RSS

Архив за день: 2015/10/19

Голословное враньё «сталинцев» РКРП по отношению к «троцкистам»


Кто погубил лидера РОТ ФРОНТа?

Россказни о жертвах сталинизма, наверное, стали отличительной чертой капиталистического переворота в нашей стране. За время с начала старта горбачевской предательской «перестройки» кого только не записывали в жертвы Вождя Народов. Но если к байкам о том, что Сталин лично отравил Ленина, наши сограждане относятся не просто скептически, а с характерным жестом у виска (мол, чего только не придумают адепты крупного транснационального капитала — либералы), то к другим «историческим фактам» нет-нет да прислушиваются. Одним из таких расхожих «непротивных» мифов, сочиненных капитализаторами, является вранье о том, что лидер Советского Союза повинен в трагической судьбе лидера немецких коммунистов Эрнста Тельмана. К слову, отсюда еще одна производная-страшилка: сам Иосиф Виссарионович привел Гитлера к власти.

Миф о том, что именно Сталин «загнал на Голгофу» Тельмана, активно муссируется современными соглашателями — социал-демократами всех мастей, ну, и, конечно же, троцкистами. Дескать, если бы не подстрекательство лидера СССР и науськивание им вождя немецких коммунистов против социал-демократов, последние в союзе с Тельманом могли бы составить большинство в Бундестаге и таким образом не допустить Гитлера в кресло канцлера. Для пущей убедительности сторонники этого мифа даже приводят цифры. Дескать, у социал-демократов и коммунистов «совокупная» поддержка составляла 49%, в то время как у нацистов лишь 43%. А дальше идут весьма значительные выводы: мол, не стал бы Гитлер канцлером, то и Второй Мировой войны бы не было. Но самое интересное, что как раз таки в приводимых «мифотворцами» статистических данных и кроется его развенчание.

Дело в том, что гипотетический «левый блок» составлял меньшинство: не трудно посчитать, что на долю буржуазных и четко выраженных правых партий приходилось более половины голосов — 51%. Что, собственно, и подтвердили дальнейшие события, когда все «нелевые» так или иначе «легли» под НСДАП. Более того, до поры до времени часть из них, принадлежащая к центристам, периодически блокировалась с социал-демократами. Однако будь последние в союзе с коммунистами, никто бы из «умеренных буржуа» к эсдэкам и близко бы не подошел! Таким образом, объединение социал-демократов с коммунистами в реальности только бы ускорило «ответную» консолидацию буржуазных сил, ядром которых, безусловно, были бы именно нацисты, как наиболее массовая и организованная сила в рядах капиталистов. Собственно, «перетекание» умеренных буржуазных сил под крыло нацистов и произошло, только не столь быстро, как можно было бы ожидать в случае существования «левого блока».

Действительно, после того, как на выборах 5 марта 1933 года гитлеровская НСДАП получила 43,9% голосов (с союзниками получалось и вовсе более половины — 51,9%), а «суммарные» списки СДПГ и КПГ — 30,6%, германские социал-демократы объявили о необходимости сотрудничества с гитлеровцами. А дальше и вовсе — пошло-поехало. Сначала 17 марта депутаты-эсдэки одобрили в Рейхстаге реваншистскую внешнеполитическую речь Гитлера, а затем лидер СДПГ Отто Вельс 30 марта вышел из Социнтерна якобы в знак протеста против публикации резких заявлений его бюро, осуждавших антиконституционные действия Гитлера. В общем, социал-демократы повели себя именно таким образом, как и предсказывал товарищ Сталин. Впрочем, их это тоже не спасло: довольно быстро демократические свободы были свернуты, а большинство руководителей СДПГ поспешило эмигрировать из Германии, бросив партию на произвол судьбы. Так кто же все-таки предал германских коммунистов и обрек их лидера товарища Тельмана на арест и расстрел в 1944 году?

Дмитрий ВОЛГИН

========================================================================================

1.Не РОТ ФРОНТа, а Roter Frontkämpferbund (в переводе с немецкого языка «Союз красных фронтовиков»).
2. Позиция «троцкистов» хорошо изложена в их так называемых «информационных листках» за соответствующий год. Кто заинтересуется — может посмотреть их на сайте http://rwp.ru в разделе «Марксистская библиотека».
3. Автором статьи не приведены первоисточники, т. е. он голословен!

 

Метки: , , , , , ,

УХОД ИЗ КОМИНТЕРНА


Редакцией получено письмо от группы членов палестинской компартии, порвавших, под влиянием московских процессов, с Коминтерном и партией. Приветствуя решительное выступление палестинских товарищей, редакция, со своей стороны, особенно подчеркивает значение их лозунга: назад к ленинизму, лозунг за который мы боролись, боремся и будем бороться.

Редакция.

«Ко всем коммунистам, ко всем рабочим и преданным делу Советского Союза и революции!

Страна Октября и социалистического строительства, руководство борьбой против фашизма и империализма, самое знамя коммунизма — все это находится в ненадежных и безответственных руках. Вот вывод, к которому приводят инсценированные Сталиным и Ежовым процессы.

Можно ли себе представить сознательного человека, верящего в силу и значение социализма, способного в то же время поверить во всю ту выставку коррупции, испорченности и фантастической, безумной измены, которая преподносится нам сталинскими процессами? Неужели именно в стране величайшей революции, столь велика моральная сила фашизма и столь ничтожно влияние социализма, что все признанные вожди и подлинные революционеры, и вместе с ними и широкие массы, сотни тысяч коммунистов, оказались предателями коммунизма и продают себя фашизму?

Лишь те, кто не чувствуют в душе своей всей огромной пропасти между социализмом и фашизмом, или люди с органическими недостатками ума и души, могут поверить во все эти идеи или даже только сомневаться.

В последние девять месяцев перед процессом Зиновьева-Каменева было исключено из партии, по официальным данным, 300.000 членов, как изменники и т. п. А ведь оргия массового истребления партии развернулась во всю ширь лишь после этого процесса. В последнее время было опубликовано, что из некоторых местных организаций исключено большинство членов партии в качестве «врагов народа» и фашистов. Выходит, что помимо этих 300.000 фашизм приобрел еще во много раз больше сторонников. Если бы все это было правдой, если бы поверили в это — социализм был бы навеки опозорен и ему был бы нанесен смертельный удар, как идее и как движению. К счастью, все это — абсолютная ложь. Но эта ложь дьявольская провокация, несущая с собою уничтожение, разрушение и вырождение. Она идет на пользу фашистскому врагу.

Если бы буржуазной реакции удалось поставить провокатора во главе рабочего движения и социалистического строительства, она не смогла бы причинить больше вреда, чем Сталин своими злодеяниями. Нет! Все эти сотни тысяч и все вожди не враги народа и не фашисты! Они — коммунисты! Трудно уничтожить их, не запятнав предварительно фантастическими инсинуациями. А реакционная бюрократия особенно заинтересована в этой клевете, чтоб опозорить революцию.

Процессы представляют собою концентрированное выражение эволюции власти и руководства. Печать лжи лежит на них и на той демократии, которую принесла новая конституция. Ведь теперь так ясны цинизм и издевательство этого шантажа. Нас заставляют видеть самую совершенную демократию в этом парализующем и вульгарном режиме неограниченного самодержавия. Ложь выходит из берегов! Неужели же мы по-прежнему будем насиловать нашу революционную совесть и оправдывать все?

Наши лучшие сознательные годы мы шли за Сталиным. Не потому, что действительно считали его нашим «отцом». В нашем самообмане мы верили, что преданность Сталину это то же, что преданность делу Советского Союза и мировой революции. Мы надеялись, что эти методы случайны и преходящи. Но Сталин эксплоатирует нашу преданность для продолжения своих темных дел без конца и предела. Он обманывает нас и в то же время издевается над нами. Если бы Сталин должен был считаться с тем, что мы, коммунисты всего мира, не захотим освятить всех его преступлений, тогда даже и он почувствовал бы, что должна быть установлена какая-то граница. Но теперь он уж не может остановиться. Гнилая сталинская бюрократия связала свою судьбу с ложью шантажом, провокацией и перманентным террором не против враждебных классов, а против рабочего класса и его авангарда в Советском Союзе и левых рабочих организаций заграницей.

Мы тоже несем ответственность за такие результаты. И именно из глубокого чувства ответственности мы не можем и не имеем права молчать. Довольно дурманить головы запугиванием, что буржуазия использует это. Наоборот, в действительности она использует наше молчание, чтобы отождествить всех коммунистов и самый коммунизм с ложью процессов, которая теперь уже всем ясна. Сталинская клевета, будто Советский Союз насквозь пропитан преступлениями, перед которыми бледнеют преступления капиталистического мира, идет на пользу только буржуазии. С негодованием и презрением мы отметаем этот навет Сталина и Вышинского. Еще и теперь Советский Союз несравненно выше и прогрессивнее и представляет собою совсем не то, что нам хотят показать процессами и искажениями автократично-абсолютистской власти. Всякое отождествление не только социализма, но и Советского Союза, каков он есть сегодня, с такими процессами и такой властью, действительно полностью дискредитировало бы социализм и было бы контрреволюционно. Чем больше сил мы найдем в себе для борьбы с этими процессами, тем меньше буржуазия сможет использовать их для запятнания социализма и ослабления боеспособности рабочего класса.

А между тем непрерывные поражения Советского Союза и мирового рабочего класса, — поражения, вызванные политикой процессов Сталина и деморализацией Коминтерна, — грозят страшными опасностями. Надо уяснить себе до конца, что непрерывная война, которую Сталин ведет против партийных, хозяйственных и военных кадров, ликвидирует завоевания революции и разрушает основы советского государства. Надо уяснить себе до конца, что если и в дальнейшем революционное движение останется порабощенным режиссерами процессов, если провокация и грязь будут дальше разводиться внутри мирового рабочего движения, то победит фашизм и падет Советский Союз.

Товарищи! Необходимо спасти Советский Союз и знамя коммунизма! Встанем на борьбу против политики поражений, против процессов, ведущих Советский Союз к пропасти!

Назад к ленинизму! К революционной борьбе международного рабочего класса!

Долой провокационные процессы! Долой режиссеров процессов и могильщиков Октябрьской революции!

Да здравствует Советский Союз! Да здравствует мировая революция!».

Группа выходцев из П.К. партии.

 

Метки: ,

ИТОГИ РАЗГРОМА «БРАТСКИХ» КОМПАРТИЙ


1. Польша

Аресты и расстрелы польских коммунистов начались в 1933 году, после того, как многие украинские и белорусские коммунисты были уже арестованы и расстреляны. Еще до массовых арестов, в 1929 году, Коминтерн при помощи ГПУ «рассудил» спор между правой группировкой ЦК польской компартии (Варский, Костржева и др.) — и левой (группа Ленского), отправив в ссылку большинство правых. Группа Ленского — сторонники генеральной линии — оставалась до конца 1937 года у руководства.

В 1933 году начались аресты среди правых, а в 1938 году и среди группы Ленского.

Правые обвинялись в том, что помогли агентам Пилсудского пробраться в руководство партии, что состояли в связи с националистическими элементами польской Украины и Белоруссии и что поддерживали Троцкого в 1923-1924 г.г.

Началось с расстрела Жарского и его жены — Мацеевской. Жарский, член партии с 1920 года (до этого он был членом ППС-левицы), принадлежал к партийному руководству и был избран от коммунистической партии в сейм. Оба «сознались» в том, что в 1919 году, по предложению польской дефензивы и П.О.В. (польская военная организация Пилсудского), пробрались в партию. Вместе с ними в партию вошли Сохацкий (Братковской) — коммунистический депутат сейма, и Воевудский — руководитель революционного крестьянского движения в Польше (организатор Независимой Крестьянской Партии — Н.П.Х.). Все сознались также и в том, что ложно информировали польскую компартию о внутренних отношениях в лагере Пилсудского, в результате чего П.К.П. поддержала в 1926 году восстание Пилсудского. (Нелишне отметить, что тов. Троцкий был решительным противником этой тактики).

Одновременно с Сохацким и Воевудским были арестованы еще следующие члены ЦК: Клонович, Хростель, Юльский-Буксхорн. В 1934 году все они были расстреляны.

В том же году расстреляны Вандурский — поэт, представитель пролетарского искусства в Польше, в последнее время руководитель польского театра в Киеве, и Тешнер (Антон Вернер), член ЦК польского комсомола. Оба были расстреляны в связи с делом Сохацкого — за шпионаж.

Все они были разоблачены Ленским и его группой. После их расстрела польская партийная пресса была полна статьями о «разоблачении провокаторов» и о радужных планах на будущее, после «очищения атмосферы». Однако, Сталин не удовлетворился этими жертвами. Понадобились новые — и наступила очередь Ленского и его группы.

Началось с ареста (и расстрела?) известного писателя Бруно Ясенского, автора нашумевших книг «Жгу Париж» и «Человек меняет кожу». Его обвиняли в связях с приспешником Ягоды — Авербахом и «польским шпионом» Домским — бывшим членом ЦК польской компартии, находившимся уже в течение многих лет в ссылке. Затем арестованы (и расстреляны?): Ленский («польский Сталин») — генсек польского ЦК, Альберт, Генриковский — известный сотрудник Профинтерна, Бронковский.

Из бывших сотрудников Варского и Костржевы, во время последних чисток были арестованы: Валецкий (Горовиц), Лапинский — ответственный сотрудник берлинского полпредства, а впоследствии заведующий иностранным отделом «Известий», и Уншлихт.
2. Германия

После захвата власти фашистами, многие видные немецкие коммунисты бежали в СССР. Их ждала там худшая участь, чем в гитлеровской Германии. В 1934 году начались аресты и расстрелы среди немецкой эмиграции в СССР. Вот далеко неполный список жертв сталинского террора.

Герман Купферштейн и его жена выехали в 1935 году из Парижа в Москву. Он был видным членом Союза Красных Фронтовиков (Р.Ф.Б.). В 1932 году он на Бюловплатц в Берлине застрелил двух офицеров. В Париже он был одним из руководителей немецкой коммунистической эмиграции. Расстрелян в Москве, как агент Гестапо. После его смерти ГПУ распространяло слухи, что при обыске у него было найдено 2.000 ф. ст.

Эрнст Отвальд — в 1927 году перешел в К.П.Г. из национал-социалистических рядов. Играл видную роль в Союзе революционно-пролетарских писателей. Написал ряд романов, обличающих национал-социализм. После прихода Гитлера к власти жил в Праге. В 1936 году выехал с женой в СССР, и там оба были арестованы, как агенты Гестапо.

Гюнтер — также известный член Союза революционно-пролетарских писателей. Арестован в Москве по обвинению в шпионаже.

Как шпионы арестованы и расстреляны бывшие члены ЦК К.П.Г. Гейнц Нейман, Герман Реммеле, и депутат ландтага Шуберт.

Вернер Гирш — буржуазный журналист, примкнул к К.П.Г. в 1924 году и с тех пор был ближайшим помощником Тельмана. После прихода Гитлера к власти, В. Гирш был арестован, но через некоторое время освобожден. Во время одной из его конспиративных встреч с Тельманом оба были арестованы. Гирш попал в концлагерь. Благодаря связям его матери, он был освобожден в 1935 году, бежал в СССР, где и был арестован, как агент Гестапо и организатор ареста Тельмана. В 1937 году расстрелян. Жена его работала в парижском отделении ТАСС’а. В 1936 году ее уволили. Сейчас он с ребенком живет в большой нужде на юге Франции.

В 1937 году расстреляны: Зискинд — бывший редактор «Роте Фане» в Берлине, Николай Биркенгауер — бывший редактор «Рур Эхо», в 1933-1934 г.г. секретарь Политбюро К.П.Г. в Париже, затем, после 7-го Конгресса Коминтерна, руководитель парижского комитета защиты Тельмана.

Летом 1937 года в Москве арестован Курт Зауерланд — бывший редактор «Роте Ауфбау» в Берлине.

С 1936 года в тюрьме находятся: бывший сотрудник центрально-теоретического органа К.П.Г. «Ди Интернационале» — австриец доктор Гербер; бывший редактор «Интернационале Прессе-Корреспонденц», а затем «Рундшау» — Боросс, известный своими корреспонденциями об СССР и хвалебными гимнами Сталину; видный член К.П.Г. — профессор Галле.

В конце 1937 года в Москве расстрелян Рудольф Хаус (Хаусшильд), специалист по военным вопросам в К.П.Г., статьи которого появлялись в «Правде» и «Известиях». Он «сознался» в шпионаже в пользу Рейхсвера.

 

Метки: ,

СОЦИАЛЬНОЕ СТРАХОВАНИЕ В СССР


Социальное страхование в СССР — один из главных козырей сталинской пропаганды при описании «растущего» благосостояния советских трудящихся. И действительно, когда то социальное страхование в СССР было одним из самых крупных достижений советских рабочих. Но вот во что его превратил сталинский режим.

Всем известно (об этом говорит даже официальная статистика), что советский рабочий в среднем зарабатывает в месяц 120-150 рублей. Из этих 120-150 рублей еще подлежит вычету все то, что насильно-добровольно удерживается у рабочих: госзаем, профсоюз, страхование жизни, разные подписки и пр. Это значит, что каждый советский рабочий ежемесячно «добровольно» недополучает от 15 до 25% своей и без того кабальной заработной платы. Таким образом, средний советский рабочий получает на руки от 110 до 130 рублей в месяц. Из этой суммы он должен (если имеет комнату или койку в общежитии) платить 20-30 рублей за помещение и не меньше 5 рублей иметь на трамвай. Стало быть, у него остается на все расходы 75-100 рублей в месяц: на питание, отопление, одежду, культурные нужды и пр.

Что же он может сделать с этими деньгами? На всю сумму можно купить или 4-5 кило масла, или 40-50 кило серого хлеба, или же одну пару ботинок на резиновых подметках. Но ведь рабочий должен прожить целый месяц. Этих денег еле хватает на то, чтоб три раза в день — утром, в обед и вечером — питаться одним черным хлебом и кипятком, без чая и сахара. При этом не следует забывать, что уже давно нет больше дешевых магазинов закрытого типа (закрытые распределители), и что цены для всех одинаковые.

Само собой разумеется, что такое питание обессиливает рабочего. С другой стороны, путем новой ловушки — стахановского движения — рабочие на заводах «единодушно требуют повышения норм выработки». Значит, на работе требуется большее напряжение сил, чтобы получать ту же зарплату. А это еще больше истощает рабочего.

Так он тянет лямку до того дня, пока не свалится. Тогда он идет в местную амбулаторию, где, после того как он простоял 3-4 часа в очереди, врач ему отказывает в выдаче бюллетеня, если у него нет повышенной температуры. (Для освобождения от работы температура должна быть не ниже 38°). И он опять должен итти на работу; а там, за невыполнение норм выработки, обязательно попадет на черную доску (за срыв промфинплана).

Неудивительно, что при таких условиях рабочий пьет. Он пьет, чтоб забыться, чтоб заглушить свою тоску. На водку у него, конечно, денег нет (12 рублей литр). Поэтому он покупает, так называемую, хамку (денатурат). А от этого он не может не заболеть; и опять попадает в районную амбулаторию, где ему на сей раз говорят, что он симулянт, алкоголик и враг социализма. За это его увольняют с завода с «волчьим билетом», т.-е. ему выдают такую справку, на основании которой его в течение шести месяцев никто на работу не принимает. И «счастливый» рабочий, «благосостояние» которого растет с каждым днем, с каждым часом, выбрасывается на улицу на произвол судьбы. Само собой разумеется, что о денежных сбережениях и речи быть не может. Работы ему нигде не дают. Ему ничего не остается, как продолжать пить, для чего он продает последние тряпки, еще оставшиеся у него, у жены, у детей. Он пьет до тех пор, пока не ослепнет или не сойдт с ума или не замерзнет на улице. Таким путем соцстрах освобождает производство от симулянтов, срывщиков и алкоголиков.

Как же обстоит дело с «настоящими» больными? Если у рабочего температура не ниже 40°, он имеет право на больничную койку. Для этого он сначала должен явиться в амбулаторию, где он, как выше было указано, в течение 3-4 часов стоит в очереди, пока его не примет врач. Амбулаторный врач принимает 70-80 больных в день. Понятно, что в этих условиях врач не имеет физической возможности выслушать больных и серьезно поставить диагноз. Поэтому почти на всех листках указан один и тот же диагноз: лихорадочное состояние, а режим — лежать. Вместе с бюллетенем врач выдает стандартный рецепт, уже заранее приготовленный. Бюллетени выдаются очень осторожно и «туго», потому что у врачей тоже свои контрольные цифры, так как они должны бороться за «снижение заболеваемости». И здесь социальное преступление прикрывается демагогической вывеской. Снижают заболеваемость не профилактическими мерами, не улучшением быта и настоящим лечением больных, а просто напросто тем, что выдают меньше бюллетеней. А тот неосторожный врач, который слишком «легко» выдает бюллетени, попадает на черную доску, как срывщик. Его вызывают в местком, где ему говорят, что бюллетень — это орудие социалистического строительства, что он не умеет обращаться с бюллетенями, что не умеет распознавать симулянтов, алкоголиков и тому подобных врагов социализма. И так как врачу тоже нужно жить, то заболеваемость «исправляется и снижается».

Вернемся теперь к тому рабочему, который по болезни освобожден от работы. Он идет домой и, следуя предписанию врача, указанному на бюллетене, лежит. Так как у него нет денег, чтоб вызвать частного врача (т.-е. того же врача, который принял его в амбулатории и который вечером за 15-25 рублей готов его серьезно выслушать), он лежит на печке, пока его не выпишут на работу. За время болезни он получает: 50% зарплаты, если он не член профсоюза, 60% — если состоит в профсоюзе, а 100% только тогда, когда он проработал на данном заводе не меньше двух лет. Медикаменты он должен покупать за свой счет.

Так обстоит дело с рабочими. Инженерно-технический персонал и ответственные работники поставлены в несравненно лучшие условия — и с точки зрения питания и в смысле квартиры. Средний технический и ответственный работник зарабатывает от 400 до 1.500 рублей в месяц. Почти на всех предприятиях они получают бесплатно в специальных столовых завтраки, обеды и ужины (за счет директорского фонда). Все они (более или менее «ценные» для предприятия) почти ежемесячно получают — помимо зарплаты — премии под тем или другим предлогом. Кроме того, для них существуют «закрытые поликлиники», которые обслуживаются более опытными врачами, чем районные амбулатории. В этих поликлиниках, где количество принимаемых ограничено, больные могут получить серьезную медицинскую помощь. Но для рабочих они закрыты.

Инженерно-технический персонал и ответработники имеют право на месячный и даже больший отпуск и получают — из того же директорского фонда — необходимые суммы, чтобы купить для себя и своих жен путевки в санатории и дома отдыха Крыма и Кавказа. Все путевки в санатории и дома отдыха Крыма и Кавказа платные. Бесплатные путевки для рабочих выдаются соцстрахом только в несколько жалких домов отдыха пригородного типа. Но если бы рабочий, зарабатывающий 100-120 р. в месяц, даже и получил путевку на Кавказ, он все равно не мог бы поехать, так как ему негде достать те 400-500 рублей, которые необходимы на проезд и мелкие расходы. Да и какой директор стал бы давать путевку, которая стоит 1.100-1.700 рублей, простому рабочему, если он не «знатный стахановец»? Ведь рабочий не «командир производства», он не принадлежит к тем «кадрам, которые решают все».

Итак, один на тысячу рабочих (на заводе, где я работал, в 1937 году на 2.000 рабочих были распределены 5-6 путевок в подмосковные дома отдыха) получает путевку на 12 дней в какой-нибудь рабочий дом отдыха. Здесь он получает койку в палате на 10-12, а иногда и на 30 чел. Кормят его скверно, но хлеба ему дают вволю по 3-4 раза в день. Рабочие туда ездят охотно; как бы скверно там ни было, все же тысячу раз лучше, чем дома. Да и дорога туда и обратно стоит всего лишь несколько рублей. Дом отдыха для него единственное место, где он в течение 12 дней сыт. Так как проезд дешевый, то и жена может его навестить в выходной день. За это время он успеет припасти кое-что с общего стола, и он может угостить ее чем-нибудь, да и хлеба дать поесть вдоволь.

Понятно, поэтому, что в отдел соцстраха завкома сыпятся сотни заявок, когда на предприятиях завком об’являет, что он получил несколько путевок и предлагает желающим подавать заявки. При выборе счастливцев принимаются во внимание многие «показатели». Прежде всего, посещаемость и активность, проявляемая на собраниях, производительность труда, продолжительность пребывания на данном предприятии и т. д. Конечно, наилучшее средство для получения путевки, это записочка от предзавкома, или еще лучше от директора.

Все это относится к домам отдыха пригородного типа, так как, мы уже указали выше, такие курорты, как Сочи, Хосты, Гагры, Новый Афон, Цхалтубо, Тиберды, Ялта, Севастополь и другие закрыты для рабочих. Все эти санатории и дома отдыха принадлежат ЦК, ЦИК, Совнаркому, разным военным учреждениям, писателям, И.Т.С., словом, всем, кроме рабочих и крестьян. Процесс вытеснения рабочих, начавшийся в 1927 году, закончился в 1932. С этого времени курорты стали местом развлечения для чиновников всех ведомств и их жен. Следует еще указать на то, что и внутри курортных заведений, наблюдается «дифференцированный подход». В зависимости от занимаемой должности, «отдыхающий» получает лучшую комнату, стол и т. д.

А как обстоит дело с больницами? Правда, за последнее десятилетие построили много новых больниц, но почти все они были построены для чиновников того или другого ведомства. Самые лучшие московские больницы — Кремлевская и больница им. Боткина — предоставлены: первая только для чинов правительства, а вторая для М. К. Другие больницы принадлежат разным ведомствам, т.-е. чиновникам этих ведомств.

Количество больниц, предназначенных для рядовых рабочих, осталось почти неизменным с 1927-1928 г.г., несмотря на то, что городское население сильно увеличилось и прирост рабочего населения был особенно высок. По своему качеству больницы эти стоят на чрезвычайно низком уровне: отсутствует самая элементарная гигиена; мест в палатах мало и больных помещают в корридорах и других подсобных помещениях; не хватает белья, медицинского инвентаря, медикаментов и медперсонала. Положение еще ухудшается тем, что в руководстве администрации почти всегда находятся авантюристы, пробравшиеся в партию и сделавшие в ней карьеру благодаря «борьбе с троцкизмом». Здесь, как и везде, они или посадили в тюрьму, или заставили замолчать старый партийный аппарат. Круговая порука действует во-всю: воруют и прикрывают друг друга. Воруют продукты питания, предназначенные для больных, воруют белье, мединвентарь и т. д.; представляют дутые счета на никогда не произведенный ремонт. Старые медицинские работники все это видят, иногда сами принимают участие в грабеже, но всегда молчат. Молчат потому, что ничего сделать не могут. Восстать против партчиновников значит попасть во вредители, троцкисты, враги народа.

Таково положение в больницах. Но даже и в такую больницу попасть нелегко. Процедура такова. Рабочий тяжело заболел и должен быть принят в больницу. В районной амбулатории ему дают путевку, с которой его принимают в больницу, лишь тогда, когда до него дойдет очередь. Иногда приходится ждать по 4-5 недель. Один рабочий, которого должны были подвергнуть операции грыжи, ждал 40 дней, пока попал в больницу. И все это время он должен был работать. Другой рабочий, с гнойным аппендицитом, получил от районной амбулатории путевку для помещения в больницу «вне очереди». Даже с такой путевкой его приняли лишь на третьи сутки (больницы всегда переполнены), и он в тот же день умер. Один заводской шофер направился в больницу после сильного сердечного припадка. Ему отказали в выдаче бюллетеня. По дороге из больницы на завод он скончался в трамвае.

По тем же причинам — недостаток места — больного стараются скорее выписать из больницы, сплошь и рядом на третьи сутки после операции. Я никогда не видел, чтоб человек, выходящий из больницы, мог бы передвигаться без посторонней помощи. И не только потому, что он был болен, но и потому, что питание в больницах явно недостаточное.

Такова, вкратце, печальная картина соцстраха в СССР. Неудивительно, что рабочие его называют «соцужас».

Будушвили.

 

Метки: , ,

ПРОДОЛЖАЕТ ЛИ ЕЩЕ СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО СЛЕДОВАТЬ ПРИНЦИПАМ, УСВОЕННЫМ 20 ЛЕТ ТОМУ НАЗАД?


Чтобы правильно ответить на вопрос, поставленный во главе этой статьи, необходимо с самого начала установить различие между основным завоеванием Октябрьской революции, национализацией собственности, и политикой нынешнего правительства. Революционная форма собственности и термидорианская, т.-е. реакционная политика, противоречат друг другу. Но до сегодняшнего дня политика еще не сумела, не посмела или не успела опрокинуть революционные формы собственности. Тенденции нынешнего правительства прямо противоположны программе большевизма. Но так как заложенные революцией учреждения еще существуют, то бюрократия вынуждена внешним образом приспособлять свои тенденции к старым принципам большевизма: она продолжает клясться заветами Октября, интересами пролетариата и называет советский строй не иначе, как социалистическим. Можно сказать, без риску ошибиться, что в истории человечества не было еще правительства, столь лживого и лицемерного, как нынешняя советская бюрократия.

Сохранение государственной собственности на средства производства имеет само по себе огромное прогрессивное значение, так как позволяет, при помощи планового хозяйства, достигать быстрого развития производительных сил. Правда, экономическая статистика бюрократии не заслуживает доверия: она систематически преувеличивает успехи и скрывает провалы. Тем не менее немыслимо отрицать тот факт, что производительные силы Советского Союза и сегодня еще развиваются таким темпом, которого не знала и не знает никакая другая страна в мире. Кто не хочет видеть этой стороны дела, отождествляя советский режим с фашизмом, как делает, например, Макс Истмэн, тот выплескивает, по немецкому выражению, ребенка вместе с мыльной водой. Развитие производительных сил есть основной фактор человеческой культуры. Без повышения власти человека над природой нельзя и думать об уничтожении власти человека над человеком. Социализм нельзя воздвигнуть на отсталости и нищете. Техническая предпосылка социализма сделала за эти 20 лет в Советском Союзе огромный шаг вперед.

Однако, это меньше всего заслуга бюрократии. Наоборот, правящая каста превратилась в величайший тормоз развития производительных сил. Социалистическое хозяйство должно по самой своей сути руководствоваться интересами производителей и потребностями потребителей. Эти интересы и потребности могут найти свое выражение только через посредство развернутой демократии производителей и потребителей. Демократия не есть в этом случае какой-либо отвлеченный принцип. Она есть единственно мыслимый механизм для подготовки и осуществления социалистической системы хозяйства.

Нынешняя правящая клика заменила советскую, партийную, профессиональную и кооперативную демократию командованием чиновников. Но бюрократия, еслиб она даже сплошь состояла из гениев, не могла бы из своих канцелярий обеспечить необходимую пропорцию всех отраслей хозяйства, т.-е. необходимое соответствие между производством и потреблением. То, что на языке сталинской юстиции называется «саботажем», есть, на самом деле, злосчастное последствие бюрократических методов командования. Явления диспропорции, расточительности, путаницы, все более возрастая, угрожают подорвать самые основы планового хозяйства. Бюрократия неизменно ищет «виноватого». Таков, в большинстве случаев, сокровенный смысл советских процессов против саботажников.

Об’яснять нынешний режим личным «властолюбием» Сталина слишком поверхностно. Сталин не лицо, а символ касты. Власть не есть нечто бестелесное. Власть дает возможность распоряжаться материальными ценностями и присваивать их себе. Разумеется, полного равенства нельзя достигнуть одним скачком. Известная дифференциация в оплате труда диктуется на данной стадии интересами повышения производительности труда. Решающее значение для оценки природы общества имеет, однако, вопрос: развивается ли оно в сторону равенства или в сторону привилегий? Ответ на этот вопрос не оставляет место ни для каких сомнений. Дифференциация общества давно вышла за пределы экономической необходимости. Материальные привилегии бюрократии возрастают, как лавина. Пугаясь своей изолированности от масс, бюрократия пытается создать новую рабочую и колхозную аристократию, под знаменем стахановщины.

Распределение национального дохода определяет, в свою очередь, политический режим. Правящая каста не может допустить демократии производителей и потребителей по той простой причине, что она беспощадно обирает тех и других. Можно принять за доказанное, что бюрократия пожирает не меньше половины фонда национального потребления, считая, конечно, не только жилища, пищу, одежду, средства передвижения и связи, но также учебные заведения, прессу, литературу, спорт, кинематограф, радио, театры, музеи и пр. Мы можем, следовательно, с полным правом сказать, что, хотя бюрократия и вынуждена еще приспособляться к учреждениям и традициям Октябрьской революции, ее политика, выражающая ее собственные интересы, прямо противоположна интересам народа и социализма.

Это же основное противоречие можно проверить во всех остальных областях общественной жизни, как государство, армия, семья, школа, культура, наука, искусство и пр.

С точки зрения марксизма, государство есть аппарат господства одного класса над другим. Диктатура пролетариата есть лишь временное учреждение, необходимое трудящимся для того, чтобы справиться с сопротивлением эксплоататоров и уничтожить эксплоатацию. В обществе без классов государство, как аппарат насилия, должно постепенно отмереть и замениться свободным самоуправлением производителей и потребителей. Что же мы видим на деле? Через 20 лет после революции советское государство стало самым централизованным, деспотическим и кровавым аппаратом насилия и принуждения. Эволюция советского государства идет, следовательно, в полном противоречии с принципами большевистской программы. Причина этого заключается в том, что общество, как уже указано, развивается не в сторону социализма, а в сторону возрождения социальных противоречий. Если процесс пойдет и дальше по этому пути, он неизбежно приведет к возрождению классов, к ликвидации планового хозяйства и к восстановлению капиталистической собственности. Государственный режим в этом случае неизбежно станет фашистским.

Октябрьская революция провозгласила одной из своих задач растворение армии в народе. Предполагалось, что вооруженные силы будут построены по принципу милиции. Только такая организация армии, делающая народ вооруженным хозяином своей судьбы, соответствует природе социалистического общества. Переход от казарменной армии к милиционной систематически подготовлялся в течение первого десятилетия. Но с того момента, как бюрократия окончательно подавила всякое проявление самостоятельности рабочего класса, она открыто превратила армию в орудие своего господства. Милиционная система упразднена полностью. Двухмиллионная армия имеет сейчас чисто казарменный характер. Восстановлена офицерская каста с генералами и маршалами. Из орудия социалистической обороны армия стала инструментом защиты привилегий бюрократии. Дело, однако, не остановилось на этом. Борьба между тесной кликой Сталина и наиболее авторитетными и талантливыми военачальниками, действительно преданными интересам обороны, привела к обезглавлению Красной армии.

Положение женщины является наиболее ярким и убедительным показателем для оценки социального режима и государственной политики. Октябрьская революция написала на своем знамени освобождение женщины и создала самое прогрессивное законодательство о браке и семье, какое когда-либо существовало в истории. Это не значит, конечно, что для советской женщины сразу наступила «счастливая жизнь». Действительное освобождение женщины немыслимо без общего повышения хозяйства и культуры, без разрушения мелкобуржуазного семейного хозяйства, без введения общественного питания и воспитания. Между тем, руководимая своим консервативным инстинктом, бюрократия испугалась «разрушения» семьи. Она стала петь панегирики семейному обеду и семейной стирке белья, т.-е. семейному рабству женщины. В довершение, она восстановила уголовную кару за аборты, официально вернув женщину на положение вьючного животного. Так, в полном противоречии с азбукой коммунизма, правящая каста реставрировала самую реакционную и мрачную ячейку классового режима, т.-е. мелкобуржуазную семью.

Не лучше обстоит дело в области культуры. Рост производительных сил создавал материальную предпосылку для новой культуры. Но развитие культуры немыслимо без критики, без ошибок и блужданий, без самостоятельного творчества, словом, без пробуждения личности. Однако, бюрократия не терпит независимой мысли ни в одной из областей творчества. И по своему она права: если критика пробудится в сфере искусства или педагогики, она неизбежно направится против бюрократии, против ее привилегий, ее невежества и ее произвола. Этим об’ясняется тот факт, что «чистка», начавшись с партии, проникла затем во все без исключения сферы общественной жизни. ГПУ «чистит» поэтов, астрономов, педагогов и музыкантов по признаку «троцкизма», причем лучшие головы попадают под маузер. Мыслимо ли при таких условиях говорить о «социалистической» культуре?

В области простой грамотности успехи несомненны. Десятки миллионов научились читать и писать. Однако, параллельно с этим они лишились права выражать при помощи печатного слова свои взгляды и интересы. Печать служит только бюрократии. Так называемые, «социалистические» поэты имеют право писать только гимны Сталину. Тем же правом наделены и прозаики. Население обязано читать эти гимны. Точно то же происходит с кинематографом, радио, театром и пр. Недавно в школах введен новый премированный учебник русской истории. Можно сказать без преувеличения, что этот учебник состоит из одних лишь фальсификаций, имеющих задачей оправдать деспотизм бюрократии и личное самодержавие Сталина. Даже учебники истории католической церкви, издаваемые с одобрения Ватикана, являются образцами научной добросовестности по сравнению с сталинизированными учебниками СССР. Десятки миллионов детских голов заражаются и отравляются этой бесчестной литературой.

Октябрьская революция провозгласила право каждой нации не только на самостоятельное культурное развитие, но и на государственное отделение. На деле бюрократия превратила Советский Союз в новую тюрьму народов. Правда, национальный язык и национальная школа продолжают существовать: в этой области самый могущественный деспотизм не может уже повернуть колесо развития назад. Но язык разных национальностей является не органом их самостоятельного развития, а органом бюрократического командования над ними. Правительства национальных республик назначаются, разумеется, Москвой, точнее сказать, Сталиным. Но поразительное дело: три десятка этих правительств оказываются внезапно состоящими из «врагов народа» и агентов иностранного государства. За этим обвинением, которое звучит слишком грубо и нелепо даже в устах Сталина и Вышинского, скрывается на самом деле тот факт, что чиновники, хотя бы и назначенные Кремлем, попадают в национальных республиках в зависимость от местных условий и настроений и постепенно заражаются оппозиционным духом против удушающего централизма Москвы. Они начинают мечтать или разговаривать о том, чтоб сместить «любимого вождя» и ослабить тиски. Такова действительная причина недавнего обезглавления всех национальных республик СССР.

Трудно найти в истории пример реакции, которая не была бы окрашена антисемитизмом. Этот своеобразный исторический закон полностью подтверждается ныне и в Советском Союзе. В своей интересной, хотя и не глубокой книге, «Асайнмент ин Утопиа», Юджин Лайонс, проведший долгие годы в Москве, показывает, как бюрократия систематически, хотя и в прикрытой форме, эксплоатировала антисемитские предрассудки для упрочения своего господства. Да и может ли быть иначе? Бюрократический централизм немыслим без шовинизма, а антисемитизм всегда являлся для шовинизма линией наименьшего сопротивления.

Во внешней политике произошел за эти 20 лет не менее радикальный поворот, чем во внутренней. Только по инерции или с какой-либо задней мыслью буржуазная реакция продолжает обличать Сталина, как вдохновителя мировой революции. На самом деле, Кремль стал одним из устоев консервативного порядка. Период, когда московское правительство связывало судьбу советской республики с судьбой мирового пролетариата и угнетенных народов Востока, остался далеко позади. Хороша или плоха политика «народных фронтов», но это — традиционная политика меньшевизма, против которой Ленин боролся всю жизнь. Она знаменует отказ от пролетарской революции в пользу консервативной буржуазной демократии. Правящая московская каста хочет ныне одного: жить в мире со всеми правящими классами.

Противоречие между Октябрьской революцией и термидорианской бюрократией нашло свое наиболее драматическое выражение в истреблении старого поколения большевиков. Вышинский, Ежов, Трояновский, Майский, агенты Коминтерна и ГПУ, журналисты типа Дюранти и Луи Фишера, адвокаты типа Притта, не обманут мирового общественного мнения. Ни один вменяемый человек не верит больше тому, что сотни старых революционеров, вожди подпольной большевистской партии, руководители гражданской войны, революционные советские дипломаты, военачальники Красной армии, главы 30 национальных советских республик, все сразу, как по команде, стали агентами фашизма. Нью-Иоркская Комиссия Расследования, состоящая из безупречных и беспристрастных людей, признала, после 9 месяцев работы, московские суды самой грандиозной фальсификацией в человеческой истории. Сейчас вопрос состоит не в доказательстве того, что Зиновьев, Каменев, Смирнов, Пятаков, Серебряков, Сокольников, Радек, Раковский, Крестинский, Тухачевский и сотни других пали жертвой подлога. Это доказано. Вопрос состоит в об’яснении того, как и почему кремлевская клика могла решиться на такого рода чудовищный подлог. Ответ на это вытекает из всего предшествующего. В борьбе за власть и доходы бюрократия вынуждена отрубать и громить те группы, которые связаны с прошлым, которые знают и помнят программу Октябрьской революции, которые искренно преданы задачам социализма. Истребление старых большевиков и социалистических элементов среднего и младшего поколения является необходимым звеном антиоктябрьской реакции. Вот почему обвинителем на процессах выступает бывший белогвардеец Вышинский. Вот почему СССР представлен в Вашингтоне бывшим белогвардейцем Трояновским, а в Лондоне — бывшим министром Колчака Майским, и пр., и пр. Нужные люди оказываются на нужном месте.

Вряд ли кто-либо позволит обмануть себя комедией последних московских выборов. Гитлер и Геббельс не раз уже проделывали то же самое и теми же самыми методами. Достаточно прочитать то, что сама советская печать писала о плебисцитах Гитлера, чтобы понять тайну «успеха» Сталина. Тоталитарные парламентские опыты свидетельствуют лишь о том, что если разгромить все партии, в том числе и свою собственную, задушить профессиональные союзы, подчинить печать, радио и кинематограф Гестапо или ГПУ, давать работу и хлеб только покорным или молчаливым и приставить револьвер к виску каждого избирателя, то можно достигнуть «единодушных» выборов. Но это единодушие не вечно и не прочно. Традиции Октябрьской революции исчезли с официальной арены, но они продолжают жить в памяти масс. Под покровом судебных и избирательных подлогов, противоречия продолжают углубляться и не могут не привести к взрыву. Реакционная бюрократия должна быть и будет низвергнута. Политическая революция в СССР неизбежна. Она будет означать освобождение элементов нового общества от узурпаторской бюрократии. Только при этом условии СССР сможет развиваться в направлении социализма.

Л. Т.

 

Метки: ,

Глава администрации Камешкирского района Николай Крутов и прочие буржуи открыли новый центр мракобесия


17 октября, в субботу, митрополит Пензенский и Нижнеломовский Серафим освятил кресты на купола храма Казанской иконы Божией Матери села Лапшово Камешкирского района.
Его Высокопреосвященству сослужили: протоиерей Александр Ермошин, настоятель храма Казанской иконы Божией Матери села Лапшово, благочинный Камешкирского района; протоиерей Ярослав Маргин, иеромонах Сергий (Зайчиков).

Представители церкви провели обряд освящения куполов и крестов, после чего прихожане смогли приложиться к ним до того, как их установят на здание.

============================================================================
Буржуи закрывают социальные объекты на территории Камешкирского района, за профессиональной медицинской помощью приходится ездить в Пензу и Кузнецк, отключают на ночь уличное освещение в населённых пнуктах, вода еле течёт из-под крана, молодёжь и активное население уезжает из района, остались только прикормленнные новыми народившимися буржуями холуи, их выблядки и нищие, которые уже никуда неспособны сбежать от этой жизни.
=============================================================================

Спасибо за фото, запомним эти сытые хари бывших «коммунистов»!

 

Метки: , , , ,

ИЗ СОВЕТОВ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ИЗГНАНЫ БЮРОКРАТИЯ И НОВАЯ СОВЕТСКАЯ АРИСТОКРАТИЯ


(К проекту переходной программы Четвертого Интернационала)

По поводу лозунга, выставленного в заглавии этой статьи, я получил критические замечания, которые имеют общий интерес и заслуживают поэтому ответа не в частном письме, а в статье.

Приведем сперва самые возражения.

Требование изгнать бюрократию и новую аристократию из советов игнорирует, по словам моего корреспондента, острые социальные конфликты, происходящие внутри бюрократии и аристократии; известные части бюрократии и аристократии сами перейдут, в результате этих конфликтов, в лагерь пролетариата, как говорится в другой части тех же тезисов (проект программы).

Требование (изгнать бюрократию…) устанавливает неправильную («ложно-определенную») основу для лишения прав десятков миллионов, включая обученных рабочих.

Требование находится в противоречии с той частью тезисов, которая устанавливает, что «демократизация советов немыслима без легализации советских партий. Сами рабочие и крестьяне своим свободным голосованием покажут, какие партии являются советскими».

«Во всяком случае — продолжает автор письма — нельзя усмотреть какого бы то ни было разумного политического основания для априорного лишения прав целых социальных групп нынешнего русского общества. Лишение прав должно было бы быть основано на насильственных политических актах групп или лиц против новой советской власти».

Наконец, автор письма указывает еще и на то, что лозунг «лишения прав» выдвинут впервые, что по этому вопросу не было никакой дискуссии, и что лучше было бы самый вопрос отсрочить до тщательного обсуждения после предстоящей международной конференции.

Таковы доводы и соображения моего корреспондента. К сожалению, я никак не могу с ними согласиться. Они выражают формальную, юридическую, чисто конституционную позицию в вопросе, к которому надо подходить под революционно-политическим углом зрения. Дело идет вовсе не о том, кого новые советы, когда они окончательно установятся, будут лишать власти: выработку новой советской конституции мы можем сейчас спокойно предоставить будущему. Дело идет о том, как избавиться от советской бюрократии, которая угнетает и грабит рабочих и крестьян, ведет к гибели Октябрьские завоевания и является главным препятствием на путях международной революции. Мы уже давно пришли к выводу, что достигнуть этой цели можно только путем насильственного низвержения бюрократии, т.-е. путем новой политической революции.

Разумеется, в рядах бюрократии имеются честные и революционные элементы, типа Райсса. Но они не многочисленны, и во всяком случае не определяют политическую физиономию бюрократии, как централизованной касты термидорианцев, увенчивающейся бонапарстской кликой Сталина. Можно не сомневаться, что, чем решительнее станет недовольство трудящихся, тем глубже пойдет политическая дифференциация внутри бюрократии. Но чтоб этого достигнуть, нужно теоретически осмыслить, политически мобилизовать и организовать ненависть масс к бюрократии, как к господствующей касте. Действительные советы рабочих и крестьян могут возникнуть только в процессе восстания против бюрократии. Такие советы будут непримиримо противостоять военно-полицейскому аппарату бюрократии. Как же можно допустить внутрь советов представителей того лагеря, против которого развертывается восстание?

Мой корреспондент, как мы слышали, считает критерий бюрократии и аристократии неправильным, «ложно-определенным», ибо ведущим к априорному изгнанию десятков миллионов. Здесь и заключается центральная ошибка автора письма. Дело идет не о конституционном «определении», которое применяется на основании неподвижных юридических признаков, а о реальном само-определении борющихся лагерей. Советы могут возникнуть только в процессе решительной борьбы. Они будут создаваться теми слоями трудящихся, которые окажутся вовлеченными в движение. Значение советов состоит именно в том, что состав их определяется не формальными критериями, а динамикой классовой борьбы. Известные слои советской «аристократии» будут колебаться между лагерем революционных рабочих и лагерем бюрократии. Войдут ли эти слои в советы и когда именно, будет зависеть от общего хода борьбы, от того, какую позицию займут разные группы советской аристократии в этой борьбе. Те элементы бюрократии и аристократии, которые в процессе революции перейдут на сторону восставших, конечно, найдут себе место в советах. Но уже не как бюрократы и «аристократы», а как участники восстания против бюрократии.

Требование изгнания бюрократии ни в каком случае нельзя противопоставлять требованию легализации советских партий. Сейчас советы являются декоративными привесками к бюрократии. Только изгнание бюрократии, немыслимое без революционного восстания, может возродить борьбу различных тенденций и партий в советах. «Сами рабочие и крестьяне своим свободным голосованием покажут, какие партии являются советскими», говорят тезисы. Но именно для этого надо прежде всего извергнуть бюрократию из советов.

Не верно также, будто лозунг этот представляет что-либо новое в рядах Четвертого Интернационала. Нова, пожалуй, формулировка, но не существо. Мы долго стояли на точке зрения реформы советского режима. Мы надеялись, что, организуя давление передовых рабочих, левая оппозиция сможет, при помощи прогрессивных элементов самой бюрократии, реформировать советскую систему. Через этот этап перескочить нельзя было. Но дальнейший ход событий опроверг, во всяком случае, перспективу мирного преобразования партии и советов. С позиции реформы мы перешли на позицию революции, т.-е. насильственного низвержения бюрократии. Но как же можно низвергать бюрократию и в то же время отводить ей легальное место в органах этого низвержения? Если до конца продумать революционную задачу, стоящую перед советскими рабочими и крестьянами, то лозунг, стоящий в заглавии этой статьи, придется признать правильным, само собой разумеющимся и неотложным. Вот почему международная конференция должна, на мой взгляд, санкционировать этот лозунг.

К.

3 июля 1938 г.

 

Метки:

СЛЕДСТВИЕ ПО ДЕЛУ О СМЕРТИ МОЕГО СЫНА ЛЬВА СЕДОВА


Г-ну судебному следователю Пеженель,
при суде 1-ой инстанции департамента Сены.
Милостивый государь, г-н судья!

От моих адвокатов, метров Розенталя и Русса, я получил сегодня утром материалы предварительного дознания и медицинской экспертизы по поводу смерти моего сына, Льва Седова. В столь большом и трагическом деле я считаю своим правом говорить с полной откровенностью, без всяких дипломатических условностей. Полученные документы поразили меня своими умолчаниями. Полицейское расследование, как и медицинская экспертиза, явно ищут линии наименьшего сопротивления. Таким путем истина не может быть раскрыта.

Г-да медицинские эксперты приходят к выводу, что смерть Седова может быть об’яснена естественными причинами. Это заключение, в данной обстановке, почти лишено содержания. Всякая болезнь может при известных условиях привести к смерти. С другой стороны, нет или почти нет такой болезни, которая должна была бы привести к смерти именно в данный момент. Для судебного следствия дело идет не о теоретическом вопросе: могла ли данная болезнь сама по себе привести к смерти? а о практическом вопросе: не помог ли кто-нибудь сознательно болезни, чтоб покончить с Седовым в кратчайший срок?

На процессе Бухарина-Рыкова в Москве в марте этого года, раскрыто было с циничной откровенностью, что одним из методов ГПУ является помогать болезни приблизить момент смерти. Бывший начальник ГПУ, Меньжинский, и писатель Горький были не молодыми и больными людьми; их смерть, следовательно, легко могла быть об’яснена «естественными причинами». Так и гласило в свое время официальное заключение врачей. Однако, из московского судебного процесса человечество узнало, что светила московской медицины под руководством бывшего начальника секретной полиции, Ягоды, ускорили смерть больных при помощи таких методов, которые не поддаются или трудно поддаются контролю. С точки зрения интересующего нас вопроса, почти безразлично, были ли в данных конкретных случаях показания обвиняемых правдивы или ложны. Достаточно того, что тайные методы отравления, заражения, содействия простуде и вообще ускорения смерти официально включены в арсенал ГПУ. Не входя в дальнейшие подробности, позволяю себе обратить ваше внимание на изданный советским комиссариатом юстиции стенографический отчет о процессе Бухарина-Рыкова.

Г-да эксперты говорят, что смерть «могла» последовать и от естественных причин. Разумеется, могла. Однако, как явствует из всех обстоятельств дела, ни один из врачей не ждал смерти Седова. Ясно, что и ГПУ, надзиравшее за каждым шагом Седова, не могло надеяться на то, что «естественные причины» выполнят свою разрушительную работу без помощи извне. Между тем болезнь Седова и хирургическая операция открывали исключительно благоприятные условия для вмешательства ГПУ.

Мои адвокаты представили в ваше распоряжение, г-н судья, необходимые данные, доказывающие, что ГПУ считало уничтожение Седова одной из важнейших своих задач. Вряд ли у французской юстиции могут быть вообще какие-нибудь сомнения на этот счет после трех московских процессов и особенно после открытий, сделанных швейцарской и французской полицией, в связи с убийством Игнатия Райсса. В течение долгого времени, особенно же последних двух лет, Седов жил в обстановке постоянной блокады со стороны шайки ГПУ, которая на территории Парижа распоряжается почти с такой же свободой, как в Москве. Наемные убийцы подготовили Седову западню в Милюзе, совершенно аналогичную той, жертвой которой пал Райсс. Только случайность спасла Седова на этот раз. Имена преступников и их роли вам известны, г-н судья, и мне нет надобности настаивать на этом пункте.

4-го февраля 1937 г. Седов опубликовал во французском журнале «Confessions» статью, в которой предупреждал, что пользуется прекрасным здоровьем; что преследования не сломили его духа; что он не склонен ни к отчаянию, ни к самоубийству, и что если его однажды постигнет внезапно смерть, то виновников ее надо будет искать в лагере Сталина. Этот номер «Confessions» я выслал в Париж для вручения Вам, г-н судья, и потому цитирую по памяти. Пророческое предупреждение Седова, вытекавшее из непреложных и всем известных фактов исторического масштаба, должно, на мой взгляд, определить направление и характер судебного следствия. Заговор ГПУ, с целью застрелить, задушить, утопить, отравить или заразить Седова, являлся постоянным и основным фактором в его судьбе за последние два года. Болезнь явилась только эпизодом. Даже в клинике Седов оказался вынужден прописать себя под вымышленным именем Мартэн, чтоб хоть отчасти затруднить этим работу преследовавших его по пятам бандитов. В этих условиях правосудие не имеет права успокаиваться абстрактной формулой: «Седов мог умереть от естественных причин», пока не будет доказано обратное, именно, что могущественное ГПУ упустило благоприятный случай помочь «естественным причинам».

Можно возразить, что развитые выше общие соображения, как они ни вески сами по себе, не могут, однако, изменить негативных результатов медицинской экспертизы. Я сохраняю за собой право вернуться к этому вопросу в особом документе, после совещания с компетентными врачами. То, что следы отравы не найдены, не значит, что ее не было, и уж во всяком случае не значит, что ГПУ не приняло каких-либо других мер к тому, чтоб помешать оперированному организму справиться с болезнью. Еслиб дело шло о заурядном случае, в обычных жизненных условиях, медицинская экспертиза, не исчерпывая вопроса сама по себе, сохранила бы, однако, всю силу убедительности. Но перед нами из ряду вон выходящий случай, именно неожиданная для самих врачей смерть одинокого изгнанника после долгого единоборства между ним и могущественным государственным аппаратом, вооруженным неисчерпаемыми материальными, техническими и научными средствами.

Формальная медицинская экспертиза представляется тем более недостаточной, что она упорно обходит центральный момент в истории болезни. Четыре первых дня после операции были днями явного улучшения здоровья оперированного; состояние больного считалось настолько благополучным, что администрацией клиники отменена была специальная сиделка. Между тем в ночь на 14-ое февраля больной, в бурном бреду, обнаженный, бродит по корридорам и помещениям больницы, предоставленный самому себе. Неужели этот чудовищный факт не заслуживает внимания экспертизы?

Если бы естественные причины должны были (должны были, а не могли) привести к трагической развязке, чем и как об’яснить оптимизм врачей в результате которого больной в самый критический момент оказался без всякого присмотра? Можно, разумеется, попытаться свести все дело к ошибке в прогнозе и плохому врачебному надзору. Однако, в материалах следствия нет упоминания даже и об этом. Не трудно понять почему: если был недостаток надзора, то не напрашивается ли сам собой вывод, что враги, не спускавшие с Седова глаз, могли воспользоваться этой благоприятной обстановкой для своих преступных целей?

Персонал клиники пытался, правда, перечислить тех, кто приближался к больному. Но какую ценность имеют эти показания, если больной имел возможность, неведомо для персонала, покинуть свою кровать и комнату и, без помехи с чьей бы то ни было стороны, бродить по зданию клиники в состоянии горячечной экзальтации?

Г-н Тальгеймер, хирург, оперировавший Седова, во всяком случае оказался застигнут событиями роковой ночи врасплох. Он спросил жену Седова, Жанну Мартэн де Пальер: «не покушался ли больной на самоубийство?». На этот вопрос, который нельзя вычеркнуть из общей истории болезни, Седов сам заранее ответил в цитированной выше статье, за год до своей смерти. Поворот к худшему в состоянии больного оказался настолько резок и внезапен, что хирург, не зная ни личности больного, ни условий его жизни, увидал себя вынужденным прибегнуть к гипотезе самоубийства. Этого факта, повторяю, нельзя вычеркнуть из общей картины болезни и смерти моего сына! Можно, пожалуй, при желании сказать, что подозрения родных и близких Седову людей вызваны их мнительностью. Но мы имеем перед собой врача, для которого Седов был заурядным больным, неизвестным инженером под фамилией Мартэн. Хирург не мог, следовательно, быть заражен ни мнительностью, ни политической страстью. Он руководствовался только теми указаниями, которые исходили от организма больного. И первой реакцией этого выдающегося и опытного врача на неожиданный, то-есть не мотивированный «естественными причинами», поворот в ходе болезни, явилось подозрение в покушении больного на самоубийство. Не ясно ли, не очевидно ли до полной осязательности, что, если бы хирург в тот момент знал, кто таков его больной, и каковы условия его жизни, он немедленно спросил бы: «не было ли здесь вмешательства убийц?».

Именно этот вопрос и стоит перед судебным следствием во всей своей силе. Вопрос формулирован, г-н судья, не мною, а хирургом Тальгеймером, хотя и невольно. И на этот вопрос я не нахожу никакого ответа в полученных мною материалах предварительного следствия. Я не нахожу даже попытки найти ответ. Я не нахожу интереса к самому вопросу.

Поистине поразительным является тот факт, что загадка критической ночи осталась до сих пор не только не раскрытой, но даже не затронутой. Упущение времени, крайне затрудняющее работу дальнейшего следствия, не может быть об’яснено случайностью. Администрация клиники естественно стремилась избежать в этом пункте расследования, ибо оно не могло не вскрыть грубую небрежность, в результате которой тяжело больной остался без всякого присмотра и мог совершать гибельные для него действия или подвергаться таким действиям. Эксперты-врачи совершенно не настаивали, со своей стороны, на выяснении обстоятельств трагической ночи. Полицейское следствие ограничилось поверхностными показаниями лиц, виновных, по меньшей мере, в небрежности и потому заинтересованных в ее сокрытии. Между тем, за небрежностью одних могла легко укрыться преступная воля других.

Французское судопроизводство знает формулу следствия «против Х». Именно под этой формулой ведется ныне следствие по делу о смерти Седова. Но Х. здесь вовсе не является «неизвестным», в точном смысле слова. Дело не идет о случайном грабителе, убившем проезжего на большой дороге и скрывшемся после убийства. Дело идет о совершенно определенной международной шайке, которая совершает уже не первое преступление на территории Франции, пользуясь и прикрываясь дружественными дипломатическими отношениями. Такова подлинная причина того, почему расследование о краже моих архивов, о преследованиях против Седова, о попытке покончить с ним в Милюзе, наконец, нынешнее расследование о смерти Седова, длящееся уже пять месяцев, не приводили и не приводят ни к каким результатам. Пытаясь отвлечься от совершенно реальных и могущественных политических факторов и сил, стоящих за преступлением, следствие исходит из фикции, будто дело идет о простых эпизодах частной жизни, называет преступника именем Х. и — не находит его.

Преступники будут раскрыты, г-н судья! Радиус преступлений слишком велик, в них вовлечено слишком большое число лиц и интересов, нередко противоречивых, разоблачения уже начались, и они раскроют в течение ближайшего периода, что нити от ряда преступлений ведут к ГПУ и, через ГПУ, лично к Сталину. Я не могу знать примет ли в этих разоблачениях французская юстиция активное участие. Я бы очень желал этого и готов со своей стороны помочь ей всеми силами. Но так или иначе, истина будет раскрыта!

Из изложенного выше вытекает с полной очевидностью, что следствие по делу о смерти Седова еще почти не начиналось. В соответствии со всеми обстоятельствами дела и с вещими словами самого Седова от 4-го февраля 1937 г., следствие не может не исходить из презумпции, что смерть имела насильственный характер. Организаторами преступления являлись агенты ГПУ, фиктивные чиновники советских учреждений в Париже. Исполнителями являлись агенты этих агентов из среды белых эмигрантов, французских или иностранных сталинцев и пр. ГПУ не могло не иметь своих агентов в русской клинике в Париже, или в его ближайшем окружении. Таковы пути, по которым должно направляться следствие, если оно, как хотел бы надеяться, ищет раскрытия преступления, а не линии наименьшего сопротивления.

Примите, г. судья, уверение и пр.

Лев Троцкий.

Койоакан, 19 июля 1938 г.

 

Метки: ,

ПО ПОВОДУ СУДЬБЫ РУДОЛЬФА КЛЕМЕНТА


1. Я получил по почте через Нью-Йорк, 1-го августа, немецкое письмо, за подписью «Фредерик». Письмо датировано 14-ым июля, без указания места отправления. На внутреннем конверте значится надпись по немецки «для Л. Д.». Необходимо выяснить, откуда и каким путем письмо пришло в Нью-Йорк.

2. Свои письма ко мне Клемент начинал словами: «дорогой товарищ Л. Д.». Настоящее письмо начинается с обращения: «господин Троцкий». Это обращение должно, очевидно, соответствовать враждебному тону письма, которое извещает о «разрыве отношений».

3. Почерк письма очень похож на почерк Клемента. Однако, при более внимательном сравнении с его старыми письмами, разница бросается в глаза. Почерк последнего письма не свободный, а натянутый, не ровный; отдельные буквы слишком тщательно выписаны, другие, наоборот, неуверенно смазаны. Отсутствие помарок и тщательная расстановка слов, особенно в конце строк, показывают с несомненностью, что письмо представляет собой копию с черновика. Написано ли письмо действительно Клементом? Я не берусь отрицать это категорически. Почерк похож, если брать каждую букву в отдельности; но рукопись в целом лишена естественности и свободы. Если это почерк Клемента, то письмо написано в совершенно исключительных обстоятельствах; скорее, однако, это искусная подделка.

4. С точки зрения почерка обращают на себя внимание обращение и подпись. Они явно написаны в другое время (другой оттенок чернил) и несколько отличным почерком. Одно из двух: либо автор письма долго колебался, какое обращение поставить и как подписаться, и разрешил этот вопрос лишь после того, как письмо было закончено; либо фальсификатор имел перед собой готовые образцы этих слов: Троцкий и Фредерик в старой переписке, тогда как все остальное письмо он должен был составлять из отдельных букв. Отсюда большая естественность и свобода в начертании обращения и подписи.

5. Имя «Фредерик», в виде подписи, трудно об’яснить. Правда, этим псевдонимом Клемент действительно пользовался, но года два тому назад оставил его, когда заподозрил, что имя это стало известно ГПУ или Гестапо. Письма, которые я получал от Клемента в Мексике, за последние полтора года, подписаны либо «Адольф», либо «Камиль», никогда — «Фредерик». Что могло бы заставить Клемента вернуться к давно покинутому псевдониму, особенно в письме ко мне? Здесь естественно напрашивается гипотеза, что в руках тех, которые подделывали письмо, были старые письма Клемента, за подписью «Фредерик», и что они не знали об изменении псевдонима. Это обстоятельство имеет для расследования очень важное значение.

6. В содержании письма имеются как бы два слоя, которые механически соединены один с другим. С одной стороны, письмо повторяет грязные фальсификации ГПУ на счет моей связи с фашизмом, сношений с Гестапо и проч., с другой стороны, оно критикует мою политику, как бы исходя из интересов 4-го Интернационала, и пытается таким путем дать об’яснение «повороту» Клемента. Эта двойственность проходит через все письмо.

7. То, что письмо говорит о моих вымышленных беседах с Клементом по поводу допустимости «временных уступок фашистским верхам во имя пролетарской революции», представляет собой лишь запоздалое повторение соответственных «признаний» на московских процессах. Ни одной живой, конкретной черты «Фредерик» даже не пытается внести в московский подлог. Более того, он прямо заявляет, что «блок» с фашизмом был заключен на «достаточно неясной для меня (Фредерика) основе», как бы отказываясь, таким образом, заранее от попытки понять или об’яснить методы, задачи и цели фантастического блока. Выходит, что я в свое время счел почему-то необходимым посвятить «Фредерика» в свой союз с Берлином, но не посвятил его в существо этого союза. Другими словами, моя «откровенность» имела своей единственной целью оказать услугу ГПУ.

«Фредерик» пишет дальше по тому же поводу: «то, что вы называли использованием фашизма, было прямым сотрудничеством с Гестапо». В чем это сотрудничество состояло, и как именно «Фредерик» узнал о нем, об этом ни слова. В этой своей части «Фредерик» строго следует бесстыдным приемам Вышинского — Ежова.

8. Дальше идут обвинения «внутреннего» порядка, долженствующие мотивировать разрыв Клемента с Четвертым Интернационалом и со мной лично. Любопытно, что эта часть письма начинается со ссылки на мои «бонапартистские манеры», т.-е. как бы возвращает назад эпитет, применяемый мною к сталинскому режиму. Все обвинения в процессах против троцкистов построены, кстати сказать, по этому типу: Сталин перелагает на своих политических противников те преступления, в которых он сам виноват, или те обвинения, которые ему пред’являются. Вышинский, ГПУ и агенты последнего давно уже производят эту операцию почти автоматически. «Фредерик» покорно следует строго установленным образцам.

9. Письмо перечисляет далее отрицательные последствия моих «бонапартистских» методов. «Нас покинули в свое время, — говорит он, — Нин, Роман Вейль, Яков Франк». Соединение этих трех имен неожиданно. Роман Вейль и Яков Франк открыто вернулись в свое время к Коминтерну после того, как некоторое время пытались действовать в наших рядах, как тайные агенты Коминтерна. Наоборот, Андрей Нин, после разрыва с нами, сохранил независимую позицию, оставался враждебен Коминтерну, и пал жертвой ГПУ. Клемент отлично знает это различие. Но «Фредерик» его игнорирует или не знает.

10. «Вы отдали, — продолжает «Фредерик», — ПОУМ на растерзание сталинцам». Эта фраза совершенно загадочна, чтоб не сказать, бессмысленна. Несмотря на открытый разрыв ПОУМ’а с Четвертым Интернационалом, ГПУ преследует членов ПОУМ’а именно как «троцкистов»; другими словами ПОУМ подвергается «растерзанию» на тех же основаниях, как и сторонники Четвертого Интернационала. Загадочная фраза «Фредерика» продиктована, очевидно, стремлением восстановить против троцкизма тех членов ПОУМ’а, которые еще не убиты ГПУ.

11. Не менее фальшивый характер имеют обвинения, относящиеся к более позднему времени. «Недавно покинули организацию люди, как Снефлит и Верекен, которые обнаружили в испанском вопросе столь большое политическое чутье и мудрость». Снефлит и Верекен обнаружили, на самом деле, свою симпатию к ПОУМ’у, который был обвинен сталинцами в связи с фашизмом. Выходит, таким образом, что «Фредерик», с одной стороны, солидаризуется с ПОУМ’ом, Снефлитом и Верекеном, а с другой стороны, повторяет обвинения против противников ГПУ (в том числе, следовательно, и ПОУМ’а) в связях с фашизмом. К этому надо прибавить, что на протяжении последних лет Клемент не раз дружески упрекал меня в своих письмах в слишком снисходительном и терпеливом отношении к Снефлиту и Верекену. Но об этом «Фредерик», очевидно, ничего не знает.

12. «Нас покинули, — продолжает он, — Молинье, Ян Бур, со своей группой, Рут Фишер, Маслов, Брандлер и другие». В этом ряду прежде всего бросается в глаза имя Брандлера, который никогда не принадлежал к троцкистскому лагерю, наоборот, всегда был его непримиримым и открытым врагом. Об его вражде свидетельствуют годы открытой борьбы, в которой он неизменно защищал сталинизм против нас. Клемент слишком хорошо знал политическую фигуру Брандлера и его отношение к нам. Он слишком хорошо знал, с другой стороны, внутреннюю жизнь Четвертого Интернационала. Почему, для чего и зачем «Фредерик» вставил имя Брандлера в список лиц, которые принадлежали к нашему движению, а затем порвали с ним? Возможны два об’яснения. Если допустить, что письмо написано Клементом, остается предположить, что он писал под дулом револьвера и включил имя Брандлера для того, чтоб показать вынужденный характер своего письма. Если же исходить из того, что письмо подделано, то об’яснение подсказывается всей техникой ГПУ, в которой невежество сочетается с наглостью. На московских процессах все противники Сталина валились в одну кучу. В число членов никогда не существовавшего «право-троцкистского блока» оказывались включены не только Бухарин, но и Брандлер, и даже Суварин. По этой самой логике Брандлер попал в число лиц, порвавших с Четвертым Интернационалом, к которому он никогда не принадлежал.

13. «Ребячество думать, — продолжает «Фредерик», — что общественное мнение даст успокоить себя простым заявлением, что все они агенты ГПУ». Эта фраза еще менее понятна. Никто из нас никогда не говорил, что Нин и другие вожди ПОУМ’а, истребляемые ГПУ, сами являются агентами ГПУ. То же относится и к остальным перечисленным в письме лицам, кроме Романа Вейля, открыто зарекомендовавшего себя деятельностью на службе ГПУ. Клемент прекрасно знал, что никто из нас не выдвигал подобного бессмысленного обвинения против перечисленных в письме лиц. Но дело в том, что «Фредерик» пытается мимоходом взять под защиту американца Карльтона Бильса и других друзей и агентов ГПУ. Ему нужно, поэтому, скомпрометировать самое обвинение в связи с ГПУ. Отсюда грубая уловка, при помощи которой заподазривание переносится — от моего имени — на таких лиц, к которым оно заведомо относиться не может. Это опять таки стиль Сталина — Вышинского — Ягоды — Ежова.

14. Имя Бильса написано в письме неправильно: Bills. Так мог написать это имя человек, не знающий английской (Beals) транскрипции. Между тем Клемент хорошо знает английский язык, знает имя Бильса и очень педантичен в начертании имен.

15. Немецкий язык письма правилен; но он представляется мне гораздо более примитивным и неуклюжим, чем язык Клемента, который обладает способностью стилиста.

16. Заслуживает далее пристального внимания ссылка на предстоящую международную конференцию, при помощи которой я надеюсь, по словам письма, «спасти положение» Четвертого Интернационала. На самом деле, инициатором созыва конференции, как видно из обильной корреспонденции, являлся Клемент, принимавший самое активное участие в ее подготовке. ГПУ, поскольку оно было посвящено во внутренние дела Четвертого Интернационала (на основании печати, внутренних бюллетеней, а может быть и секретных агентов) могло надеяться, при помощи захвата Клемента незадолго до конференции, сорвать подготовительную работу и помешать самой конференции.

17. В той же части письма заключается ссылка на предложение включить Вальтера Хельда в Интернациональный Секретариат, «очевидно по указанию «оттуда». Другими словами, автор письма хочет сказать, что Вальтер Хельд является агентом Гестапо. Бессмысленность этого намека ясна для всякого, кто знает Хельда. Но набросить тень на одного из видных сторонников Четвертого Интернационала, естественно, входит в планы ГПУ.

18. Письмо кончается словами: «у меня отнюдь нет намерения открыто выступать против вас: с меня всего этого довольно, я устал от всего этого. Я ухожу и очищаю свое место Вальтеру Хельду». Лживость этих фраз совершенно очевидна: «Фредерик» не стал бы писать свое письмо, если бы он или его хозяева не собирались так или иначе использовать письмо в дальнейшем. Каким именно образом? Это пока еще неясно. Возможно, в частности, на барселонском процессе против «троцкистов», при закрытых дверях. Но вероятно также и для более серьезной цели.

Какие выводы вытекают из произведенного выше анализа? В первый момент по получении письма у меня почти не было сомнений, что оно написано рукой Клемента, только в крайне нервном состоянии. Мое впечатление об’ясняется тем, что я привык получать письма от Клемента и не имел никогда основания сомневаться в их подлинности. Чем больше я, однако, всматривался в текст, чем больше сравнивал его с предшествующими письмами, тем больше я стал склоняться к тому, что письмо представляет собой лишь искусную подделку. У ГПУ нет недостатка в специалистах всякого рода. Мой друг Диего Ривера, у которого тонкий глаз художника, совершенно не сомневается, что почерк подделан. К разрешению этого вопроса можно и должно привлечь экспертов-графологов.

Если будет установлено, как я думаю, что письмо подделано, все остальное станет ясным само собой: Клемент был похищен, увезен и, вероятно, убит; ГПУ сфабриковало письмо, изображающее Клемента изменником Четвертому Интернационалу, может быть, с целью возложить ответственность за убийство Клемента на «троцкистов». Все это вполне в нравах международной сталинской шайки. Этот варьянт я считаю наиболее вероятным.

Первоначально, как уже сказано, я предполагал, что письмо написано Клементом — под револьвером, или в страхе за судьбу близких ему людей, вернее, не написано, а списано с оригинала, пред’явленного ему агентами ГПУ. В случае подтверждения этой гипотезы, не исключена возможность того, что Клемент еще жив, и что ГПУ попытается извлечь из него в ближайшем будущем другие «добровольные» признания. Ответ общественного мнения на такого рода «признания» диктуется сам собой: пусть Клемент, если он жив, выступит открыто пред лицом полиции, судебных властей, или беспристрастной комиссии и расскажет все, что знает. Можно предсказать заранее, что ГПУ ни в каком случае не выпустит Клемента из своих рук.

Теоретически возможно и третье предположение, именно, что Клемент вдруг радикально изменил свои взгляды и добровольно перешел на сторону ГПУ, причем сделал из этого перехода все практические выводы, т.-е. согласился поддерживать все подлоги этого учреждения. Можно пойти еще дальше и предположить, что Клемент всегда был агентом ГПУ. Однако, все факты, включая и письмо от 14-го июля, делают эту гипотезу совершенно невероятной. Клемент имел не раз возможность оказать ГПУ крупнейшие услуги, поскольку дело касалось моей жизни, жизни Льва Седова, судьбы моих сотрудников или моих документов. Он имел возможность выступить во время московских процессов со своими «разоблачениями», которые в те дни произвели бы во всяком случае неизмеримо большее впечатление, чем сейчас. Между тем, во время процессов Клемент делал все, что мог, для разоблачения подлога, деятельно помогая Седову в собирании материалов. Клемент проявлял большую преданность интересам движения и серьезный теоретический интерес при обсуждении всех спорных вопросов. Его перу принадлежат ряд статей и писем, показывающих, что к программе Четвертого Интернационала он относился очень серьезно и даже страстно. Подделывать в течение ряда лет преданность движению и теоретический интерес — задача более, чем трудная.

Столь же трудно принять гипотезу о «внезапном» повороте в течение последнего времени. Еслиб Клемент добровольно перешел на сторону Коминтерна и ГПУ, — все равно из каких побуждений, — у него не было бы ни малейших оснований скрываться. Упомянутые выше Роман Вейль и Яков Франк, как и Сенин, брат Вейля, отнюдь не скрывались после своего поворота; наоборот, выступали открыто в печати, причем Вейль и Сенин (братья Соболевич) даже сделали карьеру. Наконец, Клемент, как человек способный и осведомленный, должен был бы, в случае добровольного перехода на сторону Коминтерна, написать гораздо более толковое письмо, без явных несообразностей и бессмыслиц, которые легко опровергнет каждый судебный следователь, каждая беспристрастная комиссия, вооруженные необходимыми документами.

Таковы соображения, которые приводят к выводу, что Клемент был захвачен ГПУ, и что письмо его ко мне представляет фальсификацию, сфабрикованную специалистами ГПУ. Опровергнуть эту единственную приемлемую гипотезу очень легко: «Фредерик» должен выйти из своего убежища и выступить с открытыми обвинениями. Если он этого не сделает, значит Клемент в когтях ГПУ, а может быть уже и «ликвидирован», по примеру многих других.

Главная обязанность по раскрытию загадки исчезновения Рудольфа Клемента ложится на французскую полицию. Попытаемся надеяться, как это ни трудно, что она окажется на этот раз более настойчивой и удачливой, чем в раскрытии всех предшествующих преступлений ГПУ на французской почве.

Л. Троцкий.

Койоакан, 3 августа 1938 г.

P. S. Все предшествующее было написано, когда я получил из Парижа, от 21-го июля, письмо от тов. Русса, которое каждой строкой своей подтверждает сделанные выше выводы.

1. Тов. Русс получил копию адресованного мне письма, но за подписью: «Рудольф Клемент» и «Адольф». Предполагая, что та же подпись значится в оригинале, адресованном мне, тов. Русс выражает законное удивление, почему письмо подписано именем «Адольф», а не «Камиль», как Клемент подписывался за весь последний период. В борьбе со шпионажем ГПУ и Гестапо, Клемент три раза менял за последние годы псевдонимы, в таком порядке: Фредерик, Адольф, Камиль. ГПУ явно попалось в ловушку. Располагая именами: Клемент, Фредерик и Адольф, оно для большей убедительности поставило под разными копиями все три имени (что само по себе бессмысленно), но не поставило того единственного имени, которым Клемент действительно подписывался в течение последнего периода.

2. 8-го июля, т.-е. за пять дней до исчезновения Клемента, у него в метро исчез портфель с бумагами. Разыскать портфель, разумеется, не удалось. Клемент, который хорошо знал, что ГПУ распоряжается в Париже, как у себя дома, немедленно сообщил о похищении портфеля всем секциям Четвертого Интернационала, предлагая им прекратить посылку писем по старым адресам.

3. 15-го июля, после получения от «Адольфа» письма с почтовым штемпелем Перпиньян, французские товарищи посетили квартиру Клемента: его стол оказался приготовлен для еды, все вещи были на месте, ни малейших признаков подготовки к от’езду! Важность этого обстоятельства не требует пояснений.

4. Тов. Русс указывает, что адрес на конверте из Перпиньяна написан так, как пишут только русские, т.-е. сперва имя города, затем, внизу конверта, имя улицы. Можно считать безусловно установленным, что, как немец и европеец, Клемент никогда не писал таким образом адресов.

5. Почему, спрашивает тов. Русс, имя Бильса написано так, как его пишут по русски, иначе сказать: русская транскрипция написана просто латинскими буквами?

Опуская другие замечания письма (Русс и другие французские товарищи сами доведут свои соображения до сведения общественного мнения и французских властей), я ограничиваюсь теперь констатированием того, что первые фактические сведения, полученные непосредственно из Франции, полностью подкрепляют вывод, к которому я пришел на основании анализа письма за подписью «Фредерик»: Рудольф Клемент похищен ГПУ!

Л. Троцкий.

4-го августа 1938 г.

 

Метки: ,

ИХ МОРАЛЬ И НАША


Памяти Льва Седова.

ИСПАРЕНИЯ МОРАЛИ

В эпохи торжествующей реакции господа демократы, социал-демократы, анархисты и другие представители «левого» лагеря начинают выделять из себя в удвоенном количестве испарения морали, подобно тому, как люди вдвойне потеют от страха. Пересказывая своими словами десять заповедей или нагорную проповедь, эти моралисты адресуются не столько к торжествующей реакции, сколько к гонимым ею революционерам, которые своими «эксцессами» и «аморальными» принципами «провоцируют» реакцию и дают ей моральное оправдание. Между тем есть простое, но верное средство избежать реакции: нужно напречься и нравственно возродиться. Образцы нравственного совершенства раздаются желающим даром во всех заинтересованных редакциях.

Классовая основа этой фальшивой и напыщенной проповеди: интеллигентская мелкая буржуазия. Политическая основа: бессилие и растерянность перед наступлением реакции. Психологическая основа: стремление преодолеть чувство собственной несостоятельности при помощи маскарадной бороды пророка.

Излюбленным приемом морализирующего филистера является отождествление образа действий реакции и революции. Успех приема достигается при помощи формальных аналогий. Царизм и большевизм — близнецы. Близнецов можно открыть также в фашизме и коммунизме. Можно составить перечень общих черт католицизма, или уже: иезуитизма, и большевизма. Со своей стороны, Гитлер и Муссолини, пользуясь совершенно тем же методом, доказывают, что либерализм, демократия и большевизм представляют лишь разные проявления одного и того же зла. Наиболее широкое признание встречает ныне та мысль, что сталинизм и троцкизм «по существу» одно и то же. На этом сходятся либералы, демократы, благочестивые католики, идеалисты, прагматисты, анархисты и фашисты. Если сталинцы не имеют возможности примкнуть к этому «Народному фронту», то только потому, что случайно заняты истреблением троцкистов.

Основная черта этих сближений и уподоблений в том, что они совершенно игнорируют материальную основу разных течений, т.-е. их классовую природу и, тем самым, их об’ективную историческую роль. Взамен этого они оценивают и классифицируют разные течения по какому либо внешнему и второстепенному признаку, чаще всего по их отношению к тому или другому абстрактному принципу, который для данного классификатора имеет особую профессиональную ценность. Так, для римского папы франк-масоны, дарвинисты, марксисты и анархисты представляют близнецов, ибо все они святотатственно отрицают беспорочное зачатие. Для Гитлера близнецами являются либерализм и марксизм, ибо они игнорируют «кровь и честь». Для демократа фашизм и большевизм — двойники, ибо они не склоняются перед всеобщим избирательным правом. И так далее.

Известные общие черты у сгруппированных выше течений несомненны. Но суть в том, что развитие человеческого рода не исчерпывается ни всеобщим избирательным правом, ни «кровью и честью», ни догматом беспорочного зачатия. Исторический процесс означает прежде всего борьбу классов, причем разные классы во имя разных целей могут в известных случаях применять сходные средства. Иначе, в сущности, и не может быть. Борющиеся армии всегда более или менее симметричны, и, еслиб в их методах борьбы не было ничего общего, они не могли бы наносить друг другу ударов.

Темный крестьянин или лавочник, если он, не понимая ни происхождения ни смысла борьбы между пролетариатом и буржуазией, оказывается меж двух огней, будет с одинаковой ненавистью относиться к обоим воюющим лагерям. А что такое все эти демократические моралисты? Идеологи промежуточных слоев, попавших или боящихся попасть меж двух огней. Главные черты пророков этого типа: чуждость великим историческим движениям, заскорузлый консерватизм мышления, самодовольство ограниченности и примитивнейшая политическая трусость. Моралисты больше всего хотят, чтоб история оставила их в покое, с их книжками, журнальчиками, подписчиками, здравым смыслом и нравственными прописями. Но история не оставляет их в покое. То слева, то справа она наносит им тумаки. Ясно: революция и реакция, царизм и большевизм, коммунизм и фашизм, сталинизм и троцкизм — все это двойники. Кто сомневается, может прощупать симметричные шишки на черепе самих моралистов, с правой и с левой стороны.

МАРКСИСТСКИЙ АМОРАЛИЗМ И ВЕЧНЫЕ ИСТИНЫ

Наиболее популярное и наиболее импонирующее обвинение, направленное против большевистского «аморализма», находит свою опору в, так называемом, иезуитском правиле большевизма: «цель оправдывает средства». Отсюда уже нетрудно сделать дальнейший вывод: так как троцкисты, подобно всем большевикам (или марксистам), не признают принципов морали, следовательно, между троцкизмом и сталинизмом нет «принципиальной» разницы. Что и требовалось доказать.

Один американский еженедельник, весьма вульгарный и циничный, произвел насчет морали большевизма маленькую анкету, которая, как водится, должна была одновременно служить целям этики и рекламы. Неподражаемый Г. Дж. Уэльс, гомерическое самодовольство которого всегда превосходило его незаурядную фантазию, не замедлил солидаризироваться с реакционными снобами из «Коммон Сенс». Здесь все в порядке. Но и те из участников анкеты, которые считали нужным взять большевизм под свою защиту, делали это, в большинстве случаев, не без застенчивых оговорок: принципы марксизма, конечно, плохи, но среди большевиков встречаются, тем не менее, достойные люди (Истмен). Поистине, некоторые «друзья» опаснее врагов.

Если мы захотим взять господ обличителей всерьез, то должны будем прежде всего спросить их, каковы же их собственные принципы морали. Вот вопрос, на который мы вряд ли получим ответ. Допустим, в самом деле, что ни личная, ни социальная цели не могут оправдать средства. Тогда нужно, очевидно, искать других критериев, вне исторического общества и тех целей, которые выдвигаются его развитием. Где же? Раз не на земле, то на небесах. Попы уже давно открыли безошибочные критерии морали в божественном откровении. Светские попики говорят о вечных истинах морали, не называя свой первоисточник. Мы вправе, однако, заключить: раз эти истины вечны, значит они должны были существовать не только до появления на земле полуобезьяны-получеловека, но и до возникновения солнечной системы. Откуда же они собственно взялись? Без бога теория вечной морали никак обойтись не может.

Моралисты англо-саксонского типа, поскольку они не ограничиваются рационалистическим утилитаризмом, этикой буржуазного бухгалтера, выступают в качестве сознательных или бессознательных учеников виконта Шефтсбюри (Shaftesbury), который в начале 18-го века! — выводил нравственные суждения из особого «морального чувства» (moral sense), раз навсегда будто бы данного человеку. Сверх-классовая мораль неизбежно ведет к признанию особой субстанции, «морального чувства», «совести», как некоего абсолюта, который является, ничем иным, как философски-трусливым псевдонимом бога. Независимая от «целей», т.-е. от общества, мораль, — выводить ли ее из вечных истин или из «природы человека», — оказывается, в конце концов, разновидностью «натуральной теологии» (natural theology). Небеса остаются единственной укрепленной позицией для военных операций против диалектического материализма.

В России возникла в конце прошлого столетия целая школа «марксистов» (Струве, Бердяев, Булгаков и другие), которая хотела дополнить учение Маркса самодовлеющим, т.-е. над-классовым нравственным началом. Эти люди начали, конечно, с Канта и категорического императива. Но чем они кончили? Струве ныне — отставной министр крымского барона Врангеля и верный сын церкви; Булгаков — православный священник; Бердяев истолковывает на разных языках апокалипсис. Столь неожиданная, на первый взгляд, метаморфоза об’ясняется отнюдь не «славянской душой», — у Струве немецкая душа, — а размахом социальной борьбы в России. Основная тенденция этой метаморфозы, по существу, интернациональна.

Классический философский идеализм, поскольку он, в свое время, стремился секуляризовать мораль, т.-е. освободить ее от религиозной санкции, представлял огромный шаг вперед (Гегель). Но, оторвавшись от неба, мораль нуждалась в земных корнях. Открыть эти корни и было одной из задач материализма. После Шефтсбери жил Дарвин, после Гегеля — Маркс. Апеллировать ныне к «вечным истинам» морали значит пытаться повернуть колесо назад. Философский идеализм — только этап: от религии к материализму или, наоборот, от материализма к религии.

«ЦЕЛЬ ОПРАВДЫВАЕТ СРЕДСТВА»

Иезуитский орден, созданный в первой половине 16-го века для отпора протестантизму, никогда не учил, к слову сказать, что всякое средство, хотя бы и преступное с точки зрения католической морали, допустимо, если только оно ведет к «цели», т.-е. к торжеству католицизма. Такая внутренне-противоречивая и психологически немыслимая доктрина была злонамеренно приписана иезуитам их протестантскими, а отчасти и католическими противниками, которые не стеснялись в средствах для достижения своей цели. Иезуитские теологи, которых, как и теологов других школ, занимал вопрос о личной ответственности, учили на самом деле, что средство, само по себе, может быть индифферентным, но что моральное оправдание или осуждение данного средства вытекает из цели. Так, выстрел сам по себе безразличен, выстрел в бешеную собаку, угрожающую ребенку, — благо; выстрел с целью насилия или убийства, — преступление. Ничего другого, кроме этих общих мест, богословы ордена не хотели сказать. Что касается их практической морали, то иезуиты вовсе не были хуже других монахов или католических священников, наоборот, скорее возвышались над ними, во всяком случае, были последовательнее, смелее и проницательнее других. Иезуиты представляли воинствующую организацию, замкнутую, строго централизованную, наступательную и опасную не только для врагов, но и для союзников. По психологии и методам действий иезуит «героической» эпохи отличался от среднего кюрэ, как воин церкви от ее лавочника. У нас нет основания идеализировать ни того, ни другого. Но совсем уж недостойно глядеть на фанатика-воина глазами тупого и ленивого лавочника.

Если оставаться в области чисто-формальных или психологических уподоблений, то можно, пожалуй, сказать, что большевики относятся к демократам и социал-демократам всех оттенков, как иезуиты — к мирной церковной иерархии. Рядом с революционными марксистами, социал-демократы и центристы кажутся умственными недорослями или знахарями рядом с докторами: ни одного вопроса они не продумывают до конца, верят в силу заклинаний и трусливо обходят каждую трудность в надежде на чудо. Оппортунисты — мирные лавочники социалистической идеи, тогда как большевики ее убежденные воины. Отсюда ненависть к большевикам и клевета на них со стороны тех, которые имеют с избытком их исторически обусловленные недостатки, но не имеют ни одного из их достоинств.

Однако, сопоставление большевиков с иезуитами остается все же совершенно односторонним и поверхностным, скорее литературным, чем историческим. В соответствии с характером и интересами тех классов, на которые они опирались, иезуиты представляли реакцию, протестанты — прогресс. Ограниченность этого «прогресса» находила, в свою очередь, прямое выражение в морали протестантов. Так, «очищенное» им учение Христа вовсе не мешало городскому буржуа Лютеру, призывать к истреблению восставших крестьян, как «бешеных собак». Доктор Мартин считал, очевидно, что «цель оправдывает средства» еще прежде, чем это правило было приписано иезуитам. В свою очередь, иезуиты, в соперничестве с протестантизмом, все больше приспособлялись к духу буржуазного общества и из трех обетов: бедности, целомудрия и послушания, сохраняли лишь третий, да и то в крайне смягченном виде. С точки зрения христианского идеала, мораль иезуитов падала тем ниже, чем больше они переставали быть иезуитами. Воины церкви становились ее бюрократами и, как все бюрократы, — изрядными мошенниками.

КРИЗИС ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ МОРАЛИ

Чтоб обеспечить торжество своих интересов в больших вопросах, господствующие классы вынуждены идти во второстепенных вопросах на уступки, разумеется, лишь до тех пор, пока эти уступки мирятся с бухгалтерией. В эпоху капиталистического под’ема, особенно в последние десятилетия перед войной, эти уступки, по крайней мере, в отношении верхних слоев пролетариата, имели вполне реальный характер. Промышленность того времени почти непрерывно шла в гору. Благосостояние цивилизованных наций, отчасти и рабочих масс, поднималось. Демократия казалась незыблемой. Рабочие организации росли. Вместе с тем росли реформистские тенденции. Отношения между классами, по крайней мере, внешним образом, смягчались. Так устанавливались в социальных отношениях, наряду с нормами демократии и привычками социального мира, некоторые элементарные правила морали. Создавалось впечатление все более свободного, справедливого и гуманного общества. Восходящая линия прогресса казалась «здравому смыслу» бесконечной.

Вместо этого разразилась, однако, война, со свитой потрясений, кризисов, катастроф, эпидемий, одичания. Хозяйственная жизнь человечества зашла в тупик. Классовые антагонизмы обострились и обнажились. Предохранительные механизмы демократии стали взрываться один за другим. Элементарные правила морали оказались еще более хрупкими, чем учреждения демократии и иллюзии реформизма. Ложь, клевета, взяточничество, подкуп, насилия, убийства получили небывалые размеры. Ошеломленным простакам казалось, что все эти неприятности являются временным результатом войны. На самом деле они были и остаются проявлениями империалистского упадка. Загнивание капитализма означает загнивание современного общества, с его правом и моралью.

«Синтезом» империалистской мерзости является фашизм, как прямое порождение банкротства буржуазной демократии пред лицом задач империалистской эпохи. Остатки демократии продолжают держаться еще только в наиболее богатых капиталистических аристократиях: на каждого «демократа» в Англии, Франции, Голландии, Бельгии приходится некоторое число колониальных рабов; демократией Соединенных Штатов командуют «60 семейств» и пр. Во всех демократиях быстро растут, к тому же, элементы фашизма. Сталинизм есть, в свою очередь, продукт империалистского давления на отсталое и изолированное рабочее государство, своего рода симметричное дополнения фашизма.

В то время, как идеалистические филистеры, — анархисты, конечно, на первом месте, — неутомимо обличают марксистский «аморализм» в своей печати, американские тресты расходуют, по словам Джона Люиса (C.I.O.), не менее восьмидесяти миллионов долларов в год на практическую борьбу с революционной «деморализацией», т.-е. на шпионаж, подкуп рабочих, фальшивые обвинения и убийства из-за угла. Категорический императив выбирает иногда обходные пути для своего торжества!

Отметим, для справедливости, что наиболее искренние и, вместе, наиболее ограниченные мелкобуржуазные моралисты живут и сегодня еще идеализированными воспоминаниями вчерашнего дня и надеждами на его возвращение. Они не понимают, что мораль есть функция классовой борьбы; что демократическая мораль отвечала эпохе либерального и прогрессивного капитализма; что обострение классовой борьбы, проходящее через всю новейшую эпоху, окончательно и бесповоротно разрушало эту мораль; что на смену ей пришла мораль фашизма, с одной стороны, мораль пролетарской революции, с другой.

«ЗДРАВЫЙ СМЫСЛ»

Демократия и «общепризнанная» мораль являются не единственными жертвами империализма. Третьим пострадавшим является «общечеловеческий» здравый смысл. Эта низшая форма интеллекта не только необходима при всех условиях, но и достаточна при известных условиях. Основной капитал здравого смысла состоит из элементарных выводов общечеловеческого опыта: не класть пальцев в огонь, идти по возможности по прямой линии, не дразнить злых собак… и пр., и пр. При устойчивости социальной среды здравый смысл оказывается достаточен, чтоб торговать, лечить, писать статьи, руководить профессиональным союзом, голосовать в парламенте, заводить семью и плодить детей. Но когда тот же здравый смысл пытается выйти за свои законные пределы на арену более сложных обобщений, он обнаруживает себя лишь, как сгусток предрассудков определенного класса и определенной эпохи. Уже простой капиталистический кризис ставит здравый смысл в тупик; а пред лицом таких катастроф, как революции, контр-революции и войны, здравый смысл оказывается круглым дураком. Для познания катастрофических нарушений «нормального» хода вещей нужны более высокие качества интеллекта, философское выражение которым дал до сих пор только диалектический материализм.

Макс Истмен, который с успехом стремится сообщить «здравому смыслу» как можно более привлекательную литературную форму, сделал себе из борьбы с диалектикой нечто вроде профессии. Консервативные банальности здравого смысла в сочетании с хорошим стилем Истмен в серьез принимает за «науку революции». Поддерживая реакционных снобов из «Common Sense», он с неподражаемой уверенностью поучает человечество, что, еслиб Троцкий руководствовался не марксистской доктриной, а здравым смыслом, то он… не потерял бы власти. Та внутренняя диалектика, которая проявлялась до сих пор в чередовании этапов во всех революциях, для Истмена не существует. Смена революции реакцией определяется для него недостаточным уважением к здравому смыслу, Истмен не понимает, что как раз Сталин оказался, в историческом смысле, жертвой здравого смысла, т.-е. его недостаточности, ибо та власть, которою он обладает, служит целям, враждебным большевизму. Наоборот, марксистская доктрина позволила нам своевременно оторваться от термидорианской бюрократии и продолжать служить целям международного социализма.

Всякая наука, в том числе и «наука революции», проверяется опытом. Так как Истмен хорошо знает, как удержать революционную власть в условиях мировой контр-революции, то он, надо надеяться, знает также, как можно завоевать власть. Было бы очень желательно, чтоб он раскрыл, наконец, свои секреты. Лучше всего это сделать в виде проекта программы революционной партии, под заглавием: как завоевать и как удержать власть. Мы боимся, однако, что именно здравый смысл побудит Истмена воздержаться от столь рискованного предприятия. И на этот раз здравый смысл будет прав.

Марксистская доктрина, которой Истмен, увы, никогда не понимал, позволила нам предвидеть неизбежность, при известных исторических условиях, советского Термидора, со всей его свитой преступлений. Та же доктрина задолго предсказала неизбежность крушения буржуазной демократии и ее морали. Между тем доктринеры «здравого смысла» оказались застигнуты фашизмом и сталинизмом врасплох. Здравый смысл оперирует неизменными величинами в мире, где неизменна только изменяемость. Диалектика, наоборот, берет все явления, учреждения и нормы в их возникновении, развитии и распаде. Диалектическое отношение к морали, как к служебному и преходящему продукту классовой борьбы, кажется здравому смыслу «аморализмом». Между тем нет ничего более черствого, ограниченного, самодовольного и циничного, чем мораль здравого смысла!

МОРАЛИСТЫ И ГПУ

Повод к крестовому походу против большевистского «аморализма» подали московские процессы. Однако, поход открылся не сразу. Дело в том, что в большинстве своем моралисты, прямо или косвенно, состояли друзьями Кремля. В качестве таковых, они долго пытались скрыть свое изумление и даже делали вид, будто ничего особенного не произошло.

Между тем московские процессы отнюдь не явились случайностью. Раболепство, лицемерие, официальный культ лжи, подкуп и все другие виды коррупции начали пышно расцветать в Москве уж с 1924-1925 г.г. Будущие судебные подлоги открыто готовились на глазах всего мира. В предупреждениях недостатка не было. Однако, «друзья» не хотели ничего замечать. Не мудрено: большинство этих господ, в свое время непримиримо враждебных Октябрьской революции, примирялось с Советским Союзом лишь по мере его термидорианского перерождения: мелкобуржуазная демократия Запада узнавала в мелкобуржуазной бюрократии Востока родственную душу.

Действительно ли эти люди верили московским обвинениям? Верили лишь наиболее тупые. Остальные не хотели себя тревожить проверкой. Стоит ли нарушать лестную, удобную и, нередко, выгодную дружбу с советскими посольствами? К тому же — о, они не забывали и об этом! — неосторожная правда может причинить ущерб престижу СССР. Эти люди прикрывали преступления утилитарными соображениями, т.-е. открыто применяли принцип «цель оправдывает средства».

Инициативу бесстыдства взял на себя королевский советник Притт, который успел в Москве своевременно заглянуть под хитон сталинской Фемиды и нашел там все в полном порядке. Ромен-Ролан, нравственный авторитет которого высоко расценивается бухгалтерами советского издательства, поспешил выступить с одним из своих манифестов, где меланхолический лиризм сочетается с сенильным цинизмом. Французская Лига прав человека, громившая «аморализм Ленина и Троцкого» в 1917 г., когда они порвали военный союз с Францией, поспешила прикрыть преступления Сталина в 1936 г., в интересах франко-советского договора. Патриотическая цель оправдывает, как известно, всякие средства. «Nation» и «New Republic» закрывали глаза на подвиги Ягоды, ибо «дружба» с СССР стала залогом их собственного авторитета. Нет, всего лишь год тому назад эти господа вовсе не говорили, что сталинизм и троцкизм — одно и то же. Они открыто стояли за Сталина, за его реализм, за его юстицию и за его Ягоду. На этой позиции они держались так долго, как могли.

До момента казни Тухачевского, Якира и др. крупная буржуазия демократических стран, не без удовольствия, хоть и прикрытого брезгливостью, наблюдала истребление революционеров в СССР. В этом смысле «Nation» и «New Republic», не говоря уж о Дуранти, Луи Фишере и им подобных проститутках пера, шли полностью навстречу интересам «демократического» империализма. Казнь генералов встревожила буржуазию, заставив ее понять, что далеко зашедшее разложение сталинского аппарата может облегчить работу Гитлеру, Муссолини и Микадо. «Нью-Иорк Таймс» начал осторожно, но настойчиво поправлять своего собственного Дуранти. Парижский «Тан» чуть-чуть приоткрыл столбцы для освещения действительного положения в СССР. Что касается мелкобуржуазных моралистов и сикофантов, то они никогда не были чем-либо иным, как подголосками капиталистических классов. К тому же после того, как Комиссия Джона Дюи вынесла свой вердикт, для всякого мало-мальски мыслящего человека стало ясно, что дальнейшая открытая защита ГПУ означает риск политической и моральной смерти. Только с этого момента «друзья» решили извлечь на свет божий вечные истины морали, т.-е. занять вторую линию траншей.

Не последнее место среди моралистов занимают перепуганные сталинцы или полусталинцы. Юджин Лайонс в течение нескольких лет отлично уживался с термидорианской кликой, считая себя почти-большевиком. Отшатнувшись от Кремля — повод для нас безразличен, — он, разумеется, немедленно же очутился на облаках идеализма. Листон Оок еще недавно пользовался таким доверием Коминтерна, что ему поручено было руководство республиканской пропагандой в Испании на английском языке. Это не помешало ему, разумеется, отказавшись от должности, отказаться и от азбуки марксизма. Невозвращенец Вальтер Кривицкий, порвав с ГПУ, сразу перешел к буржуазной демократии. Повидимому, такова же метаморфоза и престарелого Шарля Раппопорта. Выбросив за борт свой сталинизм, люди такого типа — их много — не могут не искать в доводах абстрактной морали компенсацию за пережитое ими разочарование или идейное унижение. Спросите их: почему из рядов Коминтерна и ГПУ они перешли в лагерь буржуазии? Ответ готов: «троцкизм не лучше сталинизма».

ПОЛИТИЧЕСКАЯ РАССТАНОВКА ФИГУР

«Троцкизм — это революционная романтика, сталинизм — реальная политика». От этого пошлого противопоставления, которым средний филистер вчера еще оправдывал свою дружбу с термидором против революции, сегодня не осталось и следа. Троцкизм и сталинизм вообще больше не противопоставляются, а отождествляются. Отождествляются по форме, но не по существу. Отступив на меридиан «категорического императива», демократы продолжают, фактически защищать ГПУ, только более замаскированно и вероломно. Кто клевещет на жертву, тот помогает палачу. В этом случае, как и в других, мораль служит политике.

Демократический филистер и сталинский бюрократ являются, если не близнецами, то братьями по духу. Политически они во всяком случае принадлежат к одному лагерю. На сотрудничестве сталинцев, социал-демократов и либералов основана нынешняя правительственная система Франции и — с присоединением анархистов — республиканской Испании. Если британская Независимая рабочая партия выглядит столь помятой, то это потому, что она за ряд лет не выходила из об’ятий Коминтерна. Французская социалистическая партия исключила троцкистов из своих рядов как раз в тот момент, когда готовилась к слиянию со сталинцами. Если слияние не осуществилось, то не из-за принципиальных расхождений, — что осталось от них? — а лишь вследствие страха социал-демократических карьеристов за свои посты. Вернувшись из Испании, Норман Томас об’явил, что троцкисты «об’ективно» помогают Франко и этой суб’ективной нелепостью оказал «об’ективную» услугу палачам ГПУ. Этот праведник исключил американских «троцкистов» из своей партии, как раз в тот период, когда ГПУ расстреливало их единомышленников в СССР и в Испании. Во многих демократических странах сталинцы, несмотря на свой «аморализм», не без успеха, проникают в государственный аппарат. В профессиональных союзах они отлично уживаются с бюрократами всех других цветов. Правда, сталинцы слишком легко относятся к уголовному уложению и этим отпугивают своих «демократических» друзей в мирное время; зато в исключительных обстоятельствах, как указывает пример Испании, они тем увереннее становятся вождями мелкой буржуазии против пролетариата.

Второй и Амстердамский Интернационалы не брали на себя, конечно, ответственности за подлоги: эту работу они предоставляли Коминтерну. Сами они молчали. В частном порядке, они об’ясняли, что, с точки зрения морали, они против Сталина, но с точки зрения политики — за него. Только когда Народный фронт во Франции дал непоправимые трещины и заставил социалистов подумать о завтрашнем дне, Леон Блюм нашел на дне своей чернильницы необходимые формулы нравственного негодования.

Если Отто Бауэр мягко осуждает юстицию Вышинского, то лишь для того, чтоб с тем большим «беспристрастием» поддержать политику Сталина. Судьба социализма, по недавнему заявлению Бауэра, связана с судьбой Советского Союза. «А судьба Советского Союза — продолжает он — есть судьба сталинизма, пока (!) внутреннее развитие самого Советского Союза не преодолеет сталинской фазы развития». В этой великолепной фразе весь Бауэр, весь австромарксизм, вся ложь и гниль социал-демократии! «Пока» сталинская бюрократия достаточно сильна, чтоб истреблять прогрессивных представителей «внутреннего развития», до тех пор Бауэр остается со Сталиным. Когда же революционные силы, вопреки Бауэру, опрокинут Сталина, тогда Бауэр великодушно признает «внутреннее развитие», — с запозданием лет на десять, не больше.

Вслед за старыми Интернационалами тянется и Лондонское бюро центристов, которое счастливо сочетает в себе черты детского сада, школы для отсталых подростков и инвалидного дома. Секретарь Бюро, Феннер Броквей, начал с заявления, что расследование московских процессов может «повредить СССР» и, взамен этого, предложил расследовать… политическую деятельность Троцкого, через «беспристрастную» комиссию из пяти непримиримых противников Троцкого. Брандлер и Ловстон публично солидаризировались с Ягодой: они отступили только перед Ежовым; Яков Вальхер, под заведомо ложным предлогом, отказался дать комиссии Д. Дюи свидетельское показание, неблагоприятное для Сталина. Гнилая мораль этих людей есть только продукт их гнилой политики.

Но самую плачевную роль играют, пожалуй, анархисты. Если сталинизм и троцкизм — одно и то же, как твердят они в каждой строке, почему же испанские анархисты помогают сталинцам расправляться с троцкистами, а, заодно, и с революционными анархистами? Более откровенные теоретики безвластия отвечают: это плата за оружие. Другими словами: цель оправдывает средства. Но какова их цель: анархизм? социализм? Нет, спасение той самой буржуазной демократии, которая подготовила успехи фашизма. Низменной цели соответствуют низменные средства.

Такова действительная расстановка фигур на мировой политической доске!

СТАЛИНИЗМ — ПРОДУКТ СТАРОГО ОБЩЕСТВА

Россия совершила самый грандиозный в истории скачок вперед, в котором нашли себе выражение наиболее прогрессивные силы страны. Во время нынешней реакции, размах которой пропорционален размаху революции, отсталость берет свой реванш. Сталинизм стал воплощением этой реакции. Варварство старой русской истории на новых социальных основах кажется еще отвратительнее, ибо вынуждено прикрываться невиданным в истории лицемерием.

Либералы и социал-демократы Запада, которых Октябрьская революция заставила усомниться в своих обветшавших идеях, почувствовали ныне новый прилив бодрости. Нравственная гангрена советской бюрократии кажется им реабилитацией либерализма. На свет извлекаются затасканные прописи: «всякая диктатура заключает в себе залог собственного разложения»; «только демократия обеспечивает развитие личности» и пр. Противопоставление демократии и диктатуры, заключающее в себе, в данном случае, осуждение социализма во имя буржуазного режима, поражает, с теоретической точки зрения, своей неграмотностью и недобросовестностью. Мерзость сталинизма, как историческая реальность, противопоставляется демократии, как над-исторической абстракции. Но демократия тоже имела свою историю, в которой не было недостатка в мерзости. Для характеристики советской бюрократии мы заимствуем имена «термидора» и «бонапартизма» из истории буржуазной демократии, ибо — да будет известно запоздалым либеральным доктринерам, — демократия появилась на свет вовсе не демократическим путем. Только пошляки могут удовлетворяться рассуждениями на тему о том, что бонапартизм явился «законным детищем» якобинизма, исторической карой за нарушение демократии и пр. Без якобинской расправы над феодализмом немыслима была бы даже и буржуазная демократия. Противопоставление конкретных исторических этапов: якобинизма, термидора, бонапартизма, идеализованной абстракции «демократии», столь же порочно, как противопоставление родовых мук живому младенцу.

Сталинизм, в свою очередь, есть не абстракция «диктатуры», а грандиозная бюрократическая реакция против пролетарской диктатуры в отсталой и изолированной стране. Октябрьская революция низвергла привилегии, об’явила войну социальному неравенству, заменила бюрократию самоуправлением трудящихся, ниспровергла тайную дипломатию, стремилась придать характер полной прозрачности всем общественным отношениям. Сталинизм восстановил наиболее оскорбительные формы привилегий, придал неравенству вызывающий характер, задушил массовую самодеятельность полицейским абсолютизмом, превратил управление в монополию кремлевской олигархии и возродил фетишизм власти в таких формах, о каких не смела мечтать абсолютная монархия.

Социальная реакция всех видов вынуждена маскировать свои действительные цели. Чем резче переход от революции к реакции, чем больше реакция зависит от традиций революции, т.-е. чем больше она боится масс, тем больше она вынуждена прибегать к лжи и подлогу в борьбе против представителей революции. Сталинские подлоги являются не плодом большевистского «аморализма»; нет, как все важные события истории, они являются продуктом конкретной социальной борьбы, притом самой вероломной и жестокой из всех: борьбы новой аристократии против масс, поднявших ее к власти.

Нужна поистине предельная интеллектуальная и моральная тупость, чтоб отождествлять реакционно-полицейскую мораль сталинизма с революционной моралью большевиков. Партия Ленина не существует уже давно: она разбилась о внутренние трудности и о мировой империализм. На смену ей пришла сталинская бюрократия, как передаточный механизм империализма. Бюрократия заменила на мировой арене классовую борьбу классовым сотрудничеством, интернационализм — социал-патриотизмом. Чтоб приспособить правящую партию для задач реакции, бюрократия «обновила» ее состав путем истребления революционеров и рекрутирования карьеристов.

Всякая реакция возрождает, питает, усиливает те элементы исторического прошлого, которым революция нанесла удар, но с которыми она не сумела справиться. Методы сталинизма доводят до конца, до высшего напряжения и, вместе, до абсурда все те приемы лжи, жестокости и подлости, которые составляют механику управления во всяком классовом обществе, включая и демократию. Сталинизм — сгусток всех уродств исторического государства, его зловещая карикатура и отвратительная гримаса. Когда представители старого общества нравоучительно противопоставляют гангрене сталинизма стерилизованную демократическую абстракцию, мы с полным правом можем рекомендовать им, как и всему старому обществу, полюбоваться собою в кривом зеркале советского Термидора. Правда, ГПУ далеко превосходит все другие режимы обнаженностью преступлений. Но это вытекает из грандиозной амплитуды событий, потрясших Россию, в условиях мировой империалистской деморализации.

МОРАЛЬ И РЕВОЛЮЦИЯ

Среди либералов и радикалов есть немало людей, которые усвоили себе приемы материалистического истолкования событий и считают себя марксистами. Это не мешает им, однако, оставаться буржуазными журналистами, профессорами или политиками. Большевик немыслим, разумеется, без материалистического метода, в том числе и в области морали. Но этот метод служит ему не просто для истолкования событий, а для создания революционной партии пролетариата. Выполнять эту задачу нельзя без полной независимости от буржуазии и ее морали. Между тем буржуазное общественное мнение фактически полностью господствует ныне над официальным рабочим движением, от Вильяма Грина в Соединенных Штатах, через Леона Блюма и Мориса Тореза во Франции, до Гарсиа Оливера в Испании. В этом факте находит свое наиболее глубокое выражение реакционный характер нынешнего периода.

Революционный марксист не может даже приступить к своей исторической миссии, не порвав морально с общественным мнением буржуазии и ее агентуры в пролетариате. Для этого требуется нравственное мужество другого калибра, чем для того, чтобы широко разевать на собраниях рот и кричать: «Долой Гитлера!», «Долой Франко!». Именно этот решительный, до конца продуманный, непреклонный разрыв большевиков с консервативной моралью не только крупной, но и мелкой буржуазии смертельно пугает демократических фразеров, салонных пророков и кулуарных героев. Отсюда их жалобы на «аморализм» большевиков.

Факт отождествления ими буржуазной морали с моралью «вообще» лучше всего, пожалуй, проверить на самом левом фланге мелкой буржуазии, именно на центристских партиях, так называемого Лондонского Бюро. Так как эта организация «признает» программу пролетарской революции, то наши разногласия с ней кажутся, на поверхностный взгляд, второстепенными. На самом деле их «признание» не имеет никакой цены, ибо ни к чему не обязывает. Они «признают» пролетарскую революцию, как кантианцы признают категорический императив, т.-е. как священный, но в повседневной жизни неприменимый принцип. В сфере практической политики они об’единяются с худшими врагами революции (реформистами и сталинцами) для борьбы против нас. Все их мышление пропитано двойственностью и фальшью. Если центристы, по общему правилу, не поднимаются до внушительных преступлений, то только потому, что они всегда остаются на задворках политики: это, так сказать, карманные воришки истории. Именно поэтому они считают себя призванными возродить рабочее движение новой моралью.

На самом левом фланге этой «левой» братии стоит маленькая и политически совершенно ничтожная группка немецких эмигрантов, издающая газету «Neuer Weg» («Новый Путь»). Нагнемся пониже и послушаем этих «революционных» обличителей большевистского аморализма. В тоне двусмысленной полупохвалы «Нейер Вег» пишет, что большевики выгодно отличаются от других партий отсутствием лицемерия: они открыто провозглашают то, что другие молча применяют на деле, именно, принцип: «цель освящает средства». Но, по убеждению «Нейер Вег», такого рода «буржуазное» правило несовместимо «со здоровым социалистическим движением». «Ложь и худшее не являются дозволенными средствами борьбы, как считал еще Ленин». Слово: «еще» означает, очевидно, что Ленин только потому не успел отречься от своих заблуждений, что не дожил до открытия «нового пути».

В формуле «ложь и худшее» второй член означает, очевидно: насилия, убийства и пр., ибо, при равных условиях, насилие хуже лжи, а убийство — самая крайняя форма насилия. Мы приходим, таким образом, к выводу, что ложь, насилие, убийство несовместимы со «здоровым социалистическим движением». Как быть, однако, с революцией? Гражданская война есть самый жестокий из всех видов войны. Она немыслима не только без насилия над третьими лицами, но, при современной технике, без убийства стариков, старух и детей. Нужно ли напомнить об Испании? Единственный ответ, который могут дать «друзья» республиканской Испании, будет гласить: гражданская война лучше, чем фашистское рабство. Но этот совершенно правильный ответ означает лишь, что цель (демократия или социализм) оправдывает, при известных условиях, такие средства, как насилие и убийство. О лжи нечего уж и говорить! Без нее война немыслима, как машина без смазки. Даже для того, чтоб предохранять заседание Кортесов (1 февраля 1938 г.) от фашистских бомб, правительство Барселоны несколько раз намеренно обманывало журналистов и собственное население. Могло ли оно действовать иначе? Кто принимает цель: победу над Франко, должен принять средство: гражданскую войну, с ее свитой ужасов и преступлений.

Но все же ложь и насилия «сами по себе» достойны осуждения? Конечно, как и классовое общество, которое их порождает. Общество без социальных противоречий будет, разумеется, обществом без лжи и насилий. Однако, проложить к нему мост нельзя иначе, как революционными, т.-е. насильственными средствами. Сама революция есть продукт классового общества и несет на себе, по необходимости, его черты. С точки зрения «вечных истин» революция, разумеется, «анти-моральна». Но это значит лишь, что идеалистическая мораль контр-революционна, т.-е. состоит на службе у эксплоататоров. «Но ведь гражданская война, — скажет, может быть, застигнутый врасплох философ, — это, так сказать, печальное исключение. Зато в мирное время здоровое социалистическое движение должно обходиться без насилия и лжи». Такой ответ представляет, однако, ни что иное, как жалкую уловку. Между «мирной» классовой борьбой и революцией нет непроходимой черты. Каждая стачка заключает в себе в неразвернутом виде все элементы гражданской войны. Каждая сторона стремится внушить противнику преувеличенное представление о своей решимости к борьбе и о своих материальных рессурсах. Через свою печать, агентов и шпионов капиталисты стремятся запугать и деморализовать стачечников. Со своей стороны, рабочие пикеты, где не помогает убеждение, вынуждены прибегать к силе. Таким образом, «ложь и худшее» являются неот’емлемой частью классовой борьбы уже в самой элементарной ее форме. Остается прибавить, что самые понятия правды и лжи родились из социальных противоречий.

РЕВОЛЮЦИЯ И ИНСТИТУТ ЗАЛОЖНИКОВ

Сталин арестовывает и расстреливает детей своих противников после того, как эти противники уже сами расстреляны по ложным обвинениям. При помощи института семейных заложников Сталин заставляет возвращаться из-заграницы тех советских дипломатов, которые позволили себе выразить сомнение в безупречности Ягоды или Ежова. Моралисты из «Нейер Вег» считают нужным и своевременным напомнить по этому поводу о том, что Троцкий в 1919 г. «тоже» ввел закон о заложниках. Но здесь необходима дословная цитата: «Задержание невиновных родственников Сталиным — отвратительное варварство. Но оно остается варварством и тогда, когда оно продиктовано Троцким (1919 г.)». Вот идеалистическая мораль во всей ее красе! Ее критерии так же лживы, как и нормы буржуазной демократии: в обоих случаях предполагается равенство там, где его, на самом деле, нет и в помине.

Не будем настаивать здесь на том, что декрет 1919 г. вряд ли хоть раз привел к расстрелу родственников тех командиров, измена которых не только причиняла неисчислимые человеческие потери, но и грозила прямой гибелью революции. Дело в конце концов не в этом. Еслиб революция проявляла меньше излишнего великодушия с самого начала, сотни тысяч жизней были бы сохранены. Так или иначе, за декрет 1919 г. я несу полностью ответственность. Он был необходимой мерой в борьбе против угнетателей. Только в этом историческом содержании борьбы — оправдание декрета, как и всей вообще гражданской войны, которую ведь тоже можно не без основания назвать «отвратительным варварством».

Предоставим какому-нибудь Эмилю Людвигу и ему подобным писать портрет Авраама Линкольна с розовыми крылышками за плечами. Значение Линкольна в том, что для достижения великой исторической цели, поставленной развитием молодого народа, он не останавливался перед самими суровыми средствами, раз они оказывались необходимы. Вопрос даже не в том, какой из воюющих лагерей причинил или понес самое большое число жертв. У истории разные мерила для жестокостей северян и жестокостей южан в гражданской войне. Рабовладелец, который при помощи хитрости и насилия заковывает раба в цепи, и раб, который при помощи хитрости или насилия разбивает цепи — пусть презренные евнухи не говорят нам, что они равны перед судом морали!

После того, как парижская Коммуна была утоплена в крови, и реакционная сволочь всего мира волочила ее знамя в грязи поношений и клевет, нашлось немало демократических филистеров, которые, приспособляясь к реакции, клеймили коммунаров за расстрел 64 заложников, во главе с парижским архиепископом. Маркс ни на минуту не задумался взять кровавый акт Коммуны под свою защиту. В циркуляре Генерального Совета Первого Интернационала, в строках, под которыми слышится подлинное клокотание лавы, Маркс напоминает сперва о применении буржуазией института заложников в борьбе против колониальных народов и собственного народа и, ссылаясь затем на систематические расстрелы пленных коммунаров остервенелыми реакционерами, продолжает: «Коммуне не оставалось ничего другого для защиты жизни этих пленников, как прибегнуть к прусскому обычаю захвата заложников. Жизнь заложников была снова и снова загублена продолжающимися расстрелами пленников версальцами. Как можно было еще дальше щадить их после кровавой бойни, которой преторианцы Мак-Магона ознаменовали свое вступление в Париж? Неужели же и последний противовес против беспощадной дикости буржуазных правительств — захват заложников — должен был стать простой насмешкой?». Так писал Маркс о расстреле заложников, хотя за спиной его в Генеральном Совете сидело немало Феннер Броквеев, Норман Томасов и других Отто Бауэров. Но так свежо еще было возмущение мирового пролетариата зверством версальцев, что реакционные путаники предпочитали молчать, в ожидании более для них благоприятных времен, которые, увы, не замедлили наступить. Лишь после окончательного торжества реакции мелкобуржуазные моралисты, совместно с чиновниками трэд-юнионов и анархистскими фразерами, погубили Первый Интернационал.

Когда Октябрьская революция обороняла себя против об’единенных сил империализма на фронте в 8.000 километров, рабочие всего мира с таким страстным сочувствием следили за ходом борьбы, что пред их форумом было слишком рисковано обличать «отвратительное варварство» института заложников. Понадобилось полное перерождение советского государства и торжество реакции в ряде стран, прежде чем моралисты вылезли из своих щелей… на помощь Сталину. Ибо если репрессии, ограждающие привилегии новой аристократии, имеют ту же нравственную ценность, что и революционные меры освободительной борьбы, тогда Сталин оправдан целиком, если… если не осуждена целиком пролетарская революция.

Ища примеров безнравственности в событиях русской гражданской войны, господа моралисты оказываются, в то же время, вынуждены закрывать глаза на тот факт, что испанская революция тоже возродила институт заложников, по крайней мере, в тот период, когда она была подлинной революцией масс. Если обличители не посмели обрушиться на испанских рабочих за их «отвратительное варварство», то только потому, что почва Пиренейского полуострова еще слишком горяча для них. Гораздо удобнее вернуться к 1919 г. Это уже история: старики успели забыть, а молодые еще не научились. По той же причине фарисеи разной масти с таким упорством возвращаются к Кронштадту и к Махно: здесь полная свобода для нравственных испарений!

«АМОРАЛИЗМ» ЛЕНИНА

Самыми нравственными людьми были всегда русские эс-эры: они в сущности состояли из одной этики. Это не помешало им, однако, во время революции обмануть русских крестьян. В парижском органе Керенского, того самого этического социалиста, который был предтечей Сталина в отношении подложных обвинений против большевиков, другой старый «социал-революционер», Зензинов, пишет: «Ленин, как известно, учил, что ради достижения поставленной цели, коммунисты могут, а иногда и должны «пойти на всяческие уловки — на умолчание, на сокрытие правды»…» («Новая Россия», 17 февраля 1938 г., стр. 3). Отсюда ритуальный вывод: сталинизм — законное дитя ленинизма.

К сожалению, этический обличитель не умеет даже честно цитировать. У Ленина сказано: «Надо уметь… пойти на все и всякие жертвы, даже — в случае необходимости — пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу». Необходимость уловок и хитростей, по об’яснению Ленина, вызывалась тем, что реформистская бюрократия, предающая рабочих капиталу, подвергает революционеров травле, преследованиям и даже прибегает против них к буржуазной полиции. «Хитрость» и «сокрытие правды» являются в этом случае лишь средствами законной самообороны против предательской реформистской бюрократии.

Партия самого Зензинова когда-то вела нелегальную работу против царизма, а позже — против большевиков. В обоих случаях она прибегала к хитростям, уловкам, фальшивым паспортам и другим видам «сокрытия правды». Все эти средства считались не только «этическими», но и героическими, ибо отвечали политическим целям мелкобуржуазной демократии. Но положение сразу меняется, когда пролетарские революционеры вынуждены прибегать к конспиративным мерам против мелкобуржуазной демократии. Ключ к морали этих господ имеет, как видим, классовый характер!

«Аморалист» Ленин открыто, в печати, подает совет насчет военной хитрости против изменников-вождей. А моралист Зензинов злонамеренно урезывает цитату с обоих концов, чтоб обмануть читателя: этический обличитель оказывается, по обыкновению, мелким плутом. Недаром Ленин любил повторять: ужасно трудно встретить добросовестного противника!

Рабочий, который не утаивает от капиталиста «правду» о замыслах стачечников, есть попросту предатель, заслуживающий презрения и бойкота. Солдат, который сообщает «правду» врагу, карается, как шпион. Керенский ведь и пытался подкинуть большевикам обвинение в том, что они сообщали «правду» штабу Людендорфа. Выходит, что даже «святая правда» — не самоцель. Над ней существуют более повелительные критерии, которые, как показывает анализ, носят классовый характер.

Борьба на жизнь и смерть немыслима без военной хитрости, другими словами, без лжи и обмана. Могут ли немецкие пролетарии не обманывать полицию Гитлера? Или может быть советские большевики поступают «безнравственно», обманывая ГПУ? Каждый благочестивый буржуа апплодирует ловкости полицейского, которому удается при помощи хитрости захватить опасного гангстера. Неужели же военная хитрость недопустима, когда дело идет о том, чтоб опрокинуть гангстеров империализма?

Норман Томас говорит о той «странной коммунистической аморальности, для которой ничто не имеет значения, кроме партии и ее власти» («that strange Communist amorality in which nothing matters but the Party and its power» — «Socialist Call», March 12, 1938, p. 5). Томас валит, при этом, в одну кучу нынешний Коминтерн, т.-е. заговор кремлевской бюрократии против рабочего класса, с большевистской партией, которая представляла собою заговор передовых рабочих против буржуазии. Это насквозь нечестное отождествление достаточно уже разоблачено выше. Сталинизм только прикрывается культом партии; на самом деле он ее разрушает и топчет в грязь. Верно, однако, то, что для большевика партия — все. Салонного социалиста Томаса удивляет и отталкивает подобное отношение революционера к революции, ибо сам он — только буржуа с социалистическим «идеалом». В глазах Томаса и ему подобных партия — подсобный инструмент для избирательных и иных комбинаций, не больше. Его личная жизнь, интересы, связи, критерии морали — вне партии. Он с враждебным изумлением глядит на большевика, для которого партия — орудие революционной перестройки общества, в том числе и его морали. У революционного марксиста не может быть противоречия между личной моралью и интересами партии, ибо партия охватывает в его сознании самые высокие задачи и цели человечества. Наивно думать, что у Томаса более высокое понятие о морали, чем у марксистов. У него просто более низменное понятие о партии.

«Все, что возникает, достойно гибели», говорит диалектик Гете. Гибель большевистской партии — эпизод мировой реакции — не умаляет, однако, ее всемирно-исторического значения. В период своего революционного восхождения, т.-е. когда она действительно представляла пролетарский авангард, она была самой честной партией в истории. Где могла, она, разумеется, обманывала классовых врагов; зато она говорила трудящимся правду, всю правду и только правду. Только благодаря этому она завоевала их доверие в такой мере, как никакая другая партия в мире.

Приказчики господствующих классов называют строителя этой партии «аморалистом». В глазах сознательных рабочих это обвинение носит почетный характер. Оно означает: Ленин отказывался признавать нормы морали, установленные рабовладельцами для рабов, и никогда не соблюдаемые самими рабовладельцами; он призывал пролетариат распространить классовую борьбу также и на область морали. Кто склоняется перед правилами, установленными врагом, тот никогда не победит врага!

«Аморализм» Ленина, т.-е. отвержение им надклассовой морали, не помешал ему всю жизнь сохранять верность одному и тому же идеалу; отдавать всю свою личность делу угнетенных; проявлять высшую добросовестность в сфере идей и высшую неустрашимость в сфере действия; относиться без тени превосходства к «простому» рабочему, к беззащитной женщине, к ребенку. Не похоже ли, что «аморализм» есть в данном случае только синоним для более высокой человеческой морали?

ПОУЧИТЕЛЬНЫЙ ЭПИЗОД

Здесь уместно рассказать эпизод, который, несмотря на свой скромный масштаб, недурно иллюстрирует различие между их и нашей моралью. В 1935 г., в письмах к своим бельгийским друзьям, я развивал ту мысль, что попытка молодой революционной партии строить «собственные» профсоюзы равносильна самоубийству. Надо находить рабочих там, где они есть. Но ведь это значит делать взносы на содержание оппортунистического аппарата? Конечно, отвечал я, за право вести подкоп против реформистов приходится временно платить им дань. Но ведь реформисты не позволят вести подкоп? Конечно, отвечал я, ведение подкопа требует мер конспирации. Реформисты — политическая полиция буржуазии внутри рабочего класса. Надо уметь действовать без их разрешения и против их запрещения… При случайном обыске у т. Д., в связи, если не ошибаюсь, с делом о поставке оружия для испанских рабочих, бельгийская полиция захватила мое письмо. Через несколько дней оно оказалось опубликовано. Печать Вандервельде, Де-Манна и Спаака, не пощадила, конечно, молний против моего «маккиавелизма» и «иезуитизма». Кто же эти обличители? Многолетний председатель Второго Интернационала, Вандервельде, давно стал доверенным лицом бельгийского капитала. Де-Манн, который в ряде тяжеловесных томов облагораживал социализм идеалистической моралью и подбирался к религии, воспользовался первым подходящим случаем, чтоб обмануть рабочих и стать заурядным министром буржуазии. Еще красочнее обстояло дело со Спааком. Полтора года перед тем этот господин состоял в левой социалистической оппозиции и приезжал ко мне во Францию советоваться о методах борьбы против бюрократии Вандервельде. Я излагал ему те же мысли, которые составили впоследствии содержание моего письма. Но уже через год после визита, Спаак отказался от терниев для роз. Предав своих друзей по оппозиции, он стал одним из наиболее циничных министров бельгийского капитала. В профессиональных союзах и в своей партии эти господа душат каждый голос критики, систематически развращают и подкупают более выдающихся рабочих и столь же систематически исключают непокорных. Они отличаются от ГПУ только тем, что не прибегают пока к пролитию крови: в качестве добрых патриотов, они приберегают рабочую кровь для ближайшей империалистской войны. Ясно: нужно было быть исчадием ада, нравственным уродом, «кафром», большевиком, чтоб подать революционным рабочим совет соблюдать правила конспирации в борьбе против этих господ!

С точки зрения законов Бельгии, письмо мое не заключало, разумеется, ничего криминального. Обязанностью «демократической» полиции было вернуть письмо адресату с извинением. Обязанностью социалистической партии было протестовать против обыска, продиктованного заботой об интересах генерала Франко. Но господа социалисты отнюдь не постеснялись воспользоваться нескромной услугой полиции: без этого они не имели бы счастливого повода обнаружить лишний раз преимущества своей морали над аморализмом большевиков.

Все символично в этом эпизоде. Бельгийские социал-демократы опрокинули на меня ушаты своего негодования как раз в то время, когда их норвежские единомышленники держали меня и жену под замком, чтоб помешать нам защищаться против обвинений ГПУ. Норвежское правительство отлично знало, что московские обвинения подложны: об этом открыто писал в первые дни социал-демократический официоз. Но Москва ударила норвежских пароходовладельцев и рыботорговцев по карману, — и господа социал-демократы немедленно опустились на четвереньки. Вождь партии, Мартин Транмель, не только авторитет в сфере морали, но прямо праведник: не пьет, не курит, не вкушает мясного и купается зимой в ледяной проруби. Это не помешало ему, после того, как он арестовал нас по приказу ГПУ, специально пригласить для клеветы против меня норвежского агента ГПУ, Якова Фриза, буржуа без чести и совести. Но довольно…

Мораль этих господ состоит из условных правил и оборотов речи, которые должны прикрывать их интересы, аппетиты и страхи. В большинстве своем они готовы на всякую низость — отказ от убеждений, измену, предательство — во имя честолюбия или корысти. В священной сфере личных интересов цель оправдывает для них все средства. Но именно поэтому им необходим особый кодекс морали, прочной, и в то же время эластичной, как хорошие подтяжки. Они ненавидят всякого, кто разоблачает их профессиональные секреты перед массами. В «мирное» время их ненависть выражается в клевете, базарной или «философской». Во время острых социальных конфликтов, как в Испании, эти моралисты, рука об руку с ГПУ, истребляют революционеров. А чтоб оправдать себя, они повторяют: «троцкизм и сталинизм — одно и то же».

ДИАЛЕКТИЧЕСКАЯ ВЗАИМОЗАВИСИМОСТЬ ЦЕЛИ И СРЕДСТВА

Средство может быть оправдано только целью. Но ведь и цель, в свою очередь, должна быть оправдана. С точки зрения марксизма, который выражает исторические интересы пролетариата, цель оправдана, если она ведет к повышению власти человека над природой и к уничтожению власти человека над человеком.

Значит, для достижения этой цели все позволено? саркастически спросит филистер, обнаружив, что он ничего не понял. Позволено все то, ответим мы, что действительно ведет к освобождению человечества. Так как достигнуть этой цели можно только революционным путем, то освободительная мораль пролетариата имеет, по необходимости, революционный характер. Она непримиримо противостоит не только догмам религии, но и всякого рода идеалистическим фетишам, этим философским жандармам господствующего класса. Она выводит правила поведения из законов развития общества, следовательно, прежде всего, из классовой борьбы, этого закона всех законов.

Значит, все же, в классовой борьбе с капиталистами дозволены все средства: ложь, подлог, предательство, убийство и прочее? — продолжает настаивать моралист. Допустимы и обязательны те и только те средства, отвечаем мы, которые сплачивают революционный пролетариат, наполняют его душу непримиримой враждой к угнетению, научают его презирать официальную мораль и ее демократических подголосков, пропитывают его сознанием собственной исторической миссии, повышают его мужество и самоотверженность в борьбе. Именно из этого вытекает, что не все средства позволены. Когда мы говорим, что цель оправдывает средства, то отсюда вытекает для нас и тот вывод, что великая революционная цель отвергает, в качестве средств, все те низменные приемы и методы, которые противопоставляют одну часть рабочего класса другим его частям; или пытаются осчастливить массу, без ее участия; или понижают доверие массы к себе самой и к своей организации, подменяя его преклонением перед «вождями». Прежде всего и непримиримее всего революционная мораль отвергает сервилизм по отношению к трудящимся, т.-е. те качества, которые насквозь пропитывают мелко-буржуазных педантов и моралистов.

Эти критерии не дают, разумеется, готового ответа на вопрос, что позволено и что недопустимо в каждом отдельном случае. Таких автоматических ответов и не может быть. Вопросы революционной морали сливаются с вопросами революционной стратегии и тактики. Правильный ответ на эти вопросы дает живой опыт движения в свете теории.

Диалектический материализм не знает дуализма средства и цели. Цель естественно вытекает из самого исторического движения. Средства органически подчинены цели. Ближайшая цель становится средством для более отдаленной цели. В своей драме, «Франц фон Сикинген», Фердинанд Лассаль влагает следующие слова в уста одного из героев:

«Укажи не только цель, укажи и путь.

Ибо так нерасторжимо вростают друг в друга путь и цель,

Что одно всегда меняется вместе с другим,

И путь иной порождает иную цель».

Стихи Лассаля весьма несовершенны. Еще хуже то, что в практической политике Лассаль сам отклонялся от выраженного им правила: достаточно напомнить, что он докатился до тайных сделок с Бисмарком! Но диалектическая взаимозависимость между средством и целью выражена в приведенных четырех строках вполне правильно. Надо сеять пшеничное зерно, чтоб получить пшеничный колос.

Допустим или недопустим, например, индивидуальный террор с «чисто моральной» точки зрения? В этой абстрактной форме вопрос совершенно не существует для нас. Консервативные швейцарские буржуа и сейчас воздают официальную хвалу террористу Вильгельму Теллю. Наши симпатии полностью на стороне ирландских, русских, польских или индусских террористов в их борьбе против национального и политического гнета. Убитый Киров, грубый сатрап, не вызывает никакого сочувствия. Наше отношение к убийце остается нейтральным только потому, что мы не знаем руководивших им мотивов. Еслиб стало известно, что Николаев выступил сознательным мстителем за попираемые Кировым права рабочих, наши симпатии были бы целиком на стороне убийцы. Однако, решающее значение имеет для нас не вопрос о суб’ективных мотивах, а вопрос об об’ективной целесообразности. Способно ли данное средство действительно вести к цели? В отношении индивидуального террора теория и опыт свидетельствуют, что нет. Террористу мы говорим: заменить массы нельзя; только в массовом движении ты мог бы найти целесообразное применение своему героизму. Однако, в условиях гражданской войны убийства отдельных насильников перестают быть актами индивидуального терроризма. Если бы, скажем, революционер взорвал на воздух генерала Франко и его штаб, вряд ли это вызвало бы нравственное возмущение даже у демократических евнухов. В условиях гражданской войны подобный акт был бы и политически вполне целесообразен! Так, даже в самом остром вопросе — убийство человека человеком, — моральные абсолюты оказываются совершенно непригодны. Моральная оценка, вместе с политической, вытекает из внутренних потребностей борьбы.

Освобождение рабочих может быть только делом самих рабочих. Нет, поэтому, большего преступления, как обманывать массы, выдавать поражения за победы, друзей за врагов, подкупать вождей, фабриковать легенды, ставить фальшивые процессы, — словом, делать то, что делают сталинцы. Эти средства могут служить только одной цели: продлить господство клики, уже осужденной историей. Но они не могут служить освобождению масс. Вот почему Четвертый Интернационал ведет против сталинизма борьбу не на жизнь, а на смерть.

Массы, разумеется, вовсе не безгрешны. Идеализация масс нам чужда. Мы видели их в разных условиях, на разных этапах, притом в величайших политических потрясениях. Мы наблюдали их сильные и слабые стороны. Сильные стороны: решимость, самоотверженность, героизм находили всегда наиболее яркое выражение во время под’ема революции. В этот период большевики стояли во главе масс. Затем надвинулась другая историческая глава, когда вскрылись слабые стороны угнетенных: неоднородность, недостаток культуры, узость кругозора. Массы устали от напряжения, разочаровались, потеряли веру в себя и — очистили место новой аристократии. В этот период большевики («троцкисты») оказались изолированы от масс. Мы практически проделали два таких больших исторических цикла: 1897-1905, годы прибоя; 1907-1913, годы отлива; 1917-1923 г.г., период небывалого в истории под’ема; наконец, новый период реакции, который не закончился еще и сегодня. На этих больших событиях «троцкисты» учились ритму истории, т.-е. диалектике борьбы классов. Они учились и, кажется, до некоторой степени научились подчинять этому об’ективному ритму свои суб’ективные планы и программы. Они научились не приходить в отчаяние от того, что законы истории не зависят от наших индивидуальных вкусов или не подчиняются нашим моральным критериям. Они научились свои индивидуальные вкусы подчинять законам истории. Они научились не страшиться самых могущественных врагов, если их могущество находится в противоречии с потребностями исторического развития. Они умеют плыть против течения в глубокой уверенности, что новый исторический поток могущественной силы вынесет их на тот берег. Не все доплывут, многие утонут. Но участвовать в этом движении с открытыми глазами и с напряженной волей — только это и может дать высшее моральное удовлетворение мыслящему существу!

Л. Троцкий.

Койоакан, 16 февраля 1938 г.*1

P. S. — Я писал эти страницы в те дни, когда мой сын, неведомо для меня, боролся со смертью. Я посвящаю его памяти эту небольшую работу, которая, я надеюсь, встретила бы его одобрение: Лев Седов был подлинным революционером и презирал фарисеев.

Л. Т.

*1 Статья была вчерне закончена 16 февраля. При окончательной обработке автор включил в текст несколько более свежих примеров.

ЛЮДВИГ

Год прошел с тех пор, как в Лозанне, по приказу Ежова, был убит Игнатий Райсс (Людвиг). Приемы эти не отличаются новизной. Необычно — если и не ново — только то, что преступление это совершено вне пределов Советского Союза и Испании, и трагичен тот факт, что Ежов воспользовался помощью долголетней сотрудницы и близкого друга Людвига для этого гнусного преступления.

С точки зрения политической, преступление это — логическое продолжение московских процессов. Как Сталин не может не расстреливать соратников Ленина — заставив их предварительно себя обесчестить, — он не мог оставить в живых и Людвига, нашедшего мужества порвать с ним.

Людвиг не был ни журналистом, ни писателем, которым нечего бояться физического уничтожения. Долгие годы он был секретным сотрудником Сталина и знал, какой конец его ждет. В письме к друзьям он писал: «Они меня убьют, но это стоит того».

Ежову не только важно было убить Людвига; он должен был с этим очень спешить, так как он и его сотрудники, знавшие Людвига, прекрасно понимали, как опасен этот разрыв для организации. Не выдачи тайн он боялся. На этот счет он был совершенно спокоен, и когда он читал в письме, адресованном ГПУ (одновременно с письмом в ЦК Людвиг отправил письмо и в ГПУ): «Не за тайны свои вы боитесь; я ведь не такой, как вы», он верил каждому слову. Но те, которые его лично не знали, те которым за последние годы едва ли приходилось на работе встречать тип настоящего революционера, наверно не окажут Людвигу того доверия, которого Ежов не мог ему не оказать. Ежов был одним из тех немногих, которые были убеждены в абсолютной чистоте Людвига.

Выдача тайн сама по себе не есть повод для убийства, тем более, что оно всегда связано с риском разоблачения. В случае опасности, Ежов всегда может так перестроить аппарат, что тайны эти через несколько месяцев никакого интереса представлять не будут. Да и вообще события — мировые и политические — развиваются с такой быстротой, что такого рода тайны все равно через короткое время обесцениваются. Опасения Ежова иного рода, и они не необоснованы. Людвига то он убил, но организации спасти не мог, и не в его власти было помешать многим сотрудникам порвать с ним. В своих письмах ГПУ они писали, что готовы были работать для Советского Союза до тех пор, пока работал Людвиг.

Ежов не задумывается над тем, что более опасно — убить ли Людвига или оставить его в живых. В предостерегающих недостатка не было, но все они вскоре должны были умолкнуть или, как в деле со Слуцким, его заставили покончить с собой. Ежов ни с чем не считается. Для него существует только одно: приказ Сталина — ликвидировать! Наказать и других запугать, чтоб не было повадно! Такова судьба каждого, кто осмелится порвать со Сталиным.

Для организации убийства Ежов отправляет в Париж Шпигельглясса, заместителя Слуцкого. Попутно он уладит и еще одно «дело» в Париже. Выбор Шпигельглясса нужно признать «удачным». Не потому, что он отличается особой храбростью, а потому, что он глуп и питает особую «склонность» к покушениям. Теперь ему представилась возможность доказать свою незаменимость и абсолютную преданность.

Он быстро выполняет возложенное на него поручение. С одной стороны — с точки зрения быстроты, — Сталин им очень доволен; на столь срочное проведение этого дела он и не мог надеяться.

[Фотография с подписью: «Игнатий Райсс (Людвиг)»] Но, с другой стороны, Шпигельглясс совершил убийство при помощи самой организации и, таким образом, уничтожил ту последнюю тень сомнения, которая могла бы еще сохраниться кое у кого в Европе.

У Людвига не было никаких иллюзий; он прекрасно знал с кем имеет дело; он знал, что от бешенства Ежова всего можно ожидать. Но он думал, что пролетарская организация, под защиту которой он себя поставит, обезоружит московских палачей. Его прощальное письмо в ЦК было напечатано в голландской «Nieuwe Fackel». Сталин не боится общественного мнения. Продажных он купит, а о других он не беспокоится.

Шпигельглясс останавливает свой выбор на Гертруде Шильдбах. Он знает о нашей дружбе с ней. Ее оппозиционные симпатии для него не секрет. Он пытается, поэтому, сначала воздействовать на нее убеждением, что Людвиг предатель, что она этим поступком полностью восстановит доверие партии, и старается ее путанной голове внушить мысль, что она совершит геройский поступок. (Гертруда Шильдбах обо всем этом рассказала нашим друзьям в Париже, и я об этом узнала уже после смерти Людвига). Гертруда Шильдбах плачет у наших друзей, она решила взять дело в свои руки и носится с мыслью — предупредить. Она знает, что нас обоих ждет смерть, и, если это неминуемо, то и ребенка щадить нечего. Для этой цели ей дают коробку с отравленным шоколадом, которую я видела у нее в руках при нашем свидании. Но она ее не передала.

Шпигельглясс одновременно пробует и другие приемы. Он сводит Шильдбах с молодым человеком (Abbiat), который изображает из себя влюбленного. Молодой и красивый авантюрист принадлежит к типу тех людей, услугами которых Сталин теперь пользуется для истребления революционеров*1. Иногда это деклассированные сыновья белых эмигрантов, иногда родственники московских сотрудников ГПУ. В данном случае сестра Аббиата живет в Москве и работает в ГПУ. Авантюристу нетрудно убедить Гертруду Шильдбах: стареющей и некрасивой женщине в первый раз в жизни об’ясняются в любви и обещают счастливую совместную жизнь. Это производит впечатление. Гертруда Шильдбах продает Людвига; она окончательно берет дело убийства Людвига в свои руки, но спасает меня и ребенка. Она не передает коробки с конфетами и спешит воспользоваться первым случаем, когда знает, что Людвиг один в Лозанне. Эта паническая спешка и приводит к тем роковым ошибкам, которые уже через несколько часов после совершения преступления дают возможность полностью раскрыть всю картину его. Уже по одному этому она не получит обещанного ордена! Вероятно, только в тот момент, когда она осталась одна в посольском автомобиле — ее соучастники не поехали в Москву — она отдала себе ясно отчет в том, что она сделала. Награды она не получит. Давно миновали те идиллические времена, когда за такого рода героические поступки только высылали из пределов Европейской России или ссылали к Белому морю, где можно было остаток своих дней коротать за рыбной ловлей.

Теперь действуют коротко и решительно. Гертруда Шильдбах, вероятно, получит свою награду в подвалах Лубянки. Ордена теперь выдаются только за расстрелы и за «геройство» в Испании. Наивысшую награду получает тот, кто проявляет наибольшее рвение в уничтожении троцкистов и поумовцев. И в Москве умудряются выдавать ордена за храбрость в деле защиты испанского пролетариата, например, тем, кто поехал в Одессу принимать испанское золото в уплату за оружие, или официальному резиденту, проведшему эту сделку. Это тот самый орден — орден «Красного Знамени», — который много лет тому назад был вручен Людвигу за его заслуги перед революцией, и который он, порвав со Сталиным, вернул.

Нет, Гертруда Шильдбах ордена не получит. Слишком уж бездарно был совершен этот «героический акт». Но с чисто человеческой точки зрения ужасно то, что это должна была быть именно она, та, которая, вернувшись из Союза после первого процесса, в августе 1936 г., плакала в отчаянии, уверяя, что она больше не вернется в Союз, а если ее заставят, она предпочтет смерть. При этом она произнесла фразу, которую я никогда не забуду: «Мне легко, меня не будут оплакивать ни мать, ни ребенок. Но вы? Ваш ребенок не должен вырасти в этой лжи».

Ужасно то, что близкий друг играет такую роль, — но и это не ново. Близкая подруга уже сыграла однажды такую роль — в деле Блюмкина. Она предала его, и, в благодарность за это, Сталин назначил ее ответственной сотрудницей ГПУ. Ягода ей оказывал всевозможные почести, но товарищи ее ненавидели. Людвиг не мог преодолеть отвращения и ужаса, когда она, много лет спустя, пыталась, по установившемуся обычаю, обнять его. «Как это ужасно, с кем только не приходится работать», сказал он мне.

Почти 20 лет тому назад Людвиг вступил во вновь организованную польскую коммунистическую партию (ПКП). Партия строго нелегальна. За простую принадлежность к партии — суровое тюремное заключение. Работа кропотлива; партия бедна; члены ее безработные. Маленькие города и случайные провокации влекут частые провалы. Полугодичная работа без инцидентов — успех. Компартия об’единяет все слои молодой республики: передовую часть ППС, молодого, возвращающегося домой солдата, пролетария, интеллигента, крестьянина, поляка, который иначе себе представлял освобожденное отечество, разочарованного украинца, еврея.

Знаменитый процесс св. Юра в 1922 г. дает ясное представление, как о польской компартии, так и о социальной структуре Польши. Этот первый крупный политический процесс, нашедший отклик и в Европе, назван именем церкви св. Юра, где состоялось собрание. По доносу провокатора, все присутствующие были арестованы. Перед классовым судом предстали пролетарии, крестьяне, интеллигенты, полуинтеллигенты, буржуа, аристократы, поляки, украинцы, евреи, стар и млад. Мужественное поведение всех подсудимых вписало славную страницу в историю польской компартии. Но где они теперь, герои этого процесса? Многие, эмигрировавшие в Союз, расстреляны. Вот куда сталинский Коминтерн привел польскую коммунистическую партию, имевшую все основания гордиться своими революционными традициями!

Вскоре после ареста в церкви св. Юра, был арестован и Людвиг. Несмотря на физические муки, он был тверд, даже весел, и когда через несколько недель я имела с ним свидание, он показался мне, физически очень изменившимся, но какое у него было бодрое настроение. Успокоенная, я ушла из тюрьмы. Через непроницаемые стены тюрьмы он умудряется еженедельно передавать записочки, подбадривающие меня.

Но не он один так стоек. За немногими исключениями, все заключенные польских тюрем мужественны. Что могут значить для человека, борющегося за освобождение человечества, физические пытки? Гордый и глубоко убежденный в святости того дела, за которое он борется, польский революционер смело, с открытым забралом идет против реакции. Разве за каждым, даже самым скромным борцом, не стояла могучая страна, осуществившая мечту человечества, ставшая надеждой миллионных масс? Да, революционная Россия была не только отечеством всех трудящихся, она была местом убежища всех угнетенных и преследуемых.

Помню, как Людвигу удалось 1-го мая вывесить красный платок из своего тюремного окна, выходящего во двор. Дисциплинарные взыскания: лишение пищи, книг, одиночное заключение и т. п. — сыплются одно за другим. Однажды мне вернули передачу, сообщив, что он начал голодовку. Больше недели продолжалась голодовка. Голодали все политические заключенные. Когда я опять пришла на свидание, он, гордый и счастливый, рассказывал, каким прекрасным товарищем оказался его сокамерник, украинский националист, об’явивший голодовку из солидарности.

Лишения и тюрьмы лишь больше укрепляют высокий идеал Людвига; все свое время он проводит в чтении и работе (на воле это было совершенно немыслимо). В тюрьме он мужает, становится еще более преданным и убежденным революционером. Тюрьма закаляет его и все то, что раньше в нем было благородного, углубляется, накладывая особую печать на нем. Проникнутый подлинной социалистической культурой, он всей своей жизнью осуществляет преданность учению Маркса — бесконечной преданностью революции и духом истинного товарищества.

До самой своей смерти он остается чистым. Настанет время, когда многие подтвердят то, что я сейчас о нем пишу; те, которые останутся в живых после сталинского разгрома, те, кто еще работают в сталинском аппарате в Париже и Праге, — если они когда-нибудь будут свободны. Сегодня они кидают в него каменьями или, в лучшем случае, молчат. Они то ведь превосходно знают, кто такой Людвиг и что представляют собой его палачи.

Летом 1923 года Людвиг, вместе с одним из своих близких друзей, выходит на волю. С большой опасностью для жизни, ему удается, с помощью партии, бежать в Германию.

Осень 1923 г. в Германии. Бурные дни, полные лихорадочной деятельности и больших надежд. Сколько товарищей перебывало у нас в эти дни. Людвига я тогда мало видала. Окрыленный надеждой, он весь отдается работе, почти всегда в раз’ездах. Да и в те немногие дни, которые он проводит в Берлине, у него нет времени для личной жизни. Дни мелькают как во сне, за ними ночи тревожных ожиданий. Помню, как то раз, Людвиг мне об’яснил, почему он не вернулся домой. Он был вместе с Пятаковым в Хемнице. На дрезденском вокзале они заметили, что перепутали часы прибытия и отхода поездов, и что последний поезд в Берлин уже ушел. Пришлось заночевать. Тут то они и установили, что у них обоих паспорт на одно и то же имя, и они должны были взять общую комнату. Какое совпадение — тот же паспорт, та же судьба!

Однажды Людвиг явился с Лариссой Рейснер, оставшейся несколько недель у нас, на нашей нелегальной квартире. Они часто ездили вместе в Гамбург; Ларисса потом написала свою замечательную книгу: «Гамбург на баррикадах». Зимой 1923 года все товарищи вернулись домой. Уехали Пятаков, Радек и, вместе с ними, Ларисса. Помню, как она на Силезском вокзале крикнула нам: «До скорого!». Вскоре нелепая болезнь свела в могилу это замечательное создание. Мы очень по ней горевали, часто ее вспоминали и не раз говорили о том, как милостива к ней была судьба. Ведь этот предательский тиф оказался благодетелем…

За годами под’ема последовали годы упадка революционного движения в Европе, оппозиционных боев в России — все это не могло не отразиться на европейских компартиях. Вместе с другими, Людвиг надолго хоронит надежды на революцию в Европе. Теперь остается только одно — целиком отдаться делу защиты Советского Союза, со всех сторон окруженного контрреволюцией, защищать завоевания Октября. Людвиг все свои силы отдает этому делу. Не взирая на опасность, он переезжает из одной страны в другую, всегда нелегально, часто знакомясь с европейскими тюрьмами. С тем же мужеством, с той же преданностью он рискует своей жизнью или, в лучшем случае, своей свободой. Он мог бы гордиться своими заслугами, но, со свойственной ему скромностью, он никогда не говорит о своих успехах. Он не ждет признания.

Работа требует строгой конспирации и одиночества. Когда он на воле, он в полном смысле этого слова нелегально и одиноко идет своим путем. Когда же он попадает в тюрьму, его уж подавно никто не признает: ни партия, ни Советский Союз. И опять таки он не единственный. Недаром Советский Союз имел такую превосходную разведку. Эти одиночки были столпом всей работы; это они, выпестованные партией Ленина, преданные традициям Октября, определяли характер всей работы.

Параллельно с уничтожением оппозиции, происходит распад Коминтерна и идет процесс деморализации всего советского аппарата. Людвиг упорно борется с начинающейся бюрократизацией аппарата, он тщательно подбирает своих сотрудников-партийцев в лучшем смысле этого слова. Он всегда мечтал о том, что можно будет вернуться к партийной работе. Теперь он хоронит и эту свою надежду. Он глубоко убежден, что все силы должны быть отданы делу защиты Советского Союза — в этом он находит моральное оправдание своей работы в разведке. За эту цель он цепляется. Но он все больше уходит в себя и бесконечно страдает от того, что происходит в Советском Союзе. Исключение Троцкого из партии для него тяжелый удар. Когда же Троцкого выслали из пределов Советского Союза, Людвиг сказал: «Теперь за Сталиным, по крайней мере, останется та заслуга, что он спас голову революции».

Работа заграницей прервана продолжительным пребыванием в Москве, в 1930-1932 г.г. Это эпоха пятилетки, со всеми ее лишениями, дискуссиями и борьбой. Дышать в Советском Союзе становится все тяжелее; поездка заграницу и возврат к нелегальности кажутся избавлением. В это же время Людвиг поступает на работу в ГПУ.

Условия работы заграницей значительно ухудшились. Работать стало гораздо труднее. Теперь уже нельзя расчитывать даже на самую ничтожную помощь со стороны партии. Аппарат должен быть построен исключительно на поддержке симпатизирующих, даже в отдаленнейшей степени не связанных с партией. Людвиг пускает в ход все свои связи. Его умение обращаться с людьми, его культурность, его прямота и в годы разочарования помогают вербовать для Советского Союза интеллигентов, профессоров и журналистов.

Но все острее становится вопрос: как долго еще можно принимать участие во всем этом? Правда, время от времени Сталин делает красивый жест, как, например, в 1936 г. с Испанией. В такой работе участие ведь возможно.

Людвиг в последние годы отказывается привлекать к работе молодежь. Он пытается убедить своих друзей, что молодым людям должен быть оставлен путь в партию. А он сам? Ему уже давно все ясно, но вместе с тем, он с ужасающей очевидностью отдает себе отчет в том, что он не свободен. С тем большим отчаянием он цепляется за то, что у него еще осталось, за то, что оправдывает его работу — за защиту Советского Союза. Этого достаточно, чтоб продолжать работу, но этим трудно утихомирить свою совесть. И он становится все более молчаливым, все более замкнутым, все более одиноким.

Товарищей, с которыми можно еще открыто разговаривать — по пальцам перечесть. Их не узнать наших вчерашних друзей. Те, которые еще недавно были в отчаянии и соглашались с нами, теперь все оправдывают. Они радуются новой речи Литвинова в Лиге Наций; они апплодируют польским реакционным генералам, чествующим мать Радека; они в восторге от того, что удается натравить какое-нибудь правительство на Троцкого или же перерезать провода, чтоб лишить его возможности произнести речь. У них нет ни совести, ни проблеска мысли. Ведь за них, как за того коммунистического писателя-эмигранта, думает Сталин.

Как то Людвиг беседовал о последних процессах с одним из своих друзей, товарищем по тюрьме. Наш старый друг пытается найти оправдание. Они же сознались, что то должно было быть, говорит он. Людвиг его спросил, может ли он, если бы ему в один прекрасный день пред’явили обвинение, что он бежал из Польши не при помощи партии, а при помощи польской дефензивы, опровергнуть это. Ведь все партийные товарищи, которые его знали и помогли бежать, уже давно расстреляны, как шпионы и саботажники. Тяжко вздохнувши, наш друг сказал: где наши иллюзии, где наши надежды?

Настанет день, когда явятся те, которые сегодня молчат. Они будут бить себя кулаком в грудь и кричать: mea culpa. Они подтвердят то, что я говорю о Людвиге. Они придут тогда, когда будут свободны, в тот день, когда Сталин исчезнет со сцены, когда они освободятся от трагических цепей, сковывающих их, когда проснутся от гипнотического сна, в котором сейчас находятся, — не раньше. Пока Сталин, этот могильщик революции, выдает себя за защитника Октября, на платформе которого он якобы стоит, многие из них останутся. Но эта платформа давно уже стала наклонной плоскостью, на которой больше нельзя удержаться. Именем оскверненного Октября он изгнал одного из его творцов из страны, расстреливает соратников Ленина, и этим же именем он приказал убить Людвига.

После первого процесса вопрос о разрыве становится остро. Теперь — ни шагу дальше. Он принял решение. Но я пытаюсь на него воздействовать: не торопись, раньше переговори с товарищами. Я слишком боюсь за его жизнь. Я умоляю его — не иди один, такой шаг нужно сделать коллективно. Но он мне всегда на это говорил: нельзя ни на кого рассчитывать, нужно идти одному и с открытым забралом. Нельзя перехитрить историю. Отсрочка ничего не даст. Не бойся смерти. Подумай, насколько легче умереть здесь, чем быть подсудимым на московском процессе.

Он все же говорит с товарищами. Смущение и ледяное молчание в ответ. Он был прав. Мы одни. Но действовать он не может, он должен ждать и итти на компромиссы. Дело ведь идет о товарищах, находящихся в Москве, о них надо было думать. Не только семья отвечает своей головой, но и друзья и сотрудники. Так проходят мучительные месяцы, пока не настал подходящий момент.

Мы свободны; но это разрыв со всем, что дорого: с молодостью, с прошлым, с товарищами. За короткое время Людвиг очень постарел, волосы его побелели. Он, любивший природу, ценивший жизнь — теперь на все смотрит пустыми глазами. Ничто его не радует. Он видит вокруг себя только товарищей, одни лишь трупы. Душа его находится в подвалах Лубянки. Если ему и удается уснуть, он видит во сне казни или самоубийства. В случайном прохожем ему видится жест или улыбка кого-нибудь из товарищей.

Он говорит и о будущем, и о той тяжелой и упорной борьбе, к которой нужно готовиться, и о том естественном отборе, который произойдет на этом тернистом пути. Он мечтает о партийной конференции, которая укажет путь, выработает программу. Циммервальдцев тоже было мало, говорил он, и была война.

В эти недели страшной изолированности раздался зов Гертруды Шильдбах*2. Людвиг идет на свидание; через несколько часов он лежит в канаве, в луже крови. Шесть пуль погасили его ясное сознание. Последняя поразила сердце. Одной было бы достаточно, но здесь требуется «чистая» работа, не то, что в Париже, где, несколько недель перед тем, жертва отделалась только раной.

Чего добился Сталин этим убийством? Он вырвал из жизни стойкого революционера, он оставил ребенка сиротой, всех нас вверг в несказанное горе. Но его навеки умолкшие уста на весь мир продолжают кричать о сталинском преступлении. Людвиг скромно и преданно служил революции своей жизнью, он также служит ей и своей смертью.

Эльза Райсс.

*1 Для такого рода «работы» (покушения, грабежи и т. п.) у ГПУ имеется особая организация, о деятельности которой мы узнавали лишь из газет.

*2 Кроме свидания с Гертрудой Шильдбах, у Людвига было свидание с Иосифом Лепином. Если то тяжкое обвинение, которое падает на Ленина, необоснованно, давно пора, чтоб он выступил открыто и отдал отчет.

 

Метки: , ,

ТОТАЛИТАРНЫЕ ПОРАЖЕНЦЫ


Начиная с 1933 года, международное значение Кремля стало быстро подниматься. Не раз приходилось слышать от европейских журналистов такие примерно суждения: «Кремль держит в своих руках судьбы Европы», «Сталин стал международным арбитром» и проч. Как ни преувеличена была эта оценка и в те дни, но она исходила из двух несомненных факторов: обострения мировых антагонизмов и возростающей мощи Красной армии. Относительный успех первой пятилетки, вытекавшая отсюда оптимистическая оценка второй пятилетки, осязательные для всех успехи индустриализации, создававшие для армии и флота промышленную базу, преодоление прогрессивного паралича железнодорожного транспорта, первые благоприятные урожаи на колхозной основе, рост количества скота, смягчение голода и нужды, — таковы были внутренние предпосылки успехов советской дипломатии. К этому периоду относятся слова Сталина: «жить стало легче, жить стало веселее». Трудящимся массам жить стало действительно немножко легче. Бюрократии жить стало значительно веселее. Крупная доля национального дохода уходила тем временем на оборону. Численность армии мирного времени с 800 тысяч была доведена до полутора миллионов. Возрождался флот. За годы советского режима успел сложиться новый командный состав, от лейтенантов и до маршалов. К этому надо прибавить политический фактор: оппозиция, левая, как и правая, была разгромлена. Победа над оппозицией как бы находила свое об’ективное оправдание в экономических успехах. Власть Сталина казалась незыблемой. Все вместе превращало советское правительство, если не в арбитра Европы, то во всяком случае в крупный международный фактор.

Два последних года не оставили от этой ситуации камня на камне. Удельный вес советской дипломатии сейчас ниже, чем в самые критические месяцы первой пятилетки. Лондон не только повернулся лицом к Риму и Берлину, но и требует, чтоб Париж повернулся спиной к Москве. Свою политику изоляции СССР Гитлер имеет, таким образом, возможность проводить ныне через посредство Чемберлена. Если Франция не отказывается от договора с СССР, то она свела его к роли второстепенного резерва. Потеряв веру в московскую опору, третья республика неотступно следует по пятам Англии. Консервативные французские патриоты не без горечи жалуются, что Франция стала «последним доминионом» Великобритании. Италия и Германия, с согласия того же Чемберлена, собираются прочно утвердиться в Испании, где совсем еще недавно Сталин казался — и не только самому себе — вершителем судеб.

Искать причину катастрофического упадка международной роли советов за последние два года в примирении или смягчении международных противоречий никак не приходится; каковы бы ни были эпизодические и кон’юнктурные колебания, империалистские страны фатально идут к мировой войне. Вывод ясен: банкротство Сталина на мировой арене есть прежде всего результат внутреннего развития СССР. Что же собственно случилось в самом Советском Союзе в течение двух последних лет, что превратило могущество в бессилие? Хозяйство как будто продолжает рости, промышленность несмотря на, так называемый, «саботаж», продолжает хвалиться успехами, урожай повышается, военные запасы накопляются, Сталин успешно справляется с внутренними врагами. В чем же дело?

Не так давно мир судил о Советском Союзе почти исключительно по цифрам советской статистики. Эти цифры, правда с тенденциозными преувеличениями, свидетельствовали все же о несомненных успехах. Предполагалось, что за бумажной завесой цифр скрывается возростающее благополучие народа и власти. Оказалось совсем не так. Процессы хозяйства, политики и культуры являются в последнем счете отношениями между живыми людьми, группами, классами. Московские судебные трагедии обнаружили, что эти отношения из рук вон плохи, вернее сказать, невыносимы.

Армия есть квинт-эссенция режима, не в том смысле, что она выражает только «лучшие» его качества, а в том, что положительным, как и отрицательным тенденциям общества она придает наиболее концентрированное выражение. Когда противоречия и антагонизмы режима достигают известной остроты, они начинают подрывать армию извнутри. Обратное заключение: если армия, наиболее дисциплинированный орган господствующего класса, начинает раздираться внутренними противоречиями, то это безошибочный признак нестерпимого кризиса в самом обществе.

Экономические успехи Советского Союза, укрепившие в известный момент его армию и его дипломатию, больше всего подняли и укрепили правящий бюрократический слой. Никакой класс и никогда в истории не сосредоточивал в своих руках в столь короткий срок такого богатства и могущества, какие сосредоточила бюрократия за годы двух пятилеток. Но именно этим она поставила себя в возростающее противоречие с народом, который прошел через три революции и опрокинул царскую монархию, дворянство и буржуазию. Советская бюрократия сосредоточивает в себе ныне, в известном смысле, черты всех этих низвергнутых классов, не имея ни их социальных корней, ни их традиций. Она может отстаивать свои чудовищные привилегии только организованным террором, как она может обосновывать свой террор только ложными обвинениями и подлогами. Выросши из хозяйственных успехов, самодержавие бюрократии стало главным препятствием на пути этих успехов в дальнейшем. Рост страны немыслим дальше без общего роста культуры, т.-е. без самостоятельности каждого и всех, без свободной критики и свободного исследования. Эти элементарные условия прогресса необходимы армии еще в большей мере, чем хозяйству, ибо в армии реальность или фиктивность статистических данных проверяется кровью. Между тем политический режим социалистической страны окончательно приблизился к режиму штрафного батальона. Все передовые и творческие элементы, которые действительно преданы интересам хозяйства, народного просвещения или народной обороны, неизменно попадают в противоречие с правящей олигархией. Так было в свое время при царизме; так происходит, но несравненно более быстрым темпом, сейчас при режиме Сталина. Хозяйству, культуре, армии нужны инициаторы, строители, творцы. Кремлю нужны верные исполнители, надежные и беспощадные агенты. Эти человеческие типы — агента и творца — непримиримо враждебны друг другу.

В течение последних 12-ти месяцев Красная армия лишилась почти всего своего командного состава, который рекрутировался первоначально в годы гражданской войны (1918-20), затем обучался, квалифицировался, пополнялся в течение следующих 15-ти лет. Радикально обновленный и непрерывно обновляемый офицерский корпус, бюрократия поставила под гласный надзор, осуществляемый новыми комиссарами. Тухачевский и с ним цвет командного состава погибли в борьбе против полицейской диктатуры над офицерством Красной армии. По своим социальным качествам военная бюрократия, разумеется, не лучше гражданской. Но конфликты и не проходят совершенно по этому водоразделу. Бюрократия, взятая в целом, сосредоточивает в своих руках две функции: власти и администрирования. Эти две функции и пришли ныне в острое противоречие. Чтоб обеспечить хорошее администрирование, нужно ликвидировать тоталитарную власть. Чтобы сохранить власть, нужно громить самостоятельных и способных администраторов.

Институт комиссаров, введенный впервые, в период строительства Красной армии из ничего, означал, по необходимости, режим двойного командования. Неудобства и опасности такого порядка были совершенно очевидны и тогда, но они рассматривались, как меньшее и притом временное зло. Самая необходимость двоеначалия в армии выросла из крушения царской армии и из условий гражданской войны. Что же означает новое двоеначалие: первый этап крушения Красной армии и начало новой гражданской войны в стране?

Комиссары первого призыва означали контроль рабочего класса над чуждыми и враждебными специалистами. Комиссары новой формации означают контроль бонапартистской клики над военной и гражданской администрацией и, через нее, над народом. Комиссары первой эпохи вербовались из серьезных и честных революционеров, действительно преданных делу социализма. Командиры, выходившие в большинстве своем из рядов старого офицерства или унтер-офицерства, плохо разбирались в новых условиях и, в лице лучших своих представителей, сами искали совета и поддержки комиссаров. Не без трений и конфликтов, двоеначалие привело в тот период к дружному сотрудничеству.

Совсем иначе обстоит дело теперь. Нынешние командиры выросли из Красной армии, неразрывно связаны с ней, и имеют завоеванный годами авторитет. Наоборот, комиссары вербуются из бюрократических сынков, которые не имеют ни революционного опыта, ни военных знаний, ни нравственного капитала. Это чистый тип карьеристов новой школы. Они призваны командовать только потому, что они олицетворяют «бдительность», т.-е. полицейский надзор над армией. Командиры относятся к ним с заслуженной ненавистью. Режим двоеначалия превращается в борьбу политической полиции с армией, причем на стороне полиции стоит центральная власть.

Исторический фильм разворачивается в обратном порядке, и то, что было прогрессивной мерой революции, возрождается в качестве отвратительной и термидорианской карикатуры. Новое двоеначалие проходит через государственный аппарат сверху до низу. Во главе армии номинально стоит Ворошилов, народный комиссар, маршал, кавалер орденов и прочая, и прочая. Но фактическая власть сосредоточена в руках Мехлиса, который, по непосредственным инструкциям Сталина, переворачивает армию вверх дном. То же происходит в каждом военном округе, в любой дивизии, в каждом полку. Везде сидит свой Мехлис, агент Сталина и Ежова, и насаждает «бдительность», вместо знания, порядка и дисциплины. Все отношения в армии получили зыбкий, шаткий, пловучий характер. Никто не знает, где кончается патриотизм, где начинается измена. Никто не уверен, что можно, чего нельзя. В случае противоречия в распоряжениях командира и комиссара, всякий вынужден гадать, какой из двух путей ведет к награде, какой — к тюрьме. Все выжидают и тревожно озираются по сторонам. У честных работников опускаются руки. Плуты, воры и карьеристы обделывают свои делишки, прикрываясь патриотическими доносами. Устои армии расшатываются. В большом и в малом воцаряется запустение. Оружие не чистится и не проверяется. Казармы принимают грязный и нежилой вид. Протекают крыши, не хватает бань, на красноармейцах грязное белье. Пища становится все хуже по качеству и не подается в положенные часы. В ответ на жалобы командир отсылает к комиссару, комиссар обвиняет командира. Действительные виновники прикрываются доносами на вредителей. Среди командиров усиливается пьянство; комиссары соперничают с ними и в этом отношении. Прикрытый полицейским деспотизмом режим анархии подрывает ныне все стороны советской жизни; но особенно гибелен он в армии, которая может жить только при условии правильности режима и полной прозрачности всех отношений.

Диагноз ясен. Рост страны и особенно рост ее новых потребностей несовместим с тоталитарной мерзостью и потому обнаруживает тенденцию вытеснять, выталкивать, выпирать бюрократию из всех областей. Процесс этот не нашел еще открытого политического выражения, но тем более он глубок и неотвратим. В области техники, хозяйства, науки, культуры, обороны люди опыта, знания, авторитета, автоматически оттесняют назад агентов сталинской диктатуры, в большинстве своем невежественных и циничных прохвостов, типа Мехлиса и Ежова. Когда Сталин обвиняет ту или другую часть аппарата в утрате «бдительности», он этим говорит: вы заботитесь об интересах хозяйства, науки или армии, но вы не заботитесь о моих интересах! В таком же положении находится каждый из агентов Сталина во всех областях страны и на всех ярусах бюрократической башни. Бюрократия может поддерживать дальше свою власть не иначе, как подрывая все основы хозяйственного и культурного прогресса. Так, на новой исторической основе возрождается неожиданно исконний русский антагонизм между опричиной и земщиной. Борьба между ними превратилась в истребление лучших людей страны ее наиболее развращенными отбросами.

Пораженчество, саботаж и измена гнездятся в опричине Сталина. Обер-пораженцем является «отец народов», он же их палач. Обеспечить оборону страны нельзя иначе, как разгромив самодержавную клику саботажников и пораженцев. Лозунг советского патриотизма звучит так: долой тоталитарных пораженцев! вон Сталина и его опричину!

 

Метки: ,

Жители Свердловской области оказались отрезаны от мира


Жители Свердловской глубинки в буквальном смысле поставлены на грань выживания. Из-за отсутствия автодорог в поселки Серебрянка, Верхняя и Нижняя Ослянка, Заречная, что близ Нижнего Тагила, перестали завозить продукты. На сельских прилавках заканчиваются хлеб, крупы и консервы. Масштабы бездорожья отпугивают поставщиков. И повезло еще, что за эти дни никому из жителей не потребовалась скорая помощь. Вряд ли бы они еще дождались.

Но еще больше дорожных проблем страшатся чиновники. Два года местные власти не могут поставить точку в этой заезженной теме. На очередное собрание, которое решили устроить разгневанные местные жители, пригласили мэра Нижнего Тагила. Единственное, что смог предложить Сергей Носов, оценив масштаб бедствия, это временную схему.

При этом все чиновники, и в первую очередь те, кто несет ответственность за этот участок дороги, понимают, что решать вопрос надо глобально. А для этого нужны деньги, и немалые. Речь идет о десятках километров асфальта. Обещают, что ремонт начнется на следующий год. А пока местная администрация судится с дорожными службами.

 

Метки: , ,