RSS

Архив за день: 2015/10/23

ИЗ СССР


ЕЛЕНА ЦУЛУКИДЗЕ

НОВАЯ ЖЕРТВА СТАЛИНА.

В Акмолинске (Казакстан) в сталинской ссылке умерла оппозиционерка Леля Цулукидзе, активная и крепкая революционерка, член большевистской партии с 1905 г.

Несмотря на надорванные силы — следствие долгого ряда лет подпольной работы и репрессий в период царизма и во время меньшевистского правления в Грузии, — Елена Цулукидзе продолжала в тягчайших условиях вести революционную работу. Сталинцы не могли простить т. Цулукидзе ее стойкости и перебрасывали ее с одного места ссылки в другое. Полтора года тому назад она с Кавказа была выслана в Архангельск, где жестоко страдала от морозов.

Осенью прошлого года архангельская колония ссыльных большевиков-ленинцев была разгромлена, и Цулукидзе была переведена в Коканд. В здоровьи ее произошло резкое ухудшение. ГПУ обещало перевод ее в лучшие условия в Ташкент, но обмануло: Елена была насильно высажена в Андижане. В ответ на ее протесты она была избита! Затем в течение этой зимы последовали новые переброски: в Петропавловск и, наконец, в Акмолинск, одно из самых гиблых мест Средней Азии.

Этим рядом чудовищных издевательств над больной старой революционеркой взбесившаяся сталинская бюрократия довела ее до гибели. Елена Цулукидзе была прекрасным товарищем, пользовавшимся в ссылке всеобщей любовью.

Смерть ее впишет еще одно преступление в послужной список Сталина, — кандидата в могильщики Октябрьской революции.

Все ссыльные колонии большевиков-ленинцев объявили резкий протест против убийства т. Лели Цулукидзе. ГПУ ответило новыми репрессиями: в конце февраля по всей ссылке произведены были обыски, и ряд товарищей арестован.

Х. Г. РАКОВСКИЙ В ОПАСНОСТИ.

Нам сообщают о новом ухудшении здоровья Христиана Георгиевича Раковского, прикованного к Барнаулу, климат и условия жизни которого разрушают здоровье старого борца. Х. Г. Раковский тяжело болен; врачи давно предупреждали, что пребывание в Барнауле равносильно для Христиана Георгиевича смертному приговору. Гибели т. Раковского и добивается Сталин. Ненависть Сталина к Раковскому помимо причин общеполитического характера имеет и личный мотив. Сталин питает старую ненависть к Раковскому, которая в основе своей определяется тем, что в той мере, в какой Сталин воплощает бюрократическую грубость и нелойяльность, Раковский является образом подлинного революционного благородства.
ИЗ ПИСЬМА ХРИСТИАНА ГЕОРГИЕВИЧА РАКОВСКОГО К ССЫЛЬНОМУ ТОВАРИЩУ.

…»Рост цен — результат сплошной коллективизации, бюрократической «модернизации», технического саморазоружения крестьянства, пассивного неповиновения в проведении полевых работ и пр. причин, страшно увеличивших издержки производства. Последствия высоких цен: ускоренная дифференциация в колхозах, ускоренное снижение реальной зарплаты, срыв «планов». Пройдет немного месяцев, и мы очутимся перед явлениями, которые считали навеки устраненными (безработица и пр.). Статья Сталина в журнале «Пролетарская революция» — сигнал наступления на большевиков-ленинцев, предвидевших и предупреждавших партию против бюрократически-оппортунистических экспериментов».
ПОДРОБНОСТИ О ГОЛОДОВКЕ И ИЗБИЕНИЯХ В ВЕРХНЕ-УРАЛЬСКОМ ИЗОЛЯТОРЕ.

«В одного из наших заключенных, тов. Езаяна, был без предупреждения произведен выстрел, которым он был тяжело ранен в грудь. Весь изолятор объявил голодовку, продолжавшуюся 17 дней. Заключенные большевики-ленинцы требовали приезда правительственной комиссии для расследования факта, как и убийственного режима в изоляторе вообще. В результате голодовки была обещана комиссия. Для переговоров с комиссией заключенные оппозиционеры избрали делегацию из 12 товарищей. Эти 12 товарищей были немедленно «изъяты» из изолятора и отвезены в неизвестном направлении».
ФИЗИЧЕСКОЕ ИСТРЕБЛЕНИЕ БОЛЬШЕВИКОВ-ЛЕНИНЦЕВ В ИЗОЛЯТОРАХ И ССЫЛКЕ.

Последние письма из Москвы сообщают, что большевики-ленинцы, отбывшие трехлетний срок заключения в сталинских изоляторах, — приговорены ГПУ к дополнительным срокам заключения, еще на 3 года. «Сталин не хочет выпустить большевиков-ленинцев живыми из изоляторов».

…»Растут ссыльные колонии, особенно в Средней Азии. Растет и верхне-уральская «семья». Ссыльных снова перебрасывают с места на место. Крайне тяжело материальное положение, лишь самая незначительная часть ссыльных имеет заработки»…
ИЗ МОСКОВСКОГО СООБЩЕНИЯ.

Февраль 1932.

…»Репрессии и террор против нас все усиливаются, как здесь, так и на местах. На термидориански-бюрократические удары отвечаем большевистскими ударами. Большие аресты, происходившие в декабре-январе в Москве, Ленинграде, Харькове, Тифлисе и других центрах, — продолжаются. Движение наше ширится и активизируется… Многие аппаратчики откровенно говорят: Сталин для нас второстепенное дело (другие: «необходимое зло»), которое пока приходится терпеть»…

Перед выходом номера нами получено сообщение, что в Тифлисе в феврале с. г. арестовано 9 большевиков-ленинцев, из которых пять отправлены в изоляторы, остальные — в ссылку.

 

Метки:

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ПРЕЗИДИУМУ ЦИК’А СОЮЗА ССР


С неизбежным запозданием я ознакомился из «Правды» с вашим Постановлением от 20 февраля 1932 года, лишающим меня и членов моей семьи, разделявших со мною ссылку, изгнание и работу, права советского гражданства с запрещением въезда в Союз ССР. В чем состоит наша «контр-революционная деятельность», в Постановлении не сказано. В советской печати, если не считать ритуальной полемики против «троцкизма», приводилось только два случая моей деятельности, которые можно было бы квалифицировать, как контр-революционные, если бы эти случаи действительно имели место.

В «Правде», от 2 июля 1931 года, воспроизведен был, с соответственными комментариями, фотографический снимок первой страницы польской газеты «Курьер Цодзенный» с моей, якобы, статьей, направленной против Советского Союза. Никто из вас, разумеется, ни на минуту не сомневался, что статья эта представляет подделку грязного листка, достаточно известного своими фальсификациями. Та же газета подделала вскоре документы против галицийских (украинских) революционеров. Даже буржуазная печать, как «Манчестер Гуардиан», характеризовала по этому поводу «Курьер Цодзенный», как газету, которая уже отличилась подделкой статьи Троцкого. Я требовал от «Правды» фактического опровержения. Оно не появилось. «Правда» сознательно обманула миллионы рабочих, красноармейцев, краснофлотцев и крестьян, поддержав от собственного имени подделку польских фашистов. Нельзя не напомнить, что автором разоблачительной статьи в «Правде» являлся ни кто иной, как Ярославский, в те дни — один из верховных блюстителей партийной морали. Если он после того пострадал, то во всяком случае не за подлог, а лишь за его неполноту.

Второй пример моей «контр-революционной» деятельности предшествовал вашему постановлению всего на несколько недель. 16 января 1932 года «Известия» Центрального исполнительного комитета сообщили из Берлина, что я призываю к поддержке правительства Брюнинга, действую по соглашению с немецкой социал-демократией, в частности с Карлом Каутским и Альфредом Адлером (?), и что мне обещана за это виза для въезда в Германию. Все это сообщение, в котором, как для вас, разумеется, ясно, нет ни слова правды, почерпнуто из берлинского реакционно-антисемитского листка, который не только цитировать, но и в руки взять можно только по крайней нужде. Ни одна газета в Германии не придала никакого значения творческим потугам немецких Пуришкевичей. Только «Известия», газета, формально состоящая под вашим, Президиума, контролем, опубликовала заведомо ложное сообщение, сознательно обманув этим миллионы граждан Советского Союза.

Итак: вы не считали возможным вынести ваше Постановление раньше, чем две наиболее ответственные газеты Советского Союза — центральный орган партии и официоз правительства — обманули народ при помощи фальшивок, сфабрикованных польскими и немецкими фашистами. Таков факт, которого нельзя ни замазать, ни вытравить!

Но и после такой подготовки вы сочли необходимым, или вам предложили, тщательно замаскировать ваше Постановление. Исключительную меру против меня, специально подготовленную последней анти-троцкистской кампанией, — не помню, которая это уже по счету, — вы оказались вынуждены превратить в декрет, направленный, якобы, против 37 лиц, в число которых, кроме членов моей семьи, входят свыше трех десятков лиц, притянутых исключительно для политической маскировки. Вы включили в этот список вождей меньшевизма, высланных из Советского Союза более десяти лет тому назад, при моем непосредственном участии. Сталину, вероятно, казалось, что это мастерский ход. На самом деле желтые нитки слишком явно торчат наружу. Делая вид, будто только в 1932 году вы уяснили себе, какую именно работу ведут Дан и Абрамович, вы ставите Президиум ЦИК’а в крайне неудобное положение. Вы сами не можете не отдавать себе в этом отчета; но вы вынуждены и в этом вопросе подчиниться сталинской канцелярии, которая работает все более грубо, не заботясь о достоинстве высших органов советской власти.

По соображениям брезгливости не буду останавливаться на других чертах и черточках сфабрикованного Сталиным списка: по намеренной подмене фамилий, в целях дополнительной «игры», он представляет собою документ того же нравственного уровня, что и два названные выше фальсификата, послуживших для него подготовкой.

Связать левую оппозицию с меньшевиками вы можете только в порядке полицейского алфавита. В порядке политическом ваш центризм стоит между левой оппозицией и меньшевизмом. Никакие ухищрения этого не меняют. Постановление от 20 февраля представляет собою законченную амальгаму термидорианского стиля. Качающийся между марксизмом и национал-реформизмом центризм вынужден — не может иначе — комбинировать и амальгамировать своих мелко-буржуазных врагов справа и своих революционных противников, чтобы путем такой амальгамы прикрыть собственную пустоту. Напомню вамъ, что первый совет о высылке левых оппозиционеров за границу печатно подал Сталину ни кто иной, как Устрялов. С термидорианским клеймом ваше Постановление перейдет в историю.

Сталин вам скажет, что дело вовсе не в тех или других «частных» фактах; что Постановление на самом деле основано на всей вообще моей и членов моей семьи контр-революционной деятельности, не нуждающейся в доказательствах. Но если это так, зачем же было прибегать к фальшивым документам и вносить элемент недостойного маскарада в само Постановление? Отвертеться нельзя. То обстоятельство, что после 9-ти лет непрерывной травли — не забудьте, что начало борьбы с «троцкизмом» совпадает с концом Ленина, — вам, для обоснования исключительного закона против меня и моей семьи, понадобилось прибегать к позаимствованиям из грязных источников польского и немецкого шовинизма и прикрываться амальгамой, — одно это обстоятельство разоблачает и обнажает до конца бессилие всех кампаний против «троцкизма» и непоправимо компрометирует последний ваш творческий акт.

С точки зрения личной мести, — а этот элемент, как вы хорошо знаете, входит у Сталина во все комбинации, — декрет совершенно не достигает цели. Сталин слишком на сей раз высунулся из-за кулис и неосторожно обнажил свой подлинный политический и моральный рост. Если он заставил вас издать, — не без робкого сопротивления с вашей стороны, я знаю, — недостойный декрет об остракизме, то только потому, что глубокая правота левой оппозиции обнаружилась по всем, без исключения, вопросам, как внутренним, так и международным, по которым у нас шла борьба за все эти годы. Наступательный по виду жест Сталина есть самооборона, и притом бессильная, даже жалкая.

Оппозиция боролась против сталинской фракции за индустриализацию, за плановое начало, за более высокие хозяйственные темпы, против ставки на кулака, за коллективизацию. С 1923 года оппозиция требовала подготовки пятилетнего плана и сама намечала его основные элементы. Все хозяйственные успехи Советского Союза теоретически и отчасти организационно подготовлены левой оппозицией в борьбе со сталинской фракцией. Ваш председатель Калинин, поддерживавший Сталина справа против левой оппозиции, знает об этом больше, чем кто бы то ни было другой. Еще в апреле 1927 года Сталин в борьбе против меня, при поддержке Молотова, Калинина, Ворошилова и других, заявлял, что «Днепрострои нам так же нужны, как мужику грамофон». В этой формуле заключалась целая историческая философия. За борьбу с ней и за разрушение ее Раковский прикован к Барнаулу, сотни и тысячи несгибаемых революционеров заполняют места заключения и ссылки, несколько большевиков-ленинцев расстреляны.

На международной арене дело обстояло не многим иначе. Оппозиция боролась в 1923 году против капитулянтской политики Брандлера, которого справа поддерживал Сталин; против сталинской теории рабоче-крестьянских партий; против включения китайских коммунистов в железную клетку Гоминдана; против блока Политбюро с кликой британских штрейкбрехеров; против всей оппортунистической, гибельной, постыдной, насквозь предательской политики Сталина, который в течение нескольких лет поддерживал стремя Чай-Кай-Ши и дружественно обменялся с ним портретами накануне того дня, когда Чан-Кай-Ши устроил кровавую баню в Шанхае. Вы сами достаточно посвящены в факты и знаете, что в моих словах нет и тени преувеличения. Недаром история китайской революции стала в Советском Союзе запретной книгой: каждая ее страница жжет пальцы сталинской клики.

Где же наша «контр-революционная деятельность»? Среди сотен нынешних сталинских поденных и поштучных теоретиков, которые, как черви, копошатся в ранах мирового пролетариата, имеется немало охотников белое переименовывать в черное или в любой цвет радуги. Исторических фактов они, однако, не изменят, основ марксизма не потрясут. Левая оппозиция вправе гордиться своей борьбой против политики сталинской фракции в СССР, в Германии, в Китае, в Англии, во всех частях света, куда дотягивалась рука оппортунистического аппарата.

Ударившись лбом о кулака; ошибшись в расчетах на друга Чан-Кай-Ши; получив вместо благодарности пинок от спасенных ею британских трэд-юнионистов, сталинская бюрократия со свистом описала в 1928 году над нашей головой дугу в 180°, чтобы пуститься в чудовищный хозяйственный и политический авантюризм, по счетам которого еще только предстоит расплата.

И снова левая оппозиция — подлинные и единственные большевики-ленинцы в рядах международного пролетариата! — решительно и своевременно выступила против бюрократического авантюризма, вооруженного ресурсами рабочего государства. Мы предупреждали против легкомысленного перевода пятилетки на четыре года. Наше предупреждение подтвердилось полностью. Искусственный разгон, не подготовленный ни теоретически, ни практически, не только не дал возможности разрешить скорее спортивную, чем экономическую задачу, но и усугубил ряд диспропорций, которые чисто механически вгоняются теперь в фундамент второй пятилетки. Оппозиция предупреждала против азартной игры со сплошной коллективизацией и с идеей «ликвидации классов» в пределах первой пятилетки. Сейчас «сплошная» приостановлена, а «ликвидация классов», через два-три промежуточных этапа, перенесена на новую пятилетку. И в этом виде задача остается бюрократической утопией. Реальностью является, к несчастью, крайне тяжелое продовольственное и вообще материальное положение рабочих масс, в результате форсированной коллективизации и нарушения основных экономических пропорций.

Рабочий класс России вправе гордиться теми поистине грандиозными техническими завоеваниями, которые он за последние годы совершил. Но эти завоевания стали возможны лишь с того времени, как гнет обстоятельств вынудил бюрократию, хоть и с запозданием, положить в основу работ — искаженную и перекошенную — платформу левой оппозиции. Политическое самочувствие рабочих поднялось на новую высоту. От основ, заложенных Октябрьской революцией, от проверенных на деле методов планового хозяйства, от социалистических задач их не заставит отступить уже никакая историческая сила. Они раздавят всякого, кто будет их тащить назад — к буржуазной демократии и капитализму.

Но те же рабочие отдают себе все более ясный отчет в том, какая политическая группа была подлинным инициатором планового социалистического строительства, и в том, кто вносил в хозяйственную работу сперва бюрократическую обструкцию, затем — авантюристский разгон при потушенных фонарях. Рабочие хотят самостоятельно руководить хозяйством, а не только выполнять планы, которые сталинская бюрократия создает за их спиною, в сотрудничестве с правыми или левыми вредителями. Тревога рабочих, их недовольство, их глухие пока еще протесты — все это идет по линии критики левой оппозиции.

Укрепление экономического фундамента диктатуры, рост численности и самоуверенности пролетариата ведут не к усилению, а к ослаблению политических позиций бюрократии. В ее рядах начинается разброд. Небольшое меньшинство еще крепче хватается за Сталина, как за якорь спасения. Другая часть озирается в поисках перестраховки. Беседовские, Агабековы, Димитриевские, развращенные карьеристы, тертые пройдохи, стопроцентные канальи — сколько их в аппарате? — меряют глазами ближайший забор, чтоб совершить скачек в лагерь классового врага.

Честные элементы аппарата — их, к счастью, большинство — прислушиваются к голосам снизу, сравнивают пройденные этапы и вышедшие в тираж лозунги — 1923-26-28-30-32 годов, — все эти зигзаги бюрократической слепоты, — и с ужасом убеждаются, что сталинская «генеральная линия» есть миф, призрак, смутная тень колебаний самого аппарата. Так открывается глава расплаты за ревизию основ научного социализма и за наглое насилие над партией.

Ошибки и преступления бюрократии за 9 лет не прошли безнаказанно. Сталинская система приблизилась к решающему кризису. Эпизод с «полутроцкизмом» Ярославского показался бы совершенно невероятным год-полтора тому назад, когда я писал о первом «скрипе в аппарате». Сейчас этот эпизод почти не удивляет, наоборот, воспринимается, как безошибочный симптом более глубокого процесса. Сталинский аппарат перестал быть сталинским аппаратом. Он стал системой противоречий и трещин. В то время, как рабочие все более нетерпеливо относятся к командованию бюрократии, аппарат все с меньшим доверием относится к руководству Сталина: оба процесса тесно связаны друг с другом. Тем неистовее тесная сталинская фракция вынуждена бороться за удержание своих командных позиций.

Вы начинали борьбу с «троцкизмом» под флагом «старой большевистской гвардии». Мнимым, вами же выдуманным претензиям единоличного руководства со стороны Троцкого вы противопоставляли «коллективное руководство ленинского ЦК». Что сохранилось от коллективного руководства и что осталось от ленинского ЦК? Независимый от рабочего класса и партии аппарат подготовил независимую от аппарата диктатуру Сталина. Сейчас поклясться в верности «ленинскому ЦК» означает почти то же, что открыто поднять знамя восстания. Единственно допустимая ныне формула верности есть клятва именем Сталина. Оратор, пропагандист, журналист, теоретик, педагог, спортсмен обязан включить в свою речь, статью или лекцию фразу о безошибочности политики ЦК «под руководством Сталина», т. е. о непогрешимости Сталина, севшего верхом на ЦК. Это значит, что каждый партийный и советский работник, от председателя Совнаркома до скромного волостного канцеляриста, дает гласную, пред лицом всей страны, клятву в том, что, в случае расхождения между ЦК и Сталиным, он, нижеподписавшийся, поддержит Сталина против ЦК. К этому сейчас фактически свелись и устав партии и советская конституция.

Дело заходит все дальше и дальше по этому пути. Официальная юбилейная статья о Красной армии (23 февраля) гласит, что вождем вооруженных сил Союза является «коммунистическая партия, ее ленинский ЦК во главе с тов. Сталиным». Это значит, что Красная армия призывается сохранять верность Советам трудящихся, пролетариату и его авангарду до тех пор, пока «во главе» партии остается Сталин. Это значит, что в тот день, когда партия не захочет более столь дорого обходящегося руководства, Красная армия должна будет поддержать Сталина против партии. Никакого другого смысла введение клятвы именем Сталина не имеет и иметь не может. Это есть новый этап в систематической, планомерной, настойчивой подготовке бонапартизма. Перечитайте историю!

Когда вы начинали борьбу против партии под именем борьбы против «троцкизма», вы образовали внутри официального Политбюро окультное Политбюро, или «семерку» — против меня. Вы имели свои тайные собрания, свою тайную от партии дисциплину, свой секретный шифр для сношения с агентами заговора на местах. Травля Троцкого и «троцкизма» шла параллельно с удушением самостоятельности партии: и то и другое было одинаково необходимо для торжества бюрократии.

Сейчас сходная работа, но уже в каррикатурно-бонапартистской форме, производится на новом историческом этапе. Узкая фракция Сталина имеет несомненно свой секретный штаб, свои лозунги и пароли, своих агентов и свои шифры: на всех парах ведется заговор против аппарата, все еще находящегося в заговоре против партии. Подтачиваемое снизу самовластие Сталина стремится принять тем более законченные формы наверху.

Но в начавшийся конфликт Сталина с аппаратом грозит вмешаться партия. Она должна вмешаться, чтобы не вмешался классовый враг. Помочь партии властно вмешаться — задача левой оппозиции. Именно этого Сталин смертельно боится. Он хочет додушить партию прежде, чем расправиться с аппаратом. Вот почему XVII-й партконференции была предпослана новая кампания против «троцкизма». Вот почему конференция превратилась в перекличку верных Сталину. И вот почему необходимым завершением конференции явилось ваше Постановление от 20 февраля. Суть этой политики такова, что каждый новый удар по партии неотделим от удара по «троцкизму». В этом сила оппозиции. И в этом обреченность Сталина.

Внутрипартийную демократию вы давно заменили «самокритикой». Это означало первоначально: можно критиковать всех, кроме ЦК. На следующем этапе: можно критиковать только тех, кого приказывает критиковать ЦК. Теперь это означает: критиковать можно всех, кроме Сталина; травить должно всякого члена ЦК, который не клянется именем Сталина. Над партией, над аппаратом, над критикой — Сталин. Закон о его непогрешимости получил обратную силу. История партии перестраивается вокруг сталинской непогрешимости, как вокруг новой оси. Кто не успел перевооружиться, фатально попадает под мясорубку.

В революционной партии, которая опирается на научную доктрину и великую традицию, понадобилось превратить руководство в капище, где Каганович, в качестве жреца, кадит идолу вечного совершенства. Не хватает только, чтоб к догмату непогрешимости присоединили еще догмат непорочного зачатия: тогда система будет окончательно увенчана!

Можно ли представить себе нечто более злокачественное, унизительное и постыдное, как тот факт, что в партию пролетариата введено начало сверхмонархического авторитета? Вы, может быть, не знаете, куда это ведет? Перечитайте историю! Догмат пожизненной непогрешимости есть самое бесспорное и самое вопиющее выражение того, что хозяйничанье Сталина пришло в непримиримое противоречие с экономическим, политическим и культурным развитием советской демократии и — что никак не менее важно — с историческими задачами мирового пролетарского авангарда.

Подумать только: через полтора десятка лет после октябрьского переворота во главе Коминтерна оказывается — Мануильский. Вы знаете этого человека не хуже меня. Никто из нас и никогда не брал его всерьез. Во все критические моменты он шатался, путал и отступал; всегда и неизменно искал патрона. В 1918 году он в печати провозгласил, что Троцкий спас большевизм от национальной ограниченности. В 1923 году он, опять-таки в печати, называл Ленина и Троцкого, как создателей теории и практики Коммунистического Интернационала. Вы скажете, что им руководили при этом личные расчеты? Не стану спорить. Но в таком случае он просчитался. «Тройка» предъявила Мануильскому ультиматум: либо поднять кампанию клеветы против Раковского, пользовавшегося всеобщим уважением, либо быть раздавленным самому. Вы знаете Мануильского: он выбрал первое. И сейчас — страшно подумать: Мануильский — вождь Коминтерна!

Стратегия Маркса и Ленина, исторический опыт большевизма, великие уроки 1917 года — все искажено, изувечено, оболгано. Вчерашние ошибки бюрократии, не вскрытые и не опровергнутые, превращены в обязательную традицию и на каждом повороте дороги поставлены в виде западней и капканов. Руководство Коминтерна стало организованным саботажем международной пролетарской революции. Его преступлениям нет числа. И сейчас на наших глазах подготовляется самое страшное в их ряду.

Теория социал-фашизма, в которой невежество Сталина сочетается с легкомыслием Мануильского, стала петлей на шее немецкого пролетариата. Под кнутом сталинской клики несчастный, запутанный, запуганный, задерганный ЦК германской коммунистической партии изо всех сил помогает — не может не помогать — вождям германской социал-демократии выдать немецкий рабочий класс на распятие Гитлеру.

И вы думаете, что вы можете вашей фальшивой бумажонкой от 20 февраля остановить развитие большевистской критики? Удержать нас от выполнения нашего долга? Запугать наших единомышленников? Плохие шутки! Уже не менее, как в 20 странах имеются кадры большевиков, которые по праву чувствуют себя продолжателями марксистской традиции, школы Ленина, заветов Октябрьской революции. Никто не заткнет им рта!

О, конечно, Сталин еще не сказал своего последнего практического слова. Арсенал его средств нам известен: Ленин их взвесил и оценил. Но этих средств сейчас уже может хватить только для личной мести. Удар по старому непреклонному борцу Раковскому, расстрел «изменника» Блюмкина и замена его подлинным сталинцем Агабековым, стрельба по заключенным в изоляторах большевикам, маленькое, совсем скромное и незаметное содействие классовым врагам против революционного противника, — на это сталинских арсеналов еще может хватить. Но не более того!

Вы знаете Сталина не хуже моего. Многие из вас в беседе со мною лично или с близкими мне людьми не раз оценивали Сталина и оценивали без иллюзий. Сила Сталина всегда была не в нем, а в аппарате: или в нем, поскольку он являлся наиболее законченным воплощением бюрократического автоматизма. Отделенный от аппарата, противопоставленный аппарату Сталин — ничто, пустое место. Человек, который был вчера символом аппаратного могущества, завтра станет в глазах всех символом аппаратного банкротства. Пора расставаться со сталинским мифом. Надо довериться рабочему классу и его действительной, а не подделанной партии.

Перечитайте протоколы пленумов ЦК за 1926 и 27 годы, перечитайте заявления оппозиции: у вас более полный подбор документов, чем у меня. И вы убедитесь снова: вся эволюция партии, аппарата и сталинской клики была нами предсказана, все вехи были поставлены заранее. Разложение сталинской системы совершается с точным соблюдением намеченного оппозицией маршрута. Вы хотите по этому пути итти дальше! Но дальше нет пути. Сталин завел вас в тупик. Нельзя выйти на дорогу иначе, как ликвидировав сталинщину. Надо довериться рабочему классу, надо дать пролетарскому авангарду возможность, посредством свободной критики сверху до низу, пересмотреть всю советскую систему и беспощадно очистить ее от накопившегося мусора. Надо, наконец, выполнить последний настойчивый совет Ленина: убрать Сталина.

В работе возрождения партийной и советской демократии левая оппозиция во всякий час готова принять непосредственное участие. На нее можно положиться. Она представляет собою отбор революционеров, беззаветно преданных диктатуре пролетариата. Это драгоценная закваска для придавленной, растерзанной партии, разъедаемой сверху карьеризмом и прислужничеством.

Величайшие вопросы снова поставлены историей в порядок дня: на Дальнем Востоке и особенно в центре Европы, в Германии. Когда нужны меры большой политики, Сталин изощряется в жалких мерах полиции. Через Постановление 20 февраля оппозиция перешагнет, как рабочий переступает через лужу на пути к месту труда.

Большевики-ленинцы, вперед!

Л. Троцкий

Принкипо, 1 марта 1932 г.

 

Метки:

В РПЦ предложили бороться с ВИЧ верой и патриотизмом


Епископ Орехово-Зуевский Пантелеимон заявил, что ВИЧ невозможно победить без веры, патриотизма и целомудрия. Об этом он рассказал на заседании правительственной комиссии по вопросам здоровья граждан, сообщает Интерфакс.

«Конечно, мы очень рады, что в нашей стране не принимаются программы так называемого снижения вреда, бесплатной раздачи контрацептивов, замены наркотика метадоном, мы понимаем, что здесь нужны другие методики и другие программы, — заявил епископ.

По его мнению, в борьбе со СПИДом нужно не только рассказывать о вреде заболевания, но и пропагандировать в обществе понятие целомудрия, которое сейчас забыто. Причиной заболевания Пантелеимон назвал безнравственность, с которой можно бороться с помощью патриотизма, веры и интеллектуальной деятельности. Для этого Русская православная церковь разработала специальную программу «Живая вода» для первичной профилактики ВИЧ и СПИДа у школьников младших классов и программы «Ладья» и «Дорога к дому» для подростков и студентов.

Ранее сегодня премьер-министр РФ Дмитрий Медведев сообщил о сбоях в поставках медикаментов и тест-систем для ВИЧ-инфицированных. По словам премьера, эта проблема остается «очень острой», а ситуации со сбоями в некоторых регионах ставят под угрозу как жизни больных.

По данным Минздрава число больных ежегодно увеличивается на 10%, а к 2020 году может достигнуть 250%, а эпидемия может выйти из-под контроля.

 

Метки: , , , , ,

ПРОБЛЕМЫ СОВЕТСКОГО РЕЖИМА


(ТЕОРИЯ ПЕРЕРОЖДЕНИЯ И ПЕРЕРОЖДЕНИЕ ТЕОРИИ)
1. Отмирание государства

Развернутый до конца социализм (коммунизм) означает общество без государства. Но переходный период от капитализма к социализму требует чрезвычайного усиления функций государства (диктатура пролетариата). Эта историческая диалектика государства достаточно вскрыта теорией марксизма.

Экономической основой полного отмирания рабочего государства является столь высокое развитие экономического могущества, когда производственный труд не нуждается уже ни в каком понукании, а распределение жизненных благ не требует никакого юридического контроля.

Переход от революционной диктатуры к безгосударственному обществу не может, следовательно, совершиться в порядке декрета. Государство не распускается особым актом, а постепенно сходит со сцены, «отмирает», по мере того, как могущественное и высоко культурное социалистическое общество овладевает всеми жизненными функциями при помощи своих многочисленных и гибких органов, не нуждающихся более в принуждении.

Процесс ликвидации государства идет двумя разными путями. По мере ликвидации классов, т.-е. их растворения в однородном обществе, принуждение отмирает в подлинном смысле слова, выпадая навсегда из общественного оборота; организаторские же функции государства, наоборот, усложняются, совершенствуются, детализируются, проникают во все новые и новые области, раньше остававшиеся как бы за порогом общества (домашнее хозяйство, воспитание детей и пр.), впервые подчиняя их контролю коллективного разума.

Общая постановка вопроса не меняется от того, идет ли речь об отдельной стране или обо всей планете. Если допустить, что социалистическое общество осуществимо в национальных границах, то и отмирание государства должно происходить в рамках отдельной страны. Необходимость обороняться от угрожающих извне капиталистических врагов сама по себе вполне совместима с ослаблением государственного принуждения внутри: солидарность и сознательная дисциплина в социалистическом обществе должны давать наивысшие результаты на поле брани, как и на поле производства.

Сталинская фракция уже два года тому назад провозгласила, что классы в СССР «в основном» ликвидированы; что вопрос: кто кого? решен «окончательно и бесповоротно»; более того: что «мы вступили в социализм». Отсюда должен был бы, по законам марксистской логики, вытекать тот вывод, что необходимость в классовом принуждении «в основном» ликвидирована, и что открылся период отмирания государства. Но такого рода заключение, поскольку к нему приближались отдельные неосторожные доктринеры, немедленно об’явлено было «контр-революционным».

Оставим, однако, в стороне перспективу социализма в отдельной стране. Будем исходить не из бюрократической конструкции, которую ход развития уже успел довести до абсурда, а из действительного положения вещей: СССР, разумеется, не социалистическое общество, а лишь социалистическое государство, т.-е. орудие для построения социалистического общества; классы далеко еще не уничтожены; вопрос: кто кого? не решен; возможность капиталистической реставрации не исключена; необходимость в пролетарской диктатуре сохраняется, следовательно в полной силе. Но остается еще вопрос о характере советского государства, который вовсе не остается неизменным в течении всей переходной эпохи. Чем успешнее хозяйственное строительство, чем здоровее взаимоотношения города и деревни, тем шире, очевидно, должна развиваться советская демократия. Здесь еще нет отмирания государства, ибо советская демократия есть также форма государственного принуждения. Емкость и гибкость этой формы, однако, лучше всего отражает отношение масс к советскому режиму. Чем более пролетариат удовлетворен результатами собственной работы, и чем плодотворнее его воздействие на деревню, тем больше советское государство должно становиться — не на бумаге, не в программе, а на деле, в повседневном опыте — орудием возростающего большинства против убывающего меньшинства. Расцвет советской демократии, не означая еще отмирания государства, равносилен, однако, подготовке такого отмирания.

Вопрос станет конкретнее, если мы примем во внимание основные изменения классовой структуры за время революции. Диктатура пролетариата, как организация подавления эксплоататоров, необходима была против помещиков, капиталистов, генералов и кулачества, поскольку оно давало опору имущим верхам. Эксплоататоров нельзя привлечь на сторону социализма. Их сопротивление надо было сломить во что бы то ни стало. Годы гражданской войны означали высшее напряжение диктатуры пролетариата.

По отношению к крестьянству в целом задача стояла и стоит совершенно иначе. Крестьянство нужно привлечь на сторону социалистического режима. Нужно на опыте доказать крестьянам, что государственная промышленность способна снабжать их товарами на более выгодных условиях, чем снабжал капитализм, и что коллективное земледелие выгоднее индивидуального. Пока эта хозяйственная и культурная задача не разрешена, — а до этого еще далеко, тем более, что полностью она может быть разрешена только в международном масштабе, — классовые трения неизбежны, а следовательно — и государственное принуждение. Но если в борьбе с помещиками и капиталистами революционное насилие являлось основным методом, то уже по отношению к кулачеству вопрос стоял иначе: беспощадно подавляя прямое контр-революционное сопротивление кулачества, государство шло, однако, в экономической области на компромисс с ним. Оно не раскулачивало кулака, а лишь ограничивало его эксплоататорские тенденции. По отношению к крестьянству в целом революционное насилие должно было играть лишь вспомогательную и притом убывающую роль. Реальные успехи индустриализации и коллективизации должны были выражаться в смягчении форм и методов государственного принуждения, в возрастающей демократизации советского режима.

2. Политический режим диктатуры и ее социальный фундамент

30 января 1932 года «Правда» писала: «Во второй пятилетке будут ликвидированы последние остатки капиталистических элементов в нашей экономике». Совершенно очевидно, что, с точки зрения этой официальной перспективы, в течении второй пятилетки должно было окончательно отмереть государство, ибо, где ликвидированы «последние остатки» (!) классового неравенства, там государству делать нечего.

На самом деле мы являемся свидетелями процессов прямо противоположного характера. Сами сталинцы не только не отваживаются утверждать, будто диктатура приняла за последние годы более демократические формы, но, наоборот, неутомимо доказывают неизбежность дальнейшего обострения методов государственного насилия. Гораздо важнее, однако, всех перспектив и прогнозов то, что происходит на самом деле.

Если оценивать советскую действительность сквозь призму политического режима — такая оценка недостаточна, но вполне законна и чрезвычайно важна — картина получается не только мрачная, но прямо зловещая. Советы потеряли последние остатки самостоятельного значения, перестав быть Советами. Партии не существует. Под прикрытием борьбы с правым уклоном окончательно раздавлены профессиональные союзы. Вопрос о перерождении и удушении партии и Советов мы рассматривали не раз. Здесь необходимо хотя бы в нескольких строках остановиться на судьбе профессиональных организаций в период советской диктатуры.

Относительная независимость профсоюзов является необходимым и важным коррективом в системе советского государства, которое находится под давлением крестьянства и бюрократии. Пока классы не ликвидированы, рабочие должны и в рабочем государстве защищать себя при помощи своих профессиональных организаций. Иначе сказать: профсоюзы остаются профсоюзами до тех пор, пока государство остается государством, т.-е. аппаратом принуждения. Огосударствление профессиональных союзов может итти лишь параллельно с разгосударствлением самого государства. Это значит: по мере того, как ликвидация классов лишает государство его функций принуждения, растворяя его в обществе, профессиональные союзы утрачивают свои особые классовые задачи и растворяются в «отмирающем» государстве.

На словах эта диалектика диктатуры, запечатленная в программе большевистской партии, признается и сталинцами. Но действительные взаимоотношения между профессиональными союзами и государством развиваются в прямо противоположном направлении. Государство не только не отмирает (несмотря на возвещенную ликвидацию классов); не только не смягчает своих методов (несмотря на хозяйственные успехи), но, наоборот, все обнаженнее становится аппаратом бюрократического принуждения. В то же время профессиональные союзы, превратившиеся в чиновничьи канцелярии, окончательно утратили возможность выполнять роль буффера между государственным аппаратом и пролетарскими массами. Хуже того: аппарат самих профсоюзов стал орудием возростающего административного нажима на рабочих.

Предварительный вывод из сказанного выше таков: эволюция Советов, партии и профсоюзов совершается не по восходящей, а по нисходящей кривой. Если принять на веру официальную оценку индустриализации и коллективизации, то придется сказать: политическая надстройка пролетарского режима развивается в направлении прямо-противоположном развитию экономического базиса. Значит законы марксизма ложны? Нет, ложна, притом в корне, официальная оценка социального фундамента диктатуры.

Конкретнее вопрос формулируется так: почему в 1917-1921 г.г., когда старые господствующие классы еще боролись с оружием в руках, когда их активно поддерживали империалисты всего мира, когда вооруженное кулачество саботировало армию и продовольствие страны, возможно было в партии открыто спорить по острым вопросам о брест-литовском мире, о методах организации Красной армии, о составе ЦК, о профсоюзах, о переходе к НЭП’у, о национальной политике и политике Коминтерна; почему теперь, после прекращения интервенции, после разгрома эксплоататорских классов, после успехов индустриализации, после коллективизации подавляющего большинства крестьянства — нельзя допустить обсуждения вопросов о темпах индустриализации и коллективизации, о соотношении между тяжелой и легкой промышленностью или о политике единого фронта в Германии? Почему любой член партии, который потребовал бы созыва очередного с’езда партии, в соответствии с ее уставом, был бы немедленно исключен и подвергнут репрессиям? Почему любой коммунист, который вслух выразил бы сомнение в непогрешимости Сталина, был бы немедленно арестован? Откуда такое страшное, чудовищное, невыносимое напряжение политического режима?

Ссылки на угрозу извне, со стороны капиталистических государств, сами по себе ничего не об’ясняют. Мы не собираемся, разумеется, преуменьшать значение капиталистического окружения для внутреннего режима советской республики: уже необходимость содержать могущественную армию является важным источником бюрократизма. Однако, враждебное окружение — не новый фактор, оно сопровождает советскую республику с первых дней ее существования. При здоровых условиях внутри страны давление империализма должно было бы только повышать солидарность масс, особенно же спайку пролетарского авангарда. Проникновение иностранных агентов, вроде инженеров-вредителей и пр., ни в каком случае не оправдывает и не об’ясняет всеобщего усиления методов принуждения. Солидарная социальная среда должна была бы все с большей легкостью извергать из себя враждебные элементы, как здоровый организм извергает яды.

Можно, правда, попытаться сослаться на то, что внешнее давление возросло, ибо во всем мире соотношение сил передвинулось в пользу империализма. Однако, даже если оставить в стороне вопрос о политике Коминтерна, как об одной из причин ослабления мирового пролетариата, остается неоспоримым, что усиление внешнего давления лишь в той мере может вести к бюрократизации советской системы, в какой оно сочетается с ростом внутренних противоречий. В тех условиях, когда рабочего приходится брать в тиски паспортной системы, а крестьянина — в тиски Политотделов, давление извне должно неизбежно еще более ослаблять внутренние связи. И наоборот: рост противоречий между городом и деревней должен неотвратимо обострять опасность со стороны капиталистических государств. Сочетание этих двух факторов толкает бюрократию на путь все больших уступок внешнему давлению и все больших репрессий против трудящихся масс собственной страны.

3. Официальные об’яснения бюрократического террора

«Некоторые товарищи, — говорил Сталин на январьском пленуме ЦК, — поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и об отмирании государства, как оправдание лени (?) и благодушия (??), оправдание контр-революционной теории потухания классовой борьбы и ослабления государственной власти». Бесформенность выражений служит здесь, как и в других случаях у Сталина, для того, чтобы замазать логические прорехи. Программный «тезис» об уничтожении классов в будущем еще не означает, разумеется, потухания классовой борьбы в настоящем. Но дело идет не о теоретическом тезисе, а об официально провозглашенном факте уничтожения классов. Софизм Сталина состоит в том, что мысль о неизбежном усилении государственной власти в переходную эпоху между капитализмом и социализмом, мысль, которую Ленин, вслед за Марксом, выдвигал для об’яснения необходимости пролетарской диктатуры вообще, Сталин приурочивает к определенному периоду диктатуры, после уже состоявшейся, будто бы, ликвидации всех капиталистических классов.

В об’яснение необходимости дальнейшего усиления бюрократической машины, Сталин говорил на том же пленуме: «Кулачество, как класс, разгромлено, но не добито еще»… Если принять эту формулу, получится: чтобы добить разгромленное кулачество, нужна более концентрированная диктатура, чем для того, чтоб разгромить полнокровное кулачество. «Максимальное усиление» государственной власти необходимо, по буквальному выражению Сталина, для того, чтобы «добить остатки умирающих классов».

Законченное в своем роде выражение парадоксу бюрократизма дает Молотов, который вообще питает роковую склонность к доведению мыслей Сталина до конца. «Несмотря на то, — говорил он на январьском пленуме, — что силы остатков буржуазных классов в нашей стране тают, их сопротивление, злоба и бешенство растут, не зная границы». Силы тают, но растет злоба! Молотов не догадывается, что диктатура нужна против силы, а не против злобы: невооруженная силой злоба перестает быть опасностью.

«Нельзя сказать, — признает, с своей стороны, Сталин, — чтобы эти бывшие люди могли что-либо изменить своими вредительскими и воровскими махинациями в нынешнем положении в СССР. Они слишком слабы и немощны для того, чтобы противостоять мероприятиям советской власти». Казалось бы, ясно: если от бывших классов остались лишь «бывшие люди»; если они слишком слабы, чтобы «что-либо (!) изменить в положении СССР», — то из этого и должно было бы вытекать потухание классовой борьбы и смягчение режима. Нет, возражает Сталин: «бывшие люди могут наделать немало пакостей». Но революционная диктатура нужна не против бессильных пакостей, а против опасности капиталистической реставрации. Если для борьбы с могущественными классовыми врагами необходимо было пускать в ход два бронированных кулака, то против «пакостей» бывших людей достаточно мизинца.

Но здесь Сталин вводит новый элемент. Умирающие остатки разгромленных классов «аппелируют к отсталым слоям населения и мобилизуют их против советской власти». Но разве отсталость масс увеличилась за годы первой пятилетки? Казалось бы, нет. Значит изменилось к худшему их отношение к государству? Тогда выходит, что «максимальное усиление» государственной власти (вернее репрессий) нужно для борьбы с растущим недовольством масс. Сталин добавляет: на почве мобилизации отсталых слоев населения «могут ожить и зашевелиться осколки контр-революционных оппозиционных элементов из троцкистов и правых уклонистов». Таков последний аргумент: так как могут зашевелиться (только могут еще!) осколки (только осколки!), то необходима… высшая концентрация диктатуры.

Запутавшись безнадежно в «осколках» собственной мысли, Сталин неожиданно прибавляет: «это, конечно, не страшно». Зачем же пугаться и пугать, если «это не страшно»? И зачем вводить режим террора против партии и пролетариата, если дело идет лишь о бессильных осколках, неспособных «что-либо изменить в СССР»?

Все это нагромождение путаницы, переходящей в прямую бессмыслицу, является результатом невозможности раскрыть правду. На самом деле Сталин-Молотов должны были бы сказать: в виду угрожающе растущего недовольства масс и все более сильной тяги рабочих к левой оппозиции, необходимо усугубление репрессий для защиты привиллегированных позиций бюрократии. Тогда все было бы на месте.

4. Отмирание денег и отмирание государства

Узел противоречий, в которых безнадежно запуталась теория и практика бюрократического центризма, осветится перед нами с новой стороны, если мы проведем аналогию между ролью денег и ролью государства в переходную эпоху. Деньги, как и государство, представляют собою прямое наследие капитализма; они должны исчезнуть; но они не отменяются декретом, а отмирают. Разные функции денег, как и государства, отмирают разной смертью. В качестве орудия частного накопления, ростовщичества, эксплоатации, деньги отмирают параллельно с ликвидацией классов. В качестве орудия обмена, измерителя трудовой ценности, регулятора общественного разделения труда, деньги постепенно растворяются в плановой организации общественного хозяйства: в конце концов они становятся рассчетными квитанциями, чеками на известную часть общественных благ для удовлетворения производственных или личных потребностей.

Параллелизм обоих процессов угасания — денег и государства — не случаен: у них одни и те же социальные корни. Государство остается государством, доколе оно должно регулировать взаимоотношения между разными классами и слоями, каждый из которых подводит свой баланс, стремясь вывести активное сальдо. Окончательное вытеснение денег, как измерителя ценности, статистическим учетом живой производительной силы, оборудованья, сырья и потребностей станет возможно лишь на той ступени, когда общественное богатство освободит всех членов общества от необходимости соперничать друг с другом из-за размеров общественного пайка.

До этого этапа еще очень далеко. Роль денег в советском хозяйстве не только не закончена, но в известном смысле теперь только должна развернуться до конца. Переходный период, взятый в целом, означает не сокращение товарного оборота, а, наоборот, чрезвычайное его расширение. Все отрасли хозяйства преобразуются, растут и вынуждены количественно и качественно определять свое отношение друг к другу. Многие из тех продуктов, которые при капитализме остаются доступны небольшому меньшинству, должны теперь производиться в неизмеримо большем количестве. Ликвидация потребительского крестьянского хозяйства и замкнутого семейного хозяйства означает перевод на язык общественного (денежного) оборота всей той трудовой энергии, которая расходуется сейчас в пределах деревенской околицы или в стенах частного жилья.

Беря на учет все производительные силы общества, социалистическое государство имеет своей задачей дать им наиболее продуктивное для общества распределение и применение. Выработанный капитализмом метод хозяйственного рассчета — денежный рассчет — не отбрасывается, а обобществляется. Социалистическое строительство немыслимо без включения в плановую систему личной заинтересованности производителя и потребителя. А эта заинтересованность может активно проявиться лишь в том случае, если на службе ее стоит надежное и гибкое орудие: устойчивая денежная система. В частности, повышение производительности труда и улучшение качества продукции совершенно недостижимы без точного измерителя, свободно проникающего во все поры хозяйства, т.-е. без твердой денежной единицы.

Если капиталистическому хозяйству, достигающему своих неустойчивых пропорций при помощи расточительных колебаний кон’юнктуры, необходима устойчивая денежная система, то тем необходимее она для подготовки, выработки и регулировки планового хозяйства. Недостаточно построить новые предприятия; надо, чтоб хозяйство освоило их. Освоение означает проверку на опыте, приспособление, отбор. Массовая, общенародная проверка продуктивности не может означать ничего другого, как проверку рублем. Воздвигать хозяйственный план на скользящей валюте то же, что строить чертеж машины при помощи расшатанного циркуля и кривой линейки. Именно так сейчас и обстоит дело. Инфляция червонца является одним из наиболее злокачественных последствий и вместе орудий бюрократической дезорганизации советского хозяйства.

Официальная теория инфляции стоит целиком на высоте разобранной выше официальной теории диктатуры. «Устойчивость советской валюты, — говорил Сталин на январьском пленуме, — обеспечивается прежде всего громадным количеством товарных масс в руках государства, пускаемых в товарооборот по устойчивым ценам». Если эта фраза имеет какой-либо смысл, то только один: советские деньги перестали быть деньгами; они не служат больше измерению ценности и тем самым формированию цен; «устойчивые цены» назначаются государственной властью; червонец является только рассчетным ярлыком планового хозяйства. Эта мысль вполне параллельна и равноценна мыслям о «ликвидации классов» и «вступлении в царство социализма». Цельный в своей половинчатости, Сталин не смеет, однако, полностью отказаться и от теории золотого запаса. Нет, золотой запас «тоже» не мешает, но его значение лишь вспомогательное: он нужен, во всяком случае, для внешней торговли, где приходится платить чистоганом. Для благополучия же внутреннего хозяйства достаточно твердых цен, назначаемых секретариатом ЦК или его уполномоченными.

Что скорость падения покупательной силы денежных знаков зависит не только от числа оборотов печатного станка, но и от «количества товарных масс», известно каждому студенту экономического факультета. Этот закон относится и к капиталистическому и к плановому хозяйству. Разница та, что в плановом хозяйстве можно, при помощи административных мер, гораздо дольше скрывать инфляцию или, по крайней мере, ее размеры. Тем грознее должна оказаться расплата! Во всяком случае, деньги, регулируемые административными ценами на товары, теряют способность регулировать цены, а следовательно и планы. В этой области, как и в других, «социализм» состоит для бюрократии в том, что она высвобождает свою волю из-под какого-бы то ни было контроля: партийного, советского, профсоюзного или денежного.

Нынешнее советское хозяйство не является ни денежным ни плановым: это почти чистый тип бюрократического хозяйства. Преувеличенная и несогласованная индустриализация подкапывала основы сельского хозяйства. Крестьянство попыталось найти спасение в коллективизации. Опыт скоро показал, что коллективизация отчаяния не есть еще социалистическая коллективизация. Дальнейший упадок сельского хозяйства ударил по промышленности. Для поддержания неосуществимых и несогласованных темпов понадобился усиленный нажим на пролетариат. Освободившись от материального контроля массового потребителя и от политического контроля производителя, промышленность приобрела сверхсоциальный, т.-е. бюрократический характер. Она оказалась в результате, неспособной удовлетворять человеческие потребности даже в той степени, в которой удовлетворяла их менее развитая капиталистическая промышленность. Сельское хозяйство ответило импотентным городам войной на истощение. Под вечным гнетом несоответствия между напряженностью своих трудовых усилий и ухудшающимися условиями существования, рабочие, колхозники и единоличники теряют интерес к труду и проникаются раздражением против государства. Отсюда, — именно отсюда, а не из злой воли «осколков», — вытекает необходимость внесения принуждения во все клеточки хозяйственной жизни (усиление власти директора, законодательство о прогулах, смертная казнь за расхищение колхозниками колхозного имущества, военные меры при посевах и сборе урожая, принуждение индивидуальных крестьян уступать лошадей колхозам, паспортная система, политотделы в колхозной деревне и пр., и пр.).

Параллелизм между судьбой денег и государства предстает здесь пред нами в новом и очень ярком виде. Диспропорции хозяйства ведут бюрократию на путь возрастающей бумажно-денежной инфляции. Недовольство масс материальными последствиями хозяйственных диспропорций толкает бюрократию на путь голого принуждения. Хозяйственное планирование освобождается от ценностного контроля, как бюрократическое усмотрение освобождается от политического контроля. Отрицание «об’ективных причин», т.-е. материальных пределов для разгона темпов, как и отрицание золотой основы советских денег, представляют два «теоретических» бреда бюрократического суб’ективизма.

Если советская денежная система и отмирает, то не в социалистическом, а в капиталистическом смысле: в виде инфляции. Деньги становятся не служебным инструментом планового хозяйства, а орудием его дезорганизации. Можно сказать, что и диктатура пролетариата отмирает в форме бюрократической инфляции, т.-е. чрезвычайного разбухания насилий, репрессий и произвола. Диктатура пролетариата не растворяется в бесклассовом обществе, а перерождается во всевластие бюрократии над обществом.

В сфере денежной инфляции, как и бюрократического произвола, резюмируется вся фальшь политики центризма в области советского хозяйства, как и в области международного пролетарского движения. Сталинская система исчерпана до конца и обречена. Крушение ее надвигается с такой же неотвратимостью, с какою надвинулась победа фашизма в Германии. Но сталинизм не стоит особняком, как паразитическое растение, он обвился вокруг ствола Октябрьской революции. Борьба за спасение диктатуры пролетариата неотделима от борьбы против сталинизма. Эта борьба входит в решающую стадию. Развязка приближается. Но последнее слово еще не сказано. Октябрьская революция еще за себя постоит.

29 апреля 1933 г.

Из письма Христиана Георгиевича
Раковского ссыльному товарищу

«…Пройдет немного месяцев и мы
очутимся перед явлениями, которые считали
навеки устраненными (безработица и пр.).

 

Метки:

ЗИНОВЬЕВ И КАМЕНЕВ


Итак, они снова капитулировали. Советская печать с торжеством сообщает об этом, а ТАСС оповещает о капитуляции весь мир. Между тем, трудно придумать факт, который более жестоко компрометировал бы не только самих капитулянтов, но и тот режим, которому нужны подобные жертвоприношения. На перебитых позвоночниках держаться нельзя. Между тем сталинский аппарат стал машиной для дробления позвоночников.

Зиновьев и Каменев подверглись несколько месяцев тому назад исключению из партии и ссылке не за собственную оппозиционную деятельность, а за «знание и недонесение» об оппозиционной деятельности правых. Таков, во всяком случае, был формальный повод. Действительная причина состояла в том, что в атмосфере общего недовольства Зиновьев и Каменев представляли опасность. Правда, они капитулировали еще в январе 1928 г. Но перед кем? Перед анонимной бюрократией, под именем партии. Сейчас такая капитуляция потеряла всякую цену. Надо признать непогрешимость Сталина, чтоб иметь право политически жить и дышать. Зиновьев и Каменев никак не могли вынудить себя к такого рода моральной прострации. Они слишком долго входили в ленинский штаб, слишком хорошо знали Сталина, его роль в прошлом, его действительные размеры. Личная клятва в верности Сталину не проходила через горло. Именно поэтому они и были исключены.

Не трудно представить себе, что происходило после того за кулисами. В аппарате давно уже считают, что руководство Сталина слишком дорого обходится партии. Сталин сам чувствует это. Не обошлось, конечно, без посредничества, без униженных ходатайств, по одному направлению, циничных увещаний, по другому, со стороны так называемых «старых большевиков». «Признайте его гениальность — это ныне не дорого стоит, — и возвращайтесь в Москву: все-таки лучше быть в партии». И Зиновьев с Каменевым «признали», т.-е. окончательно опустились на дно. Личная судьба их глубоко трагична. Когда будущий историк захочет показать, как беспощадно эпохи великих потрясений опустошают людей, он приведет пример Зиновьева и Каменева…

Во время первой капитуляции у них могли еще быть иллюзии: «работа в партии», «сближение с партией», «влияние на массы». Сейчас от иллюзий не осталось и следа. Зиновьев и Каменев возвращаются не из оппозиции в партию, а всего лишь — из ссылки в Москву. Их возвращение нужно Сталину для той же цели, что и появление Бухарина и Рыкова на трибуне первомайской манифестации: пустота вокруг «вождя» если и не заполняется этим, то, по крайней мере маскируется.

Неудача первой капитуляции Зиновьева-Каменева, которая имела политический характер, явилась вынужденной и тем более убедительной демонстрацией в пользу левой оппозиции: служить партии можно только, служа ее идеям, а не опустошающему ее аппарату. Вторая капитуляция, которая имеет чисто личный характер, подкрепляет тот же вывод с другого конца. Как герой Гоголя, Сталин собирает мертвые души, за отсутствием живых. Сохранение преемственности большевизма, воспитание нового революционного призыва остается не только исторической задачей, но и высокой привиллегией левой оппозиции.

Л. Т.

23 мая 1933 г.

 

Метки: , ,

ПОСЛЕДНЯЯ ФАЛЬСИФИКАЦИЯ СТАЛИНЦЕВ


В прошлом году из Москвы пущена была в оборот новая кляуза: Ленин об’явил Троцкого «Иудой». Когда? Где? Почему? Сначала европейские сталинцы несколько стеснялись сосать эту грязную тряпку на глазах у передовых рабочих. Но когда поражение германского пролетариата вписало еще одно, самое страшное из преступлений в список подвигов сталинской бюрократии, пришлось прибегнуть к сильно-действующим средствам. Сейчас все чаще пускается в оборот кляуза насчет «Иуды».

На чем она основана? За два года до войны, в момент одного из обострений эмигрантской борьбы, Ленин в частной записке сердито назвал Троцкого «Иудушкой». Кто хоть немного знаком с русской литературой, тому известно, что «Иудушка» (Головлев) есть литературный тип, герой произведения русского сатирика Салтыкова-Щедрина. В эмигрантской борьбе того времени чуть не в каждой полемической статье можно было встретить «острые» позаимствования у Салтыкова. В данном случае дело шло даже не о статье, а о записке в сердитую минуту. К евангельскому Иуде Иудушка Головлев не имеет, во всяком случае, никакого отношения.

По поводу неизбежных преувеличений в полемических письмах Ленина Сталин писал в 1924 г., защищая поведение Зиновьева-Каменева в октябре 1917 года: «Ленин в своих письмах иногда нарочно забегает вперед, выдвигая на первый план те возможные ошибки, которые могут быть допущены, и критикуя их авансом с целью предупредить партию и застраховать ее от ошибок, или же иногда раздувает «мелочь» и делает «из мухи слона» с той же педагогической целью… Делать из таких писем Ленина (а таких писем у него немало) вывод о «трагических» разногласиях и трубить по этому поводу, — значит не понимать писем Ленина, не знать Ленина». («Троцкизм или ленинизм?», 1924 г.). Эти соображения Сталина, мало пригодные для оправдания поведения Зиновьева-Каменева в октябре 1917 года, — там дело шло не о «мелочи» и не о «мухе», — вполне, однако, могут быть применены к тому третьестепенному эпизоду, который вызвал письмо Ленина со ссылкой на Иудушку Головлева.

Что у Ленина с Троцким бывали острые столкновения в годы эмиграции, известно всем. Но ведь все это было за ряд лет до Октябрьской революции, гражданской войны, строительства советского государства и создания Коминтерна. Действительные отношения Ленина и Троцкого, казалось бы, запечатлены в более поздних и более авторитетных документах, чем записка по поводу столкновения в эмиграции. Что хотят сказать профессиональные клеветники, привлекая к делу образ «Иуды»: что Ленин не доверял Троцкому политически? Или что он не доверял ему морально? Из сотен отзывов Ленина приведем два-три.

1 ноября 1917 г. Ленин сказал в заседании петроградского комитета партии: «Я не могу даже говорить об этом серьезно. Троцкий давно сказал, что об’единение (с меньшевиками) невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика».

Во время гражданской войны, когда Троцкому приходилось единолично принимать решения исключительной ответственности, Ленин, по собственной инициативе, передал ему чистый бланк со следующей надписью внизу: «Товарищи! Зная строгий характер распоряжений тов. Троцкого, я настолько убежден, в абсолютной степени убежден, в правильности, целесообразности и необходимости для пользы дела даваемого тов. Троцким распоряжения, что поддерживаю это распоряжение всецело. В. Ульянов-Ленин».

Если первый из приведенных двух отзывов дает достаточно ясную политическую оценку, то второй обнаруживает меру нравственного доверия. Вряд-ли есть надобность приводить десятки цитат из статей и речей Ленина, где выражается его отношение к Троцкому, или еще раз воспроизводить здесь переписку Ленина-Троцкого по национальному вопросу или по вопросу о монополии внешней торговли. Ограничимся еще только напоминанием о том письме, которое Н. К. Крупская, долголетняя спутница Ленина, написала Троцкому через несколько дней после смерти Ленина: «Дорогой Лев Давидович! Я пишу, чтобы рассказать вам, что приблизительно за месяц до смерти, просматривая вашу книжку, Владимир Ильич остановился на том месте, где вы даете характеристику Маркса и Ленина, и просил меня перечесть ему это место, слушал очень внимательно, потом еще раз просматривал сам. И еще вот что хочу сказать: то отношение, которое сложилось у В. И. к вам, когда вы приехали к нам в Лондон из Сибири, не изменилось у него до самой смерти. Я желаю вам, Лев Давидович, сил и здоровья и крепко обнимаю. Н. Крупская».

Не в меру усердные агенты Сталина поступили бы осторожнее, еслиб не поднимали вопроса о нравственном доверии. Уже больной, Ленин рекомендовал Троцкому не заключать со Сталиным соглашения: «Сталин заключит гнилой компромисс, а потом обманет». В своем Завещании Ленин рекомендовал снять Сталина с поста генерального секретаря, мотивируя это нелойяльностью Сталина. Наконец, последним документом, продиктованным Лениным накануне второго удара, было письмо его Сталину о разрыве с ним «всяких личных и товарищеских отношений».

Может быть этого достаточно, господа клеветники?

Альфа.

 

Метки: , ,

ИЗ СССР


УСЛОВИЯ РАБОТЫ И ЖИЗНИ РАБОЧЕГО

(ИЗ ПИСЬМА)

Москва, сентябрь.

Чернорабочий, уборщица зарабатывают 60 рубл. в месяц. Рабочий у машины минимум 80 рубл., в среднем 120 рубл. Лишь самая верхушка рабочего класса (например, слесаря-инструментальщики) зарабатывают 250 рублей.

…Расценки производит Т.Н.Б. Дело начинается с того, что рабочие эти расценки оспаривают. Перед Т.Н.Б. стоит очередь, а там идет долгая упорная торговля и споры. Иногда это продолжается часами, поглощая не малый процент рабочего времени. Получив окончательную расценку рабочий идет к станку. Здесь у него полный нехваток вспомогательных инструментов: ключей, отвертки, масленки и пр. Он рыщет в поисках за ними по цеху, обычно не находит и потеряв еще время приступает к работе, как может, т.-е. в крайне тяжелых условиях, без самого необходимого. Например, у бормашины нужно переменить патрон, у рабочего же даже нет клина. Он находит на полу кусок железа и бьет им по патрону; от этого из строя выходят подшипники. У нас почти нет бормашин, могущих делать круглые дыры или вообще дыры по размеру. Отсюда брак, скверное качество.

В поисках масленки бегает полцеха. Счастливец, имеющий масленку прячет ее, чтоб иметь самому. То же с ключем, отверткой. Рабочий мучается, кровью потеет, а брака уменьшить не может. Несмотря на все его старания — производит брак. Отсутствие вспомогательных инструментов и спешка (из за массы непроизводительно потерянного — в поисках — времени) две из важных причин этого положения.

Размеры брака дали бюрократам повод к применению системы штрафов. Потери материала вычитываются из зарплаты. Вместо помощи инструментом, бюрократ жмет рабочего штрафом, загоняя его в еще большие трудности. Нередко, при помощи системы штрафов рабочий получает 7-15-30 рублей зарплаты за две недели! Каковы настроения этого рабочего, пояснять нет надобности.

…Весь день рабочий говорит о плохой еде или об ее отсутствии. Мыслями о питании целиком занята его голова. Распределители дают очень мало: летом давали — на лучших московских заводах, на средних, не говоря о провинции вообще ничего нет — 400 гр. масла в месяц; иногда 400 гр. сахара (или конфет). На рабочий заработок же на рынке много не купишь.

В заводской столовой раз в день рабочий получает обед. Опять таки лишь на крупных или важных заводах; на других же фабриках вместо обеда часто дают кусок хлеба с яблоком или с сушенной рыбой.

Но и там, где дают обеды — они плохи, совершенно без жиров. Из столовой рабочий возвращается голодным или полуголодным. Если обедают в несколько смен, то вторая смена перед тем, как идти в столовую узнает «что дают». И если обед совсем плох, часто более половины рабочих не идет в столовую, предпочитая оставаться голодными, но сохранить деньги, чтоб купить чего-нибудь на вольном рынке.

А тут же огромное неравенство. В столовой администрации хорошие обеды; каждый день мясо, но рабочему туда и не сунуться.

…Партийная и всякая общественная жизнь мертвы. Все молчат. После докладов на собраниях гробовое молчание. Многократные и настойчивые приглашения председателя не дают никакого действия. Тогда председатель, в порядке борьбы с «заговором молчания» выпускает заранее назначенного оратора. На этом дело обычно и кончается. С обще-заводских собраний все бегут и это несмотря на то, что завком обещает, что собрание будет длиться не более 10 минут. С 5 часов до 5 ч. 10 мин….

…………… Х.

ПИСЬМО С ШАРИКОПОДШИПНИКА

Конец сентября.

…Наш завод показывается, как вы знаете, всем экскурсиям, в том числе и иностранным. Причины не только в том, что это гигант с 17.000 рабочими и самый большой в мире завод по производству шарико- и ролико-подшипников, оборудованный новейшими, очень дорогими машинами, но и в том, что об’ект производства сравнительно прост; дефектов и брака не видно. Завод построен по итальянскому проекту РИФ. О том, что на заводе не благополучно свидетельствует уже тот факт, что по контракту с итальянской фирмой она должна была около 3 месяцев тому назад получить, кажется, 2 миллиона золотых рублей (за техническую консультацию и помощь), между тем Наркомтяжпром платить отказался, так как производительность завода совершенно не соответствует намеченным проектам. Итальянцы потребовали реорганизации завода и поставили своих инженеров на всех важных участках; причем инженеры эти свободны от бюрократического контроля; даже администрация им подчинена. В печати об этом факте упоминали почти, как о победе; о причинах же этой реорганизации, конечно, умолчали.

По количественным показателям завод не выполняет плана и на половину. Например, вместо 100 типов подшипников, до недавнего времени производилось лишь 12-15 типов. Вопроса о качественных показателях коснусь подробнее, ибо положение на Шарикоподшипнике характерно для всей нашей индустрии. Завод дает продукцию уже больше года (главным образом для тракторных заводов, теперь и для нижегородского автомобильного), после окончания первой очереди строительства. Одна из важнейших отраслей завода это техническая сортировка шариков и роликов. Для того же типа шарика разница допускается не больше, чем в 3-4 микрона; иначе работали бы лишь большие шарики, принимая на себя всю нагрузку и деформируясь от этого; подшипник портится и трактор идет в ремонт. Таким образом техническая сортировка имеет решающую роль для производства здоровых подшипников. Между тем Шарикоподшипник производит скверную продукцию из-за никуда негодной постановки сортировки. В отделении механического контроля такая грязь, пыль, масла повсюду, что и разницу в 1/100 нельзя уловить не то, что микроны. До сих пор работают штукатуры, электротехники: строят и переделывают и снова переделывают. И вот такую мелочь — грязь — бюрократы не замечают. «Раз все нужные машины есть, значит все должно быть в порядке». Например, сортировка роликов идет механически; ролик определенного диаметра должен падать в соответственные ящики. Из-за той же грязи один и тот же ролик при повторных опытах никогда не падает в тот же ящик; всегда в разные (в зависимости от количества грязи и пр.). На этой сортировке работают девушки без какой бы то ни было квалификации — за 80 рублей в месяц!

Смазка машин идет из бутылок или банок (нет масленок): масло течет повсюду только не в для него предназначенное отверстие.

Место для постройки Шарикоподшипника выбрано крайне неудачно, несмотря на протесты и указания некоторых серьезных спецов. Рядом находится химический завод; соляные пары настолько насыщают воздух кругом, что части подшипников ржавеют на складе до того, как их успеют отгрузить. Ржавеют машины; дана инструкция смазывать их усиленно — от этого увеличивается грязь.

Особенно ржавеют кольца. Пришлось даже создать специальное отделение для полировки — от ржавчины — колец, с 20-ю работницами.

Неквалифицированные рабочие подавляющее большинство. От неумения обращаться с машинами они очень часто в ремонте. В результате всего этого продукция настолько плоха, что, например, харьковский тракторный завод отказался принять большую партию шарикоподшипников. Х.Т.З. этим ликвидировал одну (из десятков) причину плохого качества тракторов, но не ликвидировал других причин.

В работе всегда спешка, бессмысленная, вредная лишь бы «выполнить» в срок план, а как он выполнен никому нет никакого дела.

В шлифовальном отделе для скорости «упростили» постройку системы канализации, а теперь — через год — от этого «упрощения» весь завод загрязнен и засорен, а трубы так забиты грязью, что нужно из них воза грязи ежедневно вывозить.

Секретарь ячейки бегает по «треугольнику»: завод — Райком — секретариат Кагановича; ему всегда «некогда». За ним можно безуспешно бегать неделю, две: он «очень занят» и даже, когда находится на заводе то не у себя в кабинете, а прячется — от вопросов, жалоб и вообще посещений рабочих.

О том, какая царит бесплановость и бесхозяйственность свидетельствует и такой пример. В декабре Наркомтяжпром выпустил циркуляр по подготовке заводов к производству запасных тракторных частей. Циркуляр пошел «под сукно». В январе вышел повторный циркуляр. Ни откуда нет ответов, а в феврале план по запасным частям должен был быть уже выполнен. Наркомтяжпром — через ГПУ — взял директоров за воротники, им пригрозили репрессиями, судами и пр. У нас на Шарикоподшипнике машины оказались подходящие для производства клапанов. В невероятной спешке началась перестройка. Мы прекратили наше основное производство и перешли к производству клапанов. Все разработанные и присланные нам планы не подошли по той простой причине, что они исходили из машин специально предназначенных для производства клапанов, у нас же были совсем другие машины. В этот период Шарикоподшипник был совершенно дезорганизован. Клапаны производились с 50% брака. К концу февраля план был все же «выполнен» («на 104%»). Красная доска, награды. 10.000 рублей наградных роздано было среди спецов, в том числе и тех, которые выработали негодные планы перестройки… А то, что все 800.000 произведенных нами клапанов никуда не годятся — это ничего. Клапаны эти такого качества, что трактор снабженный ими теряет около 40% своей мощности.

Без нагрузки он двигается легко, а тащить за собой машину не в состоянии. Зато Шарикоподшипник «выполнил план на 104%».

Это положение характеризует всю промышленность. Качество всюду из рук вон плохое. То же в станкостроении. На заводах, оборудованных советскими станками, 50% их постоянно стоит в ремонте. Вообще все заводы стараются уклониться от станков советского производства; рабочие тоже…

«ПРАВДА» СВИДЕТЕЛЬСТВУЕТ ОБ АКТИВНОСТИ БОЛЬШЕВИКОВ-ЛЕНИНЦЕВ!

Ниже мы даем, в хронологическом порядке, несколько выдержек из московской «Правды».

Сталинцы, которые изо всех сил старались замолчать существование большевиков-ленинцев вынуждены снова заговорить. Вынуждены, ибо «уничтоженный троцкизм» не только жив и работает, но и растет и усиливается. Этот факт сам по себе не нов. Важно, официальное свидетельство сталинцев. Но, что еще гораздо важнее — это испуганные крики «Правды» о «потере бдительности» в контрольных комиссиях по отношению к «троцкистам». Нам сообщается, что даже руководители контрольных комиссий, назначение которых охранять власть сталинской клики, «защищают троцкистов», «зная об их контрреволюционной активности не принимают никаких мер»; более того «Правда» заявляет, что «троцкисты нашли себе приют (!) не где либо, а в партийных и советских органах и в частности в органах КК — РКИ»!!

Поистине, нельзя не дооценить этого факта. Он показывает, хотя и в кривом сталинском зеркале, что дальнейшее разложение и дифференциация сталинского аппарата идет полным ходом.
О ТРОЦКИСТКЕ ЗАСЛАВСКОЙ И ЕЕ ХОДАТАЯХ

«Киев, 14 июля. (Спец. корр. «Правды»). Бюро Киевского обкома и президиум областной КК принято решение, в котором отмечается «наличие в киевской парторганизации фактов притупления бдительности, что приводит к нарушению правильных взаимоотношений между членами партии, нарушает принципы большевистской критики и мешает вскрытию ошибок и неправильных действий членов партии, чем наносится партии огромный вред а иногда дается возможность пролезшим в партию врагам — троцкистам, правым оппортунистам и националистам безнаказанно проводить свою вредную работу».

Поводом для принятия этого решения послужило то, что партколлегия киевской городской контрольной комиссии несколько раз брала под защиту бывшую активную троцкистку Заславскую, продолжавшую заниматься контрреволюционной троцкистской работой до последних дней.

Заславская — директор киевской фабрики «Красный резинщик». Несмотря на то, что Заславская в 1927 году получила в харьковской парторганизации выговор за троцкистскую деятельность, она была по рекомендации секретаря партколлегии киевской городской КК тов. Рыбак введена в состав горкома.

Когда ячейка фабрики «Красный резинщик» и, в частности, член партии тов. Жуков вскрыли, что Заславская продолжает заниматься контрреволюционной троцкистской деятельностью, и обратились в партколлегию городской КК с заявлением, партколлегия во главе с тов. Рыбак обрушилась на товарищей, подавших заявление (тов. Жукову был об’явлен строгий выговор), а в отношении Заславской партколлегия ограничилась тем, что поставила ей «на вид».

Вопрос о Заславской разбирался вторично на партколлегии городской КК, но опять тов. Рыбак стала на защиту Заславской, и только после вмешательства председателя областной КК тов. Макарова Заславская была президиумом областной КК исключена из партии. Это решение было затем подтверждено ЦКК КП(б)У.

Тов. Рыбак однако и после этого продолжает активно защищать Заславскую, добиваясь восстановления ее в партии. Она организует собирание подписей под заявлением о восстановлении Заславской в партии. Тов. Рыбак помогала в этом антипартийном деле секретарь партколлегии областной КК тов. Народецкая, которая тоже знала, что Заславская — троцкистка и ведет контрреволюционную работу.

Допустил грубую политическую ошибку и председатель городской КК тов. Карасевич. Хотя он на заседании партколлегии городской КК голосовал за исключение Заславской из партии, но когда его предложение не прошло, он не принял никаких мер к отмене неправильного решения в президиуме городской КК и в горкоме.

Бюро обкома и президиум областной КК в связи с этим сняли с работы секретаря партколлегии городской КК тов. Рыбак, об’явив ей выговор, и вывели ее из состава городской КК. Решено укрепить состав партколлегии городской КК. Отозвана с работы секретарь партколлегии областной КК тов. Народецкая. Указано на грубую ошибку председателю городской КК тов. Карасевич»…

(«Правда», 16 июля).
ПРЕДСЕДАТЕЛЬ УРАЛЬСКОЙ КОМИССИИ ПО ЧИСТКЕ, РОЙЗЕНМАН ПИШЕТ:

«В отдельных районах в связи с чисткой активизируются враждебные партии элементы, прежде всего осколки разбитых партией контрреволюционных троцкистов и правой оппозиции. Контрреволюционная клевета на партию в брошюре «Важнейшие решения с’езда партии», выпущенной парткомом Уралмашзавода, автором которой является коммунист Губин, безнаказанное выступление троцкиста Логинова в ячейке Уралпромсоюза, двурушническая работа секретаря ячейки фабрики «Одежда» Федосимовой и т. п. говоря о том, что не все партийные организации и коммунисты оказались бдительными».

(«Правда», 16 июля 1933).
ТРОЦКИСТЫ В ОДЕССЕ

Одесская комиссия по чистке партии установила, что в отделении Госбанка, во время чистки заместителя директора Янковского, бывшего активного троцкиста, имели место троцкистские вылазки против партии со стороны группы троцкистов, прятавших свое настоящее лицо…

Такая организованная подержка Янковского, этого контрреволюционера с партбилетом в кармане могла произойти только из-за примиренчества в отношении троцкизма со стороны бюро ячейки и других коммунистов…

Ячейка не дала никакого отпора троцкисту. Выступление секретаря ячейки (и одного ее члена) против троцкистов не встретило никакой поддержки ни со стороны бюро, ни со стороны всей ячейки…
ШПАРГАЛКА

«…В последнее время в некоторых ячейках среди отдельных членов партии стали распространяться антипартийные, никем не подписанные «конспекты» и «вопросы и ответы» из истории большевизма, Коминтерна и по решениям январьского пленума, которые раздавались отдельным членам партии для «теоретической» подготовки главным образом к чистке партии. Такие документы обнаружены в ячейках Сахаротреста, транспортного, химико-технологического институтов, вечернего машиностроительного института. Во всех этих документах есть извращения основных вопросов истории, программы, политики и стратегии партии, а в отдельных вопросах — прямые троцкистские толкования…».

Приведенные строки взяты целиком из решения секретариата киевского городского комитета партии, принятого 28 июня и опубликованного в киевской «Пролетарской Правде» 3 июля.

В решении об’явлены выговоры секретарям партячеек тех организаций, где обнаружены «конспекты»; один составитель шпаргалок, Каневский, исключен из партии, другой, Вязников, получил строгий выговор и снят с партработы, дело о третьем авторе анонимных шпаргалок, Харитонове, передано в областную комиссию по чистке.

Как могло случиться, что в течение двух месяцев бесконтрольно распространялись и ходили по рукам коммунистов под видом учебных конспектов вредные враждебные ленинизму, шпаргалки?..

Решение городского комитета партии и статья т.т. Брагинского и Шмайонек отвечают на вопрос так: об’яснить это можно «только потерей партийного чутья», «потерей большевистской бдительности», «непониманием членами партии, пользовавшимися этими документами, значения борьбы за поднятие своего идейно-политического уровня и непониманием самой чистки…».

Достаточен ли этот ответ? Безусловно нет. Когда два месяца ходят по рукам в крупнейших ячейках города анонимные троцкистские шпаргалки, это говорит не только о потере партийного чутья и большевистской бдительности теми, кто непосредственно пользовался ими, но и о потере бдительности и об отрыве от ячеек тех руководящих партийных организаций, под носом у которых это происходило».

(«Правда», 19 июля).
«В АРТЕМОВСКЕ ПРИТУПЛЕНА КЛАССОВАЯ БДИТЕЛЬНОСТЬ

7 месяцев существовала контрреволюционная троцкистская группа

Сталино, 12 августа. (Корр. «Правды»). В Артемовске в тресте Доноблплодоовощ раскрыта контрреволюционная троцкистская группа в которой активную роль играл председатель треста Гинзбург, член партии с 1926 года, бывший эсер (с 1909 до 1920 г.г.). Группа на протяжении 7 месяцев вела тайно систематическую контрреволюционную работу вместе с антисоветскими элементами, бывшими помещиками, купцами и т. д. Гинзбург, используя свое положение руководителя треста, обманывал партию, оказывая активную поддержку троцкистам, в свое время исключенным из партии, подбирая себе соответствующие кадры работников, преследуя активных и честных коммунистов, оказывая за счет средств треста денежную помощь врагам партии и советской власти.

Артемовские горпартком и контрольная комиссия проявили недопустимую политическую слепоту, которая тем более непростительна, что на территории Артемовского района вскрывается уже вторая троцкистская группа (первая была вскрыта на Артемовском солеруднике). Установлено, что председатель артемовской контрольной комиссии Селезнев знал, что Гинзбург оказывал материальную помощь троцкистам (Пташному) однако не принял никаких мер.

Донецкий обком и президиум областной контрольной комиссии вынесли решение, в котором, отмечая притупление классовой бдительности со стороны артемовской парторганизации, ее руководящих органов, не сделавших всех необходимых выводов, вытекающих из дела контрреволюционных троцкистских групп в тресте солерудника, об’явили артемовским горпарткому и президиуму контрольной комиссии выговор. Председатель контрольной комиссии Селезнев с работы снят, дело о нем передано в партколлегию областной контрольной комиссии. Предложено срочно провести чистку системы Донобплодоовоща от классово-чуждых элементов.

Обком и обл. КК отмечают, что конспиративная троцкистская работа в двух важнейших организациях в Артемовском районе является показателем притупления классовой бдительности со стороны отдельных парторганизаций, деляческого, обывательского отношения отдельных коммунистов к деятельности контрреволюционных элементов».

(«Правда», 13 августа).

«…Именно во время чистки стали больше о себе давать знать осколки бывших оппозиционных групп. В ряде мест — на Урале, в Киеве, Артемовске, Иркутске — зашевелились контрреволюционные троцкистские и правооппортунистические элементы, которые нашли себе приют не где либо, а в партийных и советских органах и в частности в органах КК РКИ. Трибуну чистки они кое где (в Челябинске, например) используют для нападок на генеральную линию партии».

(Передовая «Правды» от 20 августа).

 

Метки:

САМОУБИЙСТВО СКРЫПНИКА


Самоубийство одного из виднейших сталинцев, одного из вождей Советской Украины, является крупным фактом в хронике сталинской бюрократии. Скрыпник — старый большевик, с серьезным революционным прошлым, активный участник октябрьского переворота, в качестве председателя об’единения петроградских фабрично-заводских комитетов 1917 года. В отличие от многих «старых большевиков», особенно нынешних украинских вождей, Скрыпник проявлял всегда интерес к мировому рабочему движению и представлял украинскую компартию в Коминтерне. Но в основном он шел в общей бюрократической упряжке, принимал участие в травле Раковского, к которому относился лично с большим уважанием, усердно боролся против «троцкизма», прославлял «вождя» и, за исключением отдельных чисто эпизодических выступлений, ни в чем решительно не проявлял политической самостоятельности. И вот неожиданно оказалось, что Скрыпник вел в корне ложную политику, покровительствовал буржуазному национализму и покрывал украинскую контр-революцию. Посланный, в качестве обер-комиссара, на Украину секретарь ЦК Постышев открыл против Скрыпника травлю, которая не могла не поразить украинцев своей неожиданностью и грубостью тона.

Что Скрыпник вел неправильную политику, мы не сомневаемся: в национальной области меньше, чем в какой-либо другой, можно вести правильную политику при помощи одной лишь бюрократии, при задушенной партии и связанном пролетариате. Но «ошибки» Скрыпника должны были зайти очень далеко, если понадобилась такая травля, которая довела старого революционера до самоубийства. Сам собою встает вопрос: где же было все это время украинское политбюро, неизменным членом которого Скрыпник состоял? Каким образом в монолитной партии, непрерывно очищаемой от уклонов, в обстановке постоянных успехов и победоносной ликвидации классов, член политбюро, внезапно для политбюро в целом, без малейшего отпора со стороны партии и печати, в течение ряда лет насаждал буржуазный национализм и связанную с ним контр-революцию? И каким образом обнаружение этого немаловажного факта присланным из Москвы ревизором обрушилось на партию, как гром из ясного неба? Ведь еще только в прошлом году 60-летие Скрыпника торжественно чествовали, как праздник всей партии!

С другой стороны, представляется загадочным, почему для борьбы с буржуазным национализмом сталинскому штабу понадобилось принести в жертву Скрыпника, который ничему не сопротивлялся и заранее готов был проводить продиктованную сверху политику. Бюрократия «своих», вообще говоря, не карает за ошибки, даже за самые тяжкие, если она не вынуждена к этому какими-нибудь побочными, но для нее лично очень важными обстоятельствами. Так, Андреев нисколько не пострадал ни за свою гибельную коллективизацию Северного Кавказа ни за расстройство железнодорожного транспорта. Между тем, Ярославский, довольно жестоко пострадал за то, что в его «Историю» проскользнуло несколько фактов, правда, правильных (в виде исключения), но наносящих ущерб догмату непогрешимости.

Мы позволяем себе выразить уверенность в том, что ошибки Скрыпника были раскрыты не ради их самих, а попутно, для того, чтобы покарать Скрыпника за какое-то другое, гораздо менее принципиальное, но более острое преступление. Так, например, если Скрыпник встал в оппозицию к Постышеву, который прибыл на Украину, чтоб переложить ответственность за последствия сталинской аграрной политики на местных «исполнителей», этого было бы более, чем достаточно для того, чтобы «проанализировать» сверху всю деятельность Скрыпника и открыть в нем то, что можно найти в деятельности каждого другого ответственного работника: бюрократизм, оппортунизм, покровительство контр-революции.

Как бы ни обстояло, однако, дело за кулисами, политически Скрыпник пал жертвою той системы, которую он помогал насаждать. И то обстоятельство, что сталинская система нуждается в такого рода жертвоприношениях, показывает, какими острыми противоречиями она раздирается даже на самой верхушке. Внезапное приобщение Зиновьева — Каменева к свету истины, как и столь же внезапное ввержение Скрыпника во тьму заблуждений одинаково раскрывают ту ложь, которая раз’едает безответственную бюрократическую диктатуру.

А.

 

Метки:

ВОЗМОЖНЫЕ ПУТИ КОНТР-РЕВОЛЮЦИИ


Бюрократия не господствующий класс. Но дальнейшее развитие бюрократического режима может привести к возникновению нового господствующего класса: не органическим путем перерождения, а через контр-революцию. Именно потому мы и называем сталинский аппарат центристским, что он выполняет двойственную роль: сегодня, когда уже нет и еще нет марксистского руководства, он защищает своими методами пролетарскую диктатуру; но методы эти таковы, что облегчают завтрашнюю победу врага. Кто не понял этой двойственной роли сталинизма в СССР, тот не понял ничего.

Социалистическое общество будет жить без партии, как и без власти. В условиях переходной эпохи политическая надстройка играет решающую роль. Развернутая и устойчивая диктатура пролетариата предполагает руководящую роль партии, как самодеятельного авангарда; сплоченность пролетариата при помощи системы профессиональных союзов; неразрывную связь трудящихся с государством через систему советов, наконец, боевое единство рабочего государства с мировым пролетариатом через Интернационал. Между тем, бюрократия задушила партию, профсоюзы, советы и Коминтерн. Незачем здесь раз’яснять, какая гигантская доля вины за перерождение пролетарского режима лежит на покрытой преступлениями и изменами международной социал-демократии, к которой принадлежит между прочим и г-н Лора.*1

Но каково бы ни было действительное распределение исторической ответственности, результат один: удушение партии, советов и профсоюзов означает политическую атомизацию пролетариата. Социальные антагонизмы не преодолеваются политически, а подавляются административно. Они накопляются под прессом в такой же мере, в какой исчезают политические рессурсы для их нормального разрешения. Первая большая социальная встряска, внешняя или внутренняя, может привести атомизированное советское общество в состояние гражданской войны. Рабочие, потерявшие контроль над государством и хозяйством, могут прибегнуть к массовым стачкам, как орудию самообороны. Дисциплина диктатуры окажется нарушенной. Под напором рабочих, как и под давлением экономических трудностей, тресты окажутся вынуждены прорвать плановое начало и вступить в конкуренцию друг с другом. Расшатка режима найдет, конечно, бурный и хаотический отголосок в деревне и неизбежно перекинется в армию. Социалистическое государство рухнет, уступив место капиталистическому режиму, вернее капиталистическому хаосу.

Сталинская пресса воспроизведет, конечно, наш предостерегающий анализ, как контр-революционное пророчество или даже, как «пожелание» троцкистов. По адресу газетной челяди аппарата мы давно не знаем иного чувства, кроме спокойного презрения. Мы считаем положение опасным, но совсем не безнадежным. Во всяком случае было бы позорным малодушием и прямым предательством об’являть величайшую революционную позицию потерянной — до боя и без боя.

*1 Этот пророк обвиняет русских большевиков-ленинцев в недостатке революционной решимости. Смешав, в австро-марксистском стиле, революцию и контр-революцию, возвращение к буржуазной демократии и сохранение пролетарской диктатуры, Лора преподает Раковскому уроки революционных действий. Этот же самый джентльмэн об’являет мимоходом Ленина «посредственным теоретиком». Не мудрено! Ленин, который сложнейшим теоретическим выводам придавал простейшее выражение, не может импонировать претенциозному филистеру, который скудным и плоским обобщениям придает кабалистический вид. Проект визитной карточки: «Люсьен Лора, резервный теоретик и стратег пролетарской революции… для России; по постоянной профессии — подручный Леона Блюма». Надпись несколько длинна, но верна. А говорят, что у этого «теоретика» есть сторонники в среде молодежи. Бедная молодежь!

 

Метки:

ХОЗЯЙСТВО СССР


В рамках данной работы нас, однако, больше всего интересует то обстоятельство, что Урбанс пытается под понятие «государственного капитализма» подвести и хозяйство СССР. При этом — трудно поверить! — он ссылается на Ленина. Об’яснить эту ссылку можно только одним: в качестве вечного изобретателя, создающего ежемесячно по новой теории, Урбанс не имеет времени читать книги, на которые ссылается. Термин «государственный капитализм» Ленин действительно применял, но не к советскому хозяйству в целом, а лишь к определенной его части: иностранным концессиям, смешанным промышленным и торговым обществам и, отчасти, к контролируемой государством крестьянской, в значительной мере кулацкой, кооперации. Все это — бесспорные элементы капитализма; а так как они контролируются государством и даже функционируют при прямом его участии, как смешанные общества, то Ленин условно, «в кавычках», по его собственному выражению, назвал эти хозяйственные формы «государственным капитализмом». Условность термина определялась тем, что дело шло не о буржуазном, а о пролетарском государстве: кавычки и должны были подчеркнуть эту немаловажную разницу. Посколько, однако, пролетарское государство допускало частный капитал и позволяло ему, в известных рамках, эксплоатировать рабочих, постольку оно одним своим крылом прикрывало буржуазные отношения. В этом, строго ограниченном, смысле можно было говорить о «государственном капитализме».

Самый термин Ленин выдвинул во время перехода к нэпу, когда он предполагал, что концессии и «смешанные общества», т.-е. предприятия, основанные на сочетании государственного и частного капитала, займут крупнейшее место в советском хозяйстве, наряду с чисто государственными трестами и синдикатами. В отличие от государственно-капиталистических предприятий, т.-е. концессий и проч., Ленин определял советские тресты и синдикаты, как «предприятия последовательно социалистического типа». Дальнейшее развитие советской экономики, особенно промышленности, Ленин представлял себе в виде конкуренции государственно-капиталистических и чисто-государственных предприятий.

Теперь, надеемся, ясно, в каких пределах Ленин употреблял термин, введший в соблазн Урбанса. Чтоб довершить теоретическую катастрофу вождя «Ленин(!)-бунда», надо еще напомнить, что ни концессии, ни смешанные общества, вопреки первоначальным ожиданиям Ленина, не играли в развитии советского хозяйства почти никакой роли. Сейчас от этих «государственно-капиталистических» предприятий вообще ничего не осталось. Наоборот, советские тресты, судьба которых казалась еще очень смутной на заре нэпа, получили в ближайшие годы после Ленина гигантское развитие. Таким образом, если пользоваться ленинской терминологией добросовестно и с пониманием дела, то придется сказать, что советское хозяйственное развитие совершенно обошло стадию «государственного капитализма» и развернулось по каналу предприятий «последовательно социалистического типа».

Однако, и здесь нужно устранить возможные недоразумения, на этот раз прямо противоположного характера. Ленин выбирал свои термины точно. Он называл тресты не социалистическими предприятиями, как именуют их теперь сталинцы, а предприятиями «социалистического типа». Это тонкое терминологическое различие означало под пером Ленина, что тресты получат право называться социалистическими, не по типу, т.-е. не по тенденции, а по своему подлинному содержанию, когда революционизируют сельское хозяйство, когда уничтожат противоположность между городом и деревней, когда научатся удовлетворять полностью все человеческие потребности; другими словами, лишь в меру того, как на основе национализированной промышленности и коллективизированного сельского хозяйства, сложится действительно социалистическое общество. Достижение этой цели Ленин мыслил, как преемственную работу двух-трех поколений, притом в неразрывной связи с развитием международной революции.

Резюмируем. Под государственным капитализмом, в строгом смысле слова, надлежит понимать ведение буржуазным государством промышленных и иных предприятий за собственный счет или «регулирующее» вмешательство буржуазного государства в работу частно капиталистических предприятий. Под государственным капитализмом «в кавычках» Ленин понимал контроль пролетарского государства над частно-капиталистическими предприятиями и отношениями. Ни одно из этих определений к нынешнему советскому хозяйству ни с какой стороны не подходит. Какое собственно конкретное экономическое содержание вкладывает Урбанс в понятие советского «государственного капитализма», остается совершенной тайной. Попросту сказать, вся его новейшая теория построена на плохо прочитанной цитате.

 

Метки:

«ГОСУДАРСТВЕННЫЙ КАПИТАЛИЗМ»


За последний период Урбанс создал, впрочем, новую теорию: экономический строй советов оказывается разновидностью «государственного капитализма». «Прогресс» состоит в том, что от терминологических упражнений в области политической надстройки, Урбанс спустился к экономическому фундаменту. Но этот спуск, увы, не принес ему добра.

Государственный капитализм есть, по Урбансу, новейшая форма самозащиты буржуазного режима: достаточно взглянуть на корпоративно-«планирующее» государство в Италии, Германии и Соединенных Штатах. Привыкнувший к широкому размаху, Урбанс прибавляет сюда и СССР. Об этом скажем ниже. Посколько дело касается капиталистических государств, Урбанс подходит к очень важному явлению нашей эпохи. Монопольный капитализм давно перерос и частную собственность на средства производства и границы национального государства. Однако, рабочий класс, парализованный своими собственными организациями, не сумел своевременно освободить производительные силы общества из капиталистических оков. Отсюда затяжная эпоха экономических и политических конвульсий. Производительные силы бьются о перегородки частной собственности и о национальные границы. Буржуазные государства вынуждены усмирять бунт собственных производительных сил при помощи полицейского кулака. Это и есть так называемая «плановая экономика». Можно условно назвать ее «государственным капитализмом», посколько государство пытается обуздать и дисциплинировать капиталистическую анархию.

Напомним, однако, что первоначально марксисты под государственным капитализмом понимали лишь самостоятельные хозяйственные предприятия государства. Когда реформисты мечтали преодолеть капитализм при помощи муниципализации и огосударствления все большего числа транспортных и промышленных предприятий, марксисты возражали: это не социализм, а государственный капитализм. В дальнейшем это понятие получило, однако, расширительный смысл и стало применяться ко всем видам государственного вмешательства в хозяйство; французы употребляют в этом смысле слово «этатизм».

Урбанс, однако, не только констатирует потуги «государственного капитализма», — он их, по своему, оценивает. Насколько вообще можно понять его, он об’являет режим «государственного капитализма» необходимой и притом прогрессивной стадией в развитии общества, в том же смысле, в каком трест является прогрессом по сравнению с разрозненными предприятиями. Одной этой фундаментальной ошибки в оценке капиталистического планирования достаточно, чтоб похоронить любое направление.

Если в эпоху капиталистического восхождения, конец которой положила война, различные формы огосударствления можно было рассматривать — при известных политических предпосылках, — как прогрессивное явление, т.-е. считать, что государственный капитализм ведет общество вперед, облегчая будущую экономическую работу пролетарской диктатуры, то нынешнюю «плановую экономику» приходится рассматривать, как насквозь реакционную стадию: государственный капитализм стремится вырвать хозяйство из мирового разделения труда, приспособить производительные силы к Прокрустову ложу национального государства, искусственно сократить производство в одних отраслях и искусственно же создать другие отрасли при помощи громадных накладных расходов. Экономическая политика нынешнего государства, начиная с таможен старо-китайского образца и кончая эпизодами запрещения машин в «плановом хозяйстве» Гитлера, достигает неустойчивого регулирования ценою снижения национального хозяйства, внесения хаоса в мировые отношения и полного расстройства денежной системы, которая весьма и весьма понадобится для социалистического планирования. Нынешний государственный капитализм не подготовляет и не облегчает будущую работу социалистического государства, наоборот, создает для нее колоссальные дополнительные трудности. Пролетариат упустил ряд сроков для захвата власти. Этим он создал условия: в политике — для фашистского варварства, в экономике — для разрушительной работы «государственного капитализма». После завоевания власти пролетариату придется экономически расплачиваться за политические упущения.

 

Метки:

«ДИКТАТУРА НАД ПРОЛЕТАРИАТОМ»


Самым распространенным, популярным и на первый взгляд неотразимым доводом в пользу непролетарского характера нынешнего советского государства является ссылка на удушение свободы пролетарских организаций и на всемогущество бюрократии. Можно ли, в самом деле, отождествлять диктатуру аппарата, приведшую к диктатуре одного лица, с диктатурой пролетариата, как класса? Не ясно ли, что диктатура пролетариата исключается диктатурой над пролетариатом?

Это заманчивое рассуждение построено не на материалистическом анализе процесса, как он развертывается в действительности, а на чисто-идеалистических схемах, на кантианских нормах. Некоторые благородные «друзья» революции составили себе весьма лучезарное представление о диктатуре пролетариата и впадают в полную прострацию при виде того, что реальная диктатура, со всем наследием классового варварства, со всеми своими внутренними противоречиями, с ошибками и преступлениями руководства, совершенно не похожа на тот прилизанный образ, который они себе составили. Разочарованные в своих лучших чувствах, они поворачиваются к Советскому Союзу спиной.

Где и в каких книжках можно найти безошибочный рецепт пролетарской диктатуры? Диктатура класса далеко не всегда означает прямое участие всей его массы в управлении государством. Мы это видели прежде всего на примере имущих классов. Дворянство господствовало через монархию, перед которой стояло на коленях. Диктатура буржуазии принимала сравнительно развернутые демократические формы только в условиях под’ема капитализма, когда господствующему классу нечего было бояться. На наших глазах демократия заменилась в Германии самодержавием Гитлера, причем все традиционные буржуазные партии были разбиты в щепы. Германская буржуазия не управляет ныне непосредственно: политически она находится в полном подчинении у Гитлера и его банд. Тем не менее, диктатура буржуазии остается в Германии ненарушенной, ибо все условия ее социального господства сохранены и укреплены. Экспроприировав буржуазию политически, Гитлер спас ее, хотя бы только на время, от экономической экспроприации. Тот факт, что буржуазия оказалась вынуждена прибегнуть к фашистскому режиму, свидетельствует о том, что ее господство под угрозой, но никак не о том, что оно пало.

Предвосхищая наши дальнейшие выводы, противники поторопятся возразить: если буржуазия, как эксплоататорское меньшинство может сохранять свое господство и при помощи фашистской диктатуры, то пролетариат, строющий социалистическое общество, должен руководить своим государством сам, непосредственно, вовлекая все более широкие массы народа в дело управления. В таком общем виде этот довод бесспорен, но для данного случая он означает лишь то, что нынешняя советская диктатура есть больная диктатура. Страшные трудности социалистического строительства в изолированной и отсталой стране, в сочетании с ложной политикой руководства, которая тоже отражает в последнем счете давление отсталости и изолированности, привели к тому, что бюрократия экспроприировала пролетариат политически, чтоб своими методами охранять его социальные завоевания. Анатомия общества определяется его экономическими отношениями. Пока созданные Октябрьской революцией формы собственности не опрокинуты, господствующим классом остается пролетариат.

Рассуждения насчет «диктатуры бюрократии над пролетариатом», без более глубокого анализа, т.-е. без выяснения социальных корней и классовых границ бюрократического командования, сводятся просто напросто к хлестким демократическим фразам, чрезвычайно популярным у меньшевиков. Можно не сомневаться, что огромное большинство советских рабочих недовольно бюрократией, значительная часть, и не худшая, ненавидит ее. Если, однако, это недовольство не принимает бурных массовых форм, то не только из-за репрессий: рабочие боятся, что, опрокинув бюрократию, они расчистят поле классовому врагу. Взаимоотношение между бюрократией и классом в действительности гораздо сложнее, чем представляется легковесным «демократам». Советские рабочие справились бы с самовластием аппарата, еслиб перед ними открылась другая перспектива, еслиб небо на Западе окрасилось не в коричневую краску фашизма, а в красный цвет революции. Пока этого нет, пролетариат со скрежетом зубовным терпит («толерирует») бюрократию, и в этом смысле признает ее носительницей пролетарской диктатуры. Каждый советский рабочий, если с ним поговорить по-душам, не пощадит крепких слов по адресу сталинской бюрократии. Но ни один из них не признает, что контр-революция уже совершилась.

Пролетариат составляет становой хребет советского государства. Но посколько функция господства сосредоточена в руках безответственной бюрократии, постольку мы имеем перед собой заведомо больное государство. Излечимо ли оно? Не означают ли дальнейшие попытки лечения бесплодную трату драгоценного времени? Вопрос плохо поставлен. Под лечением мы понимаем не какие-либо искусственные меры, в стороне от мирового революционного движения, а дальнейшую борьбу под знаменем марксизма. Беспощадная критика сталинской бюрократии, воспитание кадров нового Интернационала, возрождение боеспособности мирового пролетарского авангарда, — такова суть «лечения». Оно совпадает с основным направлением исторического прогресса.

За последние годы — отметим к слову — противники не раз говорили нам, что мы «теряем напрасно время», занимаясь лечением Коминтерна. Мы никогда и никому не обещали, что вылечим Коминтерн. Мы лишь отказывались, до решающей проверки, об’явить больного мертвым или безнадежно-больным. Во всяком случае, на «лечение» мы не потеряли ни одного дня. Мы формировали революционные кадры и, что не менее важно, подготовляли основные теоретические и программные положения нового Интернационала.

 

Метки: