RSS

Архив за день: 2015/10/21

ПОСЛЕ ПРОЦЕССА


Московский процесс не закончился, он продолжается в новых формах. Дела о «терроре» идут полным ходом. Десятки, сотни арестованных в связи с процессом старых большевиков, заполнили тюрьмы ГПУ. Машина репрессии работает пока без отказа.

Людей хватают за то, что у них троцкист родственник, за то, что они десять лет тому назад высказали какую-то оппозиционную мысль; хватают в Москве, на Украине, в Туркестане — повсюду. Арестовываются писатели и хозяйственники, журналисты и военные — никому нет пощады. Бухарин, редактор «Известий», печатает в редактируемой им газете резолюции с требованием своей головы! Еще не успели высохнуть чернила на проекте новой сталинской конституции, как один из главных ее редакторов — Радек — выдается на расправу другому ее редактору — Вышинскому. Выработав «самую демократическую конституцию в мире», авторы ее отправляют друг друга на гильотину. В тот самый день, когда Радек на страницах «Известий» требовал расстрела для подсудимых, и напоминал о своих услугах доносителя (в деле Блюмкина), чтобы умилостивить Сталина, его имя названо было на процессе, и он был об’явлен «террористом». Достаточно было перевернуть страницу газеты!

В ГПУ сидит Пятаков, по обвинению в тех самых преступлениях, за которые он накануне ареста «требовал» беспощадной расправы с другими. Заместитель Орджоникидзе сидит по обвинению в терроризме, т.-е. в намерении… убить своего непосредственного начальника! Сидят Сокольников и Серебряков, Угланов и Путна. Все они уже много лет, как отошли от всякой оппозиции, превратившись в безидейных чиновников Сталина. Не помогло! Даже эти люди чем то опасны Сталину или скорее какая-то другая, грозная опасность надвигается на него, и он надеется предотвратить ее, ударив по этим людям, избавившись от них. Связанные своим прошлым с революцией, могильщиком которой является Сталин, они не могут не стеснять его одним фактом своего существования. И если Сталин после многих лет подготовки и колебаний, встал теперь на путь кровавой расправы, это показывает, что на путях ликвидации революции он готовит что-то новое, что-то несравнимое со всем тем, что уже сделано. Его удар по бывшим революционерам — удар налево — не оставляет сомнений в том, что путь его пойдет направо, резко направо.

К Московскому процессу, как мы уже указывали, пристегнуты все наиболее выдающиеся представители большевизма. Напомним, что одних членов ЦК упомянуто 18 и 8 членов Политбюро! Правда, Рыков и Бухарин «реабилитированы»*1 после трехнедельного следствия. Но как реабилитированы: «следствие не установило юридических данных для привлечения Бухарина и Рыкова к судебной ответственности». Как знакома нам эта гнусная формулировка! Она дословно повторяет первую «реабилитацию» Зиновьева. Этой чисто-сталинской формулировкой, «отец народа» оставляет себе руки свободными для будущих гнусностей. «Данные» ведь всегда можно найти. Придет время, и мы узнаем, что Об’единенный центр был ничто по сравнению с другим, «бухаринско-рыковским» центром, существование которого расстрелянные скрыли. Мы также узнаем, что Бухарин лично ездил в Ленинград для организации убийства Кирова и пр., и пр. Упоминание имен Рыкова и Бухарина на процессе есть «намек» Сталина: вы у меня в руках, стоит мне слово сказать и вам конец. На языке уголовного права этот «метод» называется шантажем (в наиболее гнусной форме: жизнь или смерть).

Не без влияния на временное облегчение участи Рыкова и Бухарина оказалась смерть Томского*2, самоубийство которого произвело огромное впечатление в стране. Это заставило зарвавшегося узурпатора умерить пыл. Обвиненный в соучастии в терроре, Томский понял, что из сталинской мышеловки выхода нет. Как революционер и большевик, Томский предпочел добровольную смерть, предпочел — сталинским гнусностям, самооплевыванию, топтанию в грязи всего того, за что он боролся десятки лет. Разве один только этот факт — самоубийство одного из вождей партии — не показывает в какую безнадежную трясину загнал Сталин революцию?

Сталин отомстил Томскому по-сталински. Полу-расстреляв и полу-реабилитировав Рыкова и Бухарина, он ни словом не упомянул о Томском. Не мог же в самом деле Сталин реабилитировать его память. Это значило бы расписаться в клевете над еще свежей могилой одного из вождей партии и самого талантливого большевика, который дал русский рабочий класс.

Нетрудно представить себе какая атмосфера кошмара царит теперь в СССР. Никто не уверен в завтрашнем дне, и меньше всего старые большевики. Вчера заслуженный и ответственный работник, завтра без малейшего повода об’является террористом и бросается под зубья репрессивной машины. Старые большевики из тех, кто хоть чем-нибудь проявил себя в прошлом, не могут не спрашивать себя с тоской: кто следующий на очереди?*3

Спокойно и хорошо себя чувствуют лишь «беспартийные большевики» и разные «знатные люди». У этих бюрократов-выскочек в прошлом нет ни тюрем, ни борьбы за революцию, у них вообще нет прошлого. Но тем спокойнее они за свое будущее.

Как бюрократия в целом освободилась от всякой зависимости от трудящихся, так внутри бюрократии все более самодовлеющий характер приобретает ГПУ. Независимое, не только от масс, но и почти независимое от самой бюрократии, ГПУ является личным органом Сталина. Разумеется, оно обеспечивает позиции бюрократии, как привилегированного социального слоя, но его первая задача — охранять личную позицию Сталина — его абсолютизм, охранять его и от самой бюрократии, если того требуют обстоятельства. Бонапартистский характер сталинизма особенно ярко выступает на примере роли ГПУ. Чтобы обеспечить свою монополию на власть, Сталин беспрерывно усиливал роль ГПУ, — главный инструмент этой власти. Достигнув невиданной мощности, ГПУ, призванное бороться с опасностями, грозящими Сталину, само начинает становиться для него опасностью. Не без беспокойства должен оглядываться Сталин на ГПУ. Оно зависит только от «вождя», но и вождь не меньше зависит от него. А что, если ГПУ придется по вкусу другой вождь? Под этим углом зрения, думается, надо рассматривать снятие Ягоды. Слишком он засиделся в ГПУ. Слишком большую власть приобрел, слишком много нитей держал в своих руках. Даже если Ягода пока ничем не грозит Сталину, благоразумнее все же, в качестве превентивной меры, снять его. Так спокойнее. Ежов уже одним тем лучше, что он человек новый, «неопытный». Для снятия Ягоды к тому же был хороший предлог: Московский процесс. Поистине «вредительская» постановка этого дела, требовала козла отпущения не только среди низших. Чтоб подтянуть бездарных следователей, погрязших в рутине, Сталин снимает Ягоду, давая урок остальным. Ни чин «генерального комиссара безопасности», ни звезда большого размера на воротнике не спасают от перевода в почтальоны. На что же могут надеяться другие Ягоды, чином пониже? Расстреливая одних, «подтягивая» других Сталин только усиливает состояние общей неуверенности, тревоги и недовольства.

А впереди предстоит несомненно новый процесс (или процессы)! Даже контуры его начинают уже вырисовываться. Клевета о «терроре» должна быть дополнена клеветой о «военном заговоре» и «шпионаже». Ряд симптомов говорит за то, что вокруг этих именно обвинений будет построен новый процесс. Достаточно прочитать огромную передовую «Правды» от 8 октября. Она не оставляет никаких сомнений насчет ближайших планов Сталина.

«Троцкисты» — шпионы и диверсанты, это повторяется десятки раз. По этой линии идет теперь подготовка общественного мнения. Больше того, «Правда» прямо информирует читателей о ходе нового следствия сталинской инквизиции, когда говорит, «откровенные признания ряда виднейших (?) троцкистов (?) показывают», что они «не только за страх, но и за совесть выполняли службу шпионов и диверсантов в Советском Союзе».

Снова пройдут перед нами столь знакомые и столь скомпрометированные «откровенные признания»*4!

О характере нового дела говорят и аресты военных: Путна, Шмидта, Кузьмичева и др. Они должны помочь Сталину обвинить левую оппозицию в «военном заговоре», и вместе с тем расстрел их даст ему возможность «подтянуть» военную касту.

Возможно также, что Сталин поставит новое дело на гораздо более широкие основы. Московская передовая говорит, например, и о том, что «контр-революционное вредительство троцкистов в нашей промышленности, на заводах и в шахтах, на железных дорогах, на стройках, в сельском хозяйстве теперь доказано и уже признано целым рядом виднейших троцкистов».

Сомнений нет. Мы стоим накануне нового процесса. Наш долг предупредить об этом общественность Запада. Никаких иллюзий в отношении московского Борджиа, вооруженного современной техникой!

Сталину нужна голова Троцкого — это его главная цель. Для достижения ее, он пойдет на самые крайние, еще более гнусные дела. Если на этот счет могли быть еще иллюзии, Московский процесс рассеял их без остатка. Сталин ненавидит Троцкого, как живого носителя идей и традиций Октябрьской революции, к которому устремлено все, что осталось революционного в Советском Союзе. Чтоб добиться головы Троцкого, Сталин ведет крупную интригу в Норвегии и готовит другую интригу по линии Лиги Наций. Своими процессами он создает почву для требования выдачи Троцкого. Недаром советское правительство проявило столь повышенный интерес — в связи с убийством югославского короля — к вопросу о международном полицейском сотрудничестве против террористов. В тот период это могло вызвать скорее недоумение. Сегодня, после Московского «террористического» процесса, интерес Сталина к борьбе с террористами, «в международном масштабе» приобретает гораздо более определенный смысл.

Методы Сталина-ГПУ все больше переносятся на международную арену. Троцкий — интернирован. Испанские троцкисты обвиняются в «покушениях» на вождей Народного фронта (хотя всякий испанский рабочий-милиционер знает, что большевики-ленинцы борятся с ним в одних рядах на фронте). Польские троцкисты — агенты охранки, немецкие — агенты Гестапо. Это единственный метод борьбы Сталина.

Дело вовсе не в троцкистах, дело в методах Сталина, которые грозят отравить всю моральную атмосферу мирового рабочего движения. Сегодня эти методы применяются преимущественно в борьбе против «троцкизма», завтра они будут направлены против других течений в рабочем классе. Мы уже видели, как вожди Второго Интернационала были обвинены в пособничестве агентам Гестапо за их телеграмму в Москву. Сталин хочет свести политические разногласия в рабочем движении к формуле: ГПУ или Гестапо. Кто не с ГПУ, тот агент Гестапо. Этому покушению мировое рабочее движение — независимо от партийной принадлежности — должно дать самый резкий, самый решительный отпор. Рабочее движение не может терпеть в своей среде методов политического гангстеризма. Опасность тем серьезнее, что на службу политическому гангстеризму Сталина поставлен мощный государственный аппарат.

Московская клевета и московские убийства затрагивают не только интересы Советского Союза, не только наносят непоправимый удар всем завоеваниям Октябрьской революции, но и всему мировому рабочему движению. Горе ему, если он не сумеет защитить себя от смертельного яда сталинизма. Это для него вопрос морального самосохранения.

Ложь и клевета, будто большевики эпохи под’ема русской революции — Ленин и Троцкий — применяли те же методы. Это клевета на Октябрьскую революцию, самую великую пролетарскую революцию в истории. Разве при помощи грязи и клеветы победил русский рабочий класс в 1917 году? победил в гражданской войне? Политическая мораль не абстракция. Она целиком зависит от политики. Революционной политике восставших в 1917 году масс органически чуждо было отравленное оружие клеветы. Это оружие из арсенала реакции. Но только при помощи этого оружия — лжи, клеветы, убийств революционеров — может держаться сталинизм, узурпировавший у советского пролетариата власть.

Московский процесс снова показал, в какой мере бюрократия исчерпала свою прогрессивную роль хранителя завоеваний Октябрьской революции. Она стала препятствием к дальнейшему развитию СССР, ибо интересы этого развития и в социальном, и в культурном, и в политическом отношении вступают в непримиримое противоречие с кастовыми интересами бюрократии. Чтобы дать дорогу развитию СССР к социализму, нужно ликвидировать бюрократию.

Еще десять лет тому назад Сталин сказал: «Эти кадры можно снять только гражданской войной». Он этим открыто поставил бюрократию над классом, над партией. 10 лет, тем не менее, большевики-ленинцы стояли на позиции реформы советского государства. Но своей _______________ был отставлен. Вскоре после этого Миль перешел к сталинцам и уехал в СССР тогда же в «Бюллетене» N 31, ноябрь 1932 г. появилась заметка, разоблачившая поведение Миля. политикой и своими методами бюрократия окончательно отняла у советского пролетариата возможность реформы государства легальным путем.

Международная конференция Четвертого Интернационала, в июле 1936 года — до процесса — сказала в своих тезисах: «Если для возврата СССР к капитализму нужна была бы социальная контр-революция, то для движения к социализму стала неизбежной политическая революция».

Московский процесс с новой силой подтвердил правильность этой перспективы.

Советский пролетариат может пойти к социализму только через возрождение и расцвет советской демократии, через легализацию советских партий, прежде всего, партии революционного большевизма. Но возрождение советской демократии возможно только в результате свержения бюрократии. Свергнуть же бюрократию может только сила революционных трудящихся масс!

*1 О том, что они знали о террористической деятельности и что с ними был найден «общий язык» показали Рейнгольд, Каменев и Зиновьев. «Реабилитация» Бухарина и Рыкова косвенно дает недвусмысленную оценку показаний подсудимых.

*2 М. П. Томский (род. в 1880 г.), рабочий литограф, в 1904 году вступил в революционное движение; в 1905 году депутат Ревельского Совета; арестован в первый раз в 1906 г., сослан и бежал из ссылки. Делегат на Лондонский с’езд (1907 г.); вновь арестованный в конце 1907 года, Томский с коротким перерывом просидел в тюрьме до апреля 1909 г. После нескольких месяцев на нелегальной партийной работе, в декабре 1909 года Томский опять арестовывается и, просидев два года в предварительном заключении, приговаривается к пяти годам тюрьмы. В 1916 году, после почти семилетнего заключения, Томский выходит из тюрьмы на вечное поселение в Сибирь. После Октябрьской революции, Томский многолетний, авторитетный руководитель советских профсоюзов; член ЦК и Политбюро.

*3 Эти настроения не могут не затрагивать и самую верхушку. Характерный факт: в составленный Сталиным список вождей, которых якобы намеревались убить террористы, входят не только вожди первой величины, но даже Ждановы, Коссиоры и Постышевы. Но не входит Молотов. В такого рода делах у Сталина случайностей не бывает. Не готовит ли он себе почву для будущей «проработки» Молотова? Раз террористы не хотели «убить» Молотова, не значит ли это, что они на него «расчитывали»? А отсюда только один шаг до обвинения самого Молотова в терроре. Но, разумеется, это еще довольно отдаленное будущее.

*4 Весьма возможно, что одним из кандидатов в новые Берман-Юрины или Ольберги предстоящего процесса, будет А. Сенин, о котором мы упоминали в главе «Копенгаген». Правда, Сенин порвал с оппозицией еще в 1932 году, и порвал в особенно отвратительной форме, выступив в печати с инсинуациями по адресу левой оппозиции. Правда, Сенин тогда же уехал в СССР и рассказал в ГПУ все, что мог о жизни международной левой, и с тех пор — четыре года состоял в сталинцах. Но разве подобные же обстоятельства помешали привлечь к процессу Лурье или Ольберга или даже Фриц Давида или Берман-Юрина, которые вообще никогда не были в оппозиции? Другой возможный кандидат некий Миль-Обен-Окунь. Он входил в административный секретариат левой оппозиции, но за полной непригодностью

Реклама
 

Метки:

СГОВОР СТАЛИНА С ПОДСУДИМЫМИ


Декрет ЦИК’а от декабря 1934 года установил военно-ускоренную процедуру суда по делам террористов, без защитников, при закрытых дверях, без права аппеляции и с немедленным приведением приговора в исполнение. Для московского процесса из этого декрета делается «исключение». Формально здесь все разрешено: и адвокаты, и апелляция к ЦИК’у, и публика. Фактически же не разрешено ничего. Это входило в условия, которые Сталин поставил подсудимым, предлагая им свой «компромисс»: они дают показания, им даруется жизнь.

Вопрос о праве апелляции имеет исключительное значение. Зачем Сталину было предоставлять это право подсудимым? Ведь он заранее решил расстрелять их. Единственное об’яснение этому обстоятельству: предоставление подсудимым права апелляции, в отмену специального декрета ЦИК’а, была «гарантией» Сталина в его сговоре с подсудимыми: за показания — жизнь. Этим доказан самый факт сговора.

На суде же была разыграна комедия, с распределением ролей. Все было заранее условлено. Подсудимые выполнили условия — Сталин же «нарушил» их своим растрелом…

Да, вместо защитников*1 — обвинители (они же подсудимые), вместо суда при открытых дверях — на процессе присутствовало сотни две отобранных гепеуров, все с «военной выправкой», как сообщали корреспонденты английских газет. Присутствие этой публики было лишь дополнительным издевательством Сталина над подсудимыми.

Эта — хотя и избранная — термидорианская чернь не только аплодировала речи прокурора и приговору, но и очень часто смеялась над несчастными подсудимыми… Она с наслаждением смотрела на унижение и гибель бывших вождей большевизма и революции. Им, этим термидорианцам, как и Сталину, нужен был этот расстрел. Традиции и идеи Октябрьской революции давят их, как тяжелый кошмар, они мешают им строить свою «счастливую, радостную жизнь».

Наконец, суд удаляется на совещание. И для того, чтобы «средактировать» приговор, давно уже средактированный в секретариате Сталина, ему понадобилось 7 с половиной часов. Вот еще одна мелкая и гнусная дополнительная сталинская месть: помучить, поиздеваться над этими людьми в их последние часы жизни. Правда, подсудимым предоставлено право обжалования приговора, предоставлено с тем, чтобы им… не воспользоваться. 24 августа, ночью, прямо из зала суда их повезли на расстрел.

Процесс не только в целом, но в каждой мелочи, в каждом штрихе носит на себе печать сверхчеловеческой гнусности.

 

Метки: ,

ПРОКУРОР ВЫШИНСКИЙ


Прокурором против Зиновьева, Каменева и др. старых большевиков выступал меньшевик Вышинский. Да и меньшевиком то он был меньше, чем просто мелким провинциальным адвокатом, прекрасно уживавшимся с царизмом. Захваченный, как многие другие мелкие буржуа, революцией 1905 г., Вышинский становится меньшевиком, но уже в 1907 году отходит от рабочего движения и возвращается к обывательщине. В его официальной биографии годы 1907-1920 отмечены зияющим провалом. После Февральской революции Вышинский «активизируется» и в качестве правого меньшевика (в Замоскворецком районе в Москве) выступает, как оголтелый враг большевизма и Октябрьской революции. После победы, Вышинский решается примазаться к большевизму. Но сперва он благоразумно выжидает результатов гражданской войны. Он вступает в коммунистическую партию в 1920 году, когда советская власть одерживает свои победы, когда она стоит крепко и когда Вышинский, следовательно, уже ничем не рискует. Войдя в партию, будущий прокурор становится, разумеется, ярым противником всяких оппозиций и верным сталинцем. Как в прошлом он приспособляется к царизму, так теперь он приспособляется к сталинизму.

И этому человеку Сталин поручает обвинение старых большевиков! Бывший меньшевик, враг большевизма и Октября, требующий голов вождей большевизма и Октябрьской революции. Это ли не символ! Этим одним не сказано ли больше, чем всеми речами и резолюциями? Вышинский то уж наверно хорошо себя чувствовал в качестве термидорианского мстителя большевизму.

Вышинский не исключение, это почти собирательное имя сталинских верноподданных, — опор режима. Бывший министр белого правительства под покровительством Колчака — Майский — ныне советский посол в Лондоне; бывший министр Петлюры — Рафес — один из руководителей Коминтерна.

В 1917 году в газете «Дни», продажный желтый журналист Заславский с особой ненавистью травил Ленина и Троцкого, как немецких шпионов. Это про него Ленин неоднократно писал: «Заславский и другие негодяи», «наемное перо», «негодяй шантажа», «клеветник». Эти отзывы встречаются у Ленина десятки раз в его статьях за 1917 год.

А кто сегодня пишет в «Правде» статьи, с травлей Троцкого, как агента Гестапо? Тот самый Заславский!

Это ли опять таки не символ?

Но вернемся к Вышинскому. В своей речи он имеет неосторожность пуститься в историческое исследование. Чтобы изобличить Каменева, Вышинский рассказывает, что издавая книгу Макиавелли «Каменев… написал в кратком предисловии к этой книге…: «Мастер политического афоризма и блестящий диалектик». И Вышинский прибавляет: «Это Макиавелли по Каменеву диалектик, этот прожженный плут оказывается диалектиком».

Приведем о Макиавелли отзывы других людей, произведения которых пока еще не запрещены в СССР, но чьи революционные последователи там расстреливаются. Мы имеем в виду Маркса и Энгельса. Об истории Флоренции Макиавелли Маркс отзывается как о «мастерском произведении» (в письме к Энгельсу). Энгельс со своей стороны писал: «Макиавелли был государственным деятелем, историком, поэтом и кроме того первым достойным упоминания военным писателем нового времени». В статье в «Кельнише Цайтунг» (N 179), Маркс упоминает Макиавелли — наряду со Спинозой, Руссо, Гегелем — как открывшего законы государства, проводя параллель между этим открытием и открытием Коперника! Существуют и другие восторженные отзывы Маркса о Макиавелли; имя его очень часто встречается в их переписке.

Непохоже, чтобы Маркс и Энгельс считали Макиавелли «прожженным плутом». Но и «прожженного плута» Вышинскому недостаточно. В качестве уголовного преступника «Макиавелли перед ними (Зиновьевым и Каменевым) щенок и деревенщина!» Каково! И этот надутый дурак-прокурор просит судей не рассматривать предисловия Каменева к книге Макиавелли «в качестве одного из вещественных доказательств» (хотя оных у Вышинского не так уж много).

Оценка Каменевым Макиавелли «имеет — по словам Вышинского — некоторое значение для определения морального, если угодно идеологического уровня обвиняемого Каменева».

«Моральный и, если угодно, идеологический уровень» — но чей? На этом одном примере Вышинский полностью обнаруживает свой собственный «идеологический уровень», поскольку это выражение вообще применимо к такого рода суб’екту.

Вся речь Вышинского строго выдержана на этом уровне. Остановимся лишь на его клевете о том, что Троцкий по отношению к СССР стоит на пораженческой точке зрения. Прокурор при этом ссылается на показания архи-подозрительных Берман-Юрина и Фриц Давида. Впрочем и из этих показаний он выжимает лишь несколько фраз в духе того, что Троцкий требует «разложения военных сил». Повидимому, почувствовав сам, что все это слишком лживо, аляповато и глупо, Вышинский добавляет… «может быть все это выдумка? Фантастические измышления? Может быть все это вымысел, выдумка, безответственная болтовня подсудимых, которые пытаются возможно больше сказать про других, чтобы облегчить свою окончательную судьбу?».

Поставив весьма рискованный вопрос, Вышинский в качестве доказательства ссылается на… «Тезисы Клемансо». Нам неизвестно, чтобы Клемансо когда либо писал тезисы. Эта марксистская слабость вряд ли была свойственна Тигру. Вышинский имеет очевидно в виду — и здесь он снова обнаруживает свой «идеологический уровень» — так называемый «тезис» о Клемансо. Но послушаем самого Вышинского. Эти мистические тезисы Клемансо, по его словам, говорят «о необходимости в случае войны подождать пока враг подойдет на расстояние 80 километров от Москвы, чтобы поднять оружие против советского правительства и чтобы свергнуть его».

На самом деле в одной из своих речей в Политбюро (кажется в 1927 году) Троцкий говорил о том, что военная опасность или война отнюдь не снимут разногласий оппозиции со сталинцами и что негодное в мирное время сталинское руководство, обнаружит свою негодность с еще большей силой во время войны. Троцкий резюмировал эту мысль в другой речи следующими словами: «За социалистическое отечество? Да! За сталинский курс — нет!». Троцкий привел пример Клемансо, который, когда немцы во время войны подходили к Парижу, отнюдь не делал из этого вывода о поддержке дряблого радикального правительства, а, наоборот, самую возможность победы ставил в зависимость от создания сильного правительства. Клемансо свергнул правительство радикалов и взял власть. Как, вероятно, известно и Вышинскому, Клемансо сделал это не при помощи вооруженного восстания или баррикадных боев. Он свергнул его в рамках парламентаризма. Аналогией Троцкий хотел сказать, что для того, чтобы Советский Союз мог победить в войне нужно ликвидировать сталинский курс и снять сталинистское руководство. Разумеется, в строго конституционном и уставном порядке. Если бы у Троцкого речь шла о вооруженном восстании, ему нечего было бы приводить в пример Клемансо.

Сославшись — так неосторожно — на «тезисы Клемансо», Вышинский заключает: «Именно поэтому приходится признать, что показания Бермана-Юрина и Фриц Давида в этой части соответствуют действительности». Именно поэтому приходится признать, скажем мы, что показания Берман-Юрина и Фриц Давида и в этой части не соответствуют действительности.

Что же касается отношения большевиков-ленинцев к защите СССР, то читатель «Бюллетеня» не нуждается в дополнительных с нашей стороны раз’яснениях. Достаточно просмотреть «Бюллетень», чтобы почти в каждом номере найти указания на то, что защита СССР является безусловной обязанностью — несмотря на бюрократию и ее гнусности — каждого рабочего, а не только большевика-ленинца. Укажем еще на то, что левая оппозиция всегда беспощадно рвала с теми, кто в этом вопросе допускал двусмысленности.

 

Метки: ,

САМОУБИЙСТВО-УБИЙСТВО БОГДАНА


Сталин не только расстреливает большевиков — он даже умудряется вызывать их с того света. О трупе Кирова здесь не стоит и напоминать. Но в деле это не единственный труп.

У Зиновьева работал в течение многих лет секретарем старый член партии — Богдан. Несколько лет тому назад, исключенный из партии, Богдан, не выдержав сталинской травли и издевательств, — покончил с собой*1. Это самоубийство произвело в свое время довольно большое впечатление в партии. Пошли разговоры о том, в какой безвыходный тупик загоняет Сталин людей, позволивших себе хоть раз иметь свое мнение. Но именно поэтому Сталин, очевидно, и решил привлечь труп Богдана к процессу. Ему нужно было «отомстить» Зиновьеву и другим за то, что они, вероятно, позволили себе в своей среде говорить о Богдане, как о жертве сталинского режима. С этой целью на процессе было сообщено, что «самоубийство Богдана является в сущности убийством по решению террористического центра. Бакаев убеждал Богдана или осуществить покушение на Сталина или покончить с собой. Богдан покончил с собой, причем, как ему было предложено, оставил записку, изображая себя жертвой партийной чистки». (Показания Пикеля).

Ложь здесь переходит в какой то сумасшедший бред. Допустим, что Богдан действительно должен был совершить попытку убить Сталина, и что попытка — как указывается на суде — не удалась. Почему же все-таки его нужно было заставить покончить самоубийством? В наказание за то, что попытка не удалась? Но разве удалась хотя бы одна из других «попыток»? Ни одна! Почему же другие не кончали с собой? Где и когда бывало, чтобы террористы-неудачники кончали с собой по распоряжению свыше? Богдан даже «оставил записку, изображая себя жертвой партийной чистки». Очевидно, эта «жертва Зиновьева» солгала перед смертью — лишь бы причинить неприятность Сталину. На этот «простой» в своей трагичности факт — самоубийство затравленного члена партии — Сталин наматывает клубок какой-то совершенно патологической и бредовой лжи. Моментами кажется, что читаешь «Бесы»…

История этого дела такова. Все тот же Рейнгольд показывает, что «троцкистско-зиновьевский центр после своего прихода к власти имел в виду уничтожить всех прямо и непосредственно причастных к террору своих сторонников». Это показание продукт творчества «самого» Сталина! В этом не усомнится никто, хоть немного знающий Сталина. Эти методы — расстрел собственных агентов, которые опасны потому, что слишком много знают — его методы, методы человека не останавливающегося ни перед чем, человека неразборчивого в средствах и способного на все. Так поступил он на процессе 14-ти (Николаева и др.), где в числе расстрелянных были агенты ГПУ. Так же поступил он и на нынешнем процессе. Психологически Сталин выдает себя здесь с головой. Свои подлости Сталин навязывает своим жертвам!

Мы знаем, как далеки были Зиновьев и Каменев от власти. Но они, оказывается, не только мечтали о власти, не только распределили между собой портфели, и, разумеется, в первую очередь портфель ГПУ, но даже уже наметили расстрел своих собственных сторонников, которые слишком много знали! Какая предусмотрительность! Можно подумать, что у Зиновьева и Каменева не было никаких других забот. Да и еще заранее разглашать эти планы, как бы предупреждая своих сторонников о том, чем им грозит успех их собственной деятельности. Очевидно ГПУ (сталинское) специально должно было оставлять в живых террористов, совершивших убийства с тем, чтобы расстрел их и всех их товарищей был произведен ГПУ (зиновьевским), после прихода Зиновьева к власти!

Даже такие примерные подсудимые, как Зиновьев и Каменев не согласились взять на себя этот кошмар. «Это из Жюль Верна», — сказал Зиновьев, — «это арабские сказки». Фигляр-прокурор возражает им с деланным пафосом: «А убийство зиновьевского секретаря Богдана, что это?! Сказки?».

Причем же здесь Богдан? Ведь «план» уничтожения собственных сторонников, предполагался после захвата власти Зиновьевым и Каменевым, через ГПУ, во главе которого должен был быть поставлен Бакаев. Или Зиновьев и Каменев уже захватили власть? И Бакаев обосновался в ГПУ?

Волосы становятся дыбом на голове, когда читаешь это сталинское издание «Бесов». И до какого упадка должна была дойти русская революция, чтоб Сталин мог все это чудовищное бесстыдство пускать в оборот в качестве… советского правосудия.

*1 Несколькими годами раньше, при аналогичных обстоятельствах покончил с собой М. С. Глазман, секретарь Л. Троцкого. Исключительно чистый и преданный революционер застрелился после своего исключения из партии.

 

Метки:

СТАРАЯ ПОГУДКА НА НОВЫЙ ЛАД


(Гестапо)

«Можно ли поверить хоть на минуту в добросовестность того сообщения…, что Троцкий, бывший Председатель Совета Рабочих Депутатов в Петербурге в 1905 году, революционер, десятки лет отдавший бескорыстной службе революции — что этот человек имел связь с планом, субсидированным «германским правительством»? Ведь это явная, неслыханная, бессовестнейшая клевета на революционера».

Ленин в «Правде» от 16 апреля 1917 года.

Есть клевета, которую не опровергают, через нее переступают, чтобы не запачкать сапога. Такова клевета о «связях с Гестапо». Но и ее не Сталин первый выдумал. Сталин рабски повторяет старую клевету английских, русских и др. империалистов о «немецких шпионах Ленине и Троцком», лишь подновив ее словечком Гестапо.

Когда в 1917 году русская буржуазия и ее агенты Милюков, Керенский и др. стремились оклеветать и очернить большевистскую партию, партию, к которой были устремлены все надежды русского рабочего класса и широких слоев крестьянства, — они об’явили ее вождей Ленина и Троцкого «агентами немецкого штаба». Если Сталин сам в ту пору не попал в число оклеветанных вождей — Ленина, Троцкого, Зиновьева — то только потому, что в ту героическую эпоху он был слишком мало заметной и третьестепенной фигурой. Презренный и жалкий Керенский остается по крайней мере верен себе, когда сегодня пишет о том, что не было бы ничего удивительного если Троцкий и Зиновьев состояли в сношениях с Гестапо, ибо, видите ли, Ленин, Троцкий и др. уже в 1917 году были связаны с генералом Людендорфом!

Керенский связывает нить своей собственной старой клеветы против Ленина, Троцкого и Зиновьева с сегодняшней клеветой Сталина против Троцкого и Зиновьева. (Если бы Ленин не умер, он был бы, разумеется, первым и главным агентом Гестапо). Как поучительно это рукопожатие двух клеветников — Керенского и Сталина — через целую эпоху: 1917 — 1936 годы!

В цитате, которую мы привели в качестве эпиграфа к этой главе, Ленин в «Правде» от 1917 года говорит, что «это явная, неслыханная, бессовестнейшая клевета на революционера». Сегодня эти слова более актуальны, чем когда бы то ни было. А с тех пор прошла ведь вся революция!

Когда «Правда» с негодованием писала эти строки, Троцкий еще не был наряду с Лениным вождем Октябрьской революции, когда, по словам самого Сталина, «вся работа по практической организации восстания происходила под непосредственным руководством Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-Революционного Комитета партия обязана прежде всего и главным образом т. Троцкому». (Статья Сталина в «Правде» от 6 ноября 1918 года). Троцкий тогда еще не был, наряду с Лениным и Зиновьевым, создателем и вождем Коммунистического Интернационала. Троцкий тогда еще не был руководителем и организатором побед в гражданской войне.

И может ли быть большее доказательство доверия Ленина к Троцкому, и только к Троцкому, чем известная «карт бланш» Ленина. В 1919 году, в разгаре гражданской войны, Ленин выдал следующий документ Л. Д. Троцкому:

«Товарищи!

Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело.

В. Ульянов-Ленин.»

Эти несколько строчек Ленин написал внизу на пустом бланке Председателя Совнаркома (в июле 1919 года) с тем, чтобы Троцкий мог над подписью Ленина написать любое свое решение, имея под ним заранее подпись Ленина!

Одна из реакционнейших французских газет, клерикальная «Эко де Пари» уже сообщает о том, что и французские троцкисты являются агентами Рейха. «Юманите» немедленно же подхватывает это откровение. О, раз об этом говорит «Эко де Пари», значит сомнений нет. Еще бы, французские троцкисты борятся против французского фронта, того фронта, куда входит и «Юманите» и «Эко де Пари». Французские троцкисты не требуют приостановки классовой борьбы, они не братаются с французской буржуазией и вовсе не склонны простить ей все «грехи» в компенсацию за франко-советский военный союз. Они также не склонны содействовать превращению французских рабочих в инструмент империализма и милитаризма. Сомнений нет, они агенты Гестапо!

Польские большевики-ленинцы — агенты охранки, возглашает «Правда». Еще бы! Их нельзя заставить, как Тореза и Дюкло кричать «Да здравствует Польша Пилсудского!», они в подпольи и в тюрьмах готовят новую Польшу, которая не будет Польшей Пилсудского. Конечно, — они агенты охранки!

Этот «аргумент» не нов, его на себе испытали Ленин и Либкнехт, Троцкий и Роза Люксембург. Его испытал и Маркс: французская бонапартистская печать травила его, как агента Бисмарка. Что-ж, это не такая уж плохая традиция!

Почитайте немецкие фашистские газеты, посмотрите с какой бешеной ненавистью относятся они к Троцкому. Это они советуют выдать Троцкого Сталину! Немецкие фашисты не могут простить Троцкому не только его революционно-исторической роли вообще, но и его революционной политики в Германии. Они знают, что именно Троцкий выдвинул в Германии политику единого фронта, единственную, которая была бы способна победить фашизм — в то время, как Сталин лишь помогал фашизму, об’являя, что социалдемократия и фашизм «близнецы», и что социалдемократия — это левый фашизм. Без Сталина не было бы Гитлера, не было бы Гестапо! Это Сталин помог Гитлеру усесться верхом на германском рабочем классе. И в этом историческом, гораздо более глубоком смысле, Сталин и является агентом Гестапо, — и все его жалкие полицейские махинации не помогут ему снять с себя эту тягчайшую ответственность. Да, если сегодня в Германии существует фашизм и существует Гестапо, то они этим «прежде всего и главным образом обязаны Сталину».

 

Метки:

«СВЯЗЬ» ТРОЦКОГО С ПОДСУДИМЫМИ


На процессе считались установленными следующие связи Л. Д. Троцкого с подсудимыми:

1. Через Седова со Смирновым и Гольцманом. С Гольцманом непосредственно в Копенгагене.

2. Через Седова и непосредственная письменная связь с Дрейцером.

3. С Берманом-Юриным и Фриц Давидом.

4. Через Седова с Ольбергом.

5. С М. Лурье через Рут Фишер — Маслов.

Чтобы помочь читателю легче разобраться в этом вопросе мы прилагаем схему*1 этих связей. Схема начерчена, разумеется, на основе данных процесса, а не действительности.

Смирнов и Гольцман

5-го августа 1936 года, т.-е. за несколько дней до начала процесса, сломлен был и И. Н. Смирнов. Державшийся до того, — Вышинский рассказывает, что допросы Смирнова состояли «из одних слов: я это отрицаю, еще раз отрицаю, отрицаю», — И. Н. Смирнов встал также на путь ложных признаний. Описывая свою встречу с Седовым в Берлине, он говорит: «В процессе нашей беседы, Л. Седов, анализируя положение в Советском Союзе, высказал свое мнение, что в данных условиях, только путь насильственного устранения руководящих лиц в ВКП(б) и советском правительстве может привести к изменению общего положения в стране». Но этого лжесвидетельства недостаточно Сталину. Ему требуются более «четкие» формулировки. Проходит еще неделя, неделя страшных моральных мучений, и 13 августа, накануне подписания прокурором обвинительного акта, Смирнов сдается окончательно. «Я признаю, что установка на террор, как на единственную меру, могущую изменить положение в Советском Союзе, мне была известна из разговора с Седовым в 1931 году в Берлине, как его личная установка»*2.

Во всем этом, разумеется, нет ни слова правды. Правда лишь то, что в июле 1931 года Седов совершенно случайно встретил в огромном берлинском универсальном магазине «Кадеве» И. Н. Смирнова*3. И. Н. Смирнов много лет и близко знал Седова. После секундного замешательства, И. Н. Смирнов согласился встретиться и поговорить. Встреча состоялась. Из разговора выяснилось, что И. Н. Смирнов уже довольно давно находился в Берлине, но не делал никаких попыток связаться с оппозицией и не сделал бы этой попытки, если бы не случайная встреча в универсальном магазине «Кадеве». Это обстоятельство косвенно подтверждают и судебные отчеты, по данным которых И. Н. Смирнов прибыл в Берлин в мае месяце 1931 года. Встреча же Седова со Смирновым произошла только в июле месяце. (Если бы Смирнов — как это хочет представить обвинение — ехал в Берлин со специальной целью связаться с Троцким, представляется непонятным, почему, прибыв в мае, он ждал, т.-е. потерял два месяца).

Собеседники прежде всего обменялись информацией. Во время разговора И. Н. Смирнов, не останавливаясь прямо на вопросе о своем отходе от оппозиции, указал и настоял на том, что между ним и Л. Д. Троцким имеется прежде всего то разногласие, что он, Смирнов, не разделяет точки зрения Л. Д. Троцкого о необходимости вести в СССР политическую работу. Смирнов этим хотел как бы оправдать и об’яснить свой отход от оппозиции. Он, И. Н. Смирнов, считает, что нынешние условия в СССР не позволяют вести никакой оппозиционной работы, и что во всяком случае нужно ждать изменения этих условий. Характерный штрих: говоря об оппозиции, Смирнов говорил вы, а не мы, ваша точка зрения, ваши товарищи и т. д. Смирнов, в частности, без какого бы то ни было предложения со стороны Седова, категорически заявил, что ни в какую связь с большевиками-ленинцами в СССР он вступать не хочет и не вступит. Здесь не место вступать в полемику с точкой зрения Смирнова, но как далеко все это от «террора» или «представительства»*4 Троцкого в СССР. В политических вопросах собеседники установили известную близость взглядов, хотя И. Н. Смирнов и не высказывал этого категорически, вообще подходя к политическим вопросам скорее созерцательно-пассивно. В конце беседы было лишь условлено, что, если представится возможность, И. Н. Смирнов пришлет информацию об экономическом и политическом положении в СССР, с тем, чтобы помочь здесь, заграницей, правильнее ориентироваться в русских вопросах. Но и в этом отношении И. Н. Смирнов никаких обязательств на себя не брал. Стоит ли опровергать, что никаких «террористических» разговоров и «инструкций» не было. Отметим лишь мимоходом всю нелепость того, что Седов лично от себя мог давать «инструкции» И. Н. Смирнову, старому большевику, одному из пионеров и руководителей партии, который по возрасту годился Седову в отцы. Но может быть Седов передавал эти «инструкции» от имени Троцкого? Это отрицал, и категорически отрицал, на суде сам Смирнов.

Встреча носила, таким образом, совершенно случайный, полу-личный характер и во всяком случае стояла вне каких либо организационных связей. Главный интерес этой встречи заключался в том, что она дала возможность непосредственного личного контакта с живым человеком, недавно приехавшим из СССР. В смысле ощущения советской действительности такие личные встречи давали больше, чем десяток самых лучших статей.

Больше года от И. Н. Смирнова не было никаких вестей. Казалось уже, что случайная встреча с ним не будет иметь последствий, даже в смысле получения от него какой нибудь весточки.

И вдруг осенью 1932 года, приехавший из СССР в Берлин советский работник разыскивает Седова. Это был Гольцман. Он сообщил, что И. Н. Смирнов, с которым он был лично близок, узнав о его поездке по служебным делам заграницу, просил его повидаться в Берлине с Седовым.

Гольцман сам никогда не был активным оппозиционером, хотя и относился к оппозиции с симпатией. Он был довольно типичным представителем того слоя старых большевиков, которых в оппозиционной среде называли «либералами». Честные люди, они полусочувствовали оппозиции, но неспособны были на борьбу со сталинским аппаратом; они привыкли не высказывать своих мыслей открыто, приспособляться к аппарату, ворчать в узком кругу, и были не прочь оказать отдельному оппозиционеру, в частности, ссыльному, ту или иную услугу. Гольцман приехал не от имени организации левой оппозиции, — он с ней, как и И. Н. Смирнов не имел никакой связи — не от имени какой нибудь другой группы, ибо таковых не было (тем более не от имени «центра»!), а лично от И. Н. Смирнова, на которого Гольцман и сослался. Смирнов просил его рассказать Седову, что делается в Союзе и передать ему небольшое письмо, посвященное экономическому положению СССР. Письмо это в виде статьи было напечатано в «Бюллетене» (N 31, ноябрь 1932 г.) под заглавием «Хозяйственное положение Советского Союза». Статья эта содержала большой цифровой и фактический материал и имела чисто информационный характер.

Это был единственный документ, привезенный Гольцманом. В остальном он ограничился устными рассказами о политическом положении в СССР, настроениях и пр. На основании его рассказов редакцией «Бюллетеня» была составлена «корреспонденция» из Москвы, которая и появилась в том же номере (N 31).

Из всего характера встречи совершенно очевидно, что никаких «инструкций» или писем Гольцман не получал, да и не просил. Если он вообще повез с собой в СССР какие нибудь материалы, то это мог быть только «Бюллетень».

Свою задачу он видел в том, чтобы внимательно ознакомиться с точкой зрения Троцкого, его оценками, в частности, русских вопросов, с тем, чтобы иметь возможность рассказать об этом Смирнову.

Вскоре Гольцман уехал обратно в СССР. В Копенгаген он не ездил и Троцкого не видел (см. об этом подробно главу «Копенгаген»).

Но так как для целей ГПУ это свидание Гольцмана с Седовым ничего не давало, оно заставило Гольцмана показать о своей мнимой поездке в Копенгаген, с тем, чтобы придать больше веса всему обвинению, связав Гольцмана с Троцким непосредственно. Мы уже видели каким жалким провалом окончилась эта попытка.

Эти два факта, т.-е. то, что свидания Смирнова и Гольцмана с Седовым действительно имели место — единственные крупицы правды в море лжи Московского процесса. Единственные! Все остальное ложь, ложь с начала до конца.

Но что доказывает сам факт встреч Смирнова и Гольцмана с Седовым? Он доказывает, что были встречи и не больше того.

1 января 1932 г. был арестован И. Н. Смирнов. Тогда же, может быть и несколько раньше, был арестован Гольцман. Смирнов был приговорен коллегией ГПУ к десяти годам изолятора «за связь с оппозицией». Сталин и ГПУ уже в тот период, т.-е. в начале 1933 г., несомненно знали все обстоятельства встреч И. Н. Смирнова с Седовым, ибо И. Н. Смирнову нечего было скрывать. Смирнов был арестован один. Никого из его близких друзей (Сафонова, Мрачковский и др.) не арестовали, некоторых из них только выслали. Это одно показывает, что ГПУ — в результате следствия по делу Смирнова — считало установленным, что его связь с «заграницей» имела чисто индивидуальный характер, что никакого «центра» или организованной группы вокруг Смирнова не было. Иначе аресты носили бы широкий характер и к заключению в изоляторе был бы приговорен не один только Смирнов.

С другой стороны, если бы «связь» со Смирновым имела организационный характер, то после ареста И. Н. Смирнова эту связь должен был бы автоматически перенять кто нибудь другой. Из самих же судебных данных с полной очевидностью вытекает, что «связь» была только со Смирновым, и что после ареста Смирнова она прекратилась.

Это не помешало Сталину три с половиной года спустя после ареста Смирнова из этой злополучной встречи — которая уже стоила Смирнову приговора к десяти годам изолятора — сделать новое дело о террористическом центре и терроре и — растрелять Смирнова.

В обвинительном акте всего один раз, да и то лишь вскользь, упоминается имя Гольцмана. Он, де-мол, получил от Троцкого при личной встрече инструкции. В течение всего процесса о Гольцмане говорится, как о получившем террористические инструкции. На процессе ни разу не было сказано, что Гольцман передал эти инструкции Смирнову, единственному подсудимому, с которым Гольцман был лично связан. Сам Гольцман категорически отрицал факт передачи им «инструкции». В качестве передатчика инструкции Троцкого о терроре на процессе фигурирует не Гольцман, а Ю. Гавен, который якобы лично от Троцкого получил террористическую инструкцию и передал ее И. Н. Смирнову. О Гавене, как об единственном передатчике террористических инструкций Троцкого «Об’единенному центру», говорит обвинительный акт, показывает Смирнов, Мрачковский, Сафонова и др. О нем в своей обвинительной речи 5 или 6 раз упоминает и прокурор Вышинский. О том, что Гольцман передал террористические инструкции Троцкого, на суде не было ни одного показания. Между тем дело Гавена почему-то «выделено», и он не привлечен к процессу, даже не в качестве свидетеля. Гольцман же расстрелян за «инструкции», которые он получил, но никому не передал.

Таково положение в течение всего процесса. В приговоре же все происходит наоборот. Имя Гавена, даже не упомянуто; в качестве передатчика указаний Троцкого о терроре Об’единенному центру, назван Гольцман.

В важном, как и во второстепенном конца краю нет путаннице! Эта путанница неизбежна, ибо она вытекает из всего характера процесса — грубой и наглой полицейской махинации.

Стоит ли говорить, что Троцкий не передавал через Ю. Гавена, не больше, чем через кого нибудь другого, никаких террористических инструкций и вообще с Гавеном заграницей не встречался, как не встречался ни с одним из подсудимых.
Пропавшая грамота

(«Письмо» Троцкого к Дрейцеру)

Как известно, обвинение на процессе не располагало ни одним вещественным доказательством, ни одним подлинным документом или письмом. Чтобы заполнить этот пробел, в деле цитируется, хоть и по памяти, но в кавычках «письмо» Троцкого к Дрейцеру и Мрачковскому, оригинал которого, разумеется, отсутствует.

История эта начинается с поездки Дрейцера в Берлин (осенью 1931 г.), где «он два раза встречался в кафе на Лейпцигерштрассе с Седовым (сыном Троцкого). Седов сказал ему тогда, что директивы будут присланы позднее».

Все это чистейший вымысел. Седов не только никогда не встречался в Берлине с Дрейцером, но и вообще с ним никогда не встречался и лично они друг друга не знали. (Для знающих Берлин, отметим в скобках, что кафе на Лейпцигерштрассе очень мало подходящее место для конспиративных свиданий).

Выше цитируемые три строчки — это все, что Дрейцер сообщает о своем свидании в Берлине. «Инструкций» не было, о терроре разговоров тоже не было. Зачем же, спрашивается, нужно было ГПУ «посылать» Дрейцера на свидание в Берлин? Это мы сейчас узнаем. Перескакивая через три года, Дрейцер показывает дальше, что «в октябре 1934 года сестра Дрейцера привезла ему из Варшавы немецкий кинематографический журнал, переданный ей для Дрейцера агентом (?) Седова. В журнале Дрейцер легко обнаружил — так как еще в Берлине условился с Седовым о таком способе связи (вот она разгадка! Теперь понятно, почему ГПУ выдумало свидание в Берлине) — написанное химическими чернилами собственноручное письмо Троцкого, заключавшее в себе террористические акты против Сталина и Ворошилова… Письмо это Дрейцер немедленно переслал Мрачковскому, который… из соображений конспирации его сжег».

Небезинтересно отметить, прежде всего, что столь важное показание Дрейцер дал лишь после многих недель, а может и месяцев допросов (в томе его показаний оно отмечено страницами 102 и 103). Понадобилось 100 страниц, вымученных признаний, чтобы «вспомнить» столь важный факт.

Письмо привезено из Варшавы. Ни Троцкий, ни Седов в Варшаве никогда не были. Каким путем получила никому неизвестная сестра Дрейцера (почему она не была вызвана в качестве свидетельницы?) собственноручное и столь конспиративное письмо Троцкого, через кого, от кого, при каких обстоятельствах — обо всем этом нам благоразумно не сообщается ни слова. Если ad absurdum допустить, что Троцкий действительно мог написать письмо с директивой убить Сталина, то нельзя все же допустить, чтобы Троцкий был настолько не осторожен, чтобы доверить такое письмо совершенно неизвестной ему сестре Дрейцера, к тому же написать его собственноручно, как бы нарочно для того, чтобы дать ГПУ убийственную улику против себя. Письмо не было даже зашифровано*5! Образ действий достойный гимназиста-террориста, а не опытного в конспиративных делах старого революционера. Если ГПУ письмо не перехватило, то только потому, что оно никогда не было написано.

Дрейцер дальше показывает, что получив письмо в Москве, он ознакомился с его содержанием. Письмо было написано химическими чернилами, таким образом, чтоб прочесть его, оно должно было быть проявлено. Проявив и прочитав письмо, Дрейцер посылает его Мрачковскому в Казакстан. Как надлежит поступить в таком случае? Нужно переписать письмо заново, снова химическими чернилами, не говоря уже о том, что его нужно зашифровать. А как поступает Дрейцер?

Мрачковский показывает, что «в декабре 1934 года, находясь в Казакстане, он получил от Дрейцера написанное химическим способом письмо Троцкого… Мрачковский подчеркивает, что он прекрасно знает почерк Троцкого, и что он не имеет ни малейшего сомнения в том, что письмо действительно было написано Троцким».

Эти подробности представляют огромный интерес. Оказывается, что Дрейцер не переписывал письма Троцкого, а послал Мрачковскому проявленный им оригинал.

Дрейцер посылает Мрачковскому в Казакстан иностранный журнал, на полях которого совершенно открыто, как бы обыкновенными чернилами, написано было рукой Троцкого письмо, да еще какое письмо — с призывом убить Сталина и Ворошилова!

Мы не сомневаемся, что за всю историю революционной борьбы никогда нигде еще не было случая пересылки проявленного химического письма (и какого письма!) совершенно открыто за тысячи километров. Этот случай был бы беспримерным в истории нелегальной переписки. Был бы, говорим мы, — ибо его не было. «Было» же нечто еще более фантастическое. Мрачковский, оказывается, получил оригинал письма Троцкого («написанное химическим способом») — не проявленным. Таким образом, с посланным Дрейцером проявленным письмом в пути произошло чудесное превращение: Мрачковский получил его не проявленным! Таких случаев не только в революционной практике, но и вообще в природе еще не было.

Нет, какая бездарность, какое низкое качество продукции! Сталинский бюрократ-следователь и соврать то как следует не умеет.

Но нужно еще сказать несколько слов о содержании и стиле этой аляповатой фальшивки.

На суде приведены два варианта письма, один по «воспоминаниям» Дрейцера, другой — Мрачковского. Оба варианта, внешне похожие, расходятся в одном очень существенном пункте. У Мрачковского говорится, что Троцкий давал указания «на случай войны надо занять пораженческую позицию». У Дрейцера, что «надо в случае войны использовать всякие неудачи…».

Левая оппозиция всегда непримиримо стояла на позиции безоговорочной защиты СССР. В варианте Мрачковского, Троцкий в письме делает поворот на 180 градусов в этом столь важном вопросе, занимая позицию прямо противоположную той, которую левая оппозиция и Троцкий в течение многих лет защищали, в том числе и в своих последних работах. Один этот пункт письма не мог не поразить адресатов, но не мог не запомниться им прочно, навсегда, ибо он означал разрыв со всем прошлым. Между тем в этом важнейшем вопросе показания Дрейцера и Мрачковского противоречат друг другу.

Нельзя также не отметить, что письмо Троцкого, в котором он предлагал убить Сталина и Ворошилова, занять пораженческую позицию, организовать нелегальные ячейки в армии, — состоит всего из 8-9 строчек! Думается, что столь экстравагантную «платформу» следовало бы по крайней мере попытаться обосновать. И еще одно: если бы Мрачковский или Дрейцер действительно получили подобное письмо, они несомненно сочли бы это за грубую провокацию.

Эта бездарная и безграмотная фальшивка в отношении «качества» значительно уступает другим образцам «полицейского» производства, вроде знаменитого «письма Зиновьева», не говоря уже о бордеро в деле Дрейфуса.

Да, похоже на то, что процесс «ставился» вредителями.

[Приведена Схема.]

Подведем краткие итоги (см. схему).

1) Берман-Юрин и Фриц Давид не связаны ни с кем из подсудимых. Их удалось включить в процесс лишь при помощи тоненькой ниточки, связывающей их с Троцким и Седовым. Мы уже показали, что эта «ниточка» гепеуровского производства. Оборвем ее. Берман-Юрин и Фриц Давид повисают в воздухе. Становится очевидным, что они включены в процесс в порядке амальгамы.

2) Ольберг, кроме Седова, ни с кем из подсудимых не связан. Мы также уже показали, что за человек был Ольберг, какой характер имела эта «связь», прекратившаяся в 1932 г. Оборвем и эту ниточку. Ольберг также повисает в воздухе; в процесс он включен для амальгамы.

3) М. Лурье включен в процесс через Рут Фишер — Маслова, которые якобы передали ему, в начале 1933 года в Берлине террористическую инструкцию Троцкого. Но Троцкий в тот период вообще не имел никакой связи*6 с Рут Фишер и Масловым, ибо они стояли на разных политических позициях (связь эта установилась лишь в 1934 г.). Разумеется чистейшим абсурдом является и предположение, что Рут Фишер и Маслов от своего имени давали «инструкции» Зиновьеву. Ниточка, связывающая антитроцкистского заборного публициста, М. Лурье, с Троцким обрывается в двух местах*7 (они легко рвутся эти гнилые ниточки)

4) Дрейцер. Все необходимое об этой связи сказано в этой главе. Оборвем и эту ниточку.

5) Остается треугольник Седов — Смирнов — Гольцман. Он начерчен нами — в отличие от других линий — сплошной чертой, ибо самый факт встреч — правда. Единственная правда во всем процессе. Встречи эти состоялись в 1931 и в 1932 г.г. С тех пор никакой связи не было; с начала 1933 г. и Смирнов, и Гольцман сидели в тюрьме. (Ниточка, связывавшая Троцкого с Гольцманом непосредственно, была «разорвана» в предыдущей главе).

И эти две встречи, — один участник которых (Смирнов) категорически отрицал получение террористических инструкций от Троцкого: это было «личное мнение Седова», говорит он; другой (Гольцман) террористических инструкций не передал и так безнадежно скомпрометировал себя своей «поездкой» в Копенгаген — должны доказать причастность Троцкого к террористической деятельности, к убийству Кирова, в частности! А в приговоре ведь сказано, что «Л. Троцкий из заграницы… усиленно форсировал подготовку убийства Кирова» (хотя на самом процессе об этом не упоминалось ни разу).

Чтобы об’яснить, зачем нужно было убить, никакой самостоятельной роли не игравшего, Кирова, нам указывали, что это была месть зиновьевцев за то, что Киров громил их в Ленинграде. Но причем тут Троцкий? Когда Киров громил в Ленинграде зиновьевцев, они левой оппозиции были столь же враждебны, как и сталинцы.

О роли Троцкого в убийстве Кирова гораздо красноречивее показал Зиновьев: «По моему, Бакаев прав, когда он говорит, что действительными и главными виновниками злодейского убийства Кирова явились в первую очередь, я — Зиновьев, Троцкий и Каменев».

Четыре года Зиновьев с Троцким руководят невиданной по размаху террористической деятельностью. И один из главных подсудимых — Зиновьев — говорит о роли самого главного обвиняемого — Троцкого — в крайне неуверенной форме («по-моему), с ссылкой на третье лицо.

Без комментарий.

На основании бесспорных фактов мы показали, что ни террора, ни «центра» не было; мы также показали, чего стоят «связи» Троцкого с подсудимыми. От сталинской «схемы» осталось лишь пустое место. Чтоб заполнить его «схемой», соответствующей действительности, достаточно было бы начертить два прямоугольника: один большой — Сталин; другой поменьше — Ягода. Московский процесс это их творчество, сначала и до конца, в каждой мелочи.

*1 См. стр. 40.

*2 На этом примере снова обнаруживается, какова следовательская техника: подсудимых постепенно со ступеньки на ступеньку толкают на ложные признания.

*3 При описании этой встречи Смирнова с Седовым, как и в ряде других вопросов, где речь идет о Седове, мы пользуемся его показаниями.

*4 На суде Смирнов все время называется «представителем» Троцкого в СССР. Подобное личное «представительство» — «младший вождь» представляет не организацию, а «старшего вождя» — было разумеется совершенно чуждо оппозиции и, наоборот, является весьма типичным для бюрократии вымыслом, по образу и подобию своему: «вождь» и его личные представители — клевреты. Но и вообще, как мог Смирнов иметь «представительство» от оппозиции, он, который публично порвал с ней, при наличии в СССР тысяч верных делу большевиков-ленинцев? Левую оппозицию в СССР до 1934 года возглавлял Раковский, моральный авторитет которого в тот период не мог итти в сравнение с авторитетом И. Н. Смирнова.

*5 Гольцман же показал, что существовал шифр для переписки с Троцким.

*6 Обстоятельство это может быть установлено на основании документов и многочисленных свидетельских показаний.

*7 Что касается «связи» М. Лурье с Зиновьевым, то интересно отметить, что М. Лурье, привезший в Москву в марте 1933 г. столь важные террористические инструкции Зиновьеву, встретился с ним лишь в августе 1934 года!

 

Метки:

КОПЕНГАГЕН


Копенгаген играет очень большую роль на процессе. Там якобы происходили «свидания» Троцкого с террористами, оттуда якобы шли «инструкции» Троцкого о терроре. Мирную столицу Дании троцкисты — если верить судебным отчетам — превратили в своего рода заграничный «террористический центр». Вопрос этот требует, следовательно, всестороннего рассмотрения.

Осенью 1932 года датская социал-демократическая студенческая организация пригласила тов. Троцкого прочитать в Копенгагене доклад о русской революции. Считая, видимо, неудобным отказать студентам, датское правительство дало Л. Троцкому визу в Данию сроком на 8 дней. Выехав из Стамбула 14 ноября 1932 г., Л. Д. Троцкий (кружным путем через Францию) прибыл 23 ноября 1932 г. в Данию. В Копенгагене Троцкий оставался восемь дней, покинув его утром 2-го декабря, чтоб вернуться в Стамбул снова через Францию.

Обвинительный акт и приговор говорят о том, что Троцкий занимается террористической деятельностью около пяти лет (1931-1936). За эти пять лет, в Копенгагене Л. Троцкий провел всего восемь дней. Но по какому то странному совпадению все «террористы», якобы видевшиеся с Троцким (Гольцман, Берман-Юрин, Фриц Давид) избрали — и совершенно независимо друг от друга! — местом своего свидания с Троцким именно Копенгаген и одну и ту же неделю: 23 ноября — 2 декабря 1932 года. Ни о каких других свиданиях или встречах в других городах данных или даже намеков в судебных отчетах нет.

Уже одно это обстоятельство — одна единственная деятельная «террористическая» неделя за пять лет! — не может не вызвать недоумения. Постараемся раз’яснить. Копенгаген был выбран следователями ГПУ по соображениям собственного удобства: близко от Берлина, туда несложно проехать, а главное — точные даты и обстоятельства пребывания Троцкого в Копенгагене обошли все газеты. Это давало следователям ГПУ необходимый «материал». Свидания же в Стамбуле или в уединенных деревушках во Франции, где проживал Л. Д. Троцкий за эти годы, представлялись, очевидно, ГПУ слишком опасным экспериментом. Недостаток «материала» увеличивал риск провала.

Наметив Копенгаген, ГПУ направило туда не только «террористов» Гольцмана, Берман-Юрина и Фриц Давида, но и Седова. Вот, что рассказывает о своей поездке в Копенгаген Гольцман:

«Седов сказал мне… было бы хорошо, чтобы Вы со мной поехали в Копенгаген (к Троцкому)… Я согласился, но заявил ему, что ехать вместе нам нельзя по конспиративным соображениям. Я условился с Седовым, что через два-три дня я приеду в Копенгаген, остановлюсь в гостиннице Бристоль, и мы там встретимся. Прямо с вокзала я пошел в гостинницу и в фойе встретился с Седовым»*1.

Это описание очень подкупает столь редкими на этом процессе фактическими данными. В частности, названа даже гостинница Бристоль, в фойе которой произошла встреча Гольцмана с Седовым. Беда только в том, что в Копенгагене вообще не существует гостинницы «Бристоль». Такая гостинница существовала, но в 1917 году она закрылась и самое здание было снесено*2.

Может быть Гольцман, а может быть кто-либо из его следователей, в дореволюционные годы бывал в Копенгагене и останавливался в гостиннице «Бристоль». Может быть следователи просто решили, что нет в Европе крупного города без гостинницы «Бристоль». Все может быть… Но бездарные лентяи-следователи сделали бы лучше, если бы потрудились навести сперва нужную справку. А то ведь получилось прямо «вредительство»! И что остается после этого от всех столь подкупающих своими подробностями показаний Гольцмана, важнейшего свидетеля обвинения? И не бросает ли один только этот факт яркий свет на весь процесс?

Поездка Седова в Копенгаген

Но это еще не все. Гольцмана, как мы видели, заставляют сказать, что он в Копенгаген поехал не один — в Копенгаген, по соглашению с ним, поехал и Седов. Описывая обстановку своего разговора с Троцким, Гольцман сообщает новые интересные подробности: «Очень часто приходил и выходил из комнаты сын Троцкого, Седов». Новое вредительство! Седов никогда в своей жизни не бывал в Копенгагене. Это звучит почти невероятно, но тем не менее это факт. Дело в том, что Седов для того, чтобы иметь возможность поехать в Копенгаген из Берлина, где он в то время постоянно проживал, должен был получить в Берлинском Полицейпрезидиуме визу на выезд и обратный в’езд в Германию (так называемый, зихтфермерк). Получение такой визы для бесподданного связано обычно с большими трудностями.

Когда выяснилось, что Л. Д. Троцкий приезжает в Копенгаген, Седов немедленно начал хлопоты — через своего постоянного адвоката, ныне покойного Оскара Кона, — для получения разрешения на выезд и обратный в’езд в Германию, надеясь без труда получить после этого визу для в’езда в Данию. Так как первоначально предполагалось, что Троцкому для лечения виза в Дании будет продлена еще на несколько недель, то проволочка в Берлинском Полицейпрезидиуме на первых порах не особенно беспокоила ни Седова, ни его родителей. Довольно неожиданно, по истечении восьмидневного срока, датское правительство, в крайне резкой форме предложило Троцкому покинуть пределы Дании. Седову не оставалось уже никакой возможности встретиться с родителями в Копенгагене. Была сделана последняя попытка повидаться, хотя бы в течение того короткого времени, которое Троцкий должен был провести во Франции на пути из Копенгагена в Стамбул (Дюнкирхен — Марсель через Париж). Н. И. Троцкая отправила подробную телеграмму Эдуарду Эррио, тогдашнему французскому премьер-министру, с просьбой дать ее сыну, Седову, разрешение на приезд во Францию всего на несколько дней, с тем, чтобы повидаться с ним после разлуки в несколько лет. Эту телеграмму можно несомненно найти в архивах французского министерства иностранных дел. Седов, со своей стороны, при содействии Оскара Кона, добился, наконец, в Берлинском Полицейпрезидиуме получения разрешения на обратный в’езд в Германию, без которого он не мог получить французской визы. 3 декабря*3 1932 года Седов получил требуемое разрешение немецкой полиции и в тот же день французское консульство в Берлине получило телеграфное распоряжение о выдаче Седову визы на в’езд во Францию сроком на пять дней. 4 декабря утром Седов выехал в Париж, — 6 декабря в 10 час. утра он встретился в Париже, на Гар дю Нор в вагоне, с Троцким, который не останавливаясь в Париже ехал из Дюнкирхена в Марсель.

Все вышесказанное может быть проверено на основании документов: 1) паспорт Седова с соответственными визами, штемпелями при проезде франко-германской границы туда и обратно; 2) телеграмма Троцкой Эррио с просьбой дать визу ее сыну, с которым ей не удалось повидаться в Копенгагене; 3) справка датских властей о том, что Седов никогда не просил и не получал визы в Данию.

Но, могут сказать, — может быть Седов ездил в Данию «нелегально»? Допустим. Но зачем же тогда, спрашивается, было Седову — после того, как ему удалось повидаться в Копенгагене с родителями, побывав там нелегально, — ехать несколькими днями спустя на новое свидание с ними во Францию, поездка куда была сопряжена с такими трудностями и хлопотами (телеграмма Эррио и пр.)?

Но в нашем распоряжении имеются и неопровержимые доказательства того, что во время пребывания Троцкого в Копенгагене, Седов оставался безвыездно в Берлине:

1. В течение этих восьми дней Троцкий или его жена почти ежедневно, а иногда и два раза в день, говорили с Седовым по телефону, вызывая из Копенгагена квартиру Седова в Берлине. Это может быть установлено и будет установлено — на копенгагенской центральной телефонной станции.

2. В виду того, что поездка Троцкого из Стамбула в Копенгаген сопровождалась неистовой травлей мировой реакции, ряд друзей и единомышленников т. Троцкого поспешил выехать в Копенгаген. Их там было больше 20 человек. Все они под присягой подтвердят, что Л. Седова не было в Копенгагене. Позволим себе сослаться на одно такое показание. Его автор уже ранее цитированный нами Э. Бауэр, ныне член правления САП, в прошлом член немецкой левой оппозиции. В сентябре 1934 года, в результате острых политических разногласий, Э. Бауэр порвал с организацией б.-л., причем разрыв этот сопровождался весьма резкой полемикой. С того времени Э. Бауэр не находится ни в какой, ни политической, ни личной связи с членами троцкистской организации «поэтому — как он сам пишет в своем показании — с моей стороны не может быть и речи о каком нибудь пристрастии к троцкистам». Дальше он пишет:

«С первых дней пребывания Троцкого в Копенгагене я ежедневно в Берлине разговаривал с Седовым либо лично, либо по телефону, в связи с тем, что я собирался поехать в Копенгаген. 1-го декабря 1932 года вечером я выехал в Копенгаген. Седов провожал меня на вокзал… и остался в Берлине. 2 декабря утром мы (Бауэр и еще одно лицо) приехали в Копенгаген… и уже двумя часами позже, между 10 и 11 час. утра, я выехал вместе с Л. Д. Троцким и его женой на автомобиле из Копенгагена, причем Седова с нами не было, да и приезд его был бы технически невозможен».

В нашем распоряжении имеется уже около десяти подобных показаний и будет еще гораздо больше. Весь этот материал мы немедленно предоставим авторитетной комиссии или суду, который займется расследованием этого дела.

Так обстоит дело с показаниями главного свидетеля Гольцмана, который все же был старым большевиком. Стоит ли после этого останавливаться на показаниях проходимцев и сталинских агентов Берман-Юрина и Фриц Давида. Ни Троцкий, ни Седов — повторим это еще раз — этих людей никогда в глаза не видели, ни в Копенгагене, ни в другом месте; об их существовании они впервые узнали из сообщений о Московском процессе.

Мы уже отметили выше, что во время пребывания Л. Троцкого в Копенгагене туда прибыло несколько десятков друзей и товарищей. Опасаясь возможных инцидентов, эти товарищи организовали очень серьезную охрану Троцкого. В рабочий кабинет Л. Д. Троцкого нельзя было пройти иначе, чем через другую комнату, где беспрерывно находилось 4-5 человек. Каждый визитер должен был пред’явить удостоверение личности. Этому режиму подвергались все без исключения приходящие, в частности, многочисленные журналисты, фотографы, синеасты и пр. Ни Берман-Юрин, ни Фриц Давид и ни кто иной не могли проникнуть к Троцкому без того, чтобы об этом были осведомлены дежурившие в первой комнате товарищи.

Предварительным, но совершенно точным расследованием, проведенным товарищами, которые были в Копенгагене, удалось установить, что у Троцкого в Копенгагене был всего один человек, говорящий по русски. Это некий Абрам Сенин (Соболевич), в то время литовский гражданин и член берлинской организации оппозиции. Он приехал к тов. Троцкому в последний день его пребывания в Копенгагене (одновременно с Э. Бауэром) и разговаривал с Троцким не больше часа, в условиях крайней спешки перед внезапным от’ездом. Поездка Сенина в Копенгаген состоялась по настоянию ряда берлинских друзей Л. Троцкого, которые хотели сделать последнюю попытку спасти Сенина от капитуляции перед сталинцами, к которой он все больше склонялся. Попытка не увенчалась успехом, несколько недель спустя Сенин вместе с 3-4 друзьями перешел к сталинцам, о чем тогда же появились сообщения в сталинской и оппозиционной печати. Из самого характера встречи Л. Троцкого с полукапитулянтом Сениным совершенно очевидно, что Троцкий никакого доверия к Сенину питать не мог и вообще не мог рассматривать его больше, как единомышленника.

В заключение мы должны еще остановиться на одном из показаний Ольберга, которое относится к Копенгагену. «Я — говорит Ольберг, — собирался вместе с Седовым поехать в Копенгаген к Троцкому. Наша поездка не удалась, в Копенгаген отправилась жена Седова, Сюзанна, и вернувшись оттуда привезла письмо*4 Троцкого, адресованное Седову, в котором Троцкий соглашался с моей поездкой в СССР» и пр.

Никто, разумеется, не обязан знать имени жены Седова, но Ольбергу, который претендует на совершенную интимность с этим последним («мы встречались (с Седовым) почти еженедельно, а иногда и два раза в неделю, встречались мы в кафе… либо я бывал у него на квартире», показывает Ольберг), следовало бы знать, что жену Седова не зовут Сюзанной. Дальше Ольберг, как мы видели, утверждает, что эта самая Сюзанна «вернувшись оттуда (из Копенгагена в Берлин) привезла письмо Троцкого». Жена Седова в Копенгагене действительно была*5, но оттуда она выехала не в Берлин, а непосредственно в Париж, где и оставалась довольно продолжительное время. Этот факт может быть совершенно точно установлен на основании паспорта жены Седова. Совершенно очевидно, что ехавшей в Париж жене Седова Троцкий не мог передать письма для находящегося в Берлине Седова. Но, могут возразить нам снова, может быть жена Седова все же «нелегально» была в Берлине. «Нелегальные поездки» не романтика, а печальная необходимость для тех, у кого нет бумаг. Но зачем человеку, имеющему хороший легальный паспорт для проезда во все страны, в большинство из которых ему не требуется даже виз, ехать нелегально? Это просто несерьезно.

Так обстоит дело с Копенгагеном, «заграничным террористическим центром», единственным европейском городом, названном на процессе. Помимо подлости, сколько бездарности, — какой жалкий, безнадежный провал!

*1 Нельзя не отметить и следующего. Гольцман был советским гражданином и в качестве такового получение визы в какую либо страну, в том числе и в Данию, было для него связано с почти непреодолимыми трудностями, если это ходатайство не было поддержано советским посольством. О поддержке посольства в данном случае не могло быть, разумеется, и речи. Гольцман мог, таким образом, проехать в Копенгаген только нелегально. Странно, что суд не заинтересовался этим обстоятельством и не выяснил при помощи каких бумаг Гольцман проехал в Данию, где он достал эти бумаги и пр.

*2 См. об этом подробнее в датской газете «Социалдемократен» от 1 сентября 1936 г.; также в Бедекере.

Фальсификаторская работа идет полным ходом и после процесса. В вышедшем позже других английском отчете о процессе, гостинница Бристоль уже не упоминается!

*3 Троцкий же покинул Копенгаген, как мы уже указывали, 2 декабря.

*4 Очень забавно содержание этого «письма» Троцкого об Ольберге, которого читатель знает уже достаточно. Видимо, чтоб подбодрить себя, Ольберг сообщает, что в своем письме Троцкий «полностью (!) согласен» с кандидатурой Ольберга для поездки в СССР. Троцкий считает Ольберга «абсолютно (!!) подходящим (??) человеком, на которого можно вполне (!!) положиться». Все письмо сплошной дифирамб Ольбергу!

*5 Сведения об этом ГПУ могло иметь своими путями, в частности, через вышеупомянутого Сенина, сыгравшего в дальнейшем довольно темную роль.

 

Метки: ,

ПОКУШЕНИЯ, КОТОРЫХ НЕ БЫЛО


Помимо общих разговоров о терроре, передач «инструкций», всевозможных «террористических» установок и пр. в деле все же упоминается несколько конкретных «покушений». Разберем их одно за другим.

1. Пара Берман-Юрин — Фриц Давид.

Покушение на Сталина

Прибыв в марте 1933 года в Москву*1, Берман-Юрин и Фриц Давид решили устроить покушение на Сталина на XIII пленуме Коминтерна (декабрь 1933 г.). Берман-Юрин показывает, что «план провалился», ибо Фрицу Давиду не удалось достать билета для Берман-Юрина, «который должен был стрелять в Сталина». Фриц Давид дает другую версию: «Эти замыслы сорвались, так как на XIII пленуме товарищ Сталин не присутствовал». Немножко похоже на историю с горшком данным взаймы: во-первых, говорит, я ей вернула горшок целехеньким, во-вторых, он уже был разбит, а, в-третьих, я у нее горшка не брала. Этого третьего здесь как будто бы не хватает, на самом деле и оно есть. Ни билета не было, ни Сталина не было, ни… попыток устроить покушение не было.

Но Фриц Давид и Берман-Юрин не унывали от этого неуспеха. Дело в том, что ими «были разработаны два конкретных (!) плана покушения на Сталина». Оставался второй план: осуществить покушение на Сталина на VII конгрессе Коминтерна.

План этот был несомненно блестящ, к тому же он соответствовал «директивам» Троцкого: не просто убить Сталина, а обязательно при музыке и овациях, «перед международным форумом», как о том показал Берман-Юрин. Но план этот все же имел, на наш взгляд, одно существенное неудобство. Последний до того конгресс Коминтерна (VI) состоялся в 1928 г. С 1928 г. до 1933 г. прошло уже больше пяти лет, а о новом конгрессе ничего не было слышно. В нарушение устава Коминтерна Сталин откладывал конгресс из года в год, намереваясь, по возможности, вообще его не созывать. В пропаганде левой оппозиции заграницей за все эти годы вопрос о несозыве конгресса Коминтерна играл большую роль. Вот, что писал, например, Троцкий в декабре 1934 года (подобных цитат можно найти десятки): «Правящая сталинская группа, по существу, давно уже махнула рукой на Коминтерн. Одним из самых ярких доказательств этого является отказ Сталина в созыве международного конгресса». («Б. О.», N 41).

Берман-Юрин и Фриц Давид были переброшены Троцким, тем самым Троцким, который полагал, что конгресс вообще не будет созван, и одновременно же, как показывает Берман-Юрин, предлагал этому последнему «приурочить покушение к конгрессу»! И вот вместо действий «террористы» ждут… конгресса. Ждут год, ждут два и, наконец, через два с половиной года все же дождались. После перерыва в семь лет — 1928-1935 — созван, наконец VII конгресс. Можно возразить: ждали то они долго, но зато по крайней мере хорошо подготовили и «разработали конкретный план». Предоставим слово судебному отчету: «На конгресс Коминтерна проник только один Ф. Давид, так как для Берман-Юрина не мог достать билета. Фриц Давид, по его словам, не мог совершить теракта потому, что приблизиться к Сталину было невозможно… Он, Фриц Давид, сидел в ложе, в ложе же было много народу, не было никакой возможности стрелять».

Очевидно Фриц Давид полагал, что его посадят в Президиум и что на конгрессе «не будет много народу»…

Тем дело и кончилось. Но, как, спрашивается, обо всем узнало ГПУ? Или эти «террористы» сами пошли в ГПУ, чтоб рассказать о своих неудачах? И не сделай они этой ошибки, они вероятно и сегодня не только здравствовали бы, но и подготовляли — с неменьшим успехом — новое покушение на Сталина, приуроченное, скажем, к VIII конгрессу Коминтерна (1940 год? 1945?).

И так выглядит единственная «конкретная» попытка покушения на Сталина! Впрочем сам суд, видимо, не очень берет всерьез эту гепеуровскую историю, ибо ни словом не упоминает о ней в приговоре.

2. Террорист Ольберг покушается на Сталина

Так же как и Берман-Юрин и Фриц Давид, Ольберг «получил инструкции» о террористической деятельности от Троцкого. Так же как и Берман-Юрин и Фриц Давида Троцкий Ольберга никогда в глаза не видал (хотя — в отличие от первых двух — и слышал о нем, правда, только с плохой стороны)*2.

Ольберг совершил три поездки в СССР. Получив в 1932 г. «террористические инструкции» он в конце марта (!) 1933 г. выехал в Советский Союз и оставался там до июля 1933 г.; 1 1/2 месяца зачем-то скрывался в Москве, а затем отправился в Сталинбад, где устроился преподавателем истории. Сталинбад, отстоящий от Москвы и, таким образом, от всех вождей на какие-нибудь 4.000 с лишним километров, было очевидно Ольбергом выбран в качестве наиболее подходящего места для террористической деятельности. Но скоро Ольбергу пришлось вернуться в Прагу, ибо его воинские документы были не в порядке. В СССР Ольберг поехал вторично в марте 1935 года, но пробыл там всего лишь несколько дней, так как имел туристскую визу. В июле 1935 г. Ольберг в третий раз едет в СССР. Последние две поездки Ольберг совершает по знаменитому паспорту республики Гондурас (единственному вещественному доказательству официально упоминаемому в деле). «Пробыв короткое время в Минске (Ольберг) отправился в Горький, связался с Елиным и Федотовым, получил работу в Горьковском педагогическом институте, где оставался до дня ареста».

Читая эту невероятную историю, можно подумать, что в СССР не существует ГПУ! Вышинский проявляет большое любопытство по части гондурасского паспорта Ольберга, не были ли его родители в Гондурасе или может быть бабушка? Спрашивается, почему же ГПУ в свое время не проявило этого интереса к поездкам Ольберга? Все, кто имеют понятие о том, в каких условиях даются визы в СССР и как строго наблюдает ГПУ за приезжими даже «солидными» иностранцами, признают всю эту историю невероятной. Приезжает человек (и не в первый раз) с экзотическим и мало солидным паспортом республики Гондурас, ни слова не говорит на американских языках, а говорит… по русски. Более подозрительного иностранца трудно и придумать. Между тем Ольберг не только беспрепятственно в’езжает, выезжает и снова в’езжает в СССР, но и получает официальную преподавательскую должность в Государственном педагогическом институте! Мы позволим себе утверждать со всей категоричностью: Ольберг мог получить визу в СССР, поехать туда и устроиться там на работе только при содействии советских властей, в том числе и ГПУ.

Но вернемся к «террористической» деятельности Ольберга. Прошло три года — 1932-1935, — а об этой деятельности не сообщено ни слова. Приехав в Горький, в июле 1935 г., «Ольберг узнал от Федотова, что боевые дружины организованы еще до его приезда. Ольбергу оставалось только выработать самый план покушения».

Отметим, что ни Елин, ни Федотов (который оказывается никем иным, как директором педагогического института, в котором преподавательствовал Ольберг!) не вызваны в суд, ни в качестве подсудимых, ни в качестве свидетелей. Отметим также, что если бы в Горьком действительно существовали террористические «боевые дружины», организованные Федотовым, то представляется совершенно непонятным, зачем Федотову нужен был Ольберг. Молодой человек, без роду и племени, никакого понятия не имевший ни о террористической, ни о конспиративной деятельности вообще, должен руководить — «вырабатывать план»! — уже налаженной — гораздо более опытными людьми — террористической организации. Но в чем же заключался самый план? «Террористический акт должен был быть совершен 1 мая 1936 г. в Москве» — это все, что мы узнаем из судебных отчетов. Ни кем, ни где, ни каким путем — об этом нам ничего не говорят. «Что помешало осуществлению этого плана?», спрашивает Вышинский. «Арест», отвечает Ольберг.

Такова история этого «покушения». Это, впрочем, не мешает продажным борзописцам из «Правды» (Л. Ровинский, 22 августа) сообщать, что «кипучей была террористическая и шпионская деятельность Ольберга»… Он не только «организовывал террористические шпионские группы», но и «выучивал террористов стрелков и бомбометателей». Ни о стрелках, ни о бомбометателях в судебных отчетах ничего не говорится. Позволим себе усомниться в том, что штудировавший политические науки В. Ольберг, когда нибудь видел бомбу, — за исключением той «бомбы», которую учинил ему Сталин.

3. Лурье N 1 и Лурье N 2 покушаются на Ворошилова, в частности, и на других «вообще»

Н. Лурье утверждает, что он занимался троцкистской деятельностью с 1927 года, т.-е. около девяти лет. К сожалению, только — об этом никому не было известно. Ни один троцкист ни в одной стране, ни в 1927 г., ни позже, никогда не встречался с Н. Лурье. На все наши попытки получить справки об Н. Лурье, мы отовсюду получали один ответ — неизвестен. К сожалению, в числе наших адресатов нет ГПУ, оно наверное могло бы дать интересные справки, и, в частности, с какого, с 1927 или другого года началась «деятельность» Н. Лурье.

Начало своей террористической деятельности Н. Лурье рисует так: «В начале 1932 года Моисей Лурье мне сказал, что пора (!!) ехать в СССР и проводить там террористическую работу». Один этот развязно-веселый тон чего стоит! Довольно мы, говорит, с тобой на бильярде играли, «пора» и закусить, то-бишь проводить «террористическую работу». В Москве Лурье встречается с некими Константом и Липшицом, которых он называет «немецкими троцкистами», но которые, опять таки, неизвестны ни одному настоящему троцкисту. (Кстати сказать, ни Констант, ни Липшиц не привлекаются к суду и не вызываются в качестве свидетелей. Так уж заведено на этом «примерном» процессе!).

Лурье рассказывает Константу о «террористической установке». В том же развязном тоне Констант отвечает Лурье, «что для него это не новость» (он, повидимому, знал об «этом» уже с детства).

В августе 1932 г. группа Н. Лурье получает задание некоего Франца Вейца (фашистского охранника, по словам судебных отчетов), совершить покушение на Ворошилова. На предварительном следствии Н. Лурье показал, что подготовка этого покушения (в Москве) шла «с осени 1932 г. до конца 1933 г.». На допросе же Н. Лурье рассказал, что уже в июле 1933 года он выехал в Челябинск. Если Н. Лурье переехал в июле 1933 г. в Челябинск — спрашивается, как мог он до конца 1933 г. в Москве готовить покушение?

Вероятно, чтоб «ликвидировать этот прорыв», Н. Лурье на суде дает новую версию: «мы этим (подготовкой покушения на Ворошилова) занимались с сентября 1932 г. до весны 1933 г.».

До весны или до конца 1933 г.?! Суд, разумеется, обходит молчанием это противоречие. Да, низкое качество следовательской продукции!

Но в чем же состоит сама подготовка покушения? Тройка — Н. Лурье, Констант и Липшиц, — которая по неизвестным причинам представлена на суде одним лишь Н. Лурье, — следит за выездами Ворошилова, но машина «проезжала слишком быстро. Стрелять по быстро идущей машине безнадежно» (Показания Н. Лурье) Убедившись в том, что машина идет слишком быстро, эти горе-террористы прекращают дальнейшие наблюдения за выездами Ворошилова. На вопрос председателя суда, что они делают дальше, Н. Лурье сообщает, что они начали заниматься приобретением взрывчатых веществ, чтобы совершить террористический акт бомбой. Суд не делает никаких попыток выяснить, были ли приобретены взрывчатые вещества, где, как, была ли сделана бомба и пр. Этим дело и кончается. — В июле 1933 года Н. Лурье уезжает в Челябинск на работу в качестве врача. Но и в далеком «Челябинске Н. Лурье не прекращает своей террористической деятельности». Он, видите ли, ждет что бы кто либо из вождей, Каганович или Орджоникидзе, приехали в Челябинск. Но ни Каганович, ни Орджоникидзе, как нарочно, в Челябинск не едут, во всяком случае Н. Лурье никого из них там не встречает и никаких покушений, разумеется, не производит*3.

Это не мешает Моисею Лурье показывать, «как он организовал (!) покушение на товарища Орджоникидзе… для этой цели М. Лурье предложил уезжающему на Челябинский тракторный завод Н. Лурье использовать возможный приезд тов. Орджоникидзе на завод для осуществления террористического акта»!

Два с половиной года Н. Лурье остается в Челябинске, в бесплодном ожидании Орджоникидзе или Кагановича. Но, как говорит пословица, если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе: Н. Лурье выезжает в Ленинград. Проездом, в Москве, М. Лурье поручает ему в январе 1936 г. «стрелять в Жданова на первомайской демонстрации в Ленинграде» (зачем нужно убивать Жданова — понять невозможно). На первомайской демонстрации Н. Лурье проходит в колонне демонстрантов, но не делает попыток стрелять. На вопрос председателя суда*4 почему, он отвечает: «мы далеко проходили». И вся эта белиберда подается на суде в качестве покушений!

4. Еще одно покушение на Ворошилова

На суде упоминается подготовка еще одного террористического акта против Ворошилова, который якобы должны были совершить два крупных военных, оба известные герои гражданской войны: Д. Шмидт и Кузмичев. Доказательств, разумеется, не приведено никаких. Ни Шмидт; ни Кузмичев, ни другие военные обвиняемые в террористической деятельности — Путна, Эстерман, Гаевский — на суд вызваны не были. О «террористической» деятельности Шмидта — Кузмичева упоминают трое подсудимых. Рейнгольд показывает, что «ему известно от Мрачковского и Дрейцера, что летом 1933 года была организована… троцкистская группа из военных, куда вошли Шмидт, командир одной из бригад Красной армии, Кузмичев, начальник штаба одного из воинских соединений и ряд (!) других». Мрачковский показывает, что дело происходило годом позже. «В середине 1934 года Дрейцер мне докладывал, что им подготовляется одновременно убийство Ворошилова, для чего должен был быть подготовлен Шмидт Димитрий…». Сам Дрейцер показывал на допросе в прокуратуре, что «для совершения теракта я привлек Эстермана и Гаевского, а в 1935 году Шмидта и Кузмичева. Последние взялись убить Ворошилова».

Таким образом, все три показания (а других показаний об этом деле нет) радикально противоречат друг другу: 1933 г., 1934 г., 1935 г. — они должны быть поэтому отброшены, как грубая ложь.

На суде упоминаются и другие покушения, но эти последние имеют уже совершенно голословный характер. Зиновьев показывает, «что ему известны две попытки покушений на жизнь тов. Сталина, в котором принимали участие Рейнгольд, Дрейцер и Пикель». Ни Дрейцер, ни Рейнгольд об этих «попытках» не упоминают. Пикель же показывает, «что осенью 1933 года Богданом была произведена новая (?) попытка покушения на тов. Сталина». Он также показывает «о подготовке теракта против тов. Сталина в 1934 году», причем его участие «заключалось в том, что он связал Бакаева с Радиным» (последний также не вызван в суд). Бакаев также сообщает о том, что в «октябре 1934 года под руководством Каменева, Евдокимова и его, Бакаева, готовилось в Москве покушение на Сталина… Покушение не удалось». И это все.

Суд безучастно принимает все эти заявления к сведению, не делая никаких попыток выяснить обстоятельства, характер, время, место и пр. этих «покушений». Отсутствие каких бы то ни было данных об этих покушениях не позволяет нам подробнее на них остановиться*5.

Отметим в заключение, что в приговоре сказано: «троцкистско-зиновьевский центр подготовил ряд террористических актов против товарища Сталина, Ворошилова, Кагановича, Кирова, Орджоникидзе, Жданова, Коссиора, Постышева и др.».

Выше мы старались очень тщательно подобрать и привести в систему все данные о покушениях, разбросанные по судебным отчетам. Если отнести поездку Н. Лурье в Челябинск к «покушениям на Орджоникидзе и Кагановича» и его же поездку в Ленинград к «покушениям на Жданова», то еще остаются все же «Постышев, Коссиор и др.». О покушениях на них во всем деле нет ни единого слова. Это не помешало суду вставить в приговор следующий абзац: «Судебное следствие также установило, что троцкистско-зиновьевский террористический центр… подготовлял террористические акты против т.т. Коссиора и Постышева через Украинскую террористическую группу, действовавшую под руководством троцкиста Мухина». Украинская террористическая группа и самое имя ее руководителя Мухина в первый раз на процессе упоминается в приговоре! Мухин и его группа очевидно были с’импровизированы в последний момент, чтобы не было обидно Постышеву и Коссиору.

Подведем итоги на основании самих судебных данных: не было ни одного покушения, не было даже ни одной попытки покушения. Прокурор Вышинский тем не менее считает, что все так ясно, что он может «освободить себя от обязанности… подвергать анализу материал судебного следствия». И он добавляет: «Главное в этом процессе — в том, что они (подсудимые) претворили свои контр-революционные мысли в контр-революционное дело, свою контр-революционную теорию в террористическую практику: они не только говорят о стрельбе, но они стреляют, стреляют и убивают».

Так уж и стреляют?! На процессе во всяком случае что то ни словом не было упомянуто о том, чтоб кто-либо из подсудимых стрелял. Были «инструкции», «разговоры», «подготовка», «попытки», «намечались люди», террор то «форсировался», то «прекращался» — на словах все это было — выстрелов же не было. Ни одного покушения, ни одной действительной попытки покушения на суде установлено не было. То оказывалось, как нарочно, что слишком далеко стрелять, то слишком далеко проходит террорист, то слишком быстро проезжает машина, то террорист оказывается в Сталинбаде или Челябинске, а Сталин, как нарочно, в Москве.

Между тем именно эти «террористы» были поставлены в исключительно благоприятные условия. Обычные трудности террористов — принадлежность к другому социальному слою общества, — неосведомленность о тех, на кого ведутся покушения, невозможность проникнуть в их среду — все это здесь совершенно отсутствовало.

Зиновьев, Каменев, Смирнов, Мрачковский, Бакаев и др. отошедшие от оппозиции вращались в аппаратных другах. Они вхожи были в Кремль, во все учреждения, некоторые даже в секретариат Сталина. Мрачковский, например, лично был у Сталина на приеме*6. Ему, казалось бы, ничего не стоило разрядить в Сталина свой револьвер. Террористические возможности большинства расстрелянных, известных большевиков, были почти неограничены. К тому же из заграницы вести террор им помогал Троцкий и десятки, если не сотни людей в СССР; поддерживало их и такая мощная организация как Гестапо! А результаты: нуль, нуль! Если убийств не было, то только потому, что никто из расстрелянных или упомянутых в деле убийств не подготовлял, что никто из них и в мыслях не имел на путях террора искать выхода из сталинского тупика.

Без убийства Кирова Сталин никогда бы и не решился пустить в оборот весь этот дикий бред «о терроре». Поэтому то он искусственно и соединил реальность — убийство Кирова Николаевым, убийство, к которому ни один из подсудимых этого процесса не имел никакого отношения, — со всеми другими вымыслами. В этом искусственном соединении и заключалась центральная полицейская комбинация Московского процесса. Реальность убийства Кирова должна была придать видимость реальности другим покушениям, — которых не было.

*1 Очень характерно, что почти все «перебрасываемые» Троцким террористы: Берман-Юрин, Фриц Давид, М. Лурье и др. выехали в СССР в марте 1933 года. Не об’ясняется ли это тем, что их на самом деле в СССР «перебрасывал» не Троцкий, а Гитлер, захватив в Германии власть при помощи Сталина и всех его Берман-Юриных? И в то время, как немецких революционных рабочих отправляли в концлагерь, сталинские аппаратчики, в том числе Берман-Юрин, Фриц Давид и все прочие уезжали в Москву.

*2 См. стр. 15.

*3 Тем не менее в приговоре говорится, что «Н. Лурье пытался (?) произвести покушение на жизнь т.т. Кагановича и Орджоникидзе». Тот же Натан Лурье в приговоре обвиняется в том, что он подготовлял покушение и на Сталина. В судебных отчета о покушении Н. Лурье на Сталина — ни слова!

*4 Председатель суда, в течении всего процесса не делает попыток выяснить противоречия, вызвать упомянутых в деле людей в суд и т. д., и т. д. Но он внезапно проявляет огромный интерес к вопросу о том, какой именно револьвер был у Н. Лурье: браунинг? Какой? Средний? Жалкое комедианство!

*5 Мы оставляем в стороне один, совершенно уж анекдотический, случай. «Террорист» Яковлев, который наряду с Сафоновой, был единственным свидетелем на процессе (почему свидетелями, а не подсудимыми — непонятно), показал, что Каменев поручил ему организовать террористическую группу… в Академии Наук!

*6 Об этом приеме показала Сафонова, заявив, что «Мрачковский, рассказывал нам (Сафоновой и И. Н. Смирнову) о беседе со Сталиным… заявил, что единственный выход это убить Сталина». Если все это не выдумано с начала до конца (И. Н. Смирнов начисто отрицает рассказ Сафоновой), то вероятнее всего дело происходило так: Мрачковский, вернувшись с приема у Сталина, крайне разочарованный этим приемом — в этом нет ничего удивительного — крепко ругал Сталина. Отсюда Сафонова, задним числом, «обосновала» обвинение в терроре. Разумеется, это только гипотеза.

 

Метки:

ЛЕНИН ПЕРВЫЙ ТЕРРОРИСТ


(«Убрать Сталина»)

На процессе, как и во время следствия, официальные и неофициальные обвинители (т.-е. обвиняемые) особенно охотно употребляли выражение: надо «убрать Сталина». Во время следствия этой формулой сперва оперируют, как бесформенной болванкой. Из нее можно сделать кистень, но можно и ничего не сделать. Легально ли «убрать», т.-е. на основе устава и через партийный с’езд, на котором и генеральный секретарь подлежит переизбранию или замене — или как нибудь иначе, «нелегально» — этот вопрос следователи старательно затуманивают в начале следствия. Там видно будет. Пока подсудимые не сломлены окончательно у них вымогают лишь признания в намерении «убрать Сталина», убрать, т.-е. сменить. Затем, как бы невзначай, у них требуют признаний в том, что они стоят за «острые методы». Остальное понятно: одно соединяется с другим и, когда подсудимый сломлен окончательно, следователь раскрывает карты. Острые методы оказываются террором, убрать — становится синонимом убить. И на первый взгляд невинная болванка, оттачивается и превращается в смертоносное оружие. На суде формула «убрать Сталина» приобретает право гражданства уже в новом качестве: убрать значит убить*1.

Но почему Сталину и его сподручным так далось это выражение? Откуда оно взялось впервые? В своей речи прокурор Вышинский дает нам на этот счет некоторые раз’яснения: «В марте 1932 года в припадке контр-революционного бешенства Троцкий разразился открытым письмом с призывом «убрать Сталина». (Письмо это было из’ято из потайной стенки гольцмановского чемодана и приобщено к делу в качестве вещественного доказательства)». Об этом же говорит Ольберг, показывая, что «впервые о моей поездке (в СССР) Седов заговорил со мной после обращения Троцкого, связанного с лишением Троцкого гражданства СССР. В этом обращении Троцкий развивал мысль о необходимости убить Сталина. Мысль эта выражена следующими словами: «необходимо убрать Сталина». Седов, показав мне написанный на пишущей машинке текст этого обращения заявил: ну вот, теперь вы видите, яснее сказать нельзя, это дипломатическая формулировка».

Мы узнаем, таким образом, что речь идет об открытом письме Троцкого, написанным в марте 1932 года, в связи с лишением Троцкого гражданства СССР. Вышинский не находит нужным цитировать столь важный документ, хотя письмо и «приобщено к делу в качестве вещественного доказательства». Почему? Мы это сейчас узнаем. «Призыв» Троцкого к убийству Сталина был ничем иным, как открытым письмом Троцкого к ЦИК’у, т.-е. Калинину, Петровскому и другим, напечатанным в свое время в «Бюллетене»*2 и во всех других изданиях международной левой. Это Калинину и Петровскому Троцкий дает — через печать! — инструкции убить Сталина. Какая сенсация! И почему Калинина нет среди подсудимых? Или до него еще не дошла очередь?

Вот интересующая нас выдержка из этого Открытого письма:

«Сталин завел нас в тупик. Нельзя выйти на дорогу иначе, как ликвидировав сталинщину. Надо довериться рабочему классу, надо дать пролетарскому авангарду возможность посредством свободной критики сверху донизу пересмотреть всю советскую систему, беспощадно очистить ее от накопившегося мусора. Надо, наконец, выполнить последний настойчивый совет Ленина: убрать Сталина». («Б. О.», N 29, март 1932 г.).

Теперь понятно почему Вышинский не цитирует этот столь важный, положивший основу «террору», документ!*3 Процитируй он всего одну фразу — сенсация была бы еще большая. Троцкий не только призывает убрать — «убить» — Сталина, но и ссылается при этом на Ленина!

Основоположником терроризма и первым террористом оказывается, таким образом, Ленин, а не Троцкий.

«Последний настойчивый совет Ленина» — это его знаменитое «Завещание». Напомним, что писал в нем Ленин.

«Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необ’ятную власть, и я не уверен сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью».

«Сталин слишком груб и этот недостаток, вполне терпимый в среде и в общениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех других отношениях отличается от тов. Сталина только одним перевесом, именно, более терпим, более лойялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т. д. Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью, но я думаю, что с точки зрения предохранения от раскола и с точки зрения написанного мною выше о взаимоотношении Сталина и Троцкого это не мелочь, или такая мелочь, которая может получить решающее значение. 4 января 1923 года»*4.

Снять Сталина — грубее говоря убрать — с поста генсека, — вот что предлагал Ленин в своем Завещании. Вот они источники «терроризма», которых так благоразумно не цитирует Вышинский!

Левая оппозиция со дня своего образования требовала выполнения Завещания; в сотнях статей, документов, листовок, в своей платформе, в статьях «Бюллетеня» и, наконец, в Открытом письме Троцкого в ЦИК (по поводу одной из более мелких, подготовительных амальгам Сталина — лишения Троцкого гражданства СССР). И Письмо это ведь было написано четыре с половиной года тому назад. Почему Сталин тогда не посмел приписать Троцкому террористических намерений? Потому, что Сталину нужно было время, чтоб подготовить почву для своей отравленной клеветы.

Снять (убрать!) Сталина, значило, по мысли Ленина, лишить его той огромной власти, которую он сосредоточил в своих руках, став во главе аппарата. Это значило — лишить его возможности злоупотреблять властью.

Когда Ленин писал свое Завещание, он, разумеется, и в отдаленной степени не представлял себе до каких размеров дойдут злоупотребления Сталина властью. Да, если бы Ленин был жив, он не только бы сидел в тюрьме («Ленина от тюрьмы спасла только смерть», сказала Крупская в 1926 году), но он был бы об’явлен первым и главным террористом!

Такова запоздалая месть — через 13 лет — Сталина за Завещание, месть Сталина — Ленину. Тринадцать лет понадобилось могильщику революции — Сталину, — чтоб разгромить большевизм и довести самую великую революцию до того растленного бонапартистского режима, который господствует ныне в СССР.

*1 Особенно ярко это обнаруживается в показаниях Тер-Ваганяна.

*2 Хотя «Письмо» было напечатано, Седов почему то показывал Ольбергу экземпляр, напечатанный «на пишущей машинке». Это нужно было Ольбергу для пущей конспиративной таинственности. Жалкие выкрутасы!

*3 На эту удочку попался, кажется, один только Керенский: «Один документ — говорит он — во всяком случае имеется — и не малого значения. Вышинский обмолвился (?!) одной фразой, которой никто (никто, за исключением, разумеется, Керенского) не заметил». Дальше идет вышеприведенная нами цитата из речи Вышинского.

*4 Сентябрьский номер «Большевика» (1936 г.), орган ЦК ВКП, своими словами так передает завещание Ленина: «Сталин, которого Ленин умирая поставил во главе партии»!!.

 

Метки: ,

МАРКСИЗМ И ИНДИВИДУАЛЬНЫЙ ТЕРРОР


Индивидуальный террор ставит перед собой защиту путем убийства отдельных лиц, вызвать политическое движение и даже политическую революцию. В дореволюционной России вопрос об индивидуальном терроре имел не только обще-принципиальное, но и огромное политическое значение, ибо в России существовала мелко-буржуазная партия эсеров (эпигоны героических народовольцев), проводившая тактику индивидуального террора по отношению к царским министрам и губернаторам. Русские марксисты — в их числе и Троцкий с самых молодых лет, — участвовали в борьбе с авантюристской тактикой индивидуального террора и его иллюзиями, которые не в массовом рабочем движении, а в террористе-одиночке с бомбой видели путь к революции. Индивидуальному террору марксизм противопоставляет пролетарскую революцию.

Со времени своей юности Троцкий решительно — и навсегда — примкнул к марксизму. Если издать все, что написано Троцким, получились бы десятки об’емистых томов. В них не найти ни одной строчки двусмысленного отношения к индивидуальному террору. Дико, что сегодня об этом нужно вообще говорить.

Вот как формулировал Троцкий отношение марксизма к индивидуальному террору в статье в австрийском журнале «Кампф» в 1911 г.:

«Вносит ли террористическое покушение, даже «удавшееся» замешательство в господствующие круги или нет, это зависит от конкретных политических обстоятельств. Во всяком случае это замешательство может быть только кратковременным; капиталистическое государство опирается не на министров и не может быть уничтожено вместе с ними. Классы, которым он служит, всегда найдут себе новых людей, — механизм остается в целости и продолжает свою работу.

«Но гораздо глубже замешательство, вносимое террористическим покушением в ряды самих рабочих масс. Если достаточно вооружиться пистолетом, чтобы добиться цели, то к чему усилия классовой борьбы? Если можно запугать высоких особ грохотом взрыва, то к чему партия?».

Всю свою сознательную жизнь — 40 лет! — марксист Троцкий отдал рабочему движению. Двадцать последних лет революционной деятельности Троцкого прошли на глазах у всего мира. В этой деятельности даже самые злейшие враги не могли бы найти «двойной бухгалтерии», компромиссов с марксизмом. В течение 40 лет Троцкий всегда шел прямыми путями к цели. Стать теперь на путь индивидуального террора — отказаться от марксизма, значило бы для Троцкого не только отказаться от самого себя, но и превратить в ничто плоды сорокалетней революционной работы. Это значило бы политически покончить с собой.

Отвергая индивидуальный террор в отношении буржуазно-полицейского государства, ибо только пролетариат сам может свергнуть его, большевики-ленинцы-марксисты с тем большим основанием отвергают индивидуальный террор в стране Советов, где совершена величайшая в истории социальная революция. Индивидуальный террор в СССР — совершенно независимо от намерения самих террористов, — может служить только делу бонапартистской контр-революции, только фашизму он мог бы облегчить победу в СССР.

Левая оппозиция — в отличие от бюрократов и террористов — всегда считала, что вопрос не в Сталине лично, а в тех социальных изменениях, которые произошли в СССР и в результате которых Сталину оказалась обеспечена победа. Абсолютизм Сталина отнюдь не случаен, он является результатом исторического развития. Не Сталин лично имеет неограниченную власть, а бюрократия, как социальный слой, через Сталина. Эту неограниченную власть дала бюрократии реакция, сменившая героическую эпоху русской революции. Сила бюрократии и — как производное от нее — сила Сталина, «самой ее выдающейся посредственности» — вовсе не в «гениальности» Сталина, а в том классовом соотношении сил, — крайне неблагоприятном для пролетариата, какое сложилось в СССР и вне его в последний период.

Устранение Сталина (с поста генсека), как личный вопрос, ставился Лениным в начале 1923 года и тогда это могло иметь смысл, ибо могло облегчить борьбу с еще не успевшей окрепнуть бюрократией. Сегодня, — да и уже давно, — вопрос о Сталине, как самостоятельный вопрос, — не существует. Убийством нельзя изменить соотношение социальных сил и остановить об’ективный ход развития. Устранение лично Сталина означало бы сегодня ничто иное, как замену его одним из Кагановичей, которого советская печать в кратчайший срок превратила бы в гениальнейшего из гениальных.

Советская бюрократия самая огромная опасность для СССР. Но она может быть снята только активным под’емом рабочего класса, который возможен лишь в результате возрождения рабочего движения на Западе, которое, перекинувшись на СССР, подорвало бы и смело сталинский абсолютизм. Других путей для революционных марксистов быть не может. И не при помощи полицейской махинации Сталину дискредитировать марксизм и марксистов! Скоро сто лет, как мировая полиция изощряется в такого рода делах — еще до Бисмарка и Наполеона III, — но каждый раз только обжигала себе пальцы! Полицейские фальсификации и махинации Сталина вряд ли превосходят другие образцы того же творчества; но он дополнил их — и как дополнил! — «признаниями», вырванными у подсудимых бесконечно усовершенствованными методами инквизиции.

Чтоб дискредитировать марксизм, Сталин выпускает на сцену все того же Рейнгольда, который показывает, что «Зиновьев обосновал (sic!) необходимость применения терроризма тем, что хотя (?) террор и несовместим с марксизмом, но в данный момент это (!!) надо отбросить». Совершеннейший набор слов! Зиновьев, видите ли, обосновал это тем, что хотя это и несовместимо с марксизмом, но это надо отбросить». Какое безграмотное идиотство!

К марксизму, как и вообще к теории, Сталин относится со страхом и вместе с тем полупрезрительно. Ограниченный эмпирик, «практик», Сталин всегда был чужд теории и марксизма. Для него марксизм, точнее аргументы «от марксизма», есть прежде всего прикрытие, дымовая завеса, — ему, разумеется, гораздо ближе деловые и деляческие аргументы, и, в частности, аргументы от политического гангстеризма. Это его стихия.

Если подойти к вопросу об индивидуальном терроре в СССР не с теоретической точки зрения, а с чисто «эмпирической», с точки зрения, так называемого, здравого смысла, то достаточно подвести следующий итог: убитый Киров немедленно заменен другим Кировым — Ждановым (их у Сталина сколько угодно в резерве). Между тем сотни людей расстреляны, тысячи, вероятно, десятки тысяч сосланы, зажим увеличился во стократ.

Если убийство Кирова кому нибудь и принесло пользу, то только сталинской бюрократии. Под видом борьбы с «террористами», она задушила последние проявления критической мысли в СССР. Она положила тяжелую могильную плиту на все живое.

Разумеется, Сталин сам толкает отдельные отсталые в политическом отношении и отчаявшиеся группы молодежи на путь терроризма. Сведя свободу к праву проявлять стопроцентную верноподданность; задушив общественную жизнь в СССР; не давая никому возможности высказывать свое мнение в рамках пролетарской демократии, Сталин не может не толкать отдельных отчаявшихся людей на путь террора. Персонификация режима — партий нет, рабочего класса нет, есть только Сталин и местный Каганович — не может также не питать террористических тенденций. В той мере как они действительно имеются в СССР, Сталин — и только он — несет за них полную политическую ответственность. Их порождают его режим, а не левая оппозиция.

В этом же направлении действуют и чудовищные, зверские репрессии, в частности, последние московские расстрелы (а по СССР сейчас несомненно идут другие, неизвестные нам расстрелы!). Уже в связи с выстрелом Николаева мы, коммунисты-интернационалисты, самым беспощадным, самым решительным образом, осудили индивидуальный террор. Сегодня мы больше, чем когда бы то ни было, стоим на этой точке зрения. Если Сталин своей политикой, режимом и истреблением оппозиции может создать террористические настроения, то революционный долг повелительно диктует большевикам-ленинцам снова со всей энергией повторить: путь индивидуального террора — не наш путь, он мог бы быть только путем гибели революции. Бонапартистской контр-революции, и только ей, он мог бы облегчить победу.

 

Метки: , ,

ЧТО ЖЕ БЫЛО НА САМОМ ДЕЛЕ?


Разгромив в 1927-1928 г.г. левую оппозицию, Сталин, до того отрицавший возможность индустриализации, коллективизации, планового хозяйства вообще, сделал поворот налево. Новый сталинский экономический курс — крайне противоречивый, хаотический и проводившийся чисто-бюрократическими методами — был скроен из осколков платформы левой оппозиции. С тем большим ожесточением Сталин направил репрессии против носителей этой платформы. Сталинский поворот налево (плюс усиление репрессий) внесли в 1929 году разброд в ряды левой оппозиции. Начавшаяся индустриализация и коллективизация открывали новые возможности и новые перспективы. В этих условиях многие оппозиционеры склонны были снисходительно отнестись ко все усугублявшемуся бюрократическому режиму. Их захватила волна капитуляций. Среди них были Радек, Преображенский, И. Н. Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян, Дрейцев и др.

Дальнейшие годы (1930-1932) были годами бюрократического, бесконтрольного хозяйничания сталинской верхушки, которая быстро привела страну к тягчайшему хозяйственному и политическому кризису. Этот кризис принял особо острые формы в 1932 году. Административное уничтожение классов в деревне и принудительная «сплошная» коллективизация в корне подорвали сельское хозяйство. Диспропорции в советском хозяйстве приняли невиданные размеры: между промышленностью и сельским хозяйством, внутри промышленности; катастрофическое состояние качества, отсутствие потребительских товаров, инфляция, полная разруха транспорта. Материальное положение масс все ухудшалось, недоедание перешло в настоящий голод. Миллионам новых рабочих не хватало жилищ, они обретались в бараках, часто без света, в холоде, в грязи. По стране прошла эпидемия сыпного тифа, какой не было со времен гражданской войны. Всеобщая усталость и недовольство начали прорываться наружу. Рабочие начали все чаще прибегать к забастовкам; в Иваново-Вознесенске были крупные рабочие волнения. Колхозники с оружием в руках защищали свой урожай и инвентарь от неколлективизированных крестьян. На Кавказе и на Кубани шла настоящая малая гражданская война. Все усиливающаяся в партии растерянность, недовольство и недоверие к руководству перекинулись и на аппарат. Разговоры о том, что Сталин ведет страну к гибели можно было услышать повсюду: среди старых большевиков, среди рабочих, среди молодых комсомольцев.

Эта обстановка окружала отошедших от левой оппозиции бывших ее руководителей. Капитулировав в разное время — они все искренне стремились, по крайней мере в начале, приспособиться к сталинскому аппарату, надеясь принять участие в борьбе за индустриализацию, в борьбе против кулака. Но острый экономический и политический кризис в стране отбросил их от сталинского аппарата. Полуневольно у них снова возникли намеки на оппозиционные настроения, потребность поговорить в своей среде, покритиковать сталинскую политику. Так, в 1932 году наблюдалось известное, впрочем довольное слабое, оживление ранее капитулировавших перед Сталиным групп: группы Зиновьева-Каменева, группы бывших левых сталинцев (так называемые, «леваки» или безвожденцы) — Ломинадзе-Шацкин-Стэн; Смирнова и его друзей; также и некоторых правых: Рютина, Слепкова и др. Но это «оживление» не надо преувеличивать. У большинства оно имело чисто-домашний характер, дальше разговоров «по душам» и мечтаний о том, что хорошо бы иметь другую политику и другое руководство дело не шло. Вероятно люди из разных групп и кружков искали личного сближения, связей друг с другом. Наиболее смелые, может быть, поговаривали о том, что хорошо бы создать «блок», — вероятнее же всего, что и до этих разговоров дело не дошло. Отсюда Сталин теперь — четыре года спустя! — выводит «блок» и даже «Об’единенный центр».

Ни с одной из этих групп русские большевики-ленинцы, разумеется, не вступали ни в какой блок*1. Все эти группы в то или иное время капитулировали перед Сталиным и поэтому одному резко противостояли левой оппозиции, которая капитуляцию рассматривала и продолжает рассматривать, как одно из самых больших преступлений перед коммунизмом и интересами рабочего класса. К этому вопросу левая оппозиция относится особенно непримиримо. В глазах большевиков-ленинцев эти группы и люди не имели и не могли иметь — ни политического, ни морального авторитета.

Оживлению этих групп — «партийных либералов», как их называли в своей среде — левая оппозиция прежде всего придавала симптоматическое значение. Разумеется, оно могло послужить отправной точкой для возвращения Зиновьева, Каменева, Смирнова и др. под старое знамя большевиков-ленинцев, могло послужить, но этого не было.

Сталин, ГПУ и ЦКК не оставались в неведении об этих настроениях бывших оппозиционеров. Настроения эти, кстати сказать, охватили в то время большинство партии. В начале октября 1932 года Зиновьев и Каменев были исключены из партии, в общем списке с видными правыми — Углановым (бывший секретарь ЦК и МК партии), Рютиным (членом ЦК и руководящим работником московской организации), Слепковым, Марецким (молодые теоретики правых, ученики Бухарина) и др.*2 Дело в том, что Рютин выпустил большой политический документ с критикой сталинской политики и сталинского режима, и будто бы, с резкой характеристикой и Сталина лично («Злой гений партии» и т. д.). Зиновьев и Каменев были обвинены в том, что «зная о распространявшихся контр-революционных документах, они вместо разоблачения… предпочли обсуждать этот документ и выступить тем самым прямыми сообщниками антипартийной контр-революционной группы»*3 («Правда», октябрь 1932 г.). За одно это «недонесение» — других обвинений не было — Зиновьев и Каменев были исключены из партии и высланы из Москвы. Сообщение об их исключении ни словом не упоминало о какой-либо политической активности Зиновьева и Каменева — ее не было.

Такова была первая — во всяком случае правдоподобная — версия о «деятельности» Зиновьева-Каменева в 1932 году. Вторая версия (в 1934 г.) говорила уже о «Московском центре», «разжигании террористических настроений» и пр. Третья версия (процесс в августе 1936 года) — это уже Об’единенный центр, террор, убийство Кирова! Чем дальше в прошлое отступают факты — с тем большим бесстыдством фальсифицирует их Сталин!

Вскоре из Москвы пришли известия об аресте ряда бывших известных оппозиционеров, старых большевиков: И. Н. Смирнова, Преображенского, Уфимцева, Мрачковского, Тер-Ваганяна и других*4.

Мы писали выше, что ссылка Зиновьева, Каменева и др. могла стать отправной точкой их возвращения к большевикам-ленинцам, и что этого не было. Уже весной 1933 года Зиновьев и Каменев капитулировали вновь, в гораздо более унизительной форме, чем раньше, славословили Сталина и пр. Их вернули в Москву. Вот как тогда же расценивал в печати их новую капитуляцию Троцкий:

«Признайте его (Сталина) гениальность… и Зиновьев с Каменевым «признали», т.-е. окончательно опустились на дно»… «Как герой Гоголя, Сталин собирает мертвые души…». (23 мая 1933 г., «Б. О.», N 35).

Как далеки эти слова от «блока» или совместного «Об’единенного центра»! В глазах политически добросовестного человека одна эта цитата уничтожает всю сталинскую клевету о блоке Троцкого и Зиновьева, легшую в основу процесса.

Новая капитуляция Зиновьева и Каменева тесно связана была с улучшением внутреннего положения в СССР. В 1933 году кризис начал смягчаться, оппозиционные настроения начали спадать. Ожившиеся было капитулянтские группы снова вернулись к пассивности. В 1934 году эти тенденции окончательно закрепились.

На процессе же представлена была совершенно другая картина. Пока был острый кризис и недовольство (1932-1933 г.г.), террористы не проявляли особой активности, но именно (1934 г.) «выход из трудностей, победа политики ЦК ВКП(б) вызвали новый прилив озлобления и ненависти». (Показания Каменева).

Вся эта история очень глупое измышление. Оно нужно было, чтоб помочь обосновать обвинение в убийстве Кирова (1934 г).

Амнистировав Зиновьева, Каменева и др., Сталин не оказывал им никакого доверия. Никакая мало-мальски ответственная работа им не поручалась; их и на пушечный выстрел не подпускали к политике. С этого момента, т.-е. с весны 1933 года, Зиновьев, Каменев и все другие капитулировавшие окончательно перешли в политическое небытие. Морально они были сломлены. Бытие их иначе нельзя назвать, как прозябанием. Это состояние нарушил выстрел Николаева. Зиновьев, Каменев и др. были насильно «возвращены» Сталиным к политической жизни — «не за их дела, а для дел Сталина» — в качестве жертв бонапартистской верхушки. Старые марксисты, всю свою жизнь связанные с партией рабочего класса и с массовым движением были обвинены в причастности к «террору».

*1 Еслиб «блок» между левой оппозицией и разными капитулировавшими перед Сталиным группами существовал, как об’яснить, что о таком значительном факте ничего не попало в печать, в частности в сталинскую прессу? Левая оппозиция всегда выступала решительным противником закулисных комбинаций и соглашений. Для нее вопрос о блоке мог бы стоять только, как открытый перед массой политический акт, на основе ее политической платформы. История 13-летней борьбы левой оппозиции является тому порукой.

Разумеется, политически непримиримое отношение к капитулянтству не исключало отдельных личных встреч или обмена информацией, — но не больше того.

*2 Само исключение Зиновьева и Каменева совместно с правыми представляло собой типичную сталинскую, т.-е. термидорианскую амальгаму.

*3 Имеются в виду Рютин и его друзья.

*4 Вот как описывал московский корреспондент «Бюллетеня», большевик-ленинец, эти события: «Крупные аресты среди отошедших от оппозиции (в одной Москве было арестовано и сослано около 150 человек), об’яснялись как профилактическая мера. Хотя многие из отошедших были пассивны, доверия к ним не было. Сталин же считает, что надо выслать еще прежде, чем человек подумать успеет». («Б. О.», N 35, июль 1933 г.).

 

Метки:

КОГДА ЖЕ СОБСТВЕННО БЫЛ СОЗДАН И ДЕЙСТВОВАЛ ОБ’ЕДИНЕННЫЙ ЦЕНТР?


Вот что говорится в обвинительном акте: «В конце 1932 года произошло об’единение троцкистской и зиновьевской групп, организовавших об’единенный центр…».

Организовавшись в конце 1932 года, центр этот по словам обвинения вел террористическую деятельность почти в течение четырех лет: «1932-1936 г.г.». Именно конец 1932 года считается тем моментом, — и это на процессе повторяется десятки раз, — когда зиновьевцы, с одной стороны, и, так называемые, «троцкисты» (Смирнов и др.), с другой стороны, якобы по инструкциям Троцкого, создали Об’единенный центр, «поставив своей задачей… совершение ряда террористических актов».

Что же произошло дальше? Ряд подсудимых, и, в частности, Бакаев рассказывает: «осенью 1932 года Зиновьев и Каменев были исключены из партии… было решено временно прекратить террористическую деятельность. Осенью 1934 года она возобновилась». Рейнгольд также говорит: «В нашей террористической деятельности… между осенью 1932 года и летом 1933 года был перерыв, начавшийся осенью 1932 года». Разногласия относятся лишь к вопросу о моменте возобновления этой деятельности. Таким образом, выходит, что центр, который образовался в конце 1932 г., уже прекратил свою деятельность за некоторое время… до своего образования, а именно осенью 1932 года*1.

По существу, чтобы показать, что центр (если бы он и существовал) не мог не прекратить своей деятельности осенью 1932 года, нам не нужны были эти показания. Дело в том, что осенью 1932 года (в октябре) из Москвы были высланы Зиновьев и Каменев, а зимой (1 января 1933 года) арестован И. Н. Смирнов. Мрачковский также находился вне Москвы, он, по имевшимся тогда сведениям, был сослан, как и Тер-Ваганян и ряд других бывших оппозиционеров. Мы видим, что с осени 1932 года и, по крайней мере, до лета 1933 года (возвращение из ссылки Зиновьева и Каменева), центр фактически не мог существовать.

Это не мешает Дрейцеру показывать, что именно «весной 1933 года» он получил «указания троцкистско-зиновьевского центра о форсировании террора против руководства ВКП». По Дрейцеру, следовательно, выходит, что как раз в тот период, когда центр «прекратил свою деятельность», он требовал от него «форсирования» террористической деятельности.

В этом наборе бессмыслиц трудно что нибудь понять! Центр организуется и распускается одновременно, прекращает свою деятельность и одновременно ее форсирует.

Не меньшая путаница связана и с вопросом о том, когда же собственно центр, наконец, «возобновил» свою мистическую деятельность. Бакаев, который наиболее определенно отвечает на этот вопрос, говорит «осенью 1934 года», т.-е. два года спустя. Дата эта названа не случайно. Она должна явиться подготовкой к «признанию» в убийстве Кирова. Если принять на веру показание Бакаева, то единственным периодом, когда центр существовал и занимался террористической деятельностью, была вторая половина, и, в частности, осень 1934 года, т.-е. несколько месяцев. Если принять версию других подсудимых (Пикель, Рейнгольд, Зиновьев, Каменев), центр существовал и действовал: от лета или осени 1933 года до конца 1934 года, т.-е. год-полтора, самое большее. Между тем обвинительный акт и приговор говорят о том, что центр действовал с 1932 по 1936 год. Чтобы показать, что это утверждение имеет не голословный характер, Вышинский задает следующий вопрос Зиновьеву: «В течение какого времени он (центр) действовал?». Зиновьев: «Фактически до 1936 г.»*2. Это свидетельство Зиновьева по меньшей мере странно, ибо сам он, так же как и Евдокимов, Бакаев и Каменев сидели в тюрьме с декабря 1934 года. (С конца 1934 года вообще никого из членов центра уже не было в Москве). Очевидно, с конца 1934 года по 1936 год они занимались террористической деятельностью… в тюрьме. Другой член центра, Мрачковский, за всю четырехлетнюю «террористическую деятельность» лишь два раза — в 1932 и 1934 г.г. — и то только короткими наездами, бывал в Москве. Как в этих условиях мог он активно работать в центре — непонятно.

Больше того, один из вождей центра, И. Н. Смирнов с 1 января 1933 года, т.-е. свыше трех с половиной лет сидел беспрерывно в тюрьме. Спрашивается, какую роль в деятельности центра мог играть И. Н. Смирнов, арестованный в период, когда центр только образовывался — и как, в частности, он мог принимать активное участие в убийстве Кирова, когда он последние два года до этого убийства безвыходно провел в тюрьме? В приговоре же сказано черным по белому — и Смирнов расстрелян по этому приговору, — что он обвиняется «в организации и осуществлении 1 декабря 1934 года… убийства С. М. Кирова». Это ли не «образцовый» суд?

У Вышинского, правда, и на это есть ответ. По поводу террористической директивы, якобы полученной Дрейцером (в 1934 году), т.-е. когда Смирнов уже давно сидел в тюрьме, прокурор Вышинский говорит: «Я глубоко (!) убежден (!!), что Вы знали о ней (о террористической директиве), хотя и сидели в политизоляторе». Вещественные доказательства заменены лже-«признаниями» и чтением в сердцах.

На процессе упоминаются несколько совещаний: на даче у Зиновьева и Каменева в Ильинском, на квартире у Зиновьева, на квартире у Каменева и в вагоне Мрачковского. Первые три состоят исключительно из зиновьевцев, последнее, в вагоне Мрачковского, наоборот, из бывших троцкистов (за исключением Евдокимова). К тому же сам факт последнего совещания начисто отрицается И. Н. Смирновым. Эти совещания не были — если они действительно имели место — и не могли быть заседаниями «Об’единенного» центра, поскольку они были совещаниями лишь одной группы. Суд впрочем и не пытается представить эти совещания, как совещания Об’единенного центра.

С целью изобличения Смирнова, Вышинский спрашивает Зиновьева: «И Вы лично от Смирнова слышали ряд предложений (о терроре)? Зиновьев: Я лично вел с ним переговоры два-три раза».

Этот диалог — попутно — разоблачает вымысел о центре. Оказывается, что в течение всей террористической деятельности два виднейших члена центра вели лишь «переговоры два-три раза». А совместная работа в центре? Совместное участие в его заседаниях? Об этом — ни слова!

На процессе, таким образом, нет никаких данных о том, что «Об’единенный центр» собирался хотя бы один только раз и хотя бы один только раз вынес какое-либо решение.

У самого И. Н. Смирнова, который на предварительном следствии стал на путь «признаний», на суде же, наоборот, сделал попытку остановиться*3, — по вопросу о центре произошел следующий диалог с прокурором: «Вышинский: Когда же Вы вышли из центра? Смирнов: Я и не собирался уходить, не из чего было выходить. Вышинский: Центр существовал? Смирнов: Какой там центр…». Судебный отчет вынужден также сообщить, что Смирнов в подтверждение своих слов, ссылается «на отсутствие заседаний центра». Этими своими показаниями Смирнов нанес последний удар легенде об «Об’единенном центре».

Стоит ли останавливаться на том, что ни суд, ни прокурор не делают никаких попыток разобраться во всех этих противоречиях. Справедливо опасаясь, что «углубление» грозит им еще более неприятными противоречиями, они благоразумно предпочитают не настаивать.

Внимательный, но не искушенный в сталинских амальгамах читатель судебных отчетов не может не сказать себе: странный этот центр! Ни состава его нельзя точно установить, ни когда он возник, ни когда он действовал, ни разу он не собирался, что он вообще делал неизвестно. Да, этот центр был бы действительно странным, если бы… если бы он вообще существовал в природе*4.

*1 В приговоре сделана попытка улучшить положение, указанием на то, что центр возник не в конце, а осенью 1932 года. Это не меняет дела. Выходит, что центр организовался и одновременно прекратил свою деятельность. Очевидно он и организовался то со специальной целью прекратить свою деятельность.

*2 Цитируя в своей обвинительной речи слова Зиновьева: «до 1936 года», Вышинский заменяет 1936 год 1934, опасаясь, видимо, что иначе ложь будет слишком уж грубо торчать наружу.

*3 Этим об’ясняется, что показания Смирнова на суде в известной степени противоречили его показаниям на следствии. Не найдя в себе мужества открыто порвать с вынужденными в ГПУ «признаниями» и сказать всю правду, Смирнов пытался все же сопротивляться на суде. Справедливость требует отметить, что Смирнов держался несколько лучше других подсудимых.

*4 Помимо «Об’единенного» на процессе фигурирует и какой-то Московский террористический центр (не смешивать с зиновьевским Московским центром 1934 года!). Официальный состав этого центра: Дрейцер, Рейнгольд и Пикель. Было бы легко показать, что все то, что нами сказано по вопросу об Об’единенном центре в той или иной мере относится и к этому «центру». Состав его варьируется в зависимости от разных показаний. «Центр» этот организовывает Мрачковский перед своим от’ездом из Москвы в 1932 г. Вернувшись в Москву почти через два года, Мрачковский заслушивает доклад руководителя этого центра, Дрейцера, о том, что… организовался Московский центр, и т. д. — все в том же духе.

 

Метки: