоначальном разделе мира. «Мы его переделим заново», провозгласили германские империалисты в 1914 году. Они ошиблись. Аристократия мира об’единилась против них и одержала победу. Ныне Гитлер хочет повторить эксперимент 1914 г. в более грандиозном масштабе. Он не может не хотеть этого: взрывчатый германский капитализм задыхается в старых границах. И тем не менее задача Гитлера неразрешима. Если бы он даже одержал военную победу, передел мира в пользу Германии не удастся. Германия пришла слишком поздно. Капитализму тесно во всех странах. Колонии не хотят быть колониями. Новая мировая война даст новый грандиозный толчок движению независимости угнетенных народов. Германия пришла слишком поздно.

Гитлер меняет свои «дружбы», свои оценки наций и государств, нарушает договоры и обязательства, обманывает врагов и друзей, — но все это диктуется единством цели: новым переделом мира. «Германия в настоящее время не мировая держава», говорит Гитлер в своей книге; но «Германия будет мировой державой или ее не будет вовсе». Превратить об’единенную Германию в базу для господства над Европой; превратить об’единенную Европу в базу для борьбы за мировое господство, следовательно, за оттеснение, ослабление, унижение Америки, — эта задача Гитлера остается неизменной. Ею он оправдывает тоталитарный режим, который стальным обручем сдавил классовые противоречия внутри немецкой нации.

СССР характеризуется прямо противоположными чертами. Царская Россия оставила после себя отсталость и нищету. Миссия советского режима состоит не в том, чтоб найти новые пространства для производительных сил, а в том, чтобы создать производительные силы для старых пространств. Хозяйственные задачи СССР не требуют расширения границ. Состояние производительных сил не допускает большой войны. Наступательная сила СССР невелика. Оборонительная сила по прежнему в его пространствах.

Со времени последних «успехов» Кремля стало модой сравнивать нынешнюю московскую политику со старой политикой Великобритании, которая, сохраняя по возможности нейтралитет, поддерживала равновесие в Европе и в то же время крепко держала ключ от этого равновесия в своих руках. На основании этой аналогии, Кремль стал на сторону Германии, как более слабой стороны, чтобы, в случае слишком больших успехов Германии, перекинуться на сторону противного лагеря. Здесь все опрокинуто на голову. Старая политика Лондона была возможна, благодаря огромному экономическому перевесу Великобритании над всеми странами Европы. Советский Союз, наоборот, является, в экономическом смысле, самой слабой из великих держав. В марте этого года, Сталин, после ряда лет неслыханного официального хвастовства, впервые заговорил на с’езде партии о сравнительной производительности труда в СССР и на Западе. Целью его экскурсии в область мировой статистики было об’яснить ту нищету, в которой все еще живут народы СССР. Чтобы догнать в отношении чугуна Германию, по рассчету на душу населения, СССР должен был бы производить не 15 миллионов тонн в год, как ныне, а 45 миллионов; чтоб догнать С. Штаты надо было бы довести ежегодную выплавку до 60 миллионов, т. е. повысить в четыре раза. Так же, и даже еще менее благоприятно, обстоит дело со всеми остальными отраслями хозяйства. Сталин выразил, правда, надежду на то, что Советский Союз догонит передовые капиталистические страны в течение ближайших 10-15 лет. Срок, разумеется, гадательный! Но до истечения этого срока участие СССР в большой войне означало бы, во всяком случае, борьбу с неравным оружием.

Моральный фактор, не менее важный, чем материальный, резко изменился за последние годы к худшему. Тенденция к социальному равенству, возвещенная революцией, растоптана и поругана. Надежды масс обмануты. В СССР есть 12-15 миллионов привиллегированного населения, которое сосредоточивает в своих руках около половины национального дохода и называет этот режим «социализмом». Но кроме того в стране есть около 160 миллионов, которые задушены бюрократией и не выходят из тисков нужды.

Отношение к войне у Гитлера и Сталина, в известном смысле прямо противоположное. Тоталитарный режим Гитлера вырос из страха имущих классов Германии перед социалистической революцией. Гитлер получил мандат от собственников, какою угодно ценою спасти их собственность от угрозы большевизма и открыть им выход на мировую арену. Тоталитарный режим Сталина вырос из страха новой касты революционных выскочек перед задушенным ею революционным народом. Война опасна для обоих. Но Гитлер не может разрешить своей исторической миссии иными путями. Победоносная наступательная война должна обеспечить экономическое будущее германского капитализма и вместе с тем национал-социалистический режим.

Иное дело Сталин. Он не может вести наступательной войны с надеждой на успех. К тому же она не нужна ему. В случае вовлечения СССР в мировую войну, с ее неисчислимыми жертвами и лишениями, все обиды и насилия, вся ложь официальной системы вызовут неизбежно глубокую реакцию со стороны народа, который совершил в этом столетии три революции. Никто не знает этого лучше, чем Сталин. Основная идея его внешней политики: избежать большой войны.

К изумлению дипломатических рутинеров и пацифистских ротозеев, Сталин оказался в союзе с Гитлером по той простой причине, что опасность большой войны могла итти только со стороны Гитлера, и что, по оценке Кремля, Германия сильнее своих нынешних противников. Длительные московские совещания с военными делегациями Франции и Англии послужили не только прикрытием переговоров с Гитлером, но и прямой военной разведкой. Московский штаб убедился, очевидно, что союзники плохо подготовлены к большой войне. Насквозь милитаризованная Германия есть страшный враг. Купить ее благожелательность можно только путем содействия ее планам. Этим и определилось решение Сталина.

Союз с Гитлером не только отодвигал непосредственную опасность вовлечения СССР в большую войну, но и открывал возможность получить непосредственные стратегические выгоды. В то время, как на Дальнем Востоке, Сталин, уклоняясь от войны, в течение ряда лет отступал и отступал, на западной границе обстоятельства сложились так, что он мог убегать от войны — вперед, т. е. не сдавать старые позиции, а захватывать новые. Печать союзников изображает дело так, будто Гитлер оказался пленником Сталина и подчеркивает громадность выгод, которые получила Москва засчет Германии: половина Польши (на самом деле, по числу населения, около трети,) плюс господство над восточным побережьем Балтийского моря, плюс открытая дорога на Балканы и пр. Выгоды, полученные Москвой, несомненно, значительны. Но окончательный счет еще не подведен. Гитлер начал борьбу мирового масштаба. Из этой борьбы Германия выйдет либо хозяином Европы и всех ее колоний, либо раздавленной. Обеспечить свою восточную границу накануне такой войны являлось для Гитлера вопросом жизни и смерти. Он заплатил за это Кремлю частями бывшей царской империи. Неужели это дорогая плата?

Разговоры о том, будто Сталин «обманул» Гитлера своим вторжением в Польшу и своим нажимом на балтийские страны, совершенно вздорны. Вероятнее всего, именно Гитлер навел Сталина на мысль завладеть восточной Польшей и наложить руку на Прибалтику. Так как национал-социализм вырос на проповеди войны против Советского Союза, то Сталин не мог, конечно, поверить Гитлеру на честное слово. Переговоры велись в «реалистических» тонах. «Ты боишься меня? — говорил Гитлер Сталину, — ты хочешь гарантий? возьми их сам.» И Сталин взял.

Изображать дело так, будто новая западная граница СССР навсегда преграждает Гитлеру путь на Восток, значит нарушать все пропорции. Гитлер разрешает свою задачу по этапам. Сейчас в порядке дня стоит разрушение Великобританской Империи. Ради этой цели можно кое-чем поступиться. Путь на Восток предполагает новую большую войну между Германией и СССР. Когда очередь дойдет до нее, то вопрос о том, на какой черте начнется столкновение, будет иметь второстепенное значение.

Наступление на Финляндию находится, как будто, в противоречии со страхом Сталина перед войной. На самом деле это не так. Кроме планов, есть логика положения. Уклоняясь от войны, Сталин пошел на союз с Гитлером. Чтоб застраховать себя от Гитлера, он захватил ряд опорных баз на балтийском побережьи. Однако, сопротивление Финляндии угрожало свести все стратегические выгоды к нулю и даже превратить их в свою противоположность. Кто, в самом деле, станет считаться с Москвой, если с ней не считается Гельсингфорс? Сказав А, Сталин вынужден сказать Б. Потом могут последовать другие буквы алфавита. Если Сталин хочет уклониться от войны, то это не значит, что война пощадит Сталина.

Берлин явно подталкивал Москву против Финляндии. Каждый новый шаг Москвы на Запад делает более близким вовлечение Советского Союза в войну. Еслиб эта цель оказалась достигнутой, мировое положение значительно изменилось бы. Ареной войны стал бы Ближний и Средний Восток. Ребром встал бы вопрос об Индии. Гитлер вздохнул бы с облегчением и, в случае неблагоприятного поворота событий, получил бы возможность заключения мира засчет Советского Союза. В Москве несомненно со скрежетом зубовным читали дружественные статьи германской печати по поводу наступления Красной армии на Финляндию. Но зубовный скрежет не есть фактор политики. Пакт остается в полной силе. И Сталин остается сателитом Гитлера.

Непосредственные выгоды пакта для Москвы несомненны. Пока Германия связана на Западном фронте, Советский Союз чувствует себя гораздо более свободным на Дальнем Востоке. Это не значит, что он предпримет здесь наступательные операции. Правда, японская олигархия еще менее, чем московская, способна на большую войну. Но у Москвы, которая вынуждена стоять лицом к Западу, не может быть сейчас ни малейшего побуждения углубляться в Азию. В свою очередь, Япония вынуждена считаться с тем, что может получить со стороны СССР серьезный и даже сокрушительный отпор. В этих условиях Токио должен предпочесть программу своих морских кругов, т. е. наступление не на Запад, а на Юг, в сторону Филиппин, голландской Индии, Борнео, французского Индо-Китая, британской Бармы… Соглашение между Москвой и Токио на этой почве симметрично дополнило бы пакт между Москвой и Берлином. Вопрос о том, какое положение создалось бы при этом для Соединенных Штатов, не входит в рассмотрение настоящей статьи.

Ссылаясь на недостаток сырья в СССР, мировая печать не устает твердить о незначительности той экономической помощи, которую Сталин может оказать Гитлеру. Дело совсем не решается так просто. Недостаток сырья в СССР имеет относительный, а не абсолютный характер; бюрократия намечает слишком высокие темпы промышленного развития и не умеет соблюдать пропорции между разными частями хозяйства. Если снизить на один-два года темпы роста известных отраслей промышленности с 15% до 10%, до 5% или оставить промышленность на прошлогоднем уровне, то сразу окажутся значительные излишки сырья. Абсолютная морская блокада германской внешней торговли должна, с другой стороны, направить значительный поток германских товаров в Россию, в обмен на советское сырье.

Не нужно также забывать, что СССР скопил и продолжает скоплять огромные запасы сырья и продовольствия для задач обороны. Известная часть этих запасов представляет потенциальный резерв Германии. Москва может, наконец, дать Гитлеру золото, которое, несмотря на все автаркические усилия, остается одним из главных нервов войны. Наконец, дружественный «нейтралитет» Москвы чрезвычайно облегчает Германии пользоваться рессурсами Прибалтики, Скандинавии и Балкан. «Совместно с Советской Россией — не без основания писал «Volkischer Beobachter», орган Гитлера, 2 ноября — мы господствуем над источниками сырья и продовольствия всего Востока.»

За несколько месяцев до заключения пакта между Москвой и Берлином в Лондоне оценивали значение экономической помощи, которую СССР может оказать Германии, гораздо более трезво, чем сейчас. Официозное исследование Королевского Института внешних сношений, посвященное «Политическим и стратегическим интересам Соединенного Королевства» (предисловие помечено мартом 1939 г.), говорит по поводу советско-германского сближения: «опасность для Великобритании подобной комбинации может быть чрезвычайно большой.» «Приходится спросить, — продолжает коллективный автор, — в какой мере Великобритания могла бы надеяться достигнуть решительной победы в борьбе с Германией, еслибы восточная граница Германии не была блокирована с суши?» Эта оценка заслуживает большого внимания. Не будет преувеличением сказать, что союз с СССР уменьшает для Германии тяжесть блокады не менее, как на 25%, а может быть и значительно более.

К материальной поддержке надо прибавить — если это слово здесь уместно — моральную. До конца августа Коминтерн требовал освобождения Австрии, Чехословакии, Албании, Абиссинии и совершенно молчал о британских колониях. Сейчас Коминтерн молчит о Чехии, поддерживает раздел Польши, но зато требует освобождения Индии. Московская «Правда» нападает на удушения свобод в Канаде, но молчит о кровавых расправах Гитлера над чехами и гангстерских пытках над польскими евреями. Все это значит, что Кремль очень высоко оценивает силу Германии.

И Кремль не ошибается. Германия оказалась, правда, неспособна обрушить на Францию и Великобританию «молниеносную» войну; но ни один серьезный человек и не верил в такую возможность. Однако, величайшим легкомыслием отличается та международная пропаганда, которая торопится изображать Гитлера, как загнанного в тупик маньяка. До этого еще очень далеко. Динамическая индустрия, технический гений, дух дисциплины, все это налицо; чудовищная военная машина Германии еще себя покажет. Дело идет о судьбе страны и режима. Польское правительство и чехословацкое полуправительство находятся сейчас во Франции. Кто знает, не придется ли французскому правительству вместе с бельгийским, голландским, польским и чехословацким искать убежища в Великобритании?… Я ни на минуту не верю, как уже сказано, в осуществление замыслов Гитлера относительно pax germanica и мирового господства. Новые государства, и не только европейские, встанут на его пути. Германский империализм пришел слишком поздно, его милитаристические беснования закончатся величайшей катастрофой. Но прежде, чем пробьет его час, многое и многие будут сметены в Европе. Сталин не хочет быть в их числе. Он больше всего остерегается, поэтому, оторваться от Гитлера слишком рано.

Пресса союзников жадно ловит симптомы «охлаждения» между новыми друзьями и со дня на день предсказывает их разрыв. Нельзя, конечно, отрицать, что Молотов чувствует себя не очень счастливым в об’ятиях Риббентропа. В течение целого ряда лет всякая внутренняя оппозиция в СССР клеймилась, преследовалась и уничтожалась, в качестве агентуры наци. После завершения этой работы Сталин вступает в тесный союз с Гитлером. В стране есть миллионы людей, связанных с расстрелянными и заключенными в концентрационные лагери, за мнимую связь с наци, — и эти миллионы являются ныне осторожными, но крайне действительными агитаторами против Сталина. К этому надо прибавить секретные жалобы Коминтерна: иностранным агентам Кремля приходится нелегко. Сталин несомненно пытается оставить открытой и другую возможность. Литвинов был показан неожиданно на трибуне мавзолея Ленина 7 ноября; в юбилейном шествии несли портреты секретаря Коминтерна, Димитрова, и вождя немецких коммунистов, Тельмана. Все это относится, однако, к декоративной стороне политики, а не к ее существу. Литвинов, как и демонстративные портреты нужны были прежде всего для успокоения советских рабочих и Коминтерна. Лишь косвенно Сталин дает этим понять союзникам, что, при известных условиях, он может пересесть на другого коня. Но только фантазеры могут думать, что поворот внешней политики Кремля стоит в порядке дня. Пока Гитлер силен, — а он очень силен, — Сталин останется его сателитом.

Все это может быть и верно, — скажет внимательный читатель, — но где же у вас революция? Неужели Кремль не считается с ее возможностью, вероятностью, неизбежностью? И неужели рассчет на революцию не отражается на внешней политике Сталина? Замечание законно. В Москве меньше всего сомневаются в том, что большая война способна вызвать революцию. Но война не начинается с революции, а заканчивается ею. Прежде чем разразилась революция в Германии (1918 г.), немецкая армия успела нанести смертельные удары царизму. Так и нынешняя война может опрокинуть кремлевскую бюрократию задолго до того, как революция начнется в какой-либо из капиталистических стран. Наша оценка внешней политики Кремля сохраняет, поэтому, свою силу, независимо от перспективы революции.

Однако, чтоб правильно ориентироваться в дальнейших маневрах Москвы и эволюции ее отношений с Берлином, необходимо ответить на вопрос: хочет ли Кремль использовать войну для развития международной революции и, если хочет, то как именно? 9 ноября Сталин счел необходимым в крайне резкой форме опровергнуть сообщение о том, будто он считает, что «война должна продолжаться как можно дольше, дабы участники ее полностью истощились». На этот раз Сталин сказал правду. Он не хочет затяжной войны по двум причинам: во-первых, она неизбежно вовлекла бы в свой водоворот СССР; во-вторых, она столь же неизбежно вызвала бы европейскую революцию. Кремль вполне основательно страшится одного и другого.

…»Внутреннее развитие России — говорит уже цитированное исследование лондонского Королевского Института, — направляется к образованию «буржуазии» директоров и чиновников, которые обладают достаточными привиллегиями, чтобы быть в высшей степени довольными статус кво… В различных чистках можно усмотреть прием, при помощи которого искореняются все те, которые желают изменить нынешнее положение дел. Такое истолкование придает вес тому взгляду, что революционный период в России закончился, и что отныне правители будут стремиться лишь сохранить те выгоды, которые революция доставила им.» Это очень хорошо сказано! Свыше двух лет тому назад я писал на страницах этого журнала: «Гитлер борется против франко-русского союза не из принципиальной вражды к коммунизму (ни один серьезный человек не верит более в революционную роль Сталина!), а потому, что хочет иметь руки свободными для соглашения с Москвой против Парижа»… Тогда эти слова истолковывались, как продукт предвзятости. События принесли проверку.

В Москве отдают себе ясный отчет в том, что война больших масштабов откроет эру политических и социальных потрясений. Еслиб там могли серьезно надеяться овладеть революционным движением и подчинить его себе, разумеется, Сталин пошел бы ему на встречу. Но он знает, что революция есть антитеза бюрократии, и что она беспощадно обращается с привиллегированными консервативными аппаратами. Какое жалкое крушение потерпела бюрократическая опека Кремля в китайской революции 1925-1927 г. и в испанской революции 1931-1939 г.! На волнах новой революции должна неизбежно подняться новая международная организация, которая отбросит назад Коминтерн, и нанесет смертельный удар авторитету советской бюрократии на ее национальных позициях в СССР.

Сталинская фракция поднялась к власти в борьбе с так называемым «троцкизмом». Под знаком борьбы с «троцкизмом» прошли затем все чистки, все театральные процессы и все расстрелы. То, что в Москве называют «троцкизмом», выражает по существу страх новой олигархии перед массами. Это наименование, очень условное само по себе, уже успело приобрести международный характер. Я вынужден привести здесь три свежих примера, ибо они очень симптоматичны для тех политических процессов, которые подготовляет война, и вместе с тем наглядно вскрывают источник страхов Кремля перед революцией.

В еженедельном приложении к парижской газете Пари-Суар, от 31 августа 1939 г., передается диалог между французским послом Кулондр и Гитлером 25-го августа, в момент разрыва дипломатических отношений. Гитлер брызжет слюной и хвастает пактом, который он заключил со Сталиным: «реалистический пакт»… «Но, — возражает Кулондр, — Сталин обнаружил великое двуличие. Действительным победителем (в случае войны) будет Троцкий. Подумали ли вы об этом?» Я знаю, — отвечает фюрер, — но почему же Франция и Англия дали Польше полную свободу действий»… и т. д. Личное имя имеет здесь, разумеется, условный характер. Но не случайно и демократический дипломат и тоталитарный диктатор для обозначения революции употребляют имя лица, которое Кремль считает своим врагом N 1. Оба собеседника солидарны в том, что революция пройдет под враждебным Кремлю знаменем.

Бывший берлинский корреспондент французского официоза, Temps, пишущий ныне из Копенгагена, сообщает в корреспонденции от 24 сентября, что, пользуясь темнотой улиц нынешнего Берлина, революционные элементы расклеили в рабочем квартале такие плакаты: «Долой Гитлера и Сталина! Да здравствует Троцкий!» Так наиболее смелые рабочие Берлина выражают свое отношение к пакту. А революцией будут рукоупотребляют имя лица, которое Кремль считает Хорошо, что Сталину не приходится держать Москву в темноте. В противном случае улицы советской столицы тоже покрылись бы не менее многозначительными плакатами.

Накануне годовщины чешской независимости, 28 октября, протектор барон Нейрат и чешское правительство опубликовали суровые предупреждения по адресу зачинщиков манифестации. «Рабочая агитация в Праге, особенно в связи с угрозой стачки, официально заклеймлена, как дело троцкистских коммунистов». (N. Y. Times, 28 октября). Я совсем не склонен преувеличивать роль «троцкистов» в пражских манифестациях. Однако, самый факт официального преувеличения их роли об’ясняет, почему хозяева Кремля боятся революции не менее, чем Кулондр, Гитлер и барон Нейрат.

Но разве советизация Западной Украины и Белоруссии (Восточной Польши), как и нынешний приступ к советизации Финляндии, не являются актами социальной революции? И да и нет. Больше нет, чем да. После того, как Красная армия занимает новую территорию, московская бюрократия устанавливает в ней тот режим, который обеспечивает ее господство. Населению разрешено только одобрять проведенные реформы посредством тоталитарного плебисцита. Такого рода переворот осуществим только на завоеванной территории, с немногочисленным и достаточно отсталым населением. Новый глава «советского правительства» Финляндии, Отто Куусинен, — не вождь революционных масс, а старый чиновник Сталина, один из секретарей Коминтерна, с тугой мыслью и гибкой спиной. Такую «революцию» Кремль конечно, приемлет. Такой «революции» Гитлер не боится.

Руководящий аппарат Коминтерна, состоящий сплошь из Куусиненов и Броудеров, т. е. чиновников-карьеристов, совершенно не пригоден для руководства революционным движением масс. Зато он полезен для прикрытия пакта с Гитлером революционной фразой, т. е. для обмана рабочих в СССР и заграницей. А в дальнейшем он может пригодиться, как орудие шантажа против империалистских демократий.

Поразительно, как мало поняты уроки испанских событий! Оборонясь от Гитлера и Муссолини, которые стремились использовать гражданскую войну в Испании для создания блока четырех держав против большевизма, Сталин поставил себе задачей доказать Лондону и Парижу, что он способен оградить Испанию и Европу от пролетарской революции с гораздо большим успехом, чем Франко и его покровители. Никто с такой беспощадностью не подавлял социалистическое движение в Испании, как Сталин, в те дни выступавший, как архангел чистой демократии. Все было пущено в ход: и бешеная кампания лжи и подлогов, и судебные фальсификации в духе московских процессов, и систематические убийства революционных вождей. Борьба против захвата крестьянами и рабочими земель и фабрик велась под видом борьбы против «троцкизма».

Гражданская война в Испании заслуживает величайшего внимания, ибо она во многих отношениях явилась репетицией будущей мировой войны. Во всяком случае Сталин вполне готов повторить свой испанский опыт в мировом масштабе, с надеждой на лучший успех, — именно купить благорасположение будущих победителей, доказав им делом, что никто, лучше его, не способен справиться с красным призраком, который, для удобства терминологии, будет снова назван «троцкизмом».

В течение пяти лет Кремль руководил кампанией в пользу союза демократий, чтобы в последний час как можно выгоднее продать Гитлеру свою любовь к «коллективной безопасности» и миру. Чиновники Коминтерна получили команду: «налево кругом!» — и немедленно извлекли из архивов старые формулы социалистической революции. Новый «революционный» зигзаг будет, надо думать, короче «демократического», потому что атмосфера войны чрезвычайно ускоряет темпы событий. Но основной тактический метод Сталина тот же: он превращает Коминтерн в революционную угрозу по отношению к противникам, чтобы в решительную минуту обменять его на выгодную дипломатическую комбинацию. Опасаться сопротивления со стороны Броудеров нет основания: эти тигры хорошо дрессированы, боятся бича и привыкли в положенный час получать свою порцию мяса.

Через покорных корреспондентов Сталин пускает слухи, что в случае, если Италия или Япония присоединятся к Англии и Франции, Россия вступит в войну на стороне Гитлера, причем будет одновременно стремиться к советизации Германии (См., напр. X. Y. Times, 12 ноября). Поразительное признание! Цепями своих «завоеваний» Кремль уже сейчас настолько привязан к колеснице германского империализма, что возможные будущие враги Гитлера автоматически оказываются врагами Сталина. Свое вероятное участие в войне на стороне Третьего Райха Сталин заранее прикрывает обещанием стремиться к «советизации» Германии. По образцу Галиции? Но для этого необходимо предварительно занять Германию Красной армией. Через восстание германских рабочих? Но если у Кремля есть такая возможность, зачем тогда ждать вступления в войну Италии или Японии? Цель инспирированной корреспонденции слишком ясна: запугать, с одной стороны, Италию и Японию, с другой, Англию и Францию, чтоб таким путем уклониться от войны. «Не доводите меня до крайности, — угрожает Сталин, — иначе я наделаю страшных дел». Здесь, по крайней мере, 95% блефа, и может быть, 5% туманной надежды на то, что в случае смертельной опасности, спасение принесет революция.

Мысль о советизации Германии, под указку кремлевской дипломатии, так же абсурдна, как и надежда Чемберлена на реставрацию в Германии мирной консервативной монархии. Недопустимо недооценивать военную мощь Германии, как и силу сопротивления режима наци! Сломить германскую армию сможет только новая мировая коалиция посредством войны невиданных масштабов. Низвергнуть тоталитарный режим сможет лишь могущественный напор немецких рабочих. Они совершат революцию не для того, конечно, чтобы заменять Гитлера Гогенцоллерном или Сталиным. Победа народных масс над тиранией наци будет одним из величайших потрясений мировой истории и сразу изменит лицо Европы. Волна возбуждения, надежды, энтузиазма не остановится перед герметическими границами СССР. Советские народные массы ненавидят жадную и жестокую правящую касту. Их ненависть сдерживается мыслью: нас подстерегает империализм. Революция на Западе отнимет у кремлевской олигархии единственное право на политическое существование. Если Сталин переживет своего союзника Гитлера, то не надолго. Двойная звезда сойдет с небосклона.

Л. Троцкий.

Койоакан, 4 декабря 1939 г.

 

Метки: , ,

Развенчание самого большого мифа о ГУЛАГе


Во-первых, нужно понимать, что слово ГУЛАГ сейчас — это такая страшилка-пугалка для российского обывателя. Во-вторых, в каждой стране есть свой ГУЛАГ, просто он называется у всех по-своему. Человечество еще не изобрело способа обойтись без системы наказаний за преступления. Как в США в 30-е года прошлого века заключенные строили различные объекты, также их использовали и в сталинском СССР. И странно было бы, если бы они ничего не строили в той ситуации.

Рассмотрим ГУЛАГ на примере цифр 1940 года. Тогда он включал в себя 53 ИТЛ (исправительно-трудового лагеря), 425 ИТК (колонии), и эти колонии – 170 промышленных, 83 сельскохозяйственных*, 172 контрагентских. Контрагентские, это когда заключенные работали либо на объектах, которые ГУЛАГ строил сам и сопровождал, или отдельные наркоматы могли обратиться за рабочей силой к руководству ГУЛАГа, их отдавали на работы на объектах этих наркоматов. Это контрагентские работы, и они давали часть денег компенсации на содержание ГУЛАГа. По такой схеме был построен знаменитый Норникель.

* — сельскохозяйственные лагеря занимались зерноводством и животноводством для самообеспечения всей системы лагерей. Излишки продукции шли в народное хозяйство.

Производительность труда лагерников составляла примерно 40% по отношению к вольнонаемным. Причиной является низкая механизация работ, ручной труд заключенных, что не удивительно в условиях недостаточной механизации всего народного хоз-ва. Ведь царский режим не оставил для СССР сотни тысяч единиц техники, как СССР оставил для РФ.

Численность ГУЛАГа в 1940 году 1 миллион 668 тысяч человек, из которых 34% приходилось на осужденных за контрреволюционную деятельность и за особо опасные преступления против порядка управления. Подробнее в диаграмме:

Этот процент достиг максимума в 56-58% сразу после войны в 1946-47 году. Численность охраняющего контингента в 1940 году составляет 107 тыс. человек. Т.е. на 12 заключенных — 1 охранник.

Смертность заключенных в 1940 году составляет: по лагерям 3,29 %, а по колониям — 2,3%. Много это или мало? Для сравнения в 1913 году в европейской части РИ общая смертность составляла 3,1% от всего населения. Максимальная же смертность от голода и болезней в ГУЛАГе была во время войны: в 1942 — 24% и 22% в 1943 году. Цифры огромные, но нужно понимать, что в стране банально не хватало ресурсов на всех.

Всего за войну умерло около миллиона заключенных и 970 тыс. освободили по легким статьям с целью мобилизации на фронт. 5 человек из них получат звание Героев Советского Союза. В итоге во время войны было минимальное число заключенных. А после войны, в 1950 году, оно достигнет максимума — 2,5 млн. человек.
В связи с этой цифрой развенчаю один миф антисоветчиков, что якобы заключенные построили всё и вся в стране. Спешу их огорчить, что на труд заключенных приходилось около 3% от всего валового объема продукции в стране. И это максимальная цифра.

На этом пожалуй и все. Цифры и факты я взял из доклада заместителя начальника ГУЛАГа Лепилова наркому НКВД Берии.

 

Метки: ,

СТАЛИН ПОСЛЕ ФИНЛЯНДСКОГО ОПЫТА


Когда фракция Сталина еще только подготовляла исключение «троцкистов» из партии, Сталин, в свойственной ему форме инсинуации спрашивал: «неужели оппозиция — против победы СССР в грядущих боях против империализма?» На заседании пленума ЦК, в августе 1927 г. я ответил на это, согласно секретному стенографическому отчету: «в сущности Сталин имеет в виду другой вопрос, который не решается высказать, именно: неужели оппозиция думает, что руководство Сталина не в состоянии обеспечить победу СССР? Да, думает!» «А партия где?» — прервал меня с места Молотов, которого Сталин в интимных беседах называл «деревянным». «Партию вы задушили», — последовал ответ. Свою речь я закончил словами: «За социалистическое отечество? да! За сталинский курс? нет!» И сейчас, как тринадцать лет тому назад, я полностью стою за защиту СССР. От британского правящего класса я не только географически, но и политически отстою на несколько тысяч миль дальше, чем, например, Бернар Шоу, неутомимый паладин Кремля. Французское правительство арестовывает моих единомышленников. Но все это нимало не побуждает меня защищать внешнюю политику Кремля. Наоборот: я считаю, что главным источником опасностей для СССР в нынешней международной обстановке являются Сталин и возглавляемая им олигархия. Борьба против них перед лицом мирового общественного мнения неразрывно связана для меня с защитой СССР.

Сталин кажется человеком большого роста, потому что он стоит на вершине гигантской бюрократической пирамиды и отбрасывает от себя длинную тень. На самом деле это человек среднего роста. При посредственных интеллектуальных качествах, с большим перевесом хитрости над умом, он наделен, однако, ненасытным честолюбием, исключительным упорством и завистливой мстительностью. Сталин никогда не заглядывал далеко вперед, никогда и ни в чем не проявлял большой инициативы: он выжидал и маневрировал. Его власть почти что была навязана ему сочетанием исторических обстоятельств; он лишь сорвал созревший плод. Жадность к господству, страх перед массами, беспощадность к слабому противнику, готовность согнуться вдвое перед сильным врагом — эти свои черты новая бюрократия нашла в Сталине в наиболее законченном выражении, и она провозгласила его своим императором.

Ко времени смерти Ленина, в 1924 г., бюрократия была в сущности уже всемогущей, хотя сама еще не успела отдать себе в этом отчета. В качестве «генерального секретаря» бюрократии, Сталин был уже в те дни диктатором, но сам еще не знал этого полностью. Меньше всего знала об этом страна. Единственный пример в мировой истории: Сталин успел сосредоточить в своих руках диктаторскую власть, прежде чем один процент населения узнал его имя! Сталин — не личность, а персонификация бюрократии.

В борьбе с оппозицией, отражавшей недовольство масс, Сталин осознал постепенно свою миссию, как защитника власти и привиллегий новой правящей касты. Он сразу почувствовал себя тверже и увереннее. По своим суб’ективным тенденциям Сталин является ныне, несомненно, самым консервативным политиком Европы. Он хотел бы, чтобы история, обеспечив господство московской олигархии, не портила своей работы и приостановила свое течение.

Свою несокрушимую верность бюрократии, т. е. самому себе, Сталин обнаружил с эпической свирепостью во время знаменитых чисток. Смысл их не был понят своевременно. Старые большевики пытались охранять традицию партии. Советские дипломаты пытались, по своему, считаться с международным общественным мнением. Красные полководцы отстаивали интересы армии. Все три группы попали в противоречие с тоталитарными интересами кремлевской клики и были поголовно истреблены. Представим на минуту, что вражеской воздушной флотилии удалось пробраться через все заграждения и уничтожить бомбами здание министерств иностранных дел и военного — как раз в тот момент, когда там заседал цвет дипломатии и командного состава. Какая катастрофа! Какое потрясение внес бы в жизнь страны подобный адский удар! Сталин с успехом выполнил эту операцию без помощи иностранных бомбовозов: он собрал со всех концов мира советских дипломатов, со всех концов СССР — советских военачальников, запер их в подвалы ГПУ и всадил им всем по пуле в затылок. И это накануне новой великой войны!

Литвинов физически уцелел, но политически не надолго пережил своих бывших сотрудников. В ликвидации Литвинова помимо политического мотива: согнуться вдвое перед Гитлером, был несомненно личный мотив. Литвинов не был самостоятельной политической фигурой. Но он слишком мозолил глаза Сталину одним тем, что говорил на четырех языках, знал жизнь европейских столиц и во время докладов в Политбюро раздражал невежественных бюрократов ссылками на недоступные им источники. Все ухватились за счастливый повод, чтоб избавиться от слишком просвещенного министра.

Сталин вздохнул с облегчением, почувствовав себя, наконец, головою выше всех своих сотрудников. Но как раз тут начались новые затруднения. Беда в том, что Сталин лишен самостоятельности в вопросах большого масштаба: при громадных резервах воли ему не хватает способности обобщения, творческого воображения, наконец, фактических знаний. Идейно он всегда жил за счет других: долгие годы — за счет Ленина, причем неизменно попадал в противоречие с ним, как только оказывался изолирован от него; со времени болезни Ленина, Сталин заимствовал идеи у своих временных союзников, Зиновьева и Каменева, которых затем подвел под пули ГПУ. В течение нескольких лет он пользовался затем для своих практических комбинаций обобщениями Бухарина. Расправившись с Бухариным, Вениамином партии, он решил, что в обобщающих идеях надобности больше нет: к этому времени бюрократия СССР и аппарат Коминтерна были доведены до состояния самой унизительной и постыдной покорности.

Однако, период относительной устойчивости международных отношений пришел к концу. Начались грозные конвульсии. Близорукий эмпирик, человек аппарата, провинциал до мозга костей, не знающий ни одного иностранного языка, не читающий никакой печати, кроме той, которая ежедневно преподносит ему его собственные портреты, Сталин оказался застигнут врасплох. Большие события ему не по плечу. Темпы нынешней эпохи слишком лихорадочны для его медлительного и неповоротливого ума. Ни у Молотова, ни у Ворошилова он не мог заимствоваться новыми идеями. Также и не у растерянных вождей западных демократий. Единственный политик, который мог импонировать Сталину в этих условиях, был Гитлер. Ecce homo! У Гитлера есть все, что есть у Сталина: презрение к народу, свобода от принципов, честолюбивая воля, тоталитарный аппарат. Но у Гитлера есть и то, чего у Сталина нет: воображение, способность экзальтировать массы, дух дерзания. Под прикрытием Гитлера Сталин попытался применять методы Гитлера во внешней политике. Сперва казалось, что все идет гладко: Польша, Эстония, Латвия, Литва. Но с Финляндией вышла осечка, и совсем не случайно. Финляндская осечка открывает в биографии Сталина главу упадка.

В дни вторжения Красной армии в Польшу советская печать открыла внезапно великие стратегические таланты Сталина, будто бы обнаруженные им уже во время гражданской войны, и сразу провозгласила его сверх-Наполеоном. Во время переговоров с балтийскими делегациями та же печать изображала его величайшим из дипломатов. Она обещала впереди ряд чудес, осуществляемых без пролития крови, силою одних лишь гениальных комбинаций. Вышло не так. Не сумев оценить традицию долгой борьбы финского народа за независимость, Сталин полагал, что сломит правительство Гельсингфорса одним дипломатическим нажимом. Он грубо просчитался. Вместо того, чтобы во-время пересмотреть свой план, он стал угрожать. По его приказу «Правда» давала обещание покончить с Финляндией в несколько дней. В окружающей его атмосфере византийского раболепства Сталин сам стал жертвой своих угроз: они не подействовали на финнов, но вынудили его самого к немедленным действиям. Так началась постыдная война — без необходимости, без ясной перспективы, без моральной и материальной подготовки, в такой момент, когда сам календарь, казалось, предостерегал против авантюры.

Замечательный штрих: Сталин даже не подумал, по примеру своего вдохновителя Гитлера, выехать на фронт. Кремлевский комбинатор слишком осторожен, чтобы рисковать своей фальшивой репутацией стратега. К тому же лицом к лицу с массами ему нечего сказать. Нельза даже представить себе эту серую фигуру, с неподвижным лицом, с желтоватыми белками глаз, со слабым и невыразительным гортанным голосом перед лицом солдатских масс, в окопах или на походе. Сверх-Наполеон осторожно остался в Кремле, окруженный телефонами и секретарями.

В течение двух с половиной месяцев Красная армия не знала ничего, кроме неудач, страданий и унижений: ничто не было предвидено, даже климат. Второе наступление развивалось медленно и стоило больших жертв. Отсутствие обещанной «молниеносной» победы над слабым противником было уже само по себе поражением. Оправдать хоть до некоторой степени ошибки, неудачи в потери, примирить хоть задним числом народы СССР с безрассудным вторжением в Финляндию можно было только одним путем, именно, завоевав сочувствие хотя бы части финляндских крестьян и рабочих путем социального переворота. Сталин понимал это и открыто провозгласил низвержение финляндской буржуазии своей целью: для этого и был извлечен из канцелярии Коминтерна злополучный Куусинен. Но Сталин испугался вмешательства Англии и Франции, недовольства Гитлера, затяжной войны и — отступил. Трагическая авантюра заключилась бастардным миром: «диктатом» по форме, гнилым компромиссом по существу.

При помощи советско-финляндской войны Гитлер скомпрометировал Сталина и теснее привязал его к своей колеснице. При помощи мирного договора он обеспечил за собой дальнейшее получение скандинавского сырья. СССР получил, правда, на северо-западе стратегические выгоды, но какой ценой? Престиж Красной армии подорван. Доверие трудящихся масс и угнетенных народов всего мира утеряно. В результате международное положение СССР не укрепилось, а стало слабее. Сталин лично вышел из всей этой операции полностью разбитым. Общее чувство в стране несомненно таково: не нужно было начинать недостойной войны; а раз она была начата, нужно было довести ее до конца, т. е. до советизации Финляндии. Сталин обещал это, но не исполнил. Значит он ничего не предвидел: ни сопротивления финнов, ни морозов, ни опасности со стороны союзников. Наряду с дипломатом и стратегом, поражение потерпел «вождь мирового социализма» и «освободитель финского народа». Авторитету диктатора нанесен непоправимый удар. Гипноз тоталитарной пропаганды будет все больше терять силу.

Правда, временно Сталин может получить поддержку извне: для этого нужно было бы, чтобы союзники вступили в войну с СССР. Такая война поставила бы перед народами СССР вопрос не о судьбе сталинской диктатуры, а о судьбе страны. Защита от иностранной интервенции неизбежно укрепила бы позиции бюрократии. В оборонительной войне Красная армия действовала бы несомненно успешнее, чем в наступательной. В порядке самообороны Кремль оказался бы даже способен на революционные меры. Но и в этом случае дело шло бы только об отсрочке. Несостоятельность сталинской диктатуры слишком обнаружилась за последние 15 недель. Не нужно думать, что народы, сдавленные тоталитарным обручем, теряют способность наблюдать и рассуждать. Они делают свои выводы медленее, но тем тверже и глубже. Апогей Сталина позади. Впереди не мало тяжелых испытаний. Сейчас, когда вся планета выбита из равновесия, Сталину не удастся спасти неустойчивое равновесие тоталитарной бюрократии.

Л. Троцкий.

Койоакан, 13 марта 1940 г.

 

Метки: , ,

К ВОПРОСУ О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЛЕГЕНДЫ О «ТРОЦКИЗМЕ»


(Документальная справка)

В ноябре 1927 года, когда Зиновьев и Каменев, после почти двухлетнего пребывания в оппозиции, почувствовали потребность вернуться под кров сталинской бюрократии, они, в качестве проходного свидетельства, попытались снова предъявить заявление о своем несогласии с «троцкизмом». На свою беду, однако, Зиновьев и Каменев, за время своего пребывания в оппозиции успели полностью раскрыть механику предшествующего периода (1923-1926), когда они, вместе со Сталиным, создавали легенду «троцкизма» лабораторно-заговорщическим путем.

Накануне своей высылки в Центральную Азию, я обратился к ряду товарищей с нижеследующим письмом (привожу его, как и ответы, со второстепенными сокращениями).

Москва. 21 ноября 1927 г.

Дорогие товарищи!

Зиновьев, Каменев и их ближайшие друзья снова — после большого перерыва — начинают выдвигать легенду насчет «троцкизма».

По этому поводу я хотел бы установить следующие факты:

1. Когда разразилась так называемая «литературная дискуссия» (1924), некоторые из ближайших к нашей группе товарищей высказывались в том смысле, что опубликование мною «Уроков Октября» было тактической ошибкой, так как дало возможность тогдашнему большинству развязать «литературную дискуссию». Я, со своей стороны, утверждал, что «литературная дискуссия» все равно развернулась бы, независимо от того или другого повода. Суть «литературной дискуссии» состояла в том чтобы выдернуть из всей прошлой истории партии, как можно больше фактов и цитат против меня и — с нарушением перспектив и исторической правды — преподнести все это неосведомленной партийной массе. К моим «Урокам Октября» «литературная дискуссия» никакого отношения по существу не имела. Любая из моих книг или речей могла послужить формальным поводом для того, чтобы обрушить на партию лавину травли против «троцкизма». Таковы были мои возражения тем товарищам, которые склонны были считать тактической оплошностью опубликование «Уроков Октября».

После того, как наш блок с ленинградской группой сложился, я на одном из совещаний задал Зиновьеву в присутствии ряда товарищей, примерно следующий вопрос:

— Скажите, пожалуйста, если бы я не опубликовал «Уроков Октября», имела бы место так называемая литературная дискуссия против «троцкизма» или нет?

Зиновьев без колебаний ответил:

— Разумеется. «Уроки Октября» были только предлогом. Без этого повод дискуссии был бы другой, формы дискуссии несколько другие, но и только.

2. В июльской декларации 1926 года, подписанной Зиновьевым и Каменевым, говорится:

«Сейчас уже не может быть никакого сомнения в том, что основное ядро оппозиции 1923 года правильно предупреждало об опасности сдвига с пролетарской линии и об угрожающем росте аппаратного режима. Между тем, десятки и сотни руководителей оппозиции 1923 года, в том числе и многочисленные старые рабочие-большевики, закаленные в борьбе, чуждые карьеризма и угодливости, несмотря на всю проявленную ими выдержку и дисциплину, остаются по сей день отстраненными от партийной работы».

3. На объединенном пленуме ЦК и ЦKK 14-23 июля 1926 г. Зиновьев сказал:

«У меня было много ошибок. Самыми главными своими ошибками я считаю две. Первая моя ошибка 1917 г. всем вам известна… Вторую ошибку я считаю более опасной, потому, что ошибка 1917 г., сделанная при Ленине, Лениным была исправлена, а также и нами при его помощи через несколько дней, а ошибка моя 1923 года заключалась в том, что…

Орджоникидзе: Что же вы морочили голову всей партии?

Зиновьев: Мы говорим, что сейчас уже не может быть никакого сомнения в том, что основное ядро оппозиции 1923 года, как это выявила эволюция руководящей ныне фракции, правильно предупреждало об опасностях сдвига с пролетарской линии и об угрожающем росте аппаратного режима… Да, в вопросе об аппаратно-бюрократическом зажиме Троцкий оказался прав против нас». (Стенограмма IV, стр. 33).

Таким образом, Зиновьев признает здесь свою ошибку 1923 г. (в борьбе против «троцкизма») даже более опасной, чем ошибка 1917 года (выступление против Октябрьского переворота)!

4. Приведенное признание Зиновьева вызвало недоумение у многих ленинградских оппозиционеров второго ряда, которые не будучи посвящены в заговор, искренно уверовали в легенду о «троцкизме». Зиновьев не раз говорил мне: «В Питере мы это вколотили глубже, чем где бы то ни было. Там поэтому труднее всего переучивать».

Очень отчетливо помню те слова, с которыми Лашевич накинулся на двух ленинградцев, прибывших в Москву для выяснения вопроса о троцкизме:

«Да чего вы валите с больной головы на здоровую? Ведь мы же с вами выдумали этот «троцкизм» во время борьбы против Троцкого. Как же вы этого не хотите понять и только помогаете Сталину?» и пр.

Зиновьев в свою очередь сказал:

— «Ведь надо же понять то, что было. А была борьба за власть. Все искусство состояло в том, чтобы связать старые разногласия с новыми вопросами. Для этого и был выдвинут «троцкизм»…

На нас, участников группы 1923 года, эта беседа произвела большое впечатление, несмотря на то, что механика борьбы против «троцкизма» была нам ясна и раньше.

Так как теперь Каменев и Зиновьев снова пытаются проявить то же «искусство», то есть связать старые разногласия с весьма свежим вопросом об их капитуляции, то я прошу вас вспомнить, принимали ли вы участие в одной из указанных выше бесед и что именно вы помните.

С коммунистическим приветом Л. Троцкий.
Письмо Е. Преображенского.

Подтверждаю все изложенное в настоящем документе. Только Лашевич сказал: «ведь мы же сами выдумали» и т. д., без слов «с вами», потому что, насколько я помню, два питерских товарища, о которых идет речь, совершенно искренно беспокоились насчет «троцкизма» и вряд ли были в курсе зарождения всего плана борьбы с «неотроцкизмом». Собрание происходило у Каменева близко к дате 16 октября, до или после, не помню.

Е. А. Преображенский.

29-го декабря 1927 г.
Письмо Г. Пятакова.

Дорогой Лев Давыдович!

Вы просили меня изложить письменно то, что я помню о речах Лашевича и Зиновьева на квартире Каменева, когда происходил разговор о «троцкизме» с приехавшими из Ленинграда товарищами. Всего разговора я не помню. Но так как к вопросу о так называемом «троцкизме» я всегда относился весьма болезненно, и отношение оппозиции 1925-26 г. к атому вопросу всегда представляло для меня громадный политический интерес, то я очень твердо помню то, что нам сказали Зиновьев и Лашевич. Я не помню текста речей. Смысл же помню хорошо: «троцкизм» был выдуман для того, чтобы подметить действительные разногласия мнимыми, то есть разногласиями, взятыми из прошлого, не имеющими никакого значения теперь, но искусственно гальванизированными в вышеуказанных целях. Это говорилось приехавшим ленинградцам, колебавшимся по вопросу о «троцкизме», и им разъяснялось, почему и как была создана легенда о «троцкизме».

2-го января 1928 г. Москва.

Пятаков.
Письмо К. Радека

При первом разговоре не присутствовал. Но слышал о нем от Л. Д. после того, как он состоялся.

Но присутствовал при разговоре с Каменевым о том, что Л. Б. (Каменев) расскажет на пленуме ЦК, как они (т. е. Каменев и Зиновьев), совместно со Сталиным решили использовать старые разногласия Л. Д. (Троцкого) с Лениным, чтобы не допустить после смерти Ленина т. Троцкого к руководству партией. Кроме того, много раз слышал из уст и Зиновьева и Каменева о том, как они «изобретали» троцкизм, как актуальный лозунг.

25-го декабря 1927 г.

К. Радек.

Радек вспоминает здесь очень яркий эпизод, упущенный в моем письме. Во время июльского пленума 1927 года Зиновьев и Каменев попали под особенно жестокий обстрел цитатами из их собственных писаний против «троцкизма». Надеясь вторично выступить по вопросу об оппозиции, Каменев собирался, как он выразился, взять быка за рога и прямо заявить на пленуме, как и по каким причинам была изобретена троцкистская опасность, с целью организованной борьбы против Троцкого. Список ораторов был, однако, закрыт, и Каменев вторично слова не получил.

Л. Троцкий.
Письмо X. Г. Раковского.

Дорогой Лев Давыдович!

В беседе, на которую ты ссылаешься, я участие не принимал (не был в Москве, так как уехал после пленума в Париж). Однако, осенью, когда приехал обратно, я слышал от тебя, а также от Преображенского в Париже, как о разговоре с Зиновьевым, так в частности и о заявлении Лашевича («не нужно валить с больной головы на здоровую»). И тот и другой (то есть и Зиновьев и Лашевич) утверждали сами, что аргумент от «троцкизма» и «перманентной революции» был притянут за волосы исключительно с целью дискредитировать оппозицию 1923 г.

С приветом X. Раковский.

28-го декабря 1927 г.
Письмо В. Б. Эльцина.

Дорогой Лев Давидович!

В одной из бесед, происходивших на квартире Каменева, накануне подачи заявления от 16 октября, я совершенно точно запомнил это, произошел эпизод, касающийся «литературной дискуссии» по «Урокам Октября».

На вопрос Льва Давидовича, состоялась ли бы дискуссия против «троцкизма», если бы на свет не появились «Уроки Октября», Зиновьев ответил, что «конечно, состоялось бы», так как план начать эту дискуссию был заранее предрешен и искали только повода. Никто из присутствующих при этом сторонников группы 1925 г. («зиновьевцев») не возражал. Все приняли это сообщение Зиновьева, как факт общеизвестный.

В. Эльцин.

2-го января 1928 г.

Таковы свидетельские показания, которые я успел перед высылкой получить в Москве. Они только иллюстрируют то, что более осведомленным товарищам ясно было и без того. Они достаточно ярко освещают малопривлекательную идеологическую чехарду в вопросе о «троцкизме». С 1917 до 1923 г.г. о троцкизме не было и речи. На этот период, помимо всего прочего, падает Октябрьский переворот, гражданская война, строительство советского государства и Красной армии, выработка партийной программы, учреждение Коммунистического Интернационала, образование его кадров, составление его основных документов, в том числе программных тезисов и манифестов Коминтерна. В 1923 г., после отхода Ленина от работы, вспыхивают в основном ядре ЦК серьезные разногласия, которые в течение дальнейших четырех лет развертываются в две непримиримые линии. В 24-м году призрак троцкизма — после тщательной закулисной подготовки — выпускается на сцену. Вдохновителями кампании являются Зиновьев и Каменев. Они стоят во главе — по тогдашнему — «старой большевистской гвардии». По другую сторону — «троцкизм». Но группа «старой гвардии» раскалывается в 25-м году. Зиновьев и Каменев уже через несколько месяцев оказываются вынуждены признать, что основное ядро оппозиции 23-го года, так называемые «троцкисты», в коренных вопросах разногласий оказались правы. Это признание является жесточайшей карой за злоупотребления в области партийной теории. Б лес того: Зиновьев и Каменев вскоре сами оказались зачисленными в число «троцкистов». Трудно придумать иронию судьбы, более беспощадную!

15-й съезд партии ничего не изменил в политической линии большинства, наоборот — закрепил ее. Он осудил оппозицию и поставил ее вне партии. Этого оказалось для Зиновьева и Каменева достаточным, чтобы припрятать опасность термидора, но за то попытаться снова возродить призрак троцкизма. Не будет ничего неожиданного, если Зиновьев приступит к писанию брошюры против троцкистской опасности, а Каменев будет ссылаться на свои речи и статьи 23-24 годов.

Беспринципность в себе самой несет свою кару. Она расшибается о факты, подрывает к себе доверие и, в конце концов, становится смехотворной.

Отдельные люди, даже и такие значительные, как Зиновьев и Каменев, приходят и уходят, а политическая линия остается.

Москва, 3 января 1928 года.

После того как были написаны эти строки прошло более двух лет. Главные свидетели по делу о фальсификаторах, создавших легенду о «троцкизме», Пятаков и Радек, подписывая свое красноречивое показание, факсимиле которого мы печатаем здесь, не предвидели, что им самим понадобится через несколько месяцев вступить на оный путь. Поистине, неисповедимы пути идейного сползания! Велика сила революционного отлива: барахтаются в нем люди так, что в пене не отличить голов от ног.

При всей своей трагикомической внешности судьба капитулянтов имеет, однако, очень серьезное значение: слабость людей только ярче подчеркивает силу идей.

Не автор этих строк, а его противники строят и оценивают все группировки в партии по линии их отношения к «троцкизму». На борьбе с троцкизмом Сталин стал «теоретиком», а Молотов вождем. Зиновьев и Каменев шли со Сталиным, порвали с ним, вернулись к нему, — оселком каждый раз служил «троцкизм». Правое крыло (Бухарин, Рыков, Томский) порвало со Сталиным, обвиняя его в троцкизме. Сталин умудрился возвращать то же обвинение правым. Пятаков, Радек и другие капитулянты второго призыва оказались вынужденными напиться из того же колодца.

Что все это значит? Прежде всего то, что у этих людей и групп нет ничего самостоятельного за душой. Они все от чего-то отталкиваются, временно к чему-то притягиваются, чтоб опять оттолкнуться. Это «что-то» они называют «троцкизмом». Под этим псевдонимом они сводят свои счеты с доктриной Маркса и Ленина.

Революция — суровая школа. Она не жалеет позвоночников, ни физических, ни моральных. Целое поколение вышло в тираж, истрепалось нервно, израсходовалось духовно. Сохранились немногие. Опустошенные составляют огромный процент на вершинах сталинской бюрократии. Аппаратные скрепы придают им внушительный вид, как парадная форма генералу-рамолитику. События будут обнаруживать и подтверждать опустошенность сталинской «гвардии» при каждом новом испытании. На капитуляциях по вопросу о троцкизме тысячи и десятки тысяч дрессировались в искусстве капитуляций вообще,

Чередование политических поколений есть очень большой и очень сложный вопрос, встающий по своему, по особому, перед каждым классом, перед каждой партией, но встающий перед всеми.

Ленин не раз издевался над так называемыми «старыми большевиками», и даже говаривал, что революционеров в 50 лет следовало бы отправлять к праотцам. В этой невеселой шутке была серьезная политическая мысль. Каждое революционное поколение становится на известном рубеже препятствием к дальнейшему развитию той идеи, которую оно вынесло на своих плечах. Политика вообще быстро изнашивает людей, а революция тем более. Исключения редки, но они есть: без них не было бы идейной преемственности.

Теоретическое воспитание молодого поколения есть сейчас задача задач. Только этот смысл и имеет борьба с эпигонами, которые, несмотря на свое видимое могущество, идейно уже вышли в тираж.

Л. Троцкий.

7 февраля 1930 года. Константинополь.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , ,