RSS

Архив за день: 2015/10/22

КАК ОНИ ПИШУТ ИСТОРИЮ И БИОГРАФИЮ


Значительная часть «Правды» от 5-го августа посвящена 40-ой годовщине со дня смерти Энгельса. Бедный Энгельс! Поистине он не заслужил этого издевательства. Энгельс был не только гениальной головой, но и воплощенной добросовестностью. В литературных работах, как и в практических делах, он не выносил неряшливости, неаккуратности, неточности. В посмертных работах Маркса он проверял каждую запятую (в точном смысле слова), и вел переписку по поводу второстепенных буквенных описок. За что же центральный орган московской бюрократии обрушивает на великого мыслителя этот поток статей, где рядом с тенденциозной, так сказать стандартной ложью на каждом шагу встречается ложь неумышленная, порожденная невежеством, беспечностью и безответственностью?

Передовая статья гласит: «Не успели еще смолкнуть последние раскаты выстрелов на баррикадах буржуазных революций…, когда Маркс и Энгельс уже указывали на величественную фигуру пролетариата, этого могильщика…» и проч., и проч. О каких это «буржуазных революциях идет речь? Во время баррикад 1830 года Маркс и Энгельс были еще мальчиками и не могли указывать на «величественную фигуру пролетариата». Следовательно, речь может идти только о революциях 1848 г. Но «Положение рабочего класса в Англии», гениальная работа молодого Энгельса, вышла в свет уже в 1845 году. Наконец, Маркс и Энгельс вовсе не дожидались раскатов 1848 года, чтобы пред’явить миру доктрину научного социализма: «Коммунистический Манифест» — да будет известно это редакции «Правды» — появился не после того, как «отзвучали последние», а до того, как прозвучали первые выстрелы революций 1848 г. Но какое дело чиновнику, исполняющему обязанности литератора, до хронологии революций, как и до идейного развития Маркса и Энгельса? Недаром еще Бисмарк говорил: «дайте мне журналиста и я из него сделаю хорошего чиновника; но и из десятка чиновников я не сделаю хорошего журналиста».

Цитируя из некролога «Нейе Цайт» (1895 года) фразу о том, что со смертью Энгельса «окончательно умер также и Маркс», передовая статья неожиданно присовокупляет: «скатившиеся в болото ревизионизма и оппортунизма лидеры социал-демократии спешили вместе с прахом Энгельса похоронить и революционное учение марксизма». Вот что называется попасть пальцем в небо! Ревизионизм выступил только в 1897 году, самое слово появилось еще позже, еженедельник «Нейе Цайт» был органом не ревизионизма, а борьбы против ревизионизма. Цитированная выше фраза вовсе не означала, что вместе с Энгельсом похоронен и революционный марксизм. Приписывать «Нейе Цайт» 1895 г. такую мысль значит быть круглым невеждой в истории марксизма. Мысль «Нейе Цайт» была, на самом деле, та, что со смертью Энгельса умерла и та часть живой личности Маркса, которая продолжала жить в Энгельсе. В этих словах прекрасно выражена идея той почти нерасчленимой творческой общности, которую представляли Маркс и Энгельс. Но чиновник, исполняющий обязанности литератора, думает, что лучше всего выражает свою запоздалую вражду к ревизионизму, когда дает нелепое и кляузное толкование умной и правильной мысли. И это в такой момент, когда вся политика Коминтерна направляется по руслу ревизионизма!

Институт Маркса-Энгельса-Ленина публикует в том же номере письмо Энгельса к Каутскому, подвергающее критике лассальянскую формулу «единой реакционной массы господствующих классов». Цель опубликования совершенно ясна: институт фальсификаций марксизма и ленинизма хочет, при помощи этой цитаты, подпереть политику коалиции с «демократической» буржуазией. Останавливаться сейчас на политическом подлоге нет надобности: как бы господа чиновники ни старались, превратить Энгельса в теоретика соглашательства с буржуазией им не удастся. Во всяком случае эти господа забыли об’яснить нам, как отрицание «единой реакционной массы господствующих классов» примирить с бессмертным афоризмом Сталина: фашизм и социалдемократия — близнецы. Но замечательно вот что: публикуя письмо за собственной торжественной подписью, Институт в коротком введеньице делает на протяжении восьми строк две, если не три, грубейшие ошибки.

«В этом письме — говорит ученый Институт — Энгельс подвергает критике проект Эрфуртской программы, в которой Каутский, вопреки указаниям Маркса и Энгельса, протаскивал лассальянский тезис о единой реакционной массе».

Указаний Маркса Каутскому не могло быть по той причине, что Маркс умер за 8 лет до составления Эрфуртской программы; единственное письмо, которое Маркс успел написать Каутскому (в 1881 г.), решительно ничего не говорит об интересующем нас вопросе. Что касается Энгельса, то он действительно подверг в письме к Каутскому беспощадной критике фразу об «единой реакционной массе». Но он вовсе не приписывал ее Каутскому; он знал, что эта фраза кем-то вставлена (очевидно Вильгельмом Либкнехтом) в первоначальный проект Каутского, который был Энгельсом в основном одобрен. Критическое письмо Энгельса имело своей целью дать Каутскому опору против Либкнехта, и особенно против старых лассальянцев. «Простые» смертные имеют право не знать этого. Но ученый Институт Маркса-Энгельса-Ленина?!…

«Указания Энгельса руководителям германской социалдемократии — читаем мы дальше — не были проведены при утверждении окончательного текста программы» (подчеркнуто нами). Замечателен уже самый стиль: «указания» директора департамента не были «проведены» столоначальником. Но Энгельс не был единым и неделимым «вождем». Он никому не давал «указаний». Он был просто гениальным мыслителем и давал разным партиям теоретические и политические советы. Никто не обязан был «проводить». Замечательная по стилю фраза, что еще хуже, лжива по существу. Формула «единой реакционной массы» была удалена из Эрфуртской программы, и Энгельс письменно выражал по этому поводу свое полное удовлетворение. Вот как ученое учреждение может наврать в восьми строках!

В третьей статье, посвященной отношению Энгельса к русской революции, сообщается, что в письме Группе «Освобождение Труда» Энгельс предупреждал ее против механического, доктринерского понимания марксизма. К этому умная «Правда» присовокупляет: «Увы! Деятели Группы извлекли мало пользы (!) из этого предупреждения Энгельса; через два десятка лет они оказались в лагере меньшевиков…». А что же произошло в течение этих двух десятков лет? Великолепная и победоносная борьба Плеханова против философского идеализма, исторического суб’ективизма и экономических предрассудков народничества; вся беспримерная по мужеству и стойкости работа Группы «Освобождение Труда», работа, на которой непосредственно воспиталось старшее поколение русских марксистов, включая и Ленина, — всего этого «мало» невежественной и чванной «Правде». А вот Ленин восторгался Плехановым, был по собственному выражению «влюблен» в Плеханова и не забывал об его великих марксистских заслугах даже и в периоды непримиримой борьбы с ним. Да и сам Энгельс после письма к Засулич в 1883 году еще в течение почти 12-ти лет имел возможность непосредственно следить за деятельностью Группы «Освобождение Труда» и отзывался о работах Плеханова с чрезвычайной похвалой, на которую старикъ, вообще говоря, был скуп. А чиновник, который не понял ни Энгельса, ни Ленина, ни Плеханова, ставит на деятельности Группы «Освобождение Труда» свою строгую резолюцию: «мало пользы». Как не сказать: от таких бюрократических насекомых в литературе один только вред.

Подобных перлов можно было бы привести еще с десяток: ведь каждый из авторов внес что-либо в общую сокровищницу невежества. Но читатель и без того уже сыт по горло. Скажем еще лишь несколько словъ о бюрократическом пафосе. Передовая статья говорит о «согревающих революционной страстью и ненавистью к эксплоататорам и леденящих изумительной философской глубиной главах Капитала и Анти-Дюринга»… Лучше написать невозможно. Философская глубина, которая леденит в то самое время, как ненависть согревает. Ясно: от одного вида Капитала редакторам «Правды» становится и холодно и жарко. Дальше говорится о «бессмертных и уничтожающих (?) строках о Готской программе» и об «огнедышащем памфлете» о Парижской Коммуне. Словом, замечательно пишут огнедышащие дежурные чиновники: читатель весь покрывается ожогами и волдырями.

Но пальма первенства принадлежит несомненно Д. Заславскому. В литературном смысле он несравненно грамотнее других, а в отношении огнедышащего пафоса любому из них даст сто очков вперед. Свою статью Заславский заканчивает словами: «Замечательная, достойная изучения дружба Маркса-Энгельса не случайно повторилась в замечательном содружестве, великой дружбе Ленина-Сталина». У бессмертного русского сатирика сказано по этому поводу: «после этого садится сукин сын на корточки и ждет поощрения».

Маркс и Энгельс связаны были 40 годами титанической умственной работы. Самые осведомленные и проницательные марксоведы, как Рязанов, не могут — ибо это вообще немыслимо — провести до конца разграничительную линию между их творчеством. Что касается Ленина и… Сталина, то мы хотели бы чтоб нам указали не разграничительную, а соединительную линию. В титанической умственной работе Ленина Сталин занимал место заурядного «практика» наряду с десятком других. А что касается «дружбы», то достаточно вспомнить Завещание Ленина и его предсмертное письмо, в котором он разрывал со Сталиным всякие личные и товарищеские отношения. Но Д. Заславский… что с него взять? Это тот самый литератор, который в 1917 году травил Ленина в буржуазной шовинистической газете, как подкупленного агента германского кайзера. В целом ряде статей Ленин именовал Заславского не иначе, как «негодяем». Только после НЭП’а и после первого погрома левой оппозиции этот суб’ект поступил на службу к советской бюрократии. В одном он остается во всяком случае верен себе: клеветал на Ленина при жизни, продолжает клеветать и после смерти. Этакие господа еще предложат, пожалуй, к 18-ой годовщине Октября переименовать десяток томов Ленина в «Собрание сочинений Сталина», по тому же методу, по которому какой-нибудь Царицын переименован в Сталинград: декрет — и готово.

Но сколько-б лакеи ни потели, цели своей они не достигнут: и Маркса, и Энгельса, и Ленина мы отстоим от всех Институтов и от всех Заславских.

Альфа.

 

Метки:

НА СУД РАБОЧИХ ОРГАНИЗАЦИЙ!


Против всех видов гангстеризма в рабочем движении

По сообщению газеты «Юманитэ», итальянский коммунист Монтанари был убит 9-го августа в метро Бельвиля. 12-го августа «Юманитэ» дала совершенно чудовищное, хотя и вовсе не неожиданное освещение убийству. Анонимная статья носит заглавие: «Лаваль и фашисты умножают провокации». К этому первому заголовку, который входит в официальную кампанию против министерства Лаваля и фашистов, прибавлено второе: «Монтанари убит троцкистским провокатором». В сущности уже сопоставления этих двух заглавий достаточно для характеристики статьи, ее автора и самой газеты. Но в тексте мы находим утверждения если не еще более безобразные, то во всяком случае не менее противоречивые. «Убийца — известный итальянский троцкист Гвидо Бейзо, который давно уже выполнял в итальянской эмиграции во Франции провокационную работу». Что значит в этой связи «провокационную работу»: вел ли он проповедь против социал-патриотизма или состоял на службе Муссолини? Неизвестно. Дальше мы читаем, что Монтанари являлся «мишенью для ненависти троцкистских элементов, которых партия исключила и которые предались в дальнейшем (т.-е. после исключения Л. Т.) явной и преступной работе провокации».

Дело усложняется. Оказывается, не один лишь Гвидо Бейзо, а целая группа исключенных итальянских «троцкистов» предалась «явной (!) провокации». На службе фашистской полиции? Прямого указания опять нет. Но чтоб насчет смысла слова «провокация» не оставалось у читателя сомнения, статья прибавляет, что Бейзо «широко жил». Наконец, мы узнаем, что в Ницце Бейзо «был разоблачен (кем?), как провокатор, связанный (??) со всей фашистской работой проникновения в среду анти-фашистских масс». Эта запутанная формула заключает уже прямое обвинение в связи с фашистами. Запомним ее. Из Ниццы Бейзо прибыл в Париж и совершил убийство Монтанари. Что фашисты убивают коммунистов, и вообще революционеров, достаточно известно. Что фашистский провокатор мог выдавать себя за «социалиста», «коммуниста» или «троцкиста» — тоже в порядке вещей. Но мы слышали раньше, что убийца был «заведомым итальянским троцкистом». Хотят ли нам сказать, что из «троцкиста» он стал фашистом, т.-е. изменил своим революционным взглядам? Такие случаи не редки. Однако, «Юманитэ» не уточняет вопроса. В соответствии с двумя заглавиями она продолжает развивать две версии: «троцкист» и в то же время фашист. В этой амальгаме и заключается гвоздь обвинения.

Дальше мы не без удивления читаем: «его заявление, будто он хотел отомстить за несправедливые обвинения, есть только маска, чтобы скрыть правду». Какую «правду» — нам ясно и точно не говорят. Но зато мы узнаем, случайно и мимоходом, что убийца считал себя злостно оклеветанным, протестовал против обвинений и прибег к револьверу, как к орудию мести. Такова, во всяком случае, версия самого убийцы. Запомним ее.

Анонимная статья сообщает далее, что итальянская компартия давно уже призвала к осторожности по отношению к «двусмысленной деятельности этого индивидуума». Как так: двусмысленной? Только двусмысленной? Ведь мы слышали, что Бейзо был в Ницце «разоблачен» как фашистский провокатор. Разоблачен! Работа провокатора до сих пор не считалась двусмысленной. Провокатор есть продажный негодяй, и только. Когда же чья-либо деятельность считается двусмысленной, то это значит, что имеются лишь подозрения, но нет доказательств. В таких случаях честные революционные организации собирают и тщательно проверяют необходимые доказательства, прежде чем выступить с открытыми обвинениями. Такова революционная традиция с незапамятных времен. Между тем, из слов самой «Юманитэ» мы вынуждены сделать тот вывод, что Бейзо вовсе не был разоблачен, как провокатор, а лишь заподозрен (кем? когда? почему?), причем сам он неистово опровергал это обвинение. Дополнительно нам сообщается еще, что «Бейзо решился прибыть в Париж, где в начале он не скрывал своих намерений совершить убийство». Здесь мы впадаем в полное недоумение. Еслиб Бейзо был действительно на службе у фашистов и благодаря этому «жил широко»; еслиб он оказался действительно разоблаченным, как провокатор, и еслиб он прибыл в Париж, чтоб совершить фашистское убийство, как же мог он не скрывать своих намерений? Здесь в изложении «Юманитэ» новая и явная бессмыслица. Автор не выдерживает собственной версии.

Дальше анонимная статья запутывается еще более. «Провокатор, который — читаем мы — никогда не был членом коммунистической партии (но ведь мы слышали, что он принадлежал к группе исключенных «троцкистов». Л. Т.), который был инструментом фашизма в эмиграции и который, естественно, нашел приют и внимание в троцкистских группах»… Мы получаем, таким образом, новую версию: не «заведомый итальянский троцкист», как сказано в начале, стал после исключения из партии, на путь фашистской провокации; нет, фашистский провокатор, никогда не принадлежавший к партии, нашел «естественный» (о, конечно!) приют у троцкистов. И чтоб не было уже никаких сомнений ни на счет источника информации, ни на счет ее цели, анонимный автор прибавляет: «приблизительно (!) таким же порядком был убит наш товарищ Киров». Приблизительно! Но ведь Киров как раз был убит членом партии, которого никто, как явствует из официальных документов, не обвинял в фашистской провокации.

После нескольких новых зигзагов статья заканчивается совершенно неожиданной политической моралью: «рабочие Франции, предупрежденные и просвещенные уроками Австрии и Испании, не попадутся в эти преступные ловушки». Замечательное откровение! Оборонительные восстания в Австрии и Испании, которые даже социал-патриотический и картеллистский конгресс Коминтерна вынужден был признать героическими актами пролетариата, явились на самом деле, по оценке «Юманитэ», результатом деятельности фашистских провокаторов, — тех самых, которые убили Кирова в Ленинграде, Монтанари — в Париже. Эта глубокая мораль «марксистов» из «Юманитэ» специально предназначена, повидимому, для пролетариев Тулона и Бреста.

Читатель согласится, если мы скажем, что статья похожа на страницу из дневника сумасшедшего. Однако, в этом сумасшествии есть система, которая еще не сказала своего последнего слова. Проследим, поэтому дальнейший ход истории.

Итальянские большевики-ленинцы, против которых анонимным автором брошено анонимное обвинение, заявили 14-го августа в «Попюлер», через посредство тов. Жан Русс, члена правления французской социалистической партии, что «Гвидо Бейзо не принадлежал к их организации, что они никогда не находились с ним ни в близких, ни в далеких отношениях, и что они не знали даже его имени». Кажется ясно? «Юманитэ», которая опубликовала ложный политический донос, увидела себя вынужденной напечатать 15 августа: «мы принимаем к сведению заявление итальянских троцкистских групп». Но «Юманитэ» не была бы верна ни себе, ни своим работодателям, еслиб она просто прикусила язык и замолчала. Нет, газета тут же присовокупляет, что в ее руках находятся несколько писем убийцы, ясно доказывающих, что «контр-революционная троцкистская идеология полностью разделяется убийцей Бейзо». После всего сказанного ранее, это звучит немножко слишком растяжимо. «Идеология»! Мы знаем, как поступают с этой тонкой материей в химических лабораториях господ Дюкло и Ко!

После нескольких новых, уже совершенно бесформенных и неуловимых инсинуаций, в которых бессилие соперничает со злой волей, «Юманитэ» приходит к заключению: «Конечно, связь между убийцей и троцкистами (только что категорически опровергнутая! Л. Т.) не исключает сообщничества между Бейзо и фашистской провокацией. Все связано». «Конечно»! Но почему же эти храбрые трусы говорят на этот раз: «не исключает»? Только не исключает? Ведь 12-го августа они утверждали, что Бейзо, этот «заведомый троцкист», разоблачен, как фашистский провокатор, который «широк жил», очевидно, на деньги Муссолини. Теперь же оказывается, что лишь длинное и чуткое ухо «Юманитэ» различило в письмах убийцы ноты троцкистской идеологии (идеологии!), каковое обстоятельство «не исключает» (только не исключает!) связи Бейзо с фашистами. «Все связано»… белыми нитками.

Наконец, 18 августа «Юманитэ» опубликовала извещение центрального комитета итальянской компартии: Монтанари пал жертвой «убийцы, подготовленного к своей злодейской миссии в среде группок троцкистских и бордигистских эмигрантов, агентов фашистской реакции»! Сообщение итальянской компартии замечательнее всего тем, что оно вовсе не говорит о какой-либо связи Бейзо с фашистами. Нет, дело гораздо сложнее, или, если угодно, гораздо проще: троцкисты и бордигисты являются «вообще» агентами «фашистской реакции», а Бейзо подготовился к своей миссии в этой «среде», т.-е. сразу в этих двух средах, которые находятся в борьбе друг с другом. Теперь мы можем окончательно понять смысл слов: «приблизительно таким же порядком был убит наш тов. Киров». Это означает: приблизительно таким же порядком в убийстве Кирова были обвинены десятки людей, не имевших к убийству никакого отношения.

Из всего этого клубка разрушающих друг друга клевет и расплывающихся инсинуаций вытекает, во всяком случае, что Гвидо Бейзо находился в каком то остром конфликте с организацией итальянской компартии или с отдельными ее членами. Оставляя в стороне всеоб’емлющую и потому ничего не об’ясняющую «идеологию», каждый здравомыслящий человек не может не поставить вопроса: что-же побудило все-таки Бейзо к убийству? Если не предположить, что он психически ненормальный человек (а для этого пока данных нет), то необходимо заключить, что у него должны были быть исключительно острые, невыносимые для него личные переживания, которые в конце концов выбили его из равновесия и толкнули на безумный и преступный акт. Кто же создал эти невыносимые переживания? «Троцкистские» организации, к которым Бейзо не имел никакого отношения, или же та организация, от имени которой говорит «Юманитэ»? Так и только так стоит вопрос. Не напрашивается ли само собою предположение, что итальянские сталинцы, не имея серьезных, а может быть и никаких, данных, обвинили неугодного им Бейзо в провокации, т.-е. прибегли к тому отравленному оружию, которое часто заменяет этим господам политические доводы? Сам Бейзо, как видно из «Юманитэ», бешено протестовал против обвинения, угрожая убийством по адресу обвинителей. Так не поступает провокатор, задумавший убийство революционера; но так может поступить малосознательный и потерявший голову эмигрант, не находящий других средств защиты против травли. Этими нашими гипотетическими соображениями (а дело пока может идти только о гипотезе) мы не хотим набросить ни малейшую тень на убитого Монтанари. Очень возможно, что он явился лишь случайной жертвой; или, если он действительно участвовал в травле мнимых «провокаторов», возможно, что он делал это с чистой совестью, доверяя своей партии и ее насквозь деморализованному руководству. Но личность Монтанари не разрешает вопроса о мотивах Бейзо.

Дело находится сейчас в руках буржуазных судебных учреждений. Официальное расследование не способно, разумеется, осветить кровавую драму с точки зрения революционной морали пролетариата. Прокуратура может даже попытаться скомпрометировать попутно пролетарскую эмиграцию и революционные организации вообще. Но и агенты Коминтерна могут использовать процесс для тех низменных целей, которые входят в их служебные обязанности. Что касается рабочих организаций, то они, независимо от политического знамени, заинтересованы в одном: пролить на это дело полный свет и тем предупредить, насколько можно, повторение револьверных расправ в революционных рядах.

Рабочие организации должны были бы, на наш взгляд, немедленно создать авторитетную и беспристрастную комиссию, которая ознакомилась бы со всеми материалами, в том числе и с теми письмами Бейзо, о которых пишет «Юманитэ», допросила бы всех свидетелей и представителей всех причастных и заинтересованных организаций и групп и вскрыла бы политические, моральные и личные обстоятельства дела до конца. Это необходимо не только в интересах памяти Монтанари и выяснения действительных мотивов Бейзо, но прежде всего для очищения атмосферы рабочих организаций от вероломства, клеветы, травли и револьверных расправ. Разумеется, лучше всего для дела было бы, если бы в комиссии приняли участие также и представители «Юманитэ» и ЦК итальянской компартии. Можно, однако, почти с уверенностью предсказать, что они откажутся: от беспристрастного расследования эти политики могут только потерять, и притом гораздо больше, чем кажется на первый взгляд. Однако, их отказ не должен помешать расследованию. Все честные участники рабочего движения кровно заинтересованы в том, чтобы вскрыть нарыв, который иначе может превратиться в гангрену. Трагическое дело Монтанари-Бейзо надо поставить на суд рабочих организаций.

Л. Т.

29-го августа 1935 г.

 

Метки:

ЛИЧНОЕ ОБРАЩЕНИЕ К МИРОВОМУ ПРОЛЕТАРИАТУ


Сотни и тысячи большевиков-ленинцев томятся в сталинских тюрьмах. Еще вчера я был с ними, и мы вместе разделяли всевозможные издевательства сталинских тюремщиков. Сегодня я нахожусь в полукапиталистической стране «на воле». Увы, мне кажется, что нет свободного места для революционера на нашей планете. Но так или иначе сегодня я имею возможность публично сказать слово протеста против сталинских узурпаторов. Долг революционера обязует меня обратиться к мировому пролетариату с просьбой о помощи для освобождения из сталинских тюрем преданных революционеров, мучеников — большевиков-ленинцев. Пусть мировой пролетариат знает, что советская страна, как таковая, незаметно погибает, ибо советская власть без партии из активных и самостоятельных коммунистов немыслима. Поэтому борьба за подлинную коммунистическую партию, борьба против узурпаторов и плебесцитарного режима, есть борьба за освобождение советской системы от гибельного перерождения.

Чтоб ознакомить пролетариат с положением большевиков-ленинцев в СССР при сталинском режиме, я напишу несколько слов из моего личного испытания, в его простом и чистом виде. В 1934 г. 30 июня я бежал из ссылки из г. Андижана, поставив себе задачей поехать в Москву, лично явиться в Центральный Комитет и поговорить с соответствующими лицами по моему делу. Еще в марте месяце 1934 г. я телеграфно сообщил Центральному Комитету о том, что я, как оппозиционер — последователь Троцкого, прекращаю идейную и организационную борьбу против руководства партии и готов преданно выполнять всякие задания партии в борьбе за защиту октябрьских завоеваний и социалистического строительства, одновременно подчеркивая необходимость совместного действия всех коммунистов против наступающей фашистской реакции.

Послав такую телеграмму Ц. К., я ждал ответа со снятием с меня 58-ой статьи и восстановления моих партийных прав. Юридически, никакой судья, конечно, не присудил мне этой статьи. Но фактически я был осужден на вечную тюрьму и ссылку. Четыре года я сидел в тюрьме, три года в ссылке. За все это время я никого кроме следователя ГПУ и тюремного надзирателя не видел. Обыкновенно следователь делал формальный допрос, а ключник открывал и закрывал двери моей камеры, когда это было крайне необходимо. «Осудили» меня на строгую изоляцию без каких бы то ни было материальных доказательств. Три раза у меня был произведен обыск, — абсолютно ничего не нашли. Но все-таки меня арестовали и заключили в тюрьму. Раз ты троцкист — ты должен сидеть в тюрьме или ссылке. Если откажешься от оппозиции — получишь «минус»*1. Это будет смягчение до некоторой степени. Например, из Северной Сибири тебя могут перевести в Южную Сибирь. Рядовых оппозиционеров мучают беспощадно, предлагая им отказаться от своих взглядов. После допроса следователь, прежде чем прочитать приговор, предлагает тебе отказаться от взглядов оппозиции. И когда в ответ он получал категорический отказ, то я в приговоре слышу всевозможные страшные слова: «за анти-советскую, за анти-коммунистическую, за контр-революционную и т. п… страшную работу». Последний приговор — трехгодичный тюремный срок в главных тюрьмах ОГПУ я отсидел 22-го января 1934 года, но все-таки — я был «освобожден» лишь после 14-тидневной голодовки, т.-е. был отправлен в ссылку…

Заключенные оппозиционеры Верхне-Уральского изолятора в числе 150 человек — нас было в этой тюрьме 485 человек, но многих развезли по другим тюрьмам, после чего нас осталось всего 150 — об’явили голодовку против прибавления новых сроков, ибо до голодовки летом 1932 г. какая то комиссия во главе с некоей Андреевой приехала из Москвы в Верхне-Уральск, чтобы облегчить «бытовое положение» заключенных коммунистов. Она прибавила новый срок всем тем, кто отсидел свой срок в изоляции. 103 человека в один день получили новый срок по два года. Вот единственное, что сделала это комиссия по «облегчению бытового положения» заключенных большевиков-ленинцев Верхне-Уральского изолятора. До этого к нам не приезжали никакие комиссии. Эту комиссию мы потребовали сами против зверских обращений тюремной администрации. Нас часто избивали, караульные стреляли в окна, вследствие чего один из наших товарищей — Есаян — был ранен в грудь. Мы требовали комиссии, но, по обыкновению, получили отказ. Тогда 485 человек заключенных коммунистов об’явили голодовку и голодали 18 дней. Комиссия приехала, развела «активных заключенных» по другим изоляторам, а раненого Есаяна выслала в Сибирь. Таким образом она «облегчила» наше положение. И вот очередная комиссия на следующий год приехала и прибавила нам новые сроки. Поэтому мы в 1933 г. были принуждены об’явить всеобщую голодовку всех заключенных коммунистов Верхне-Уральского изолятора против этого неслыханного беззакония. Мы начали голодовку 11-го декабря 1933 года. 20-го декабря голодающих перетаскивали на руках из камеры в камеру. Это — с целью обыскать камеры. Нас начали насильственно кормить. Получилось неслыханное зрелище, происходили отчаянные драки между тюремщиками и голодающими. Конечно, последние были бесславно избиты. Нас в изнеможенном состоянии насильственно кормили соответствующими насосами через горло. Издевательство было неописуемое: всовывали в горло толстые резиновые трубки, таскали голодающих в «камеру питания» точно дохлых собак. Никто сепаратно не сдался.

На 15-ый день голодовки наша голодовочная комиссия постановила прекратить голодовку в 12 часов дня, потому что многие из голодающих коммунистов делали попытки покончить жизнь самоубийством. Один из сотрудников ГПУ приехал из Уральской области к нам в изолятор и начал грозить голодающим коммунистам «Соловками». Наши товарищи, конечно, выгнали его из своих камер. Постановление голодающей комиссии о снятии голодовки было принято всеми голодающими единогласно. Представитель ОГПУ был вынужден устно (письменно он почему-то отказался) обещать освободить тех, у кого срок кончается. Так как 22 января 1934 г. кончался мой срок, меня перевели в камеру «освобождающихся».

22 января я был, следовательно, «освобожден». Под строгим конвоем меня отправили в Среднюю Азию в распоряжение Сред.-Аз. ГПУ. Приехали в Ташкент. Нас было двое — я и товарищ Жантнев. В Ташкенте нас заперли под замок; на второй день после упорных протестов нас выслали без приговора: Жантнева в г. Фрунзе, меня в г. Андижан. И вот в марте месяце я послал телеграмму Центральному Комитету о моем отходе от оппозиционной деятельности. Прошло два месяца, не было никакого ответа. Я написал специальное письмо Центральному Комитету. Опять прошло два месяца, опять нет ответа. Как в телеграмме, так и в письме я ничего не говорил о моих взглядах. Мои взгляды и позицию я не считал «контр-революционными», как обыкновенно пишут капитулянты, но я подчеркнул о прекращении идейной и организационной борьбы против руководства. Словом, из моих писем в Центральный Комитет и ОГПУ можно было заключить, что руководство под напором оппозиции пока не предало революцию и в некоторых местах даже исправило свои ошибки. А теперь, что главное, нужно чистить партийный аппарат от бюрократического засорения и совместными силами всех коммунистов и революционных сил СССР и всего мира бороться против наступающего фашизма. Бюрократическому руководству наверно и обидно было отвечать на такое обращение. Из Москвы не было ответа. Местный же отдел ГПУ подсылал ко мне своих людей, которые задавали мне следующие вопросы: «Скажите, пожалуйста, вы ваши взгляды считаете контр-революционными или нет? Оппозицию и ее деятельность вы считаете контр-революционными или нет? Троцкого, например, вы считаете вождем передового отряда контр-революционной буржуазии или нет?» В ответ я подробно излагал свои взгляды оппозиции, возглавляемой Троцким, и в свою очередь задавал следующие вопросы: «А вы, дорогой товарищ, как по вашему, эти мои взгляды контр-революционные? Нашу оппозиционную работу с 1923 и до 1930 г.г. против правого оппортунистического течения в партии вы считаете контр-революционной? Ведь в 1930 г. центризм тоже начал бороться против правых. Тогда и эту борьбу можно считать контр-революционной? Что касается Троцкого, я его считаю самым преданным делу мирового пролетариата неизменным революционером. Я его считаю своим идейным другом и товарищем. Я не хочу обманывать партию, я не могу революционные взгляды оппозиции считать контр-революционными». Мой собеседник молчит с поникшей головой. Парень, между прочим, был хороший, понимающий. Но, видимо, он мало слышал самих оппозиционеров, но зато много слышал о них из официальных источников… Точно такой же разговор произошел между мной и одним из представителей местного отдела ОГПУ. Я, между прочим, заметил: «А как по вашему такое беззаконие: я шестой месяц сижу в ссылке без какого-либо приговора после трехгодичного тюремного заключения». Помощник начальника ГПУ в ответ на это вынимает из ящика стола какую-то бумагу и читает мне новый приговор с трехгодичным сроком в ссылку. Но почему то он отказал мне самому прочесть приговор. Это, конечно, была обычная махинация аппаратчиков. Вероятно, они хотели запугать меня новым приговором, чтобы я начал клеветать на оппозицию. Здесь я окончательно убедился, что эти несчастные аппаратчики уже давно перестали быть коммунистами, что это шайка заядлых бюрократов, которые не в состоянии понять правду искреннего революционного слова. Но все-таки я решил поехать в Москву и лично поговорить с самой верхушкой партаппарата, чтобы узнать в конце концов, что она собой представляет, что это за люди, которые кричат о революции, о социализме, о коммунизме и заставляют меня мои чисто-коммунистические взгляды считать контр-революционными. В мае месяце я послал телеграмму ЦК с просьбой разрешить приехать в Москву для личных переговоров по моему делу. На этот раз я послал телеграмму с оплоченным ответом. Но напрасно, — ответа не было. Мои попытки добиться разрешения поехать в Москву для личных переговоров не увенчались успехом. Тогда я решил поехать без разрешения. По дороге мне стало совершенно ясно, что в Москве меня все равно слушать не будут, и что меня там тотчас же арестуют за бегство из ссылки. У меня не осталось другого выхода как перейти границу.

Мой отказ от оппозиционной борьбы был честный. И в настоящее время я продолжаю еще оставаться на этой точке зрения. С 1933 года после победы фашизма в Германии, я стоял на точке зрения об’единения всех коммунистических и революционных сил пролетариата всего мира против фашистской реакции во что бы то ни стало, не обращая внимания на внутренние разногласия пролетарских организаций, какова бы ни была их серьезность. Эту точку зрения я защищал и среди своих товарищей. Но ни в каком случае я не был согласен солидаризироваться с бюрократией, как я это подчеркнул в моем письме в апреле месяце 1934 г. Центральному Комитету. Я всегда стоял и стою на точке зрения упорной и беспощадной борьбы против наглой бюрократии, которая узурпирует права нашей партии. Мое искреннее письмо и телеграмма Центральному Комитету и ОГПУ бюрократия сочла, однако, первым шагом позорной капитуляции. Несчастный бюрократ исходил из того, будто я измученный в тюрьмах и ссылках в течение долгих лет, оторванный от своих родных, жены и ребенка, наконец, не вытерпел и становлюсь на колени перед ГПУ просить прощения. Несчастный бюрократ не заметил, что в моем письме я не прошу пощады, а требую восстановления моих партийных прав. Несчастный бюрократ не придавал, видимо, никакого значения моим словам, когда я говорил: «Я не могу обманывать партию, я не обыватель, я революционер, я не могу пассивно служить для брюха. Я был активным коммунистом, — есть и буду; никто и ничто в мире не может оторвать меня от моих истинно коммунистических убеждений. Я считал и считаю взгляды Троцкого и его единомышленников истинно коммунистическими взглядами. Эти взгляды являются прямым продолжением взглядов Маркса и Ленина».

В жизни я не видел такого ехидно-циничного чиновника, как помощник начальника местного отдела П. П. ГПУ Марголина, который прочитав мою телеграмму в ЦК и ОГПУ обратился ко мне: «А что вы расскажете относительно вашей организации? Кто был руководителем оппозиционного движения на Кавказе? Где вы непосредственно работали? Нужно нагреть хвост этим троцкистам». Несчастный чиновник сразу почувствовал себя неловко, получив категорический отказ. Я сказал: «До сих пор я боролся против Ц. К. и боролся по всем правилам оппозиционной борьбы и за эту борьбу я несу ответственность. Я прекращаю оппозиционную борьбу против руководства, не исходя из своих лично-шкурнических соображений, а имея в виду необходимость об’единенной борьбы всех революционных сил пролетариата против наступающей контр-революции. Я прекращаю борьбу не потому, что я согласен с оппортунистическими взглядами бюрократической верхушки партии, а потому, что надеюсь, что наша партия еще сумеет восстановить свои права, выгнав из своих рядов наглых узурпаторов».

Но кому ты это говоришь? Аппаратная бюрократия, конечно, правильно поняла мои письма и телеграммы. Поэтому то она и не хотела отвечать на мое обращение. Я сидел в ссылке без нового приговора. Ведь так или иначе государству трудно, без хотя бы ложных аргументов, приговорить своего гражданина к какому-нибудь наказанию. Задача партийной бюрократии заключается только в том, чтобы изолировать и мучить оппозиционеров до тех пор, пока они публично не превращаются в тряпку, т.-е. в несчастных аполитичных обывателей. Бюрократ именно не хочет, чтобы ты был настоящим коммунистом. Это ему не нужно. Это ему вредно и смертельно опасно. Бюрократ не хочет самостоятельного коммуниста, он хочет несчастных прислужников, шкурников и обывателей самого худшего типа. Такие нужны ему. Он не хочет коммунистической партии, он терпит только ее название, чтобы использовать его для своих узурпаторских целей. К сожалению, во многих случаях бюрократия достигла своих целей. Многие из оппозиции не выдержали строгой и бессрочной изоляции, — и капитулировали. Но в отношении меня бюрократия ошиблась. И в тюрьмах, и в ссылке, и заграницей я остался таким каким был, я остался коммунистом, я остался преданным защитником советской власти и социалистического строительства. Страна Советов — это моя родная страна в социалистическом смысле этого слова. При другой власти, при власти врагов пролетариата она чужда мне. Я всегда готов до последней минуты моей жизни бороться за Страну Советов. Неужели при действительной пролетарской власти борьба против бюрократии, против воров и хищников, которые бессовестно присваивают советское добро и служат причиной гибели сотен тысяч людей от голода и холода; неужели борьба или простой протест против этих мерзавцев считается контр-революционным преступлением? Ведь я боролся за внутри-партийную рабочую демократию, я боролся за ленинскую программу и устав нашей партии, я боролся и буду бороться против самочинства и круговой поруки в партийном аппарате. Ведь по уставу нашей партии выборные органы, партийные, профсоюзные, как и советские, должны ежегодно меняться сверху до-низу. Что же мы видим сегодня? Должность секретаря партии стала какой-то специальностью. Если какой-нибудь Кахияни, например, 8 лет секретарствовал в грузинском ЦК и в конце концов партийная публика не смогла терпеть его дальше не только в качестве секретаря ЦК Грузии, но и в партии вообще, — тогда наш специалист по генсекству покидает Тифлис, конечно, по доброму совету высшей инстанции и едет в Алма Ата, опять в качестве генсека ЦК Казахстана. А Мирзоян, — того же типа, что Кахияни, — из Баку в Уральск, секретарем областного комитета. Именно поэтому руководство партии чувствует себя абсолютно неответственным перед партийной массой, которая как будто избрала его. Оно только признает верхнюю инстанцию партаппарата. Отсюда бесстыдное прислужничество и позорная круговая порука бюрократической верхушки. При таких обстоятельствах партийная масса, конечно, не может доверять руководству. Что касается беспартийной рабочей массы, она партию видит лишь в лице аппарата, и она не доверяет коммунистической партии в целом. Отсюда административный нажим на партию и на рабочий класс. Поэтому-то и переполнены сейчас все тюрьмы, Соловки и места ссылки партийными и беспартийными рабочими. О крестьянах и говорить нечего.

Я не хочу распространяться о разногласиях между оппозицией и руководством, но считаю необходимым сказать несколько слов по вопросу о борьбе против бюрократизма, о котором официальная пресса так много пишет и официальные люди так много кричат, — будто они тоже не прочь бороться против бюрократизма. А в действительности попробуйте пальцем указать на бюрократа, — или тюрьма, или ссылка, или по крайней мере безработица. А знаете ли вы, что значит быть безработным при нынешнем режиме? Это значит прямая гибель семьи безработного. Ходит он по всем учреждениям и везде получает отказ, несмотря на то, что есть подходящая работа. Везде принимают всякого человека: и жулика, и мошенника. Но человека, выступающего против бюрократии, на работу не принимают.

На партийных и рабочих собраниях абсолютная пассивность со стороны присутствующих. Их почти силой гонят на собрания. Не только беспартийные, но и партийные рабочие ходят на собрании с большим неудовольствием. На собраниях «смело» могут говорить только партийные и профсоюзные попугаи. Они смело могут всегда и во всех случаях хвалить руководство, первым долгом Сталина, потом остальных в порядке их чина. Потом выносится резолюция и начинают пугать присутствующих, называя контр-революционерами всех тех, кто осмелится выступить хотя бы против одного пункта резолюции. Конечно, такое положение в стране само по себе дискредитирует авторитет советской власти и революции. Партийное руководство деспотически терроризовало всю партию. В партии абсолютно отсутствует сознательная партийная дисциплина, которая когда-то была гордостью нашей партии. В партии царствует солдатчина, механическое выполнение приказов. Отсюда понятно почему в партийном, советском и профсоюзном аппаратах всякие шкурники и шарлатаны и разнокалиберные темные лица — воры «цивилизованного» типа — чувствуют себя очень свободно и смело и считают своим отечественным долгом смотреть на советское добро, как на свое «собственное». А кто будет их проверять? Кто будет их наказывать за расхищение народного достояния? Рядовые коммунисты? Увы, последние запуганы тюрьмами и Соловками, где долгими годами мучаются более смелые коммунисты и беспартийные рабочие под замком и за железной решеткой. Неужели мировой пролетариат может молчать, когда в советской стране заключенные коммунисты на октябрьских годовщинах выставляют через решетку красное знамя, тюремщики граблями разрывают его?..

К сожалению, я не имею возможности подробно останавливаться на всех тех мерзостях, которые творятся при режиме узурпаторов в советских тюрьмах. Я только обрисую здесь маленькую картину, очевидцем которой я был лично. В Петропавловской тюрьме, в маленькой камере, с площадью в 25 кв. метров сидит 35 женщин, из них 8 с грудными детьми. В камеру воздух поступает через волчок. Ах, я никогда не забуду этих маленьких худых ребятишек, — я видел их через волчок нашей камеры. Они на груди своих матерей стояли в очереди у волчка, чтобы получать мизерный паек чистого воздуха. Пусть мировой пролетариат увидит это позорное пятно на лицах тюремщиков плебесцитарного режима. Да неужели не было коммунистов в этом городе? Неужели они не заинтересовались тюрьмами своего города, где томились голодом, холодом и грязью тысячи людей? Неужели не было прокурора? Стыдно даже произносить это имя. Были, все они были! Был в этом городе в эти дни даже член Центрального Комитета, Микоян. Его портрет поместили на первой странице местной газеты. Но Микоян — человек приезжий, его приезд может служить только причиной ареста еще сотни женщин с грудными детишками. О Микояне можно и не говорить. Но что делали местные коммунисты? Ничего! Они не имеют самостоятельного голоса. Они не имеют права думать. Арестовали, например, грудного ребенка на руках у работницы или крестьянки, значит он виноват, он должен сидеть в маленькой камере с 35 женщинами и на руках своей матери стоять у волчка в очереди за «чистым» воздухом для дыхания.

Наглая бюрократия сталинского режима будет называть все эти слова контр-революционными. Пусть называет как хочет. Я должен сказать правду и только правду, ибо правда — самое верное оружие в руках пролетариата против своих врагов. Ах, если бы все рабочие организации говорили бы правду и только правду, тогда давно была бы обеспечена победа мирового пролетариата над своими врагами.

А. Таров.

1935 г., 4 августа.

*1 Т.-е. право жительства в СССР «минус» все важнейшие пункты страны.

 

Метки: ,

ТЕРРОР БЮРОКРАТИЧЕСКОГО САМОСОХРАНЕНИЯ


Письмо т. Тарова, одного из советских большевиков-ленинцев, рабочего-механика, оказавшегося ныне волею судеб за пределами Советов, представляет собою замечательный политический документ. Таров был арестован, в качестве «левого оппозиционера», в начале 1928 года, провел три года в ссылке, просидел четыре года в тюрьме в условиях жесточайшей изоляции, затем снова несколько месяцев в ссылке. Каковы преступления Тарова против революции? Он считал, видимо, уже с 1923 года, что октябрьская революция создала возможность несравненно более быстрой индустриализации, чем в капиталистических странах. Он предупреждал, вместе с другими Таровыми, что ставка на кулака должна привести к кризису всей советской системы. Он требовал внимания к бедняку и систематического перевода сельского хозяйства на рельсы коллективизации. Таковы были его главные преступления в течение 1923-1926 г. г. Вместе с другими ленинцами товарищ Таров протестовал в 1926 году против сталинской теории «рабоче-крестьянского демократического государства», — теории, которая побудила польскую коммунистическую партию поддержать переворот Пилсудского. Но этим преступления Тарова не ограничивались. В качестве интернационалиста, он принял живейшее участие в судьбах китайской революции. Он считал преступлением те кремлевские решения, силою которых молодая и героическая китайская компартия была включена в Гоминдан и подчинена его дисциплине, причем сам Гоминдан, чисто буржуазная партия, был, в качестве «сочувствующей» организации, включен в Коминтерн. Наступило время, когда Сталин, Молотов и Бухарин телеграммой из Москвы приказывали китайским коммунистам тушить аграрное движение крестьян, чтоб не «отпугивать» Чан-Кай-Ши и его офицерство. Вместе с другими учениками Ленина Таров считал такую политику изменой революции.

За Таровыми числилось и еще несколько подобных же преступлений. С 1923 г. они требовали приступа к составлению пятилетнего плана и когда, в 1927 г., был составлен, наконец, набросок первой пятилетки, Таровы доказывали, что ежегодный прирост промышленности должен быть не в 5-9% — как наметило Политбюро, а в два-три раза выше. Правда, все это вскоре подтвердилось полностью. Но так как своим предвиденьем Таровы обнаруживали отсталость правящей верхушки, то они оказались повинны в подрыве революции (т.-е. престижа бюрократии). Таровы уделяли большое внимание рабочей молодежи. Они считали, что ей надо дать возможность самостоятельно думать, учиться, ошибаться и стоять на собственных ногах. Они протестовали против того, что революционное руководство заменяется капральским командованием. Они предсказывали, что полицейское удушение молодежи приведет к ее деморализации и к росту реакционных и просто хулиганских настроений в ее среде. Эти предупреждения квалифицировались, как восстановление молодого поколения против старого, как бунт против «старой гвардии», — той самой, которую Сталин при помощи своих преторианцев оклеветал, разгромил, рассажал по тюрьмам или деморализовал.

Таковы преступления Таровых. К этому надо еще прибавить, что большевики-ленинцы, и Таров в их числе, отнюдь не пытались навязать свои идеи силой. Они не призывали к восстанию против бюрократии. В течение почти девяти лет они пытались и надеялись убедить партию. Они боролись прежде всего за свое право довести до сведения партии свою критику и свои предложения. Но бюрократия, поднявшаяся к самодержавной власти на поражениях мирового пролетариата, противопоставила ленинской оппозиции не силу аргументов, а вооруженные отряды ГПУ. Таров оказался одним из нескольких тысяч арестованных при термидорианском разгроме оппозиции в 1928 году. Он провел после того свыше трех лет в ссылке и около четырех в тюрьме. Из его собственного, пока еще краткого, рассказа читатель узнает об условиях этой тюрьмы: издевательства, избиения, мучительная 14-дневная голодовка заключенных и, как ответ на нее, насильственное кормление и новые издевательства. И все это за то, что большевики-ленинцы раньше Сталина поставили проблему коллективизации и своевременно предупреждали против последствий предательского союза с Чан-Кай-Ши и будущим лордом Ситриным…

Но тут раздался новый удар грома: в Германии пришел к власти Гитлер. Политика Коминтерна расчистила ему дорогу. Когда Гитлер садился в седло, никто другой, как Сталин, держал ему стремя. Все потоки красноречия VII Конгресса не смоют с господ вождей пятен этого исторического преступления. Тем более бешеный характер приобрела ненависть сталинской клики против тех, которые своевременно предвидели и предупреждали. Пленные ленинцы должны были расплатиться своими боками за убийственную политику, в которой невежество сочеталось с вероломством: именно это сочетание и составляет сущность сталинизма.

Между тем Таров, испуганный победой национал-социализма, обратился к московским властям с таким предложением: он обязуется прекратить оппозиционную работу; за это ему, Тарову, дано будет право вернуться в ряды партии и, в качестве дисциплинированного солдата, вести в ее рядах борьбу против фашистской опасности. Шаг Тарова психологически не трудно об’яснить: оставаться связанным по рукам и по ногам в то время, как империалистская реакция берет одну пролетарскую траншею за другой, есть самое мучительное из состояний, в какое только можно поставить революционера. Но политически предложение Тарова было нереальным вдвойне: во-первых, поддерживать без критики «борьбу» Сталина против фашизма, значит в последнем счете помогать фашизму, — это неопровержимо доказано всей историей последних 12-ти лет; во-вторых, предложение Тарова не было и не могло быть принято бюрократией. Один единственный ленинец, который бескорыстно и мужественно выполняет на глазах у всех порученную ему работу, не отрекаясь от своих взглядов, являлся бы молчаливым опровержением легенды насчет «троцкизма, как передового отряда буржуазной контр-революции». Глупая легенда эта вообще держится на курьих ножках и нуждается в ежедневных подпорках. Между тем, пример Тарова, в случае его успеха, неизбежно вызвал бы подражание. Этого нельзя было допустить. Нельзя возвращать в партию дерзких людей, которые отказываются лишь вслух высказывать свои мысли; нет, они должны отказаться от самих мыслей, от права на мысль вообще, оплевав свои взгляды, которые подтверждены всем ходом событий.

Ничто так не характеризует сталинского режима, его внутренней гнили и фальши, как эта полная неспособность ассимилировать честного революционера, который готов покорно служить, но не согласен врать. Нет! Сталину нужны покаянцы, шумные крикливые ренегаты, люди которые бесстыдно называют черное белым, бьют себя с пафосом в пустые груди, а на самом деле думают о пайке, об автомобиле, о курорте. Такими пройдохами, двурушниками и гнилыми циниками переполнен партийный и государственный аппарат. Они ненадежны, но необходимы: бюрократический абсолютизм, пришедший в непримиримое противоречие с хозяйственными и культурными запросами рабочего государства, остро нуждается в пройдохах, готовых на все.

Попытка Тарова вернуться в ряды официальной «партии» потерпела таким образом крушение. Таров не нашел другого выхода, как бежать из Советского Союза. Его опыт, столь дорого им оплаченный, является драгоценным уроком, как для советского, так и для мирового пролетариата. «Открытое письмо» организаций, стоящих под знаменем Четвертого Интернационала, находит в деле Тарова новое и яркое подтверждение. «При помощи травли, подлогов, амальгам и кровавых репрессий — так гласит это письмо — правящая клика стремится задушить в зародыше всякое движение марксистской мысли. Нигде в мире подлинный ленинизм не преследуется с такой зверской жестокостью, как в СССР». Эти строки, на поверхностный взгляд, могли показаться преувеличением: разве ленинизм не преследуется беспощадно в Италии и Германии? На самом деле в Открытом письме преувеличения нет. В фашистских странах ленинцы подвергаются преследованиям наряду с другими противниками режима. Наибольшую злобу Гитлер проявил, как известно, к своим оппозиционным соратникам по партии, к ее «левому крылу», которое напоминало ему о его собственном вчерашнем дне. Такую же зверскую жестокость сталинская бюрократия проявляет по отношению к большевикам-ленинцам, подлинным революционерам, воплощающим традиции партии и октябрской революции.

Политические выводы из дела тов. Тарова совершенно очевидны. Думать о «реформе», о «возрождении» ВКП было бы сейчас чистейшим безумием. Нельзя заставить служить в интересах пролетариата бюрократическую машину, которая служит главным образом удержанию пролетариата в тисках. Революционный террор, который в героический период революции являлся орудием пробужденных масс против угнетателей и самым непосредственным образом служил охране господства пролетариата, окончательно уступил свое место холодному и злобному террору бюрократии, которая остервенело борется за свои посты и пайки, за свои бесконтрольность и самовластие — против пролетарского авангарда. Именно поэтому сталинизм обречен!

20-го февраля 1889 г. Энгельс написал Каутскому ныне впервые опубликованное, поистине замечательное письмо о классовых отношениях в эпоху Великой французской революции. Вот что там, между прочим, говорится: «Что касается террора, то он был в существе своем мерой войны, пока он имел смысл. Класс, или определенная часть класса, которая одна только могла обеспечить победу революции, не только держалась, благодаря террору, у власти… но и обеспечивала себе свободу движения, elbow room, возможность сосредоточения сил на решающем пункте, т.-е. границе». Но после обеспечения границ, благодаря военным победам, после разгрома неистовой Коммуны, которая хотела на штыках нести народам свободу, террор, как орудие революции, пережил себя. Робеспьер стоял, правда, на вершине могущества; «но отныне, — говорит Энгельс, — террор стал для него средством самосохранения и тем пришел к абсурду» (подчеркнуто самим Энгельсом). Эти строки замечательны в своей простоте и глубине. Нет надобности выяснять здесь различие тогдашней эпохи и нынешней: оно достаточно известно. Не менее ясна разница в исторической роли Робеспьера и Сталина: первый обеспечил победу революции над ее внутренними и внешними врагами в самый критический период ее существования; в России же эта работа была выполнена под руководством Ленина. Сталин выступил на передний план лишь после завершения этого периода. Он является живым воплощением бюрократического Термидора. В его руках террор являлся и остается прежде всего орудием подавления партии, профессиональных союзов и советов, и утверждения единоличной власти, которой не хватает только… императорской короны. Террор, выполнивший свою революционную миссию и превратившийся в орудие самосохранения узурпаторов, тем самым превращается, по словам Энгельса, в «абсурд». Это значит на языке диалектики, что он обречен на неизбежное крушение.

Бессмысленные зверства, выросшие из бюрократических методов коллективизации, как и подлые насилия и издевательства над лучшими элементами пролетарского авангарда, вызывают неизбежно ожесточение, ненависть, жажду мести. В этой атмосфере рождаются в среде молодежи настроения индивидуального террора. Известный своим бесстыдством украинский бонапартенок С. Косиор говорил не так давно, что Троцкий «печатно призывает к убийству советских вождей», а Зиновьев и Каменев, как доказано — дескать делом Енукидзе, прямо участвовали в подготовке убийства Кирова. Так как всякий, кому доступны писания Троцкого, может легко проверить, призывал или не призывал он к «убийству советских вождей» (если допускать вообще, что существуют взрослые люди, которым нужно проверять такого рода нелепости), то тем самым достаточно освещается и вторая половина лжи Косиора: насчет Зиновьева и Каменева. Фабрикуются или не фабрикуются сейчас какие либо фальшивые документы с помощью «латышского консула» или «врангелевского офицера», — мы не знаем. Косиоры бонапартистского режима могут еще затравить, задушить и расстрелять не мало безукоризненных революционеров; но существа дела это не изменит: их террор является историческим абсурдом. Он будет сметен вместе со своими организаторами.

Призывать к убийству советских вождей? Если обожествляющие себя бюрократы искренно воображают, что они делают историю, то мы-то этой иллюзии совсем не разделяем. Не Сталин создал аппарат, а аппарат создал Сталина — по образу и подобию своему. Замена Кирова Ждановым ровно ничего не изменила в природе вещей. Ассортимент Косиоров, в отличие от предметов «ширпотреба», неограничен: они отличаются друг от друга каким-нибудь сантиметром в длину и несколькими сантиметрами в охвате. Только! В остальном они похожи друг на друга, как их собственные дифирамбы Сталину. Замена самого Сталина одним из Кагановичей внесла бы почти так же мало нового, как и замена Кирова Ждановым. У Кагановича не хватило бы «авторитета»? Не беспокойтесь, все Косиоры — первый, пятнадцатый и тысяча первый — создали бы ему немедленно необходимый авторитет, методом бюрократического конвейера, как они создали «авторитет» Сталину, т.-е. самим себе, своему бесконтрольному господству.

Вот почему жалок и бессилен в наших глазах индивидуальный террор. Нет, мы не разучились азбуке марксизма. Судьба не только советской бюрократии, но советского режима в целом, зависит от факторов мирового исторического веса. Только успехи международного пролетариата могут вернуть советскому пролетариату доверие к самому себе. Основным условием революционных успехов является об’единение мирового и пролетарского авангарда вокруг знамени Четвертого Интернационала. Борьба за это знамя должна вестись и в СССР: осторожно, но непреклонно. Исторический абсурд самодержавной бюрократии в «бесклассовом» обществе не может и не будет держаться без конца. Пролетариат, завершивший три революции, снова поднимет свою голову. Бюрократический «абсурд» попытается упираться? Пролетариат найдет достаточно большую метлу. А мы ему в этом поможем.

 

Метки: ,

ИЗ ПИСЬМА О ПОБЕГЕ


Сначала напишу несколько слов о себе. Я родился в 1895 году. Отец мой был каменьщиком, мать домохозяйкой. С 14-летнего возраста я начал работать: сначала слесарем, потом печатником. Поступил в коммунистическую партию в 1917 году. Был на всех фронтах гражданской войны Закавказья. Сначала как рядовой красноармеец, потом учился военному делу в красной инструкторской школе. Стал командиром и работал в армии организатором и руководителем коммунистических отрядов. С 21-го года по решению партии я работал по партийной линии инструктором-организатором при ЦК компартий Закавказья. Моя работа всегда была в низах партии. В 23-м году партия меня командировала учиться в коммунистический университет. Я учился до 3-го курса. Меня выгнали из университета за оппозиционное выступление и отправили обратно. Но я все-таки продолжал работать по партийной линии, сначала завагитом укома, потом секретарем; позже на ответственном посту в центральном аппарате. Во время дискуссии 27-го года бюрократическая верхушка больше не могла видеть меня в ЦК и перебросили меня в область профсоюзной работы. Я работал в качестве председателя рабочкома железнодорожных строителей. В 27-м году меня исключили из партии за оппозиционную работу, потом сократили с работы. В 28-м году, 24-го сентября, меня арестовали, как большевика-ленинца. В эту ночь арестовали многих товарищей из оппозиции. Так как на следующий день родственники и знакомые заключенных оппозиционеров сотнями толпились у дверей местного ГПУ, бюрократия была вынуждена в тот же день освободить три четверти заключенных оппозиционеров, оставив всего 31 человек, в числе последних и меня. В ГПУ мы сидели полтора месяца. В конце декабря нас выслали в Казакстан — Кизил-Орду. В Кизил-Орде нас разослали по городам Казакстана: меня в Акмолинск, тов. Дандурова в Адбасар, тов. Фаноси и Гарякина в Семипалатинск, тов. Сета Назаряни в Петропавловск, тов. Данилеву в Чемкенд. (В Тифлисе присоединилось к нам еще семь грузинских товарищей: тов. Какая, Хухуа, Мелейзе, фамилий остальных не помню). В Акмолинске я застал Л. Гинсбурга, С. Андрейчина, Дани Аршавского, А. Сноскарева, Арто Нуриджиняна и еще двух товарищей из Ленинграда, фамилии которых не помню. Приехали к нам из Оссетии товарищи Жантнев, Хугаев, Залоев и Ксения Джикаева, из Баку тов. Гасанов, из Грузии Шевашев, Киврая, Гогуадзе и Цинцадзе, из Одессы тов. Шура Кретывский. В 30-м году многие капитулировали, и нас осталось в Акмолинске всего 11 человек. Но капитулянты сейчас сидят в тюрьмах за оппозиционную работу. Например, сейчас в Верхне-Уральском изоляторе сидят бывшие капитулянты Л. Гинсбург, Попов, Павлов и другие — 25 человек. Они сидят отдельно. Комсектор изолятора их не принимает, потому что они себя считают «генлиненцами», идут лишь против существующего режима.

В 1931 году 22 января в день годовщины смерти Ленина ночью арестовали всю Акмолинскую колонию большевиков-ленинцев. В числе арестованных были следующие товарищи: Сноскарев, Жантиев, Хугаев, Ксения Джикаева, Залаев, Гогуадзе, Киерая, Цинцадзе, Гасинов, Зинов, Кира — его жена, и я (Зинов с женой (Кира) ночью, как арестовали их, — капитулировали). На следующий день нас перебросили из Акмолинска в Петропавловскую тюрьму. В Петропавловске нас заключили в заразные камеры. С нами сидело еще четыре товарища из местных рабочих коммунистов за принадлежность к оппозиции: тов. Чеканов, троих фамилии забыл. Двоих из них выслали: одного в Архангельск, другого в Западную Сибирь, а двоих приговорили с нами вместе к трехгодичному тюремному заключению.

В Петропавловской тюрьме в заразных камерах через короткое время заболели сыпным тифом все наши товарищи, за исключением троих — меня, тов. Хугаева и Джикаевой. Их перевели в городскую больницу. К счастью, не было смертных случаев. После кризиса, больных перевели в тюремную больницу. На седьмой месяц со дня ареста нас перебросили в Верхне-Уральский изолятор. В Верхне-Уральском изоляторе как раз в это время заключенные большевики-ленинцы, в числе 450 человек, об’явили всеобщую голодовку в знак протеста против тюремного режима и произвола администрации по отношению к большевикам-ленинцам. До этой всеобщей первой голодовки еще в 30-м году тюремная администрация во главе с начальником тюрьмы Бизюковым дала распоряжение обливать большевиков-ленинцев холодной водой (зимой, в Сибири!). Приказ был исполнен. Во время суматохи, когда наши товарищи старались загородить проходы, чтобы не пускать воду в камеры, гепеушники шланги направляли прямо в глаза товарищей, от чего ослеп тов. Погосян. А в 31-м году, в апреле месяце, часовой выстрелил через решетку в грудь тов. Есаяна. В дни революционных праздников у нас бывали сильные столкновения с тюремной администрацией. В эти дни нас или не пускали на прогулку, или избивали за пение Интернационала. Только после всеобщей 18-дневной голодовки 450 большевиков-ленинцев в Верхне-Уральском изоляторе, администрация стала меньше безобразничать. Но в конце 31-го года, когда Сталин бешено напал на Розу Люксембург, в ноябре не помню 20-го или 21-го ночью был у нас всеобщий обыск. Ночью ворвались в камеры гепеушники и произвели тщательный обыск. Среди ночи произошла отчаянная рукопашная между заключенными большевиками-ленинцами и тюремной администрацией. Сам начальник изолятора Бизюков получил сильный удар по морде. Многим из наших завязали руки и ноги и унесли на руках из камер.

Перечислю тех заключенных оппозиционеров Верхне-Уральского изолятора, фамилии коих у меня в памяти. 1. Дингельштедт; 2. Эльцин; 3. Солнцев; 4. Клюков; 5. Городецкий; 6. Хугаев, Костя; 7. Хугаев, Миша; 8. Бязазян; 9. Редазубов; 10. Капельмейстер, Арон; 11. Мойсей; 12. Миша; 13. Попов, К.; 14. Попова 15. Смирнова, Роза; 16. Роза Розова; 17. Лена Данилович; 18. Бабаян; 19. Цинцадзе; 20. Геворкян, Сократ; 21. Цинцадзе 2-ой; 22. Соловян; 23. Ханбудаков; 24. Гарнилов; 25. Меладзе; 26. Минасян; 27. Миритадзе; 28. Павлов; 29. Зилоев; 30. Федорченко; 31. Жантиев; 32. Хугаев 3-ий; 33. Капытов; 34. Касель; 35. Яша Драпкин; 36. Гердовский; 37. Стопалов; 38. Газарян; 39. Погосян (слепой, еще продолжает сидеть); 40. Давидов; 41. Давтян; 42. Димитриев; 43. Стелинский; 44. Демченко; 45. Саакян; 46. Есаян; 47. Сасун; 48. Авриян; 49. Яковлев; 50. Смирнов, Володя; 51. Смирнов, Валентин; 52. Аветися; 53. Голубчик; 54. Занков; 55. Сасаров; 56. Петр (казак); 57. Шпитальник; 58. Пестел; три товарища из Чехословакии, фамилии которых, к сожалению, не помню. Один из них бывший член Исполкома Коминтерна, ярый сторонник создания Четвертого Интернационала. (Жаль, очень жаль, что забыл фамилию этого товарища). И многие другие товарищи, фамилии коих тоже не помню.

В настоящее время из ссыльных колоний, мне известны: большая колония в Акмолинске, где находится тов. Муся Иоффе, во Фрунзе (тов. Жантнев, Коля Цинцадзе и др.), в Уральске — тов. Женя с мужем (фамилию забыл). Тов. Женя в Верхне-Уральском изоляторе родила сына в мае месяце 1933 года.

…В один прекрасный день я переоделся, поехал на вокзал, сел на поезд и «прощай Андижанское ГПУ». Сижу у окна вагона и смотрю на сотрудников ЖДГПУ, которые стоят на платформе во время отправки поезда (с очень серьезным видом, будто принимают парад). Как только поезд отошел от станции, я разорвал на клочки документ, выданный мне ГПУ. С этого момента я перестал быть ссыльным.

Приехал в Ашхабад. Хотел перейти границу через Ашхабадские горы. Не удалось: в этих горах свирепствовал бандитизм. Мне не посоветовали. Поехал дальше. А когда по железной дороге дальше ехать было некуда, пошел пешком. После долголетней изоляции я наслаждался волшебной красотой природы, но надо было идти вперед…

Продолжаю свой путь по берегу реки. Он вел меня на вершины гор. Прошел 25 верст, был в мусульманских селах. Население бедное, но у них свободное выражение лица. Они одеты плохо, но бодры и веселы. Советскую власть они считают своей властью, но по их мнению кто-то мешает им, трудящимся, пользоваться дарами советского строя. Они обвиняют вредителей и воров, которые расхищают советское добро и не дают трудящимся быстро строить социализм. Говорили обо всем свободно. Женщина рассказывает: «Неужели наши руководители этого не понимают. Вот, например, нам предлагали в этом году сеять в этих горах в два раза больше, чем раньше в мирное время. И мы, чтобы выполнить план, начали засевать и пастбища, и луга. А вот смотрите, результат на ваших глазах: отощали наши горы, остались одни косточки. Раньше мы сеяли мало, но получали много, обрабатывали землю удобрительными средствами и получали хороший урожай. Для нас, горцев, важны пастбища. Наше село раньше имело 1.500 коров и 12.000 овец, а теперь всего 80 коров и 350 овец. Как же можно жить хорошо? А что мы будем сеять на этих горах кроме чечевицы? Неужели эти умные люди этого не понимают?».

— Да откуда понимать, — взволновалась другая. — Эти белоручки думают, — если будем сеять чечевицу, так получим сливочное масло. — Если бы они не мешали нам, наш колхоз имел бы в пять раз больше, чем теперь и государство получило бы в пять раз больше, чем до сих пор. Колхоз хорош, в особенности для нас бедняков, но государство говорит — все мое, а кусок хлеба тебе.

Женщины считали меня коммунистом. Они коммунистов не боялись, боялись только политотделов. Последние являются полными хозяевами деревни, им подчиняется все и вся в деревне.

Все они были заняты вопросом о трудодне. Кроме колхозного вопроса они ничем не интересовались. Колхозное дело они не считали своим собственным делом. Колхоз, по ихнему, это государственное предприятие, которым ведает политотдел, а колхозники просто как рабочие, работают в колхозе и получают скудный паек за свой трудодень. Таблица трудовых дней висела на стене избы-читальни. Колхозники и колхозницы толпились вокруг таблицы, чтобы узнать: кто имеет больше трудодней. Все они были заняты этим и, можно сказать, только этим.

…И вот настал последний, решающий день. Было 12 часов дня. Я поднялся на маленький бугорок, покрытый фруктовыми деревьями и стал тщательно изучать местность. Я определил положение пограничных постов. Шоссейная дорога шла через сады ближе к берегу реки. Постовики расхаживали по дороге. Мне нужно было уловить момент — в несколько минут — чтобы пробраться к реке и броситься в воду. Нельзя было брать с собой вещей. Река была большая и быстроходная. Я бросил вещевую сумку и чемодан. Переоделся в военный костюм, без сапог, босой (взял только штатский костюм), вышел на открытый берег и стал спокойно шагать вперед. Как только дошел до самой реки, быстро сбросил с себя военный костюм, хотел привязать к себе штатский костюм, а издали кричат: «Стой!», «Стой!»… Я схватил в руку штатский костюм и бросился в воду. Постовики, не зная, точно, где кричат, подняли тревогу и начали стрелять. Я поплыл под водой, насколько это было возможно и когда высунул голову из воды, слышу стрельбу. А костюм отяжелел и не дает мне продвигаться вперед. Между тем вода быстро несет меня. Внизу берег «Заграницы» скалистый — разлив реки — и если вода унесет меня дальше, не будет возможности выйти на тот берег. Я принужден был бросить свой единственный костюм с деньгами, и выйти на «заграничный» берег в одних трусах. Долго я лежал в камышах. Видел, как советские пограничники подошли к берегу, подняли мой военный костюм, — они очевидно подумали, что перебежал какой-то пограничник… И снова пошло сиденье в тюрьме, на этот раз «заграничной»…

А. Таров.

 

Метки: ,

РОМЭН РОЛЛАН ВЫПОЛНЯЕТ ПОРУЧЕНИЕ


В «Юманите» от 23 октября напечатано письмо г. Ромэн Роллана, имеющее задачей опровергнуть критику какого-то швейцарского пастора против Советского Союза. У нас не было бы ни малейшего интереса вмешиваться в об’яснения между апологетом гандизма и протестантским пацифистом, если бы сам г. Роллан не затронул попутно — притом в крайне неуместной форме — ряд жгучих вопросов как общего, так и персонального характера. Мы не можем и не хотим требовать от г. Роллана марксистского анализа, политической ясности или революционного чутья; но мы имели бы, казалось, право ждать от него психологической проницательности. К сожалению, как сейчас увидим, от нее не осталось и следа.

В оправдание террора, направляемого Сталиным прежде всего против собственной партии, Р. Роллан пишет, что Киров был убит «фанатиком, которого тайно поддерживали такие люди, как Каменев и Зиновьев». Какие у Роллана права делать такое ответственное заявление? Те, которые внушили его Роллану, попросту солгали. Именно в этом вопросе, где политика пересекается с психологией, Роллану не трудно было бы разобраться, еслиб избыток усердия не ослеплял его. У автора этих строк нет ни малейших оснований брать на себя ответственность за деятельность Зиновьева и Каменева, оказавшую немалое содействие бюрократическому перерождению партии и советов. Немыслимо, однако, приписывать им участие в преступлении, которое, не имея никакого политического смысла, противоречит в то же время взглядам, целям и всему политическому прошлому Каменева и Зиновьева. Даже если бы они превратились неожиданно в сторонников индивидуального террора (такая гипотеза фантастична), они никак не могли бы выбрать Кирова жертвой. Кто знает историю партии и ее личный состав, для того слишком ясно, что Киров, по сравнению с Каменевым и Зиновьевым, был третье-степенной бюрократической фигурой; его устранение не могло оказать никакого влияния ни на режим, ни на политику. Даже на процессе против Зиновьева и Каменева (один из самых бесстыдных процессов!) первоначальная версия обвинения не была поддержана. Какое же право, кроме права усердия, имеет г. Роллан говорить об участии Каменева и Зиновьева в убийстве Кирова?

Напомним, что по замыслу инициаторов обвинение должно было распространиться и на автора этих строк. Многие, вероятно, помнят еще роль «латышского консула», агента-провокатора ГПУ, пытавшегося получить от террористов письмо «для передачи Троцкому». Один из наемников «Юманите» (его зовут кажется Дюкло) писал даже сгоряча, что участие Троцкого в убийстве Кирова «доказано». Все обстоятельства этого дела изложены в моей брошюре «Сталинская бюрократия и убийство Кирова». Почему же Ромэн Роллан не отважился повторить эту часть грубой и наглой термидорианской амальгамы? Только потому, что я имел возможность своевременно разоблачить провокацию и ее прямых организаторов: Сталина и Ягоду. Каменев и Зиновьев этой возможности не имеют: они находятся в тюрьме по заведомо ложному обвинению. На них можно клеветать безнаказанно. Но к лицу ли это Роллану?

В мнимой связи с делом Кирова бюрократия уничтожила десятки людей, беззаветно преданных революции, но неодобрительно относящихся к произволу и привиллегиям господствующей касты. Может быть г. Роллан решится отрицать это? Мы предлагаем безупречную по составу интернациональную комиссию для расследования арестов, процессов, расстрелов, высылок и проч., хотя бы только в связи с одним делом Кирова. Напомним еще раз, что, когда мы судили в 1922 году социалистов-революционеров за террористические акты, мы допустили на суд Вандервельде, Курта Розенфельда и других виднейших противников большевизма. Между тем тогда положение революции было неизмеримо труднее. Примет ли г. Роллан наше предложение теперь? Сомнительно, ибо этого предложения не примет — и не может принять — Сталин. Те меры террора, которые применялись в первый, так сказать, «якобинский» период революции, вызывались железной необходимостью ее самообороны. Об этих мерах мы могли дать открытый отчет всему мировому рабочему классу. Террор нынешнего, термидорианского периода служит обороне бюрократии не столько от классового врага, сколько от передовых элементов самого пролетариата. Ромэн Роллан выступает таким образом, как адвокат термидорианского террора.

В самые последние дни советская печать возвестила о раскрытии нового заговора, в котором «троцкисты» об’единились с белогвардейцами и уголовными элементами с целью… разрушения советских железных дорог. Ни один серьезный человек в Советском Союзе не поверит новому бесстыдному подлогу, который бросает свет на ряд предшествующих амальгам. Это не помешает, однако, сталинской клике расстрелять нескольких молодых большевиков, повинных в оскорблении величества. А как поступит г. Роллан? Может быть он станет убеждать сомневающихся пасторов в том, что «троцкисты» и впрямь разрушают советские железные дороги?

В области общих вопросов политики утверждения г. Роллана не менее категоричны и не более безупречны. С целью защиты нынешней политики Советов и Коминтерна Р. Роллан, согласно старому ритуалу, возвращается к опыту Брест-Литовска. Прислушаемся! «В 1918 году, в Брест-Литовске, — пишет он, — Троцкий говорил Ленину: мы должны умереть по-рыцарски. Ленин ответил: мы не рыцари, мы хотим жить и мы будем жить». Откуда у г. Роллана эти сведения? На самом деле Ленин вовсе не был в Брест-Литовске. Может быть разговор происходил по прямому проводу? Но все документы того периода напечатаны и, разумеется, не заключают той, скажем откровенно, глуповатой фразы, которую один из информаторов Роллана внушил ему для дальнейшего распространения. Как же все-таки у старого писателя не нашлось психологического чутья, чтоб понять каррикатурно-фальшивый характер приведенного им диалога?

Вступать с Ролланом в запоздалые споры по поводу брест-литовских переговоров было бы неуместно. Но так как Роллан доверяет сейчас Сталину почти так же, как раньше доверял Ганди, то мы позволим себе сослаться на заявление, которое Сталин сделал 1 февраля 1918 года, т.-е. в последние часы брест-литовских решений: «Выход из тяжелого положения дала нам средняя точка — позиция Троцкого». Я ссылаюсь не на свои воспоминания, а на официальные протоколы заседаний ЦК, изданные Государственным издательством в 1929 году. Приведенная цитата (стр. 214) покажется Роллану, вероятно, неожиданной. Но она должна бы убедить его, насколько неосторожно писать о вещах, о которых не имеешь понятия.

Г. Роллан поучает нас — меня в частности, — что советское государство может, в случае надобности, заключать соглашения и с империалистами. За таким откровением стоило ли ездить в Москву? Каждый французский рабочий вынужден каждый день заключать сделки с капиталистами, доколе они существуют. Рабочему государству нельзя отказать в праве, которое принадлежит каждому профессиональному союзу. Но если бы, заключив коллективный договор, вождь союза публично заявил, что он признает и одобряет капиталистическую собственность, то мы сказали бы о таком вожде, что он изменник. Сталин не просто заключил практическое соглашение, а сверх того и независимо от того, одобрил рост французского милитаризма. Каждый сознательный рабочий знает, что французская армия существует прежде всего для ограждения собственности горсти эксплоататоров и для поддержания господства буржуазной Франции на 60 миллионами колониальных рабов. Если под влиянием законного возмущения, вызванного в рабочих рядах заявлением Сталина, ныне делаются попытки, в том числе и через Роллана, раз’яснить, что «почти» все остается по старому, то мы этому ни на иоту не верим. Добровольное и демонстративное одобрение Сталиным французского милитаризма предназначалось, надо думать, не для просвещения французской буржуазии, которая нисколько не нуждалась в поощрении и приняла его весьма иронически. Заявление Сталина могло иметь единственную цель: ослабив сопротивление французского пролетариата против собственного империализма, купить этою ценою доверие французской буржуазии к прочности союза с Москвой. Эта политика, несмотря на все оговорки, проводится неуклонно и сегодня. Крики «Юманите» против Лаваля нисколько не меняют того факта, что Коминтерн стал политической агентурой Лиги Наций, где распоряжается тот же Лаваль, или его кум Эррио, или его британский партнер Болдуин, который нисколько не лучше Лаваля.

С мало обоснованным авторитетом Ромэн Роллан декретирует, что новая политика Коминтерна остается в строгом соответствии с учением Ленина. Таким образом солидарность французской компартии с внешней политикой Леона Блюма, вчерашнего «социал-фашиста», который во всяком случае остался верен себе; ползание на брюхе перед Эдуардом Эррио, который отнюдь не склонен изменять французскому капиталу; поддержка компартией Лиги Наций, этого генерального штаба империалистических заговоров, — все это вытекает из учения Ленина? Нет, г. Роллану лучше бы снова заняться учением Ганди.

Очень умное, сдержанное и меткое предупреждение Марселя Мартинэ, к несчастью, не подействовало на Роллана. Вместо того, чтоб остановиться и критически оглядеться, он окончательно сполз в ряды официальных апологетов термидорианской бюрократии. Напрасно эти господа считают себя «друзьями» октябрьской революции! Бюрократия — одно, революция — другое. И для консервативного буржуа Эррио нарком Литвинов — «мой друг». Из этого не следует, что пролетарская революция должна считать своим другом Эдуарда Эррио.

Готовить завтрашний день революции нельзя иначе, как в непримиримой борьбе с режимом бюрократического абсолютизма, который превратился в худший тормаз революционного движения. Ответственность за террористические настроения советской молодежи ложится целиком на бюрократию, которая придушила свинцовой крышкой авангард рабочего класса и требует от молодежи лишь слепого повиновения и славословия по адресу вождей.

Бюрократия сосредоточила в своих руках грандиозные средства, в которых она никому не дает отчета. Эти бесконтрольные средства дают ей в частности возможность по-королевски принимать и одаривать кое-каких полезных «друзей». Многие из них по своему психологическому складу мало отличаются от тех французских академиков и журналистов, которые являются профессиональными друзьями Муссолини. Мы не склонны относить Ромэна Роллана к этому типу. Но зачем же он сам так неосторожно стирает разграничительную черту? Зачем берет на себя поручения, которые ему не к лицу?

Л. Троцкий.

31 октября 1935 г.

 

Метки: ,

ВТОРОЕ ПИСЬМО Н. И. ТРОЦКОЙ О СЫНЕ СЕРГЕЕ


1-го июня 1935 г. я обратилась к печати с письмом, в котором сообщала, что сын мой Сергей, 27 лет, профессор высшего технического учебного заведения в Москве, никогда не занимавшийся политической деятельностью, абсолютно лойяльный по отношению к советской власти, не состоявший даже в переписке со своим отцом, был арестован Сталиным в начале этого года исключительно с целью репрессии за политическую деятельность Л. Д. Троцкого. Сообщение это вызвало известную тревогу даже среди так называемых «друзей СССР». Некоторые из них обращались с запросом к представителям советских властей за границей и в Москве. Им ответили, что сын мой находится, будто бы, «не в тюрьме», а лишь подвергнут особому надзору с целью помешать его сношениям с родителями. На самом деле таких сношений не было (именно ради сохранения самого Сережи), если не считать редких извещений со стороны сына и с моей стороны о здоровьи. Однако, сообщение будто Сергей «не в тюрьме» имеет по всем признакам ложный характер. В продолжении последних трех месяцев я посылала на имя жены сына банковским переводом очень скромную денежную сумму, чтоб облегчить ей, если возможно, помощь Сергею. Не получая подтверждений от нее, я тщетно несколько раз запрашивала банк. 6-го ноября норвежский Кредитбанк известил меня, что «les ordres en question restent inexecutes, vu que la beneficiaire n’a pu etre trouvee a l’adresse indiquee» (подлежащие распоряжения оказались невыполнены в виду того, что получатель не мог быть найден по указанному адресу). Таким образом арестована и жена сына, библиотечная работница, которая стояла совершенно вне политической борьбы и за последние годы тяжело боролась с туберкулезом. Еще три месяца тому назад эта молодая женщина была на свободе и являлась единственным лицом, которое могло позаботиться о Сергее. Причиной ее ареста могла быть только моя попытка переслать ей деньги. Любая международная комиссия из добросовестных и честных людей без труда могла бы убедиться, что никаких других причин для ареста невестки не было и нет. Я не могу не спрашивать себя: чем об’ясняется этот последний арест? Одним только чувством личной мести, без малейшего политического основания и смысла? Или же Сталин считает необходимым всеми средствами и как можно дольше скрывать от общественного мнения действительную судьбу моего сына? Нельзя отделаться от мысли, что пущенный советскими властями слух о том, что сын мой «не в тюрьме» приобретает в связи с новыми обстоятельствами особенно зловещий и непоправимый смысл. Если Сережа не в тюрьме, то где же он? И где теперь его жена?

Наталия Троцкая.

15-го ноября 1935 г.

 

Метки:

ПОЧЕМУ СТАЛИН ПОБЕДИЛ ОППОЗИЦИЮ?


Вопросы, поставленные в письме тов. Зеллера*1, представляют не только исторический, но и актуальный интерес. На них приходится нередко наталкиваться и в политической литературе и в частных беседах, притом в самой разнообразной, чаще всего личной формулировке: «как и почему вы потеряли власть?». «Каким образом Сталин захватил в своих руки аппарат?». «В чем сила Сталина?». Вопрос о внутренних законах революции и контр-революции ставится сплошь да рядом чисто индивидуалистически, как еслиб дело шло о шахматной партии, или о каком либо спортивном состязании, а не о глубоких конфликтах и сдвигах социального характера. Многочисленные лжемарксисты ничуть не отличаются в этом отношении от вульгарных демократов, которые применяют к великим народным движениям критерии парламентских кулуаров.

Всякий, сколько нибудь знакомый с историей, знает, что каждая революция вызывала после себя контр-революцию, которая, правда, никогда не отбрасывала общество полностью назад, к исходному пункту, в области экономики, но всегда отнимала у народа значительную, иногда львиную долю его политических завоеваний. Жертвой первой же реакционной волны являлся, по общему правилу, тот слой революционеров, который стоял во главе масс в первый, наступательный, «героический» период революции. Уже это общее историческое наблюдение должно навести нас на мысль, что дело идет не просто о ловкости, хитрости, уменьи двух или нескольких лиц, а о причинах несравненно более глубокого порядка.

Марксисты, в отличие от поверхностных фаталистов (типа Леона Блюма, Поль Фора и др.), отнюдь не отрицают роль личности, ее инициативы и смелости в социальной борьбе. Но, в отличие от идеалистов, марксисты знают, что сознание в последнем счете подчинено бытию. Роль руководства в революции огромна. Без правильного руководства пролетариат победить не может. Но и самое лучшее руководство не способно вызвать революцию, когда для нее нет об’ективных условий. К числу важнейших достоинств пролетарского руководства надо отнести способность различать, когда можно наступать, и когда необходимо отступать. Эта способность составляла главную силу Ленина*2.

Успех, или неуспех борьбы левой оппозиции против бюрократии, разумеется, зависел в той или другой степени от качеств руководства обоих борющихся лагерей. Но прежде, чем говорить об этих качествах, надо ясно понять характер самих борющихся лагерей; ибо самый лучший руководитель одного лагеря может оказаться совершенно негодным в другом из лагерей, — и наоборот. Столь обычный (и столь наивный) вопрос: «почему Троцкий не использовал своевременно военный аппарат против Сталина?» ярче всего свидетельствует о нежелании или неумении продумать общие исторические причины победы советской бюрократии над революционным авангардом пролетариата. Об этих причинах я писал не раз в ряде своих работ, начиная с автобиографии. Попробую резюмировать важнейшие выводы в немногих строках.

Не нынешняя бюрократия обеспечила победу Октябрьской революции, а рабочие и крестьянские массы под большевистским руководством. Бюрократия стала расти лишь после окончательной победы, пополняя свои ряды не только революционными рабочими, но и представителями других классов (бывшими царскими чиновниками, офицерами, буржуазными интеллигентами и проч.). Если взять старшее поколение нынешней бюрократии, то подавляющее большинство его стояло во время Октябрьской революции в лагере буржуазии (взять для примера хотя бы советских послов: Потемкин, Майский, Трояновский, Суриц, Хинчук и проч.). Те из нынешних бюрократов, которые в Октябрьские дни находились в лагере большевиков, не играли в большинстве своем сколько-нибудь значительной роли, ни в подготовке и проведении переворота, ни в первые годы после него. Это относится прежде всего к самому Сталину. Что касается молодых бюрократов, то они подобраны и воспитаны старшими, чаще всего из собственных сынков. «Вождем» этого нового, пореволюционного слоя и стал Сталин.

История профессионального движения во всех странах есть не только история стачек и вообще массовых движений, но и история формирования профсоюзной бюрократии. Достаточно известно, в какую огромную консервативную силу успела вырасти эта бюрократия и с каким безошибочным чутьем она подбирает для себя и соответственно воспитывает своих «гениальных» вождей: Гомперс, Грин, Легин, Лейпарт, Жуо, Ситрин и др. Если Жуо пока что с успехом отстаивает свои позиции против аттак слева, то не потому, что он великий стратег (хотя он, несомненно, выше своих бюрократических коллег: недаром же он занимает первое место в их среде), а потому, что весь его аппарат каждый день и каждый час упорно борется за свое существование, коллективно подбирает наилучшие методы борьбы, думает за Жуо и внушает ему необходимые решения. Но это вовсе не значит, что Жуо несокрушим. При резком изменении обстановки — в сторону революции или фашизма — весь профсоюзный аппарат сразу потеряет свою самоуверенность, его хитрые маневры окажутся бессильными, и сам Жуо будет производить не внушительное, а жалкое впечатление. Вспомним, хотя бы, какими презренными ничтожествами оказались могущественные и спесивые вожди германских профессиональных союзов — и в 1918 году, когда, против их воли, разразилась революция, и в 1932 году, когда наступал Гитлер.

Из этих примеров видны источники силы и слабости бюрократии. Она вырастает из движения масс в первый, героический период борьбы. Но поднявшись над массами и разрешив затем свой собственный «социальный вопрос» (обеспеченное существование, влияние, почет и пр.), бюрократия все более стремится удерживать массы в неподвижности. К чему рисковать? Ведь у нее есть что терять. Наивысший расцвет влияния и благополучия реформистской бюрократии приходится на эпохи капиталистического преуспеяния и относительной пассивности трудящихся масс. Но когда эта пассивность нарушена, справа или слева, великолепию бюрократии приходит конец. Ее ум и хитрость превращаются в глупость и бессилие. Природа «вождей» отвечает природе того класса (или слоя), который они ведут, и об’ективной обстановке, через которую этот класс (или слой) проходит.

Советская бюрократия неизмеримо могущественнее реформистской бюрократии всех капиталистических стран вместе взятых, ибо у нее в руках государственная власть и все связанные с этим выгоды и привиллегии. Правда, советская бюрократия выросла на почве победоносной пролетарской революции. Но было бы величайшей наивностью идеализировать, по этой причине, самое бюрократию. В бедной стране, — а СССР и сейчас еще очень бедная страна, где отдельная комната, достаточная пища и одежда все еще доступны лишь небольшому меньшинству населения, — в такой стране миллионы бюрократов, больших и малых, стремятся прежде всего разрешить свой собственный «социальный вопрос», т.-е. обеспечить собственное благополучие. Отсюда величайший эгоизм и консерватизм бюрократии, ее страх перед недовольством масс, ее ненависть к критике, ее бешеная настойчивость в удушении всякой свободной мысли, наконец, ее лицемерно-религиозное преклонение перед «вождем», который воплощает и охраняет ее неограниченное владычество и ее привиллегии. Все это вместе и составляет содержание борьбы против «троцкизма».

Совершенно неоспорим и полон значения тот факт, что советская бюрократия становилась тем могущественнее, чем более тяжкие удары падали на мировой рабочий класс. Поражения революционных движений в Европе и в Азии постепенно подорвали веру советских рабочих в международного союзника. Внутри страны царила все время острая нужда. Наиболее смелые и самоотверженные представители рабочего класса либо успели погибнуть в гражданской войне, либо поднялись несколькими ступенями выше и, в большинстве своем, ассимилировались в рядах бюрократии, утратив революционный дух. Уставшая от страшного напряжения революционных годов, утратившая перспективу, отравленная горечью ряда разочарований широкая масса впала в пассивность. Такого рода реакция наблюдалась, как уже сказано, после всякой революции. Неизмеримое историческое преимущество Октябрьской революции, как пролетарской, состоит в том, что усталостью и разочарованием масс воспользовался не классовый враг, в лице буржуазии и дворянства, а верхний слой самого рабочего класса и связанные с ним промежуточные группы, влившиеся в советскую бюрократию.

Подлинные пролетарские революционеры в СССР силу свою почерпали не столько в аппарате, сколько в активности революционных масс. В частности, Красную армию создавали не «аппаратчики» (в самые критические годы аппарат был еще очень слаб), а кадры героических рабочих, которые, под руководством большевиков, сплачивали вокруг себя молодых крестьян и вели их в бой. Упадок революционного движения, усталость, поражения в Европе и Азии, разочарование в рабочих массах должны были неизбежно и непосредственно ослабить позиции революционных интернационалистов, и наоборот, усилить позиции национально-консервативной бюрократии. Открывается новая глава в революции. Вожди предшествующего периода попадают в оппозицию. Наоборот, консервативные политики аппарата, игравшие в революции второстепенную роль, выдвигаются торжествующей бюрократией на передний план.

Что касается военного аппарата, то он был частью всего бюрократического аппарата и по своим качествам не отличался от него. Достаточно сказать, что в годы гражданской войны Красная армия поглотила десятки тысяч бывших царских офицеров. 13 марта 1919 г. Ленин говорил на митинге в Петрограде: «Когда мне недавно тов. Троцкий сообщил, что у нас в военном ведомстве число офицеров составляет несколько десятков тысяч, тогда я получил конкретное представление, в чем заключается секрет использования нашего врага: как заставить строить коммунизм тех, кто являлся его противниками, строить коммунизм из кирпичей, которые подобраны капиталистами против нас! Других кирпичей нам не дано!» (Сочинения Ленина, т. XXIV, русское издание 1932 года, стенографический отчет, стр. 65). Эти офицерские и чиновничьи кадры выполняли в первые годы свою работу под непосредственным давлением и надзором передовых рабочих. В огне жестокой борьбы не могло быть и речи о привиллегированном положении офицерства: самое это слово исчезло из словаря. Но после одержанных побед и перехода на мирное положение как раз военный аппарат стремился стать наиболее влиятельной и привиллегированной частью всего бюрократического аппарата. Опереться на офицерство для захвата власти мог бы только тот, кто готов был идти навстречу кастовым вожделениям офицерства, т.-е. обеспечить ему высокое положение, ввести чины, ордена, словом, сразу и одним ударом сделать то, что сталинская бюрократия постепенно делала в течение последующих 10-12 лет. Нет никакого сомнения, что произвести военный переворот против фракции Зиновьева, Каменева, Сталина и проч., не составляло бы в те дни никакого труда и даже не стоило бы пролития крови; но результатом такого переворота явился бы ускоренный темп той самой бюрократизации и бонапартизма, против которых левая оппозиция выступила на борьбу.

Задача большевиков-ленинцев по самому существу своему состояла не в том, чтоб опереться на военную бюрократию против партийной, а в том, чтобы опереться на пролетарский авангард и через него — на народные массы и обуздать бюрократию в целом, очистить ее от чуждых элементов, обеспечить над нею бдительный контроль трудящихся и перевести ее политику на рельсы революционного интернационализма. Но так как за годы гражданской войны, голода и эпидемий, живой источник революционной массовой силы иссяк, а бюрократия страшно выросла в числе и в наглости, то пролетарские революционеры оказались слабейшей стороной. Под знаменем большевиков-ленинцев собрались, правда, десятки тысяч лучших революционных борцов, в том числе и военных. Передовые рабочие относились к оппозиции с симпатией. Но симпатия эта оставалась пассивной; веры в то, что при помощи борьбы можно серьезно изменить положение, у масс уже не было. Между тем бюрократия твердила: «Оппозиция хочет международной революции и собирается втянуть нас в революционную войну. Довольно нам потрясений и бедствий. Мы заслужили право отдохнуть. Да и не надо нам больше никаких «перманентных революций». Мы сами у себя создадим социалистическое общество. Рабочие и крестьяне, положитесь на нас, ваших вождей!». Эта национально-консервативная агитация, сопровождавшаяся, к слову сказать, бешеной, подчас совершенно реакционной клеветой против интернационалистов, тесно сплачивала бюрократию, и военную и штатскую, и находила несомненный отклик у усталых и отсталых рабочих и крестьянских масс. Так большевистский авангард оказался изолированным и по частям разбит. В этом весь секрет победы термидорианской бюрократии.

Разговоры о каких-то необыкновенных тактических или организационных качествах Сталина представляют собою миф, сознательно созданный бюрократией СССР и Коминтерна и подхваченный левыми буржуазными интеллигентами, которые, несмотря на свой индивидуализм, охотно склоняются перед успехом. Эти господа не узнали и не признали Ленина, когда тот, травимый международной сволочью, готовил революцию. Зато они «признали» Сталина, когда такое признание не приносит ничего, кроме удовольствия, а подчас и прямую выгоду.

Инициатива борьбы против левой оппозиции принадлежала собственно не Сталину, а Зиновьеву. Сталин сперва колебался и выжидал. Было бы ошибкой думать, что Сталин с самого начала наметил какой-либо стратегический план. Он нащупывал почву. Несомненно, что революционная марксистская опека тяготила его. Он фактически искал более простой, более национальной, более «надежной» политики. Успех, который на него обрушился, был неожиданностью прежде всего для него самого. Это был успех нового правящего слоя, революционной аристократии, которая стремилась освободиться от контроля масс и которой нужен был крепкий и надежный третейский судья в ее внутренних делах. Сталин, второстепенная фигура пролетарской революции, обнаружил себя как бесспорный вождь термидорианской бюрократии, как первый в ее среде — не более того*3.

Итальянский фашистский или полуфашистский писатель Малапарте выпустил книжку «Техника государственного переворота», в которой он развивает ту мысль, что «революционная тактика Троцкого», в противоположность стратегии Ленина, может обеспечить победу в любой стране и при любых условиях. Трудно придумать более нелепую теорию! Между тем те мудрецы, которые задним числом обвиняют нас в том, что мы, вследствие нерешительности, упустили власть, становятся по существу дела на точку зрения Малапарте: они думают, что есть какие то особые технические «секреты», при помощи которых можно завоевать или удержать революционную власть, независимо от действия величайших об’ективных факторов: побед или поражений революции на Западе и Востоке, под’ема или упадка массового движения в стране и пр. Власть не есть приз, который достается более «ловкому». Власть есть отношение между людьми, в последнем счете — между классами. Правильное руководство, как уже сказано, является важным рычагом успехов. Но это вовсе не значит, что руководство может обеспечить победу при всяких условиях. Решают в конце концов борьба классов и те внутренние сдвиги, которые происходят внутри борющихся масс.

Но вопрос о том, как сложился бы ход борьбы, еслиб Ленин остался жив, нельзя, конечно, ответить с математической точностью. Что Ленин был непримиримым противником жадной консервативной бюрократии и политики Сталина, все более связывавшего с нею свою судьбу, видно с неоспоримостью из целого ряда писем, статей и предложений Ленина за последний период его жизни, в частности, из его «Завещания», в котором он рекомендовал снять Сталина с поста генерального секретаря, наконец, из его последнего письма, в котором он прерывал со Сталиным «все личные и товарищеские отношения». В период между двумя приступами болезни Ленин предложил мне создать с ним вместе фракцию для борьбы против бюрократии и ее главного штаба, Оргбюро ЦК, где руководил Сталин. К XII-му с’езду партии Ленин, по его собственному выражению, готовил «бомбу» против Сталина. Обо всем этом рассказано — на основании точных и бесспорных документов — в моей автобиографии и в отдельной работе «Завещание Ленина». Подготовительные меры Ленина показывают, что он считал предстоящую борьбу очень трудной; не потому, конечно, что он боялся Сталина лично, как противника (об этом смешно и говорить), а потому, что за спиною Сталина ясно различал сплетение кровных интересов могущественного слоя правящей бюрократии. Уже при жизни Ленина Сталин вел против него подкоп, осторожно распространяя через своих агентов слух, что Ленин — умственный инвалид, не разбирается в положении, и проч., словом, пускал в оборот ту самую легенду, которая стала ныне неофициальной версией Коминтерна для об’яснения резкой враждебности между Лениным и Сталиным за последние год-полтора жизни Ленина. На самом деле, все те статьи и письма, которые Ленин продиктовал уже в качестве больного, представляют, пожалуй, самые зрелые продукты его мысли. Проницательности этого «инвалида» хватило бы с избытком на дюжину Сталиных.

Можно с уверенностью сказать, что, если-бы Ленин прожил дольше, напор бюрократического всемогущества совершался бы, — по крайней мере в первые годы, — более медленно. Но уже в 1926 году Крупская говорила в кругу левых оппозиционеров: «Если бы Ильич был жив, он наверное уже сидел бы в тюрьме». Опасения и тревожные предвидения Ленина были тогда еще свежи в ее памяти, и она вовсе не делала себе иллюзий насчет личного всемогущества Ленина, понимая, с его собственных слов, зависимость самого лучшего рулевого от попутных или встречных ветров и течений.

Значит, победа Сталина была неотвратима? Значит, борьба левой оппозиции (большевиков-ленинцев) была безнадежна? Такая постановка вопроса абстрактна, схематична, фаталистична. Ход борьбы показал несомненно, что одержать полную победу в СССР, т.-е. завоевать власть и выжечь язву бюрократизма, большевики-ленинцы не смогли и не смогут без поддержки мировой революции. Но это вовсе не значит, что их борьба прошла бесследно. Без смелой критики оппозиции и без страха бюрократии перед оппозицией курс Сталина-Бухарина на кулака неизбежно привел бы к возрождению капитализма. Под кнутом оппозиции бюрократия оказывалась вынужденной делать важные заимствования из нашей платформы. Спасти советский режим от процессов перерождения и от безобразий личного режима ленинцы не смогли. Но они спасли его от полного крушения, преградив дорогу капиталистической реставрации. Прогрессивные реформы бюрократии явились побочным продуктом революционной борьбы оппозиции. Это для нас слишком недостаточно. Но это — кое-что.

На арене мирового рабочего движения, от которого советская бюрократия зависит лишь косвенно, дело обстояло еще неизмеримо более неблагоприятно, чем в СССР. Через посредство Коминтерна сталинизм стал худшим тормазом мировой революции. Без Сталина не было бы Гитлера. Сейчас во Франции сталинизм через политику прострации, которая называется политикой «народного фронта», подготовляет новое поражение пролетариата. Но и здесь борьба левой оппозиции отнюдь не осталась бесплодной. Во всем мире растут и множатся кадры подлинных пролетарских революционеров, настоящих большевиков, которые примкнули не к советской бюрократии, чтоб пользоваться ее авторитетом и ее кассой, а к программе Ленина и к знамени Октябрьской революции. Под поистине чудовищными, небывалыми еще в истории преследованиями соединенных сил империализма, реформизма и сталинизма, большевики-ленинцы растут, крепнут и все более завоевывают доверие передовых рабочих. Безошибочным симптомом происшедшего перелома является, например, великолепная эволюция парижской социалистической молодежи. Мировая революция пойдет под знаменем Четвертого Интернационала. Первые же ее успехи не оставят камня на камне от всемогущества сталинской клики, ее легенд, ее клевет и ее дутых репутаций. Советская республика, как и мировой пролетарский авангард окончательно освободятся от бюрократического спрута. Историческое крушение сталинизма предопределено, и оно явится заслуженной карой за его бесчисленные преступления перед мировым рабочим классом. Другой мести мы не хотим и не ждем!

Л. Троцкий.

12-го ноября 1935 г.

*1 См. стр. 5-6.

*2 У сталинцев дело обстоит как раз наоборот: во время экономического оживления и относительного политического равновесия они провозглашали «завоевание улицы», «баррикады», «советы повсюду» («третий период»), теперь же, когда Франция проходит через глубочайший социальный и политический кризис, они бросаются на шею радикалам, т.-е. насквозь гнилой буржуазной партии. Давно сказано, что эти господа имеют привычку на свадьбе петь похоронные псалмы, а на похоронах — гимны Гименею.

*3 Говорить о Сталине, как о марксистском «теоретике», могут лишь прямые лакеи. Его книга «Вопросы ленинизма» представляет эклектическую компиляцию, полную ученических ошибок. Но национальная бюрократия побеждала марксистскую оппозицию своим социальным весом, а вовсе не «теорией».
ВОПРОСЫ ТОВ. ФРЕДА ЗЕЛЛЕРА*1

(О причинах победы сталинской бюрократии над революционным большевизмом)

Дорогой тов. Троцкий!

После обмена мнениями в течение нескольких дней мне необходимо вернуться во Францию. Прежде, чем уехать, позвольте поставить вам письменно некоторые вопросы, ответ на которые просветит многочисленных товарищей, вступивших в революционную борьбу значительно позднее вашей высылки из России и остающихся в неведении относительно вашей работы в русской коммунистической партии в момент применения Сталиным теории социализма в отдельной стране, — теории, обнаруживающей ныне свою непростительную ошибочность, — против вашей концепции перманентной революции. Многие товарищи совершенно не осведомлены о работе и принципах «левой оппозиции» и об основных разногласиях, разграничивших вашу позицию от позиции сталинской бюрократии около 1923-24 г.

Многие спрашивают себя в частности: «Если вы, Троцкий, были уверены в своей правоте против Сталина, почему вы согласились сложить ваши функции народного комиссара по военным делам и главы Красной армии? Почему вы, человек наиболее популярный после Ленина, не воспользовались могущественным аппаратом, который вы имели в своих руках, чтоб оказать сопротивление и помешать бюрократической касте утвердить свою грубую диктатуру?».

Отдавал ли себе Ленин, перед своей смертью, отчет в той серьезной опасности, которую представляло для Октябрьской революции ужасающее развитие бюрократического аппарата, и не пытался ли он спасти положение?

С другой стороны, еслиб Ленин не умер так скоро, допустил ли бы он, чтобы Третий Интернационал стал агентством Лиги Наций и был бы ли он согласен со Сталиным? Допустил ли бы он, чтобы его Интернационал оказался на службе мирового империализма и требовал — в итало-эфиопском конфликте — применения экономических и военных санкций против фашистской Италии вместо систематического бойкота со стороны политических и профсоюзных организаций рабочего класса в международном масштабе? Еслиб Ленин жил в 1935 г., сделал ли бы он представителю французского империализма Лавалю те же декларации, что Сталин?

Допустил ли бы Ленин такое положение, когда вожди коммунистических партий во всем мире являются ничем иным, как наемниками крупного предприятия, без всякой независимости, лишь покорно выполняющими, в качестве агентов-исполнителей, свой 8-ми часовой рабочий день и проповедующими братство с министрами крупного капитала? Допустил ли бы Ленин, чтобы во Франции заключили «народный фронт» совместно с трусливыми и презренными радикальными вождями, скомпрометированными после многих и злосчастных опытов, и чтобы им позволили вернуть позолоту своему гербу и снова найти массовую базу? Позволил ли бы Ленин, терпел ли бы он, чтобы тех борцов, которые стремятся вывести рабочих на истинный путь революции, клеймили как авантюристов, провокаторов или полицейских?

Вот, дорогой товарищ, несколько вопросов, на которые я просил бы вас ответить, чтоб просветить моих товарищей.

Примите, дорогой товарищ Троцкий, мои искренние и дружеские приветствия.

Фред Зеллер.

*1 Тов. Зеллер — секретарь Сенской организации молодежи французской социалистической партии. После своего официального исключения из организации молодежи и из партии за пропаганду революционного пораженчества, тов. Зеллер продолжает оставаться фактическим секретарем об’единения Сенской молодежи, которое за последние месяцы и недели быстро растет и в своей политике все увереннее становится под знамя ленинизма.

 

Метки: ,

МАСТИТЫЙ СМЕРДЯКОВ


В юбилейном номере «Известий» некий Смердяков предается воспоминаниям об Октябрьских днях в Петрограде. Разумеется, «Октябрь победил потому, что победила линия Ленина — Сталина». Другого, конечно, и ждать нельзя было. За последние 5-6 лет исторический закон «сталинизма» окончательно приобрел обратную силу и подверг переделке прошлую историю. Есть, однако, в статье вспоминателя один конкретный штришок, очень содержательный, по крайней мере для тех, которые знают, где у Смердяковых сапог жмет. Вот что мы читаем: «Под прямым руководством боевого центра (Сталин, Свердлов, Дзержинский, Бубнов, Урицкий) Военно-Революционный Комитет энергично подготовляет вооруженное восстание». Такого рода ссылка на «прямое руководство боевого центра» встречается нам в воспоминаниях впервые. «Боевой Центр» был, как известно, случайно открыт в старых протоколах ЦК лишь в 1923 г. Беда, однако, заключалась в том, что никто из организаторов Октябрьского переворота об этом центре никогда не слыхал. Во всех воспоминаниях ближайших руководителей восстания, написанных в первые годы после переворота, до открытия протоколов, как и во всех документах Октябрьского периода, нет и намека на деятельность особого «боевого центра». В «Истории Русской Революции» Троцкого при помощи совершенно неопровержимых фактических данных и свидетельских показаний, исходящих в большинстве из лагеря нынешних сталинцев, доказано — раз навсегда доказано — что так называемый «боевой партийный центр» никогда не существовал. Правда, он был выбран на всякий случай, под конец ночного заседания ЦК, как раз в тот самый момент, когда в Смольном создан был Военно-Революционный Комитет, действительный руководитель восстания. О «боевом центре» на другой же день все забыли, в том числе и назначенные в его состав члены ЦК. Никаких постановлений центр не выносил, ибо он ни разу даже не собирался. Об его назначении узнали, как сказано, только шесть лет спустя, при разборке старых архивов. В них есть, к слову сказать, упоминания и о ряде других «центров», которые в водовороте 1917 года мимоходом назначались ЦК, но не существовали на деле.

Один из активных участников Октябрьского переворота, Антонов-Овсеенко, в своих многочисленных и пространных воспоминаниях никогда ни словом не упоминал о «боевом центре», да еще с именем Сталина на первом месте. В те первые годы Антонов-Овсеенко, как и сам Сталин, называл совсем других руководителей восстания. Поразительный случай аберрации памяти! Понадобилось целых 18 лет, чтоб воспоминания участника Октябрьского переворота пришли наконец в полный порядок, т.-е. сгруппировались вокруг личности Сталина. Ибо — мы забыли об этом упомянуть — Смердяков, о котором у нас идет речь, и есть никто иной, как бывший революционер Антонов-Овсеенко.

Комсомольцев и пионеров эти господа могут обмануть. Но истории они не обманут: для этого даже сталинский аппарат фальсификаций недостаточен. А раз так, то и комсомольцы и пионеры годом раньше или позже правду узнают. В Европе и в Америки молодежь уже поворачивается лицом к правде. Потянуло свежей струей. Отравить ее газами своих запоздалых воспоминаний никаким Смердяковым не удастся.

Альфа.

 

Метки:

К ВОПРОСУ О 7-ЧАСОВОМ РАБОЧЕМ ДНЕ В СССР


В 1927 г., в целях борьбы с оппозицией, Сталин выдвинул лозунг семичасового рабочего дня, чтобы показать, что интересы рабочего класса ему не менее близки, чем левой оппозиции. Семичасовой рабочий день вслед затем был проведен законодательным путем, но никто его всерьез не брал, ни рабочие, ни сам Сталин. Каждый директор завода имеет в своем распоряжении сотни тысяч, так называемых «сверхурочных» часов, которые он распределяет между рабочими своего завода и, таким образом, под прикрытием «сверхурочности» повсюду удлинен рабочий день.

Стахановское движение на основе поштучной платы будет, конечно, еще больше стимулировать рабочего к удлинению рабочего дня (наряду с физическим и нервным перенапряжением). Неналаженность самого производства просто «обязывает» рабочих, желающих поднять выработку, к удлинению рабочего дня: надо заранее запастись всем необходимым, подготовить инструмент, смазать и почистить станок и пр. На это уходят часы до и после номинального 7-8-часового рабочего дня.

В «Правде» от 15 ноября Бусыгин рассказывает, как ему разрешили работать по два часа сверхурочно (кстати, это происходило во время отпуска Бусыгина, которым ему не пришлось воспользоваться). Советские газеты стараются замолчать эти факты, но они тем не менее прорываются, особенно в разных фельетонах. «Ночь… До гудка еще два часа. Вальцовщик завода Петровского уже на ногах. В цехе он встречает своего товарища, вальцовщика Лагуткина. Они тщательно готовятся к началу рабочей смены… После работы они вместе обсуждают все неполадки» и т. д. («Правда», 31 октября). И это — по словам «Правды» — только «будущие стахановцы». На Донецкой дороге машинисты работают от 250 до 290 часов в месяц, что дает рабочий день от 10 до 11 1/2 часов («Правда», 18 ноября). Типография Мособлполиграфа: в течение всего первого полугодия 1935 г. рабочие почти не имели выходных дней, во втором полугодии — то же самое. Увеличение числа рабочих часов идет под видом «сверхурочных» («Труд», 26 сентября). Там же: «Некоторые рабочие заняты в двух сменах, не выходя из помещения типографии». Другими словами, они работают по 14, а может и больше часов в сутки! «На седьмом строительном участке Курскстройпуть приказом начальника введен 10-ти часовой рабочий день». На слабые протесты инспектора труда, прокурор безнадежно махнул рукой. Протестовать не стоит «ничего не выйдет» («Труд», 18 сентября). В «Комсомольской Правде» от 23 июля ученик жалуется, что работать заставляют по 12-14 часов, вместо 6-7. «Я пришла за 40 минут до начала смены, а Маруся еще раньше», рассказывает стахановка Славникова («Правда», 15 ноября). На совещании комбайнеров выяснилось, что рабочий день их длится около 16 часов в сутки.

Чем ниже технический уровень данного производства, тем в меньшей степени повышение производительности труда достигается за счет машины, рационализации, разделения труда — тем больше за счет перенапряжения рабочей силы и увеличения рабочего дня. Например, при примитивной ручной работе трепки льна, стахановка Воробьева вместо 6-8 кило нормы, выполнила 32 кило. На вопрос о том, как ей удалось этого добиться, она ответила: «Ну, что вам скажу… Ну вышла перед рассветом, поработала хорошо… оказалось 32 кило». («Правда», 4 ноября). Особенно это относится к пятисотницам, т.-е. к прославленным колхозницам, добившимся 500 центнеров урожая свеклы с гектара (при среднем урожая в СССР в 1934 г. — 82 центнера и 135 центнеров в 1935 г. Во Франции же, например, с гектара собирается 300 центнеров). В десятках фельетонов описана их работа-каторга. «Не совру, — рассказывает одна из них, — тысячи ведер воды вылили на нашу свеклу и мотылька ловили». «Каждый день и ночь девушки посменно дежурили на плантациях, сторожа появление лугового мотылька… Его ловили вручную, топтали… Марина, черная от загара и похудевшая от бессонных ночей, не покидала плантации целыми сутками» («Комсомольская Правда», 5 ноября).

Мы привели эти разрозненные факты, ибо о какой-либо сводной статистике рабочего дня в Советской России не может быть и речи. Но и эти примеры показывают, что 7-8-часовому рабочему дню наносятся удары со всех сторон. Стахановское же движение угрожает ликвидировать его окончательно.

Н. М.

 

Метки: , ,

СТАХАНОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ


ЕГО РЕАЛЬНОЕ ЗНАЧЕНИЕ И БЮРОКРАТИЧЕСКИЕ ИЗВРАЩЕНИЯ

В ночь на 31-ое августа шахтер Донбасса, Алексей Стаханов, молодой 29-летний рабочий, выходец из крестьян, за шестичасовую смену выработал на отбойном молотке 102 тонны угля, при средней выработке от 6 до 7 тонн в смену*1. С этого дня ведет свою родословную «стахановское движение».

Вскоре после этого советские газеты запестрели сообщениями о других рекордах. Кузнец Бусыгин (г. Горький) отковывает 112-127 коленчатых валов в час (кузнецы завода Форда отковывают 100 таких же валов в час). На обточке колес, при норме в 6 пар в смену, стахановец дал 12 пар, рекорд который был скоро побит: сперва 15, потом 17 и 18. На Урале на медных рудниках забойщик Иванчиков дал в смену 970% нормы, т.-е. превысил среднюю производительность в десять раз. Он заработал в этот день 320 рублей, т.-е. сумму почти вдвое превышающую средний месячный заработок советского рабочего. Текстильщицы Виноградовы перешли с 70 станков на 144. В Криворожском бассейне стахановцу-горняку удалось перевыполнить норму сперва на 2.300, потом на 2.500%! Рекорд самого Стаханова очень скоро был побит; шахтер Горбатюк выработал в смену 405 тонн угля, а несколько дней позже забойщик Борисов дал почти 800 тонн, перекрыв все рекорды и перевыполнив норму в 46 раз!

Фантастические цифры! Постараемся рассмотреть реальны ли они, где причины достигнутых результатов и какими путями они достигнуты.

Прежде всего общая посылка. За последние годы чрезвычайно выросла советская индустрия и обогатилась новой передовой техникой. Но до сих пор рост советской индустрии выражался главным образом в количественных показателях. Беспрерывно росло число — часто самых современных — заводов и самых совершенных машин, но выработка на машину очень мало увеличилась вплоть до прошлого года. Другими словами, имеющаяся в наличности техника работала на чрезвычайно низком уровне и давала лишь незначительную часть того, что та же техника дает в Америке или в Германии. Именно этот чрезвычайно низкий уровень использования передовой техники и создал самую возможность такого ошеломительного подъема. Если мотор, расчитанный на 1.000 оборотов в минуту, дает всего 100 оборотов, его сравнительно нетрудно, при нормальных условиях, довести до 1.000 оборотов, но очень трудно (и не всегда безопасно) довести его, скажем, до 1.050. Моторы советской индустрии вращались с крайней низкой скоростью. Эта разница уровней между возможностями передовой техники и чрезвычайно слабым ее охватом и явилась в сфере производства предпосылкой для стахановского движения.

Рассмотрим более подробно работу самого Стаханова. Забойщик, как рассказывает Стаханов, работал от 2 1/2 до 3 самое большее часов на отбойном молотке, а остальное время крепил, т.-е. делал вспомогательную работу, а молот оставался неиспользованным. При работе в две смены отбойный молоток работал всего 5-6 часов в сутки, вместо 12-ти. Сейчас отбойный молоток Стаханова работает полные 6 часов в смену (вместо 2 1/2), а работу крепильщика исполняют другие рабочие. Другими словами введено элементарное разделение труда, которое сразу очень повысило производительность труда. Введен и ряд других улучшений в самый процесс производства; повышается квалификация. Но наличие подсобных рабочих вынуждает сразу внести значительные поправки к рекордам, что признал и Орджоникидзе на стахановском съезде, недавно состоявшемся в Москве. «Иногда думают один человек (Стаханов — Н. М.) дал 102 тонны. Это неправда. Целая бригада дала 102 тонны». Таким образом, если разделить выработанную продукцию на все число рабочих в бригаде, то мы получим не цифры в 100 и больше тонн на рабочего, а 30-35 самое большее, что по отношению к ранее имевшим место максимальным выработкам в 14 тонн является, хотя и очень большим, но все же гораздо более скромным повышением производительности труда: в 2-2 1/2 раза, а не в 15 или 20 раз.

Другую очень существенную причину рекордов следует искать в том, что мы имеем дело не с средним днем в обыденных производственных условиях, но с совершенно специальной подготовкой, часто в течение довольно длительного срока, и что рекордист работает с чудовищным напряжением, на котором он, конечно, не в состоянии продержаться хоть сколько-нибудь продолжительное время*2. Таким образом, рекорды в большинстве своем созданы в совершенно особых, искусственных условиях и при помощи огромного напряжения, поэтому рекорды не только не прочны, но и не показательны в смысле перспектив поднятия средней производительности труда.

В большинстве своем сами рекорды носят характер единовременный. Недаром на стахановском съезде (14-17 ноября 1935 г.), представляя стахановца Сорокового, Орджоникидзе, как из ряда вон выходящее явление отметил: «Этот товарищ дал рекорды не в течение двух дней, а в течение трех месяцев». То, что стахановцу удалось произвести вчера, ему не удается произвести на завтра. Общая неналаженность производства, всевозможные диспропорции внутри каждого завода, между разными отраслями промышленности и пр., и пр., основная тому причина. Бригада стахановца Сухорукова вырабатывает в один день 150 вагонов угля, на следующий день 80 и дальше по той же лихорадочной кривой («Труд», 20-го октября 1935 года). Бригада стахановца Жукова в один день дает 80-90 тонн угля, на следующий день всего 8 тонн (меньше одной десятой!), на завтра 92 тонны, а еще через день производительность вновь падает до 20 тонн («Труд» 24 октября 1935 г.). Причины этого — по газетам — простои, вызванные неисправностью мотора, плохой работой конвеера и пр., и нередко, вероятно, и переутомлением стахановца, измученного накануне. На Ленинском паровозостроительном заводе «успехи стахановцев оказались непродолжительными. Буквально через несколько дней выработка токарей резко упала. Сейчас бывают дни, когда они даже не вырабатывают нормы» («Труд», 1 ноября 1935 г.). На произведенном среди 20 отстающих шахтеров обследовании выяснилось, что из них всего один может быть отнесен к разряду «лодырей», в отставании же остальных виновна неорганизованность производства и другие технические причины. В «Труде» от 2 ноября 1935 г. напечатаны интересные выдержки из «Дневника» стахановца-шахтера. Из этих дневников следует, что за 15 дней автор дневника работал всего два полных дня, пять дней совершенно не работал, в остальные же дни работал лишь частично и непрерывно перебрасывался с места на место: то машина не готова, то лава не подготовлена, то нет леса для крепления, то не хватает вагонеток для отгрузки и пр., и пр. Наиболее прославившийся после Стаханова рекордист, о котором мы уже упоминали, Бусыгин, находится в таком же положении. Едва только успели газеты разнести сообщение о его рекордах (Бусыгин, де-мол, побил кузнецов Форда), как оказалось, что Бусыгин уже на следующий день «не мог работать в полную силу, молот не был как следует подготовлен». На завтра Бусыгин «два часа стоял из за того, что администрация отделения не подготовила молота и не сменила в нем штампов». Еще через день Бусыгин простоял полтора часа и сверх того у него «начал получаться массовый брак. Оказалось, что в материальном отделе перепутали марку стали» («Правда», 23 и 24 ноября 1935 г.). И в таком положении находится один из самых знаменитых стахановцев, работающий в исключительно привиллегированных условиях. Бусыгин «всполошил весь цех», «Бусыгин поднял тревогу», «Бусыгина по цеху сопровождал начальник», Бусыгин заявляет: «У меня много замечаний, придется много перестраивать» и т. д. Все это может себе позволить Бусыгин, рядовой же рабочий и пикнуть не смеет. Начальство, конечно, боится Бусыгина и ему подобных рекордистов, ставит их в особо благоприятные условия работы, обслуживает их специально и в первую очередь. Нетрудно себе представить каково положение рядового рабочего не-стахановца. «Труд» и тот взмолился: «Не надо заниматься только теми рабочими, которые уже показали рекорды».

Мы видим снова всю нереальность рекорда Бусыгина — как и других рекордистов, — который якобы побил американские нормы. Если Бусыгину удалось несколько раз произвести 127 коленчатых валов в час, а кузнецы Форда производят 100, то разница в том, что они их производят каждый час, вчера как сегодня, позавчера, как завтра, другими словами, что эта средняя американская стандартная норма, а не рекорд. Бусыгин же произвел в час 127, а в следующий час может быть ни одного.

Вокруг рекордов поднят настоящий ажиотаж. Ткачиха Одинцова сообщает съезду стахановцев, что она собирается перейти на 150 станков. Рекордсменки Виноградовы кричат ей: «а мы перейдем на 208 (смех, апплодисменты)». Таких фактов много и руководящие съездом вожди тщательно развивают этот «спортивный» дух, поощряют, подзуживают и пр. Нечего и говорить, что этот ажиотаж, сопутствующий стахановскому движению, совершенно нездоровое явление, к которому масса советских рабочих не может не относиться не только совершенно отрицательно, но и враждебно. Ленин как-то отозвался о рекордах американской рационализации — «при капитализме пытка или кунштюк». Элементы «пытки и кунштюка» имеются и в советских рекордах.

Мы уже указали на то, что рекорды не показательны для перспектив подъема средней производительности труда, покажем на примере шахты Стаханова, как мало они еще влияют на среднюю производительность. На этой шахте, кроме Стаханова, работает еще ряд других «перекрывших» его рекордсменов. Шахта дала 8.120 тонн угля в октябре против 8.065 тонн в сентябре, т.-е. прирост всего в 0,7%. Если же учесть не только добычу, но и подъем угля вплоть до погрузки в вагоны, то прирост будет еще меньше. В других отраслях промышленности положение сходное. При этом надо, конечно, иметь в виду, что мы находимся пока лишь у истоков движения.

*1 В то время как лучшая средняя выработка в Европе (Польша, Рур) — 10 тонн; а максимальная — 16-17 тонн.

*2 Небезинтересно отметить, что в стахановской бригаде создана особая функция рабочего, сменяющего уставших, функция, которая по сути предполагает особое перенапряжение рабочей силы.

ПОЧЕМУ ВОЗНИКЛО СТАХАНОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ

Можно ли из сказанного заключить, что стахановское движение, — не как отдельные рекорды, а как движение к поднятию производительности труда — «блэф», лишено перспективы? Отнюдь нет. Мы считаем, что очищенное от рекордизма и ажиотажа, движение это имеет большое будущее. Постараемся указать основные тому причины.

Если мы указали на слабый охват новой часто могучей техники, как на основную причину самой возможности значительного подъема производительности труда, если мы указали, с другой стороны, на необходимость сугубо-критического подхода к рекордным результатам, то остается еще важнейший вопрос: почему в конце 1935 года «вдруг» возникло стахановское движение? Что послужило ему толчком? Почему оно не возникло, скажем, год или два тому назад, когда передовая техника была уже налицо? В своей исключительно плоской речи к стахановцам, Сталин дал этому явлению следующее объяснение. «Жить стало лучше, жить стало веселей. А когда весело живется, работа спорится» («Правда», 22 ноября 1935 г.). Дело оказывается очень просто: советский рабочих подымает производительность труда от «веселости», которой осчастливил его, конечно, тот же Сталин. Молотов, который почти каждого оратора допытывал о том, почему он работает стахановскими методами, почему именно теперь, а не раньше, — дал более реалистическую оценку: «Во многих местах непосредственным толчком к высокой производительности труда стахановцев является простой интерес к увеличению своего заработка» («Правда», 19 ноября 1935 г.). Америку, которую не суждено было открыть Сталину, стыдливо открыл Молотов.

По всем газетным сообщениям, во всех речах стахановцев, красной нитью проходит: личная материальная заинтересованность. Это есть основной стимул стахановского движения, и именно это, и только это обеспечивает ему несомненный рост в ближайшем будущем. Эти условия личной заинтересованности были созданы лишь в самое последнее время, в связи с курсом на стабилизацию рубля, ликвидацией карточной системы и вообще нормировочного снабжения. Еще несколько месяцев тому назад денежный заработок не играл сравнительно большой роли в бюджете рабочего, который в значительной степени был построен на закрытых распределителях, на заводской столовой и пр. Больший или меньший заработок в рублях не имел большого значения в этих условиях. В новых же условиях, когда рубль становится снова «всеобщим эквивалентом» товаров, конечно, крайне несовершенным и еще непрочным, но все же «эквивалентом» товаров, конечно, крайне несовершенным и еще непрочным, но все же «эквивалентом», у советских рабочих в борьбе за высшую зарплату создался стимул к поднятию производительности труда, ибо сдельная, поштучная плата, повсеместно введенная в СССР, автоматически выражает в рублях рост производительности труда каждого отдельного рабочего. Начавшаяся вводиться уже давно поштучная плата стала доминирующей формой зарплаты в промышленности и на транспорте, даже в тех отраслях, где это вызвало трудности благодаря коллективному «бригадному» характеру труда.

В угольной промышленности, например, хотя уже существовала сдельщина, но частично так называемая бригадная сдельщина, т.-е. бригада рабочих получала жалование на бригаду, в соответствии с произведенной ею — бригадой — продукцией, внутри же бригады жалование делилось приблизительно поровну. Сейчас начинается перевод — и он несомненно будет быстро завершен там, где этого еще нет — на дифференциальную сдельщину, т.-е. каждый рабочий в отдельности будет зарабатывать в соответствии с произведенной им продукцией. В той мере, как новая техника создала предпосылку стахановскому движению, поштучная плата в условиях денежной реформы вызвала это движение к жизни. И в противоречивом советском хозяйстве с элементами социализма и капитализма, стахановское движение стало не только экономически необходимым, но в известной степени — подъем производительности труда — и прогрессивным. Конечно, не как «подготовка условий для перехода от социализма (?) к коммунизму» (!!) (Сталин, «Правда», 22 ноября 1935 г.), а именно в рамках существующего переходного и противоречивого хозяйства, как подготовка капиталистическими методами элементарных предпосылок для социалистического общества. Деньги и поштучная заработная плата в до-сталинскую эпоху категориями не только коммунизма, но и социализма никогда не считались. Поштучную заработную плату Маркс определял «как наиболее соответствующую капиталистическому способу производства» («Капитал»). И только потерявший последний марксистский стыд бюрократ может этот вынужденный отход от будто бы уже осуществленного «социализма» к деньгам и поштучной оплате, а, следовательно, к усилению неравенства, к перенапряжению рабочей силы и к удлинению рабочего дня — изображать, как «подготовку перехода к коммунизму».

СТАХАНОВСКОЕ ДВИЖЕНИЕ И ДИФФЕРЕНЦИАЦИЯ В РАБОЧЕМ КЛАССЕ

Введение сдельной зарплаты вносит неизбежно глубокое расслоение в среду самого советского рабочего класса. Если это расслоение сдерживалось до последнего времени нормировочным снабжением — продовольственные карточки, заводские распределители и столовые, — то в условиях перехода на денежное хозяйство ему открыт самый широкий простор. Вряд ли в какой-либо из передовых капиталистических стран имеет место столь глубокое различие в зарплате рабочих, как ныне в СССР. Шахтер-забойщик, не-стахановец зарабатывает в месяц 400-500 руб. максимум, стахановец больше 1.600 руб. Вспомогательный же рабочий коногон получает всего 170 руб. (не стахановец) и 400 — стахановец («Правда», 16 ноября 1935 г.), т.-е. один рабочий зарабатывает приблизительно в десять раз больше другого. Между тем, 170 рублей вовсе не самый низкий оклад, а средний по данным советской статистики. Есть рабочие, которые зарабатывают 150, 120 и даже 100 рублей. Разметчик Козлов (Станкостроительный завод, Горький) за половину октября заработал 950 рублей («Правда», 26 ноября 1935 г.), т.-е. в одиннадцать с лишним раз больше рабочего-коногона и в 16 раз больше рабочего, зарабатывающего 120 рублей. Ткачихи-стахановки зарабатывают 500 и больше рублей, не-стахановки 150 и меньше («Правда», 18 ноября 1935 г.). Приведенные нами примеры не указывают крайних границ в обоих направлениях. Можно было бы без труда показать, что зарплата привиллегированных слоев рабочего класса (рабочей аристократии в настоящем смысле этого слова) относится, как 20 : 1, а может быть и больше к заработной плате низко оплачиваемых его слоев*1.

А к этому надо еще добавить другие бытовые привиллегии стахановцев: преимущественное обслуживание путевками в дома отдыха, санатории; ремонт квартир; бесплатные места детям в детских садах («Труд», 23-го октября 1935 г.); бесплатные билеты в кино; стахановцев бреют бесплатно и вне очереди (Донбасс, «Труд», 1 ноября 1935 г.); бесплатные домашние учителя для стахановцев и их семей («Труд», 2 ноября 1935 г.) и др., право на бесплатный вызов врача днем и ночью и пр., и пр.

Мы считаем, что сталинское руководство ставит стахановцев в очень привиллегированное положение не только в целях поощрения к поднятию производительности труда, но и сознательно содействует дифференциации рабочего класса, с политической целью — опираться на хотя и более узкую, но и более надежную базу: рабочую аристократию.

Усиливающаяся дифференциация в рабочем классе, выделение из него привиллегированной верхушки, рабочей аристократии, чрезвычайно обостряют внутренние антагонизмы в самом рабочем классе. Неудивительно, поэтому, что стахановское движение рабочей массой встречено враждебно. Этого не в состоянии скрыть и советская печать. Враждебность принимает разные формы: от шуточек, издевательств до… убийств, причем в издевательствах над стахановцами участвуют и коммунисты-рабочие и даже низшие чиновники партии и профессиональных союзов («Труд», 3 ноября 1935 г.).

Вожди призывают к борьбе с «вредителями». Сталинский генерал-губернатор Украины, Постышев, заявляет: «Борьба с саботажниками и сопротивленцами стахановскому движению… является сейчас одним из важнейших участков классовой борьбы» («Правда», 13 ноября 1935 г.). Наместник Сталина в Ленинграде, Жданов, говорит о том же: «На некоторых предприятиях стахановское движение встретило сопротивление, в том числе и со стороны отсталых рабочих… Партия не остановится ни перед чем, чтобы смести с пути победы стахановского движения всех ему сопротивляющихся» («Правда», 18 ноября 1935 г.).

Подействуют ли эти угрозы на рабочих? Из приводимых ниже выдержек мы во всяком случае увидим, что рабочие не склонны уступать без боя там, где вопрос идет об их жизненных интересах.

«Труд» от 18 ноября 1935 г. сообщает, что «на шахте N 5 забойщик Кириллов избил начальника участка, который требовал от него правильного крепления за забойщиком стахановцем Замстеевым». Дело в том, что применение стахановских методов в угольных шахтах привело к значительному сокращению забойщиков (например, в шахте самого Стаханова их число сократилось с 36 до 24). Хотя им и не угрожает безработица, но часть из них переведена на подсобную работу крепильщика, значительно хуже оплачиваемую. В таком положении и находился забойщик Кириллов.

В том же номере «Труда» рассказывается, как двое рабочих «вели злостную агитацию против стахановских методов. Дягтирев подговорил крепильщика бригады стахановца Курличева не работать. В результате работа на участке сорвана». Стахановцы жалуются, что только когда «есть надзор, работа идет» («Труд», 24 сентября 1935 г.). В Одессе на заводе тяжелого машиностроения токарь Поляков набросился на стахановца Коренного с железным бруском. Поляков исключен из союза, выгнан с работы, над ним предполагается устроить показательный суд («Труд», 23 октября 1935 г.). В Мариуполе, на заводе Азовстали двое рабочих, Чистяков и Хоменко приговорены к 4 и к 2 годам тюрьмы за угрозу убить стахановца-бригадира. На заводе «Красный Штамповщик» стахановка-работница нашла на своем станке грязный веник с прикрепленной запиской: «Т. Белой за выполнение трех норм преподносится букет цветов» («Труд», 1 ноября 1935 г.). Шесть дней понадобилось, чтобы установить «виновных». В их числе оказался и профорг Муравьев. Они сняты с работы. Высшее начальство требует передачи дела суду. «Труд» от 12 ноября 1935 г. сообщает, что «рабочие текстильщики, перешедшие на уплотненную работу, встретили и встречают большие препятствия. Классовая борьба (!!) напоминает о себе на каждом шагу». Небольшой пример: …»Открыли окна и выпустили всю влагу, помещение загрязнили до предела». На другой фабрике «у десятков станков челночные коробки смазали мылом. За всем этим мы видим вредительские действия. На фабрике «Большевик» над работницей Одинцовой, работающей на 144 автоматизированных станках, обнаглевший враг (т.-е. тот же рабочий. — М. Н.) издевался самым откровенным образом». Работница-стахановка рассказывает, как над ней издеваются: «ко мне подходили с такими словами: Как ты похудела, да побледнела, разве тебе жизни не жаль».

«Известия» от 28 октября рассказывают, как в бараке N 25 Картонажной фабрики в Москве, рабочие Холмогоровы, отец и сын, «укоряли стахановца Соловина в том, что он своей работой в конце концов добьется снижения расценок… Холмогоровы подговорили живших вместе с ними рабочих Наумова и Непекина и те подожгли в ногах у спавшего Соловина бумагу. В результате этого зверского преступления Соловин получил серьезные ожоги. Преступники арестованы».

На заводе «Авиахим» рабочий Крыков систематически перевыполнял норму, в то время как рабочие высшего разряда вырабатывали меньше, чем он. «14 октября все стало ясно. Карпов передал Крыкову следующую записку: Товарищ Крыков, ты не гони так шибко и не превышай норму, а проси еще расценок…». Крыков пожаловался администрации и рабочий Карпов был сперва уволен и после раскаяния восстановлен со строгим выговором («Правда», 31 октября 1935 г.). В том же номере «Правды» сообщается, что в Смоленске «отсталые рабочие начали травить стахановца токаря Лихорадова… Дело дошло до того, что некто Свиридов сломал шестерню и оборвал ремни на Лихорадовском станке». Сам Лихорадов рассказывает («Правда», 17 ноября 1935 г.): «Когда я сделал 7 штук бандажей (т.-е. значительно перевыполнил норму. — Н. М.) в цеху поднялась такая история, враждебные элементы были готовы меня просто съесть».

Рабочих, сопротивляющихся стахановскому движению советские газеты называют «аварийщиками», способствующими авариям и поломкам механизмов: «аварии и поломки механизмов — излюбленное средство борьбы против стахановского движения» («Труд»).

«Правда» от 3 ноября 1935 г. сообщает, что в Тамбове четыре рабочих-стахановца «придя на работу, обнаружили, что их инструментальные ящики взломаны, инструменты похищены».

Об остроте борьбы говорит и то обстоятельство, что в отдельных, к счастью редких, случаях, она принимает характер террористических актов. «25-го октября вечером убит лучший ударник, слесарь завода «Труд» И. Шмырев… Преступники арестованы» («Правда», 29 октября 1935 г.). Через несколько недель «Правда» сообщает о том, что «военный трибунал приговорил убийц стахановца Шмырева к расстрелу». На шахте «Иван» Макеевугля, лучший стахановец Николай Цехнов убит «чтобы сорвать перевод участка на стахановскую систему… Преступники арестованы» («Известия», 30 октября и 2 ноября 1935 г.).

Мы уже упоминали о том, что стахановцы часто работают за счет своих соседей-рабочих. «Труд» от 23 октября 1935 г. сообщает: «Стахановец загружен работой, а его сосед простаивает». И в другом месте: «Успехи стахановцев потребовали сокращения рабочих на некоторых участках, началась новая борьба». Шура Дмитриева, стахановка, прямо заявила председателю завкома: «Неприятно мне. Либо добейся работы для всех, либо добейся сокращения, иначе перестану так работать». Нетрудно представить себе какое в этих условиях царит настроение на заводах. Мастер фабрики «1-го Мая» (Ленинград) Солдатов говорит: «Когда не было стахановцев, то и простоев не было, а вместе со стахановцами появились простои» («Труд», 24 октября).

Мы привели так много газетных выдержек, чтобы показать всю остроту борьбы внутри рабочего класса вокруг стахановского движения. Если стахановское движение не грозит пока советскому рабочему безработицей — бурно растущая промышленность пока в состоянии поглотить все освобождающиеся рабочие руки — то оно грозит ему простоями, переводом в подсобники, физическим перенапряжением, снижением зарплаты, и пр., и пр. Дальнейшее расслоение рабочего класса означает усиление экономического неравенства и розни.

Абсурдно было бы думать, что большинство или хотя бы значительная часть рабочего класса сможет стать стахановцами. Рост зарплаты стахановцев уже сейчас несомненно является объектом беспокойства бюрократии. Занятая стабилизацией советской валюты, она не может «швыряться» рублем. Сталин открыто провозгласил, что нужно пересмотреть нынешние технические нормы «как не соответствующие действительности, они отстали и превратились в тормаз… Необходимо их заменить новыми, более высокими техническими нормами», которые «нужны кроме того для того, чтобы отстающие массы подтягивать к передовым». Достаточно ясно. Новые нормы эти должны по Сталину «проходить где-нибудь по середине между нынешними техническими нормами и теми нормами, которых добились Стахановы и Бусыгины» («Правда», 22 ноября). А за подъемом технических норм вскоре несомненно последует снижение расценок, т.-е. удар по заработной плате. На ряде предприятий расценки были снижены директорами немедленно же после первых рекордов стахановцев. Это чует советский рабочий, это тревожит его, и он ищет путей к самообороне и протестует по своему, как мы это видели, из приведенных фактов.

Очень вероятно, что мы стоим в СССР накануне серьезных экономических оборонительных боев рабочего класса. Борьба эта неизбежно будет иметь, по крайней мере в начале, партизанский и разрозненный характер. Рабочий класс в Советском Союзе не имеет своих профессиональных союзов, не имеет партии. Та совершенно выродившаяся бюрократическая организация, которая именуется профсоюзами, самими бюрократами (из других ведомств) признается совершенно обанкротившимся привеском к хозяйственным организациям. Это признание теперь делается открыто в советской печати.

Вопросы защиты профессиональных интересов рабочего класса приобретают в СССР в самом близком будущем огромное значение. Рабочие будут неизбежно стремиться создавать свои организации, пусть чрезвычайно примитивные и кустарные, но все же способные защищать прямые интересы рабочих в области рабочего дня, отдыха, отпусков и заработной платы и поставить преграду нажиму бюрократии по линии интенсификации под флагом стахановского движения и под иными флагами.

Задача большевиков-ленинцев помочь рабочему классу СССР в этой борьбе с чудовищными бюрократическими извращениями в области повышения производительности труда. Надо, в частности, помочь передовому советскому рабочему — на основе активного участия в повышении экономического могущества страны — правильно сформулировать, выдвинуть и популяризировать в массах основные требования-лозунги, своего рода программу-минимум в защиту интересов рабочего класса от бюрократии, ее произвола, насилий, привиллегий и коррупции. Весьма вероятно, что на основе промышленных успехов и известного повышения жизненного уровня масс, по крайней мере их верхних слоев, — повышения крайне отстающего от промышленного роста, — советский рабочий именно с этого конца, т.-е. с защиты своих элементарных экономических интересов, приобщится снова к политической борьбе. Тогда перед Октябрьской революцией откроется перспектива возрождения.

Н. Маркин.

12-го декабря 1935 г.

*1 Если же взять зарплату спецов картина неравенства становится прямо-таки зловещей. Главный инженер шахты (случайной шахты, хорошо выполняющей задания), Остроглядов, зарабатывает 8.600 рублей в месяц; и это рядовой, не крупный спец и заработок его, следовательно, не может считаться исключительным. Таким образом, спецы часто зарабатывают в 80-100 раз больше неквалифицированных рабочих и такое неравенство достигнуто теперь, через 18 лет после Октябрьской революции, почти накануне — по Сталину — «перехода от социализма к коммунизму»!

БИОГРАФИЧЕСКИЕ ДАННЫЕ О СТАХАНОВЦАХ

Стаханов, Алексей, 29 лет, из крестьянской семьи, с 1927 г. в производстве, сочувствующий ВКП с 1934 г.

Бусыгин, кузнец, 28 лет, из крестьянской семьи, беспартийный, с 1931 г. в производстве.

Сметанин, обувщик, 32 года, из рабочей семьи, беспартийный.

Виноградовы, одна 25, другая 21 г., одна комсомолка, другая беспартийная.

Кривонос, машинист, 25 лет, с 1929 г. в производстве и с 1929 г. в партии.

Мы видим, что наиболее известные стахановцы, молодые по возрасту и по производственному стажу рабочие, частью выходцы из крестьян, в большинстве беспартийные, стоящие на низком культурном уровне, многие из них малограмотные. Бусыгин, например, рассказывает про себя: «малограмотен, книжек никогда не читал».

Таким образом, типом стахановца является не старый, кореной рабочий из рабочей семьи, проделавший две революции и не сын его, а скорее представитель культурно-отсталого слоя рабочего класса, выходец из крестьян, без производственных навыков, без психологии почвенного пролетария.

 

Метки:

Свердловским плохим дорогам присваивают имена «героев», в том числе Путина


В окрестностях Нижнего Тагила (Свердловская область) появилась «Путинштрассе» — «Улица Путина». Как сообщил 22 октября корреспондент Каспаров.Ru, так местные жители назвали аварийную дорогу, пролегающую возле кладбища у поселка Молодежный, и повесили соответствующую табличку.

В социальных сетях тагильчане обсуждают продолжение этого начинания: предложено «переименовать» местные улицы в честь руководителей города и области. Тогда могут появиться «Куйвашевские хляби» (губернатор Евгений Куйвашев), «Паслер-авеню» (глава областного правительства Денис Паслер) и «Носовский тупик» (глава Нижнего Тагила Сергей Носов).

Между тем жители расположенного под Нижним Тагилом поселка Серебрянка оказались отрезанными от города из-за аварийного состояния дороги: региональные власти не выделяют денег на ее ремонт и укрепление, заявляя, что существуют более насущные нужды. Граждане 20 октября провели народный сход и решили «возвращаться в цивилизацию» своими силами. Они запланировали засыпать ямы на 18 километрах.

В Серебрянке объявлен сбор денег на оплату солярки для дорожной техники. Глава поселка Сергей Сивков пообещал привлечь к работе местных предпринимателей — те завезут щебень. В то же время руководители тагильских строительных организаций советуют жителям Серебрянки не спешить «бросаться на амбразуру», пытаясь восстановить дорогу собственными силами. Строители уверены, что если щебень будет дешевый, это мартышкин труд, а на дорогой денег вряд ли хватит.

Сергей Попов

 

Метки: , , , ,