RSS

Архив за день: 2015/10/24

ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ КЛЕВЕТА НА Д. Б. РЯЗАНОВА


В «Правде» от 12 марта опубликована была заметка «Маркс о К. Каутском», за подписью «Институт Маркса и Энгельса». Эта заметка была затем без всяких комментариев перепечатана мировой печатью Коминтерна. По внешности центром тяжести заметки является замечательное место из письма Маркса 1881 г., дающее убийственную и в конце концов вполне подтвердившуюся характеристику Каутского.

Опубликование заметки за торжественной подписью целого учреждения, имеет, однако, иную цель: опорочить то лицо, которое создало институт Маркса и Энгельса и стояло во главе его. Вот что говорится в конце заметки: «Подлинник этого письма был передан Рязанову известной меньшевичкой Лидией Цедербаум-Дан еще в 1925 году. Это письмо Рязанов тщательно скрывал».

Во время процесса меньшевиков Рязанов был генерал-прокурором республики обвинен на весь мир в соучастии в заговоре против диктатуры пролетариата. Через несколько месяцев после этого обвинения человечеству сообщают новое преступление Рязанова: он, оказывается, сверх того еще… скрыл цитату из письма Маркса от 1881 года. Уже одна эта потребность выдвигать против т. Рязанова такого рода отягчающие вину обстоятельства, не находящиеся ни в каком соответствии с первым обвинением, свидетельствует о том, что у господ обвинителей так называемая совесть не спокойна. Сочетая по обычаю нелойальность с грубостью, эти люди не замечают, что своими подпорками они только выдают шаткость основного столба. Как родилось обвинение против Рязанова, мы в гипотетической форме объяснили в свое время. Все, что нам пишут из России по этому поводу, полностью подтверждает наши предположения. Нетрудно вскрыть механику и дополнительного обвинения, выдвинутого ныне теми же обвинителями, под псевдонимом Института Маркса и Энгельса. «Меньшевичка Лидия Цедербаум» передала письмо Маркса Рязанову еще в 1925 году. Для чего передала? В качестве залога дружбы Рязанова с меньшевиками и будущего их совместного заговора против диктатуры пролетариата? «Институт» на этот счет молчит. Слово «меньшевичка» должно заткнуть рот всем сомневающимся, тем более, что с 1925 года Рязанов это письмо «тщательно скрывал». Почему скрывал? Очевидно, охраняя интересы Каутского и международного меньшевизма. Правда, между 1925, когда Рязанов вступил в заговор с меньшевиками для сокрытия исторического документа, и 1931 годом, когда он оказался разоблаченным в заговоре против диктатуры пролетариата, Рязанов опубликовал немало документов и работ, причинивших меньшевизму великие огорчения. Но ничего не поделаешь. Читатели прессы Коминтерна должны руководствоваться старой благочестивой формулой: «Верю, хотя это и абсурд».

Хорошо, спросит читатель, но как же все-таки обстоит дело с письмом? Подлинное ли оно, действительно ли скрывал его Рязанов, и если скрывал, то почему? Достаточно взглянуть на цитату, чтоб не сомневаться в подлинности письма: Маркса не могут подделать даже Ярославский в сотрудничестве с Ягодой. Что касается обстоятельств «сокрытия» письма, то здесь мы можем опять-таки предложить лишь гипотезу, достоверность которой, однако, всеми обстоятельствами дела обеспечивается на все сто процентов.

Рязанов мог получить письмо только у тех, у которых оно находилось в руках. Распорядителем наследства Энгельса оказался Бернштейн силою той же исторической логики эпигонства, которая позволяет ныне Ярославскому распоряжаться наследством Ленина. Рязанов проявил исключительную настойчивость и находчивость в собирании наследства Маркса и Энгельса. Точно также, как Институт Ленина, Институт Маркса-Энгельса покупал очень многие документы у меньшевиков и через посредство меньшевиков: достаточно, например, сослаться на архив, купленный Институтом Ленина у Потресова. Нет никакого сомнения в том, что «меньшевичка Лидия Цедербаум» не просто передала Рязанову письмо, а продала его, вероятнее всего, в качестве посредницы Бернштейна или кого-либо другого из старцев, в руках которых оказалось письмо Маркса. Совершенно естественно, что продавая письмо, дающее убийственный портрет Каутского, Бернштейн или какой-нибудь другой владелец документа из тех же кругов, поставил при продаже условием, чтобы письмо не было опубликовано при жизни Каутского или при жизни того, кто продал письмо. Достаточно известно, как свирепо Бернштейн под этим углом зрения подвергал цензуре переписку Маркса и Энгельса. Тов. Рязанову не оставалось выбора: чтоб получить письмо в свои руки, он оказался вынужден принять навязанное ему условие. Всякий другой на его месте поступил бы точно также. Приняв условие, он его, разумеется, выполнял. Только соблюдение Рязановым чрезвычайной осторожности и корректности во всех сделках такого рода и дало ему возможность извлечь из рук противников драгоценные элементы наследства наших великих классиков. Теперь, надеемся, понятно, почему т. Рязанов «скрывал» письмо. Кто знает Рязанова, не усомнится ни на минуту, что он больше, чем кто бы то ни было, горел желанием опубликовать свою драгоценную находку. Но он ждал, пока пробьет условленный час. Путем обыска письмо Маркса нашли у Рязанова и не только опубликовали, т. е. нарушили данное Рязановым обязательство, но и превратили в улику против Рязанова. Как назвать такой образ действий? Назовем его настоящим именем: это сталинский образ действий.

1 мая 1931 г.

 

Метки:

ДЕЛО Т. РЯЗАНОВА


Сейчас, когда пишутся эти строки, об исключении т. Рязанова из партии нам известно только то, что сообщают официальные телеграммы ТАСС’а. Рязанов исключен не за расхождение с так называемой генеральной линией, а за «измену» партии. Рязанов обвиняется не больше и не меньше, как в участии в заговоре меньшевиков и эсеров, связанных, в свою очередь, с заговором промышленной буржуазии. Так гласит официальное сообщение. Неясным представляется, прежде всего, почему в отношении Рязанова дело ограничивается исключением из партии? Почему он не арестован и не предан верховному суду по обвинению заговоре против диктатуры пролетариата? Такой вопрос должен возникнуть у всякого вдумчивого человека, даже и не знакомого с действующими лицами.*1

Меньшевики и эсеры представляют собою партии, стремящиеся к восстановлению капитализма. От других партий капиталистической реставрации меньшевики и эсеры отличаются тем, что надеются придать буржуазному режиму в России «демократические» формы. В составе этих партий есть очень сильное течение, которое считает, что всякий режим в России, независимо от его политической формы, будет прогрессивнее большевистского режима. Позиция меньшевиков и эсеров является контр-революционной в совершенно точном, объективном, т. е. классовом смысле слова. Эта позиция не может не вести к стремлению использовать недовольство масс для социального переворота. Деятельность меньшевиков и эсеров есть ни что иное, как подготовка такого переворота. Исключаются ли при этом блоки меньшевиков и эсеров с промышленной буржуазией? Ни в каком случае. Политика социал-демократии во всем мире основана на идее коалиции с буржуазией против «реакции» и революционного пролетариата. Политика меньшевиков и эсеров в 1917 году была целиком построена на принципе коалиции с либеральной буржуазией, притом не только республиканской, но и монархической. Партии, которые считают, что для России нет другого выхода, кроме возвращения к буржуазному режиму, не могут не заключать блоков с буржуазией. Эта последняя не может отказывать в поддержке, в том числе и денежной, своим демократическим помощникам. В этих пределах все ясно, ибо вытекает из природы вещей. Но каким же образом мог оказаться участником меньшевистского заговора т. Рязанова? Здесь перед нами явная загадка.

Когда Сырцов был обвинен в «двурушничестве», всякий сознательный рабочий должен был спросить себя: каким образом старый-большевик, который совсем недавно был поставлен Центральным комитетом на пост председателя Совнаркома, оказался вдруг нелегальным защитником тех взглядов, которые он официально отвергал и осуждал? Из этого факта нельзя было не сделать вывод, крайней двойственности и фальши сталинского режима, при котором действительные взгляды членов правительства приходится определять через ГПУ.

Но в деле Сырцова речь шла все же лишь о противоречии между центристским и правым крылом партии, не более того. «Дело» Рязанова несравненно значительнее и поразительнее. Рязанов — неизмеримо более крупная международная фигура, чем Сырцов. Вся деятельность Рязанова протекала в области идей, книг, изданий и уже тем самым находилась под непрерывным контролем сотен тысяч читателей во всем мире. Наконец, — и это самое важное, — Рязанов обвиняется не в сочувствии правому уклону партии, а в соучастии в контр-революционном заговоре.

Что многие члены ВКП, теоретики и практики генеральной линии, являются меньшевиками, не сознавая этого; что многие бывшие меньшевики, переменившие имя, но не сущность, занимают с успехом ответственнейшие посты народных комиссаров, послов и пр.; наконец, что, в рамках ВКП, наряду с Беседовскими, Агабековыми и всякими вообще продажными и деморализированными элементами, немалое место занимает прямая меньшевистская агентура — на этот счет сомнений быть не может. Сталинский режим является питательным бульоном для всех и всяких микробов партийного разложения. Но «дело» Рязанова в эти рамки никак не укладывается. Рязанов — не выскочка, не авантюрист, не Беседовский и не безыменный агент меньшевиков. Линию развития Рязанова можно установить из года в год, по фактам и документам, статьям и книгам. В лице Рязанова мы имеем человека, который свыше 40 лет участвует в революционном движении и все этапы деятельности которого так или иначе вошли в историю пролетарской партии. У Рязанова бывали серьезные разногласия с партией в разные моменты, в том числе и при Ленине, вернее сказать, именно при Ленине, когда Рязанов активно участвовал в текущей политике партии. В одной из своих речей Ленин прямо говорил о сильных и слабых сторонах Рязанова. Ленин не считал Рязанова политиком. Под сильными его сторонами он понимал его идейность, его глубокую преданность марксистской доктрине, его исключительную эрудицию, его принципиальную честность, его непримиримость в деле защиты наследства Маркса и Энгельса. Именно поэтому Рязанов был поставлен партией во главе Института Маркса-Энгельса, который он сам же и создал. Работа Рязанова имела международное значение, не только научно-историческое, но и революционно-политическое. Марксизм немыслим вне признания революционной диктатуры пролетариата. Меньшевизм есть буржуазно-демократическое отрицание этой диктатуры. Отстаивая марксизм от ревизионизма, Рязанов всей своей деятельностью вел борьбу против с.-д., а следовательно и русских меньшевиков. Как же примирить принципиальную позицию Рязанова с его участием в заговоре меньшевиков? На этот вопрос нет ответа. И мы полагаем, что такого ответа не может быть. Мы ни на минуту не сомневаемся в том, что т. Рязанов ни в каком заговоре не участвовал. Но откуда же, в таком случае, взялось обвинение? Если оно выдумано, то кем и с какой целью?

На этот счет мы можем дать только гипотетические объяснения, которые, однако, основаны на достаточно близком знакомстве с людьми и обстановкой. На помощь нам, к тому же, должны притти политическая логика и революционная психология. Ни та, ни другая не могут быть отменены телеграммами ТАСС’а.

Тов. Рязанов руководил огромным научным учреждением. Ему необходим был большой штат квалифицированных сотрудников, людей, знакомых с марксизмом, с историей революционного движения, с проблемами классовой борьбы и с иностранными языками. Большевики с такими данными почти все без исключения занимают ответственные административные посты и недостижимы для научного института. Среди меньшевиков, наоборот, есть немало политически демобилизованных людей, устранившихся от борьбы или, по крайней мере, кажущихся таковыми. В области исторических исследований, комментариев, примечаний, переводов, ответственных корректур и пр. т. Рязанов опирался в значительной мере на такого рода вышедших в запас меньшевиков. Они играли в Институте ту же приблизительно роль, какую буржуазные инженеры играют в Госплане и других хозяйственных органах. Коммунист, руководящий любым учреждением, по общему правилу защищает «своих» спецов, нередко и тех, которые водят его за нос. Наиболее яркий пример — бывший председатель Госплана, член Центрального комитета, Кржижановский, который в течение ряда лет с пеною на губах защищал от оппозиции минималистские программы и планы подчиненного ему штаба вредителей. Директор Института Маркса и Энгельса не мог не заступаться за своих сотрудников-меньшевиков, когда им грозили аресты и высылки. Такого рода заступничество Рязанова, не всегда счастливое, началось не со вчерашнего дня. Все, начиная с Ленина об этом знали, многие над этим подшучивали, прекрасно понимая те «ведомственные» интересы, которые руководят Рязановым.

Нет никакого сомнения в том, что отдельные сотрудники-меньшевики, может быть и большинство их, пользовались Институтом, как прикрытием для своей конспирации (хранение архивов и документов, переписка, связи с заграницей и пр.). Можно допустить, что Рязанов не всегда был достаточно внимателен к предупреждениям, исходившим из кругов партии, и проявлял слишком снисходительное отношение к своим вероломным сотрудникам. Но это, думаем мы, и есть крайний предел того, что можно вменить т. Рязанову в вину. Издававшиеся Рязановым при помощи меньшевиков книги у всех пред глазами: в них нет ни меньшевизма, ни вредительства, как в хозяйственных планах Сталина-Кржижановского.

Но если исходить из того, что вина Рязанова не шла дальше доверчивого покровительства по отношению к спецам-меньшевикам, то откуда же, все-таки, взялось обвинение в измене? Что сталинское ГПУ способно подкинуть безукоризненным революционерам врангелевского офицера, это мы знаем по свежему опыту. Менжинский и Ягода ни на минуту не задумались бы, конечно, подбросить Рязанову любое преступление, раз им это приказано. Но кто приказал? Кому это выгодно? Кому нужен мировой скандал вокруг имени Рязанова?

Именно на этот счет мы можем предложить объяснение, которое с неотразимой силой вытекает из всех обстоятельств. Рязанов за последние годы, как упомянуто, отстранился от активной политики. Он разделил в этом отношении участь очень многих старых членов партии, которые с отчаянием в душе отошли от внутренней жизни партии, замкнувшись в хозяйство или культурничество. Только это самоотречение давало Рязанову возможность охранять свой Институт от разгрома в течение всего послеленинского периода. Но за последний год удержаться на этой позиции уже оказалось невозможно. Жизнь партии, особенно со времени XVI-го съезда, превратилась в постоянный экзамен на верность единому и единственному вождю. В каждой ячейке имеются теперь специально натасканные агенты плебисцита, которые по любому поводу допрашивают всех сомнительных и уклоняющихся: считают ли они Сталина безошибочным вождем, великим теоретиком, классиком марксизма? готовы ли они, по случаю нового года, поклясться в верности вождю партии — Сталину? Чем меньше партия оказывается способной самое себя контролировать при помощи идейной борьбы, тем больше бюрократия вынуждена контролировать партию при помощи агентов-провокаторов.

Рязанов мог в течение нескольких лет осторожно, — очень осторожно, слишком осторожно — молчать по целому ряду острых вопросов. Но Рязанов был органически неспособен подличать, подхалимствовать, упражняться в излиянии верноподданических чувств. Можно себе представить, что на заседаниях ячейки Института он не раз неистово огрызался по адресу тех молодых негодяев из многочисленного ордена «красных профессоров», которые обычно мало смыслят в марксизме, но зато набили себе руку в деле подвохов, кляуз и фальшивых доносов. Такого рода внутренняя клика имела несомненно давно уже своего кандидата в директора Института и, что еще важнее, свои связи с ГПУ и секретариатом ЦК. Еслиб Рязанов где-нибудь, хотя бы в нескольких словах, намекнул на то, что Маркс и Энгельс были только предтечами Сталина, то все козни молодых негодяев сразу рассыпались бы прахом, и никакой Крыленко не осмелился бы вменить Рязанову в вину его потачки по отношению к переводчикам-меньшевикам. Но на это Рязанов не пошел. А на меньшем генеральный секретарь не мог примириться.

Достигнув аппаратного всемогущества, Сталин чувствует себя внутренне более слабым, чем когда бы то ни было. Он слишком хорошо знает себя и потому боится собственного положения. Ему необходимы каждодневные подтверждения его прав на роль диктатора. Плебисцитарный режим неумолим, с сомнениями не мирится, требует все новых и новых восторженных признаний. Так наступила очередь Рязанова. Если Бухарин и Рыков пали жертвой своей «платформы», от которой они, правда, дважды и трижды отказывались, то Рязанов пал жертвой… личной опрятности. Старый революционер сказал: «служить молча, стиснув зубы — готов; восторженным холуем быть — не могу». Вот почему Рязанов попал под партийное правосудие Ярославских. После этого Ягода сервировал улики. В заключение Рязанов был объявлен изменником партии и агентом контр-революции.

В ВКП, как и в западных секциях Коминтерна, есть немало коммунистов, которые со внутренним содроганием наблюдают работу сталинской бюрократии, но в оправдание своей пассивности говорят: «Что же делать? Приходится молчать, чтоб не расшатывать устои диктатуры». Этот поссибилизм не только труслив, но и слеп. Официальный партийный аппарат из устоя диктатуры все больше становится орудием ее разложения. Этого процесса нельзя остановить замалчиванием. Внутренние взрывы учащаются и принимают каждый раз все более угрожающую форму. Борьба против сталинского режима есть борьба за марксистские основы пролетарской политики. Перейти на эти основы нельзя без свободной критики, свободного обсуждения, т. е. партийной демократии. Сталинский плебисцитарный режим недолговечен по самому своему существу. Чтоб его не ликвидировали классовые враги, необходимо ликвидировать его усилиями передовых элементов Коммунистического Интернационала. Таков урок «дела» Рязанова!

Л. Т.

8-ое марта 1931 г.

*1 Последние сообщения говорят, что Рязанов назван по имени в обвинительном акте Крыленко. В качестве завтрашнего обвиняемого?

 

Метки:

СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ЭНТУЗИАЗМ И СДЕЛЬЩИНА


Новая программа Сталина на 9/10 сводится к восстановлению сдельной заработной платы. Все остальное пока имеет крайне неопределенный характер, а отчасти служит лишь для маскировки поворота вправо. Самый поворот Сталин, как полагается, ставит в зависимость от «новой эпохи» и «новых задач», требующих «новых методов». Но это уже слишком грубое очковтирательство. На целом ряде вопросов мирового рабочего движения обнаружилось, что повороты сталинской бюрократии вовсе не вытекают из изменений мировой обстановки, наоборот, обычно идут наперекор этим изменениям, вытекая из предшествующих ошибок самой бюрократии. То же самое мы видим и на этот раз. Нам объявили, что с третьим годом пятилетки Советский Союз вступил в социализм. Если это верно, то отсюда несомненно вытекает тенденция к постепенному уравнению заработной платы. Эта тенденция должна была бы еще более оправдываться и поддерживаться социалистическим соревнованием и ударничеством. Как ни нелепо это звучит, но ведь именно нас, левую оппозицию, сталинская бюрократия обвиняла в неверии в социалистический энтузиазм русских рабочих. По инерции и для сохранения преемственности со вчерашним днем Сталин и теперь повторяет пустые формулы бюрократического идеализма. «Не забудьте, — говорит он, — что громадное большинство рабочих приняло эти требования советской власти (насчет дисциплины, напряженной работы, соревнования, ударничества) с большим подъемом и выполняет их геройски». Но если все это верно, если мы вступили в социализм, если «громадное большинство» (заметьте: громадное большинство!) рабочих выполняет свои задачи «с большим подъемом» и даже «геройски», то спрашивается: почему то же самое «громадное большинство» бродит с завода на завод в поисках счастья? И почему именно теперь, после всех достигнутых успехов, приходится переходить на сдельщину, которая все же есть один из наиболее злостных методов капиталистического подстегивания рабочей силы?

«Принцип левой оппозиции: высказывать то, что есть», гласит наш проект платформы. Пролетарской революции не нужен бюрократический маргарин идеализма. Нам нужна правда. Конечно, враги будут злорадствовать по поводу мрачных сторон этой правды. Конечно, они будут хвататься за отдельные стороны нашей критики, как они хватаются сейчас за отдельные места сталинских саморазоблачений. Когда враги пользуются кусочками правды, чтобы соединить их в систему лжи, это не страшно. Но когда сами рабочие не знают правды и не знают, где искать ее, это может иметь роковые последствия.

Героический энтузиазм может охватывать массы втечение сравнительно коротких исторических периодов. Небольшое меньшинство способно проявлять энтузиазм втечение целой исторической эпохи: на этом основана идея революционной партии, как отбора лучших элементов класса. Социалистическое строительство есть задача десятилетий. Обеспечить ее разрешение можно только систематическим повышением материального и культурного уровня масс. Это есть главное условие, более важное, чем срочный успех Днепростроя, Турксиба, Кузбаса и пр. Ибо при упадке физической и моральной энергии пролетариата все гигантские начинания могут оказаться недоведенными до конца.

Сталин потчует своих слушателей голыми ссылками на Маркса и Ленина, которые-де учили, что дифференцированная, не уравнительная заработная плата неизбежна при переходе к социализму. Завтра Сталин будет цитировать Маркса и Ленина в доказательство того, что при переходе к социализму мелкий товаропроизводитель-крестьянин неизбежно выделяет из себя кулачество. Эти общие истины бесспорны. Именно мы об них напоминали во время «головокружения», которое, увы, не закончилось еще и сейчас. Но ведь именно сталинская бюрократия, в противовес нам, поставила практической задачей ликвидировать кулака, т. е. дифференциацию крестьянства, в пределах пятилетки, сведенной к четырем годам. Ведь сталинская бюрократия, в противовес нам, утверждала, что основные трудности на пути к социализму преодолены, что мы уже вступили в социализм, что осуществление пятилетки автоматически улучшает положение рабочих, и что пятилетку можно «перевыполнить» в четыре года. Откуда же и почему так остро стал вопрос о сдельщине к концу третьего года? Вот вопрос, которого не может не задавать себе каждый мыслящий рабочий.

7 июля «Правда» привела из органа Наркомтруда следующие строки: «Развитие техники и увеличение роли транспорта, электрификация и т. д. сокращает область труда, где возможна сдельщина». Казалось бы, перед нами марксистская истина. Но «Правда» называет эту истину «троцкистским утверждением». Этот курьезный конфликт между официозом Наркомтруда и официозом ЦК объясняется тем, что N 2 «Вопросов труда» вышел до речи Сталина, а N 185 «Правды» вышел через два дня после этой речи. Почему же, однако, «Правде» пришлось и в этом вопросе истину марксизма превращать в «троцкистскую» ересь? Потому что новый поворот Сталина вырос вовсе не из развития социалистического строительства, а из острого противоречия между ложным курсом бюрократии и жизненными потребностями хозяйства.

Сдельная плата принципиально не противоречит условиям переходного советского хозяйства; было бы нелепым доктринерством возражать против этого. Но резкий поворот в сторону сдельщины и чрезвычайное усугубление ее капиталистических черт, ныне, летом 1931 года, на исходе третьего года пятилетки, после непрерывных успехов, после того, как мы «вошли в социализм», представляет чрезвычайный удар по рабочим, как материальный, так и моральный. Немудрено, если газетные вьюны и хамелеоны вынуждены отрекаться от элементарных марксистских положений в области зарплаты, чтоб хоть как-нибудь, хоть на один лишний день прикрыть тяжкий удар по иллюзиям.

Что старые методы оплаты труда были плохи во всех отношениях, в этом для нас давно уже не было сомнений. Нельзя выработать разумную, жизненную, прогрессивную систему заработной платы без участия самих масс. Профсоюзная бюрократия ничуть не лучше всякой другой. Коллективные договора и тарифные сетки вырабатываются в канцеляриях и навязываются рабочим, как и все прочие решения непогрешимого центра. Без возрождения рабочей демократии правильная политика заработной платы абсолютно неосуществима. «Коллективные договора, — говорит платформа русской оппозиции — должны проходить через действительное, а не показное обсуждение на собраниях рабочих. Оценка работы профсоюзов должна определяться прежде всего степенью ограждения ими экономических и культурных интересов рабочих при данных хозяйственных возможностях. Профсоюзы должны выполнять свое назначение на началах действительной выборности, гласности, подотчетности, ответственности на всех звеньях… В уголовный кодекс должна быть введена статья, карающая, как тяжкое государственное преступление, всякое прямое или косвенное, открытое или замаскированное гонение на рабочего за критику, за самостоятельное предложение, за голосование». Как бичующе звучат сейчас все эти слова!

Но все же острота нынешнего поворота к сдельщине вызвана не недостатками системы оплаты труда, а более глубокой причиной, именно недостатком материальных благ для удовлетворения потребностей рабочих. Неправильный метод планирования, неправильное регулирование плана в процессе выполнения, отсутствие подлинного контроля масс, отсутствие партии, борьба за голую цифру плана во имя престижа, административное подстегивание в три кнута, бахвальство, фанфаронство, удушение критики — все это в совокупности своей привело к неправильному распределению сил и средств и — при чрезвычайно быстром росте числа рабочих — к невыносимому сужению реального фонда заработной платы. Вот почему рабочим стало не по себе. Вот почему они мечутся из одного предприятия в другое. Избыток нажима, при полном окостенении профессиональных союзов, привел к анархической реакции, именуемой текучестью. Сталин приоткрыл завесу над страшными размерами этой реакции. «Мало вы найдете предприятий, — говорит он, — где бы не менялся состав рабочих в продолжение полугодия и даже квартала, по крайней мере на 30 — 40%». Вот каких грозных размеров достигла болезнь, которую так долго бюрократия загоняла внутрь! Переход с завода на завод, из города в город, означает, в свою очередь, громадное непроизводительное расхищение творческих сил, бессмысленную потерю рабочего времени, как на самый переход, так и на болезненный процесс приспособления к новым условиям труда. Такова одна из главных причин низкой производительности труда и высокой себестоимости. Но самая главная опасность текучести — в поисках счастья! — состоит в моральном изнашивании пролетариата.

Усугубление сдельщины само по себе ничего не решает. Оно может лишь выделить слой лучше поставленных рабочих. Стремление создать заводскую аристократию как нельзя больше отвечает тенденциям и приемам сталинской бюрократии. В этой плоскости сдельщина является чисто политическим средством. В качестве панацеи, она завершает эволюцию сталинизма. Традиция большевизма есть традиция борьбы против аристократических каст в рабочем классе. На этой основе воздвигнуто здание диктатуры пролетариата. Программа сталинской бюрократии фатально ведет ее к необходимости опираться на все более привиллегированную рабочую аристократию. Здесь скрывается непосредственная политическая опасность для диктатуры пролетариата!

 

Метки:

ВОПРОС О РАБОЧЕЙ СИЛЕ


Сталин сообщает, впервые с такой ясностью, что выполнение плана упирается в недостаток не только квалифицированных рабочих, но живой рабочей силы вообще. Факт на первый взгляд может показаться невероятным. Русская деревня заключала в себе искони огромные явные и скрытые резервы избыточного населения, которое ежегодно, к тому же, возрастало на сотни тысяч душ. Рост совхозов, коллективизация и механизация сельского хозяйства должны были естественно увеличить число выходцев из деревни. Угроза шла, казалось, по линии образования гигантской резервной армии труда. Но нет, оказывается, что тяга крестьян в города совершенно прекратилась. Не потому ли, что исчезло противоречие между городом и деревней? Ведь на третьем году пятилетки мы «вступили в социализм». Но нет, в последней речи Сталина мы ничего не слышим об осуществлении социализма. Оратор стал гораздо скромнее и ограничился глухой ссылкой на улучшение положения крестьянской бедноты. Самого факта мы не думаем оспаривать. Однако, для объяснения приостановки притока людей из деревни он совершенно недостаточен. Неужели же условия жизни свыше ста миллионов крестьян изменились так радикально, что города потеряли для них свою притягательную силу? Это можно было бы допустить только при том предположении, что одновременно положение городских рабочих не повышалось за это время, а стояло на месте, или даже понижалось. Сталин подводит нас к этому тяжелому выводу вплотную, не называя его, однако, по имени. Главное место в его речи отводится тому факту, что промышленность подрывается текучестью рабочей силы, «всеобщим» движением из предприятия в предприятие. В то время, как приток из деревни в город совершенно прекратился, текучесть внутри промышленности, а отчасти и вон из промышленности, чудовищно возросла. Сталин сообщает нам, что на большинстве предприятий состав рабочих изменяется «впродолжение полугодия или даже квартала по крайней мере на 30 — 40%». Цифра эта, которая показалась бы невероятной, еслиб исходила не от Сталина, выглядит особенно угрожающе, если принять во внимание ту административную борьбу, которую профсоюзная бюрократия вместе с партийной и советской, вела против текучести за последние годы. Пословица говорит «от добра добра не ищут». Рост текучести означает, что в условиях, сложившихся на третьем году пятилетки, рабочим массам не по себе.

Главную причину текучести бюрократия усматривает в неправильной системе заработной платы, в ее чрезмерной уравнительности. Как бы ни решать этот вопрос — мы вернемся к нему ниже, — сам по себе он ни в какой мере не исчерпывает проблемы текучести. Если в течение полугодия и даже квартала рабочие предприятия обновляются «по крайней мере на 30 — 40%», то это значит, что в состоянии вечного переселения находятся не только квалифицированные верхи, но вся рабочая масса в целом. По словам Сталина рабочий ставит себе целью «подработать немного и потом уйти куда-либо в другое место искать счастья». Здесь-то, в этой благодушной, а по существу трагической фразе, Сталин, не замечая того, подходит к основному пороку пятилетнего плана: к грубому нарушению экономического равновесия в ущерб рабочим. Воздвигаются гигантские электростанции, заводы, выбрасываются большие количества машин, тракторов, коллективизируется деревня, а пролетарии, которые должны составлять основной стержень всего этого гигантского процесса, кочуют в это время с места на место в поисках «счастья». Нет, приток рабочей силы из деревень в города прекратился не потому, что крестьянство достигло какого-то идеального благополучия, а потому, что положение рабочих — надо это сказать честно, ясно, открыто — чрезвычайно ухудшилось за последний период.

Проект платформы интернациональной левой оппозиции гласит: «Уровень жизни рабочих и их роль в государстве — высший критерий социалистических успехов». Еслиб сталинская бюрократия под этим углом зрения подходила к задачам планирования и живого регулирования хозяйства, она не получала бы каждый раз жестокой осечки, не вынуждена была бы вести политику расточительных зигзагов, и не стояла бы перед лицом политических опасностей.

Платформа русской оппозиции предупреждала пять лет тому назад: «Меньшевики, агенты буржуазии в рабочей среде, злорадно указывают на материальные невзгоды наших рабочих, стремясь противопоставить пролетариат советскому государству и привести рабочих к восприятию буржуазно-меньшевистского лозунга «назад к капитализму». Самодовольный чиновник, который видит «меньшевизм» в постановке оппозицией ребром вопроса о материальном положении рабочих, тем самым оказывает лучшую услугу меньшевизму, явно толкая рабочих под его желтое знамя».

Не надо себя обманывать: физические кочевания рабочих могут стать предпосылкой политических кочеваний.

 

Метки:

ПЯТИЛЕТКА В ЧЕТЫРЕ ГОДА


Мы узнаем из речи, что выполнение промышленного плана представляет «пеструю картину». Есть отрасли, давшие за пять месяцев превышение на 40% против соответственного периода прошлого года, есть отрасли, выросшие на 20 — 30% и есть, наконец, отрасли, давшие лишь 6 — 10% прироста и ниже того. Как бы вскользь Сталин отмечает, что к последней категории относится угольная промышленность и черная металлургия, т. е. подлинная база индустриализации. Каково соотношение разных частей хозяйства между собою? На этот счет ответа нет. Между тем от ответа на этот вопрос зависит судьба пятилетнего плана. При неправильном расчете частей строющийся дом может завалиться на третьем или четвертом этаже. При неправильном планировании и, что еще важнее, при неправильном регулировании плана в процессе его выполнения, кризис может развернуться под самый конец пятилетки и создать непреодолимые затруднения для использования и развития ее несомненных успехов. Между тем тот факт, что тяжелая промышленность вместо 30 — 40% показала только 6% роста, «а то и меньше того», Сталин перекрывает ничего не говорящей пошленькой фразой: «картина пестрая».

Из той же речи мы узнаем, что «в ряде предприятий и хозяйственных организаций давно уже (!) перестали считать, калькулировать, составлять обоснованные балансы доходов и расходов». Читая эти строки, не веришь глазам: как так? В чем же тогда состоит руководство промышленностью, если ее эффективность не измеряется и не проверяется все более и более точным образом? Мы узнаем далее, что «режим экономии… рационализация производства давно уже (!) вышли из моды». Да взвешивает ли оратор собственные слова? Не звучат ли они каким-то чудовищным поклепом на советское хозяйство и, прежде всего, беспощадным обвинением по адресу его верховного руководства? «Это факт, — продолжает Сталин, — что за последнее время себестоимость на целом ряде предприятий стала повышаться». Мы знаем, что означают у Сталина такие словечки, как «кое-где», «на целом ряде предприятий». Это значит, что оратор боится фактов, смазывает и преуменьшает их. Под словами «на целом ряде предприятий» скрывается тяжелая промышленность: давая 6% повышения, вместо 40%, она в то же время гонит вверх себестоимость, подрывая таким образом возможность своего дальнейшего роста. При этом оказывается, вдобавок, что калькуляция заброшена, а рационализация вышла из моды. Не напрашивается ли тревожный вывод, что действительное положение еще более мрачно, чем рисует оратор?

Как же могло это случиться? Почему и как учет и расчет оказались заброшены? Сталин молчит об этом. С какого времени стены хозяйственного плана возводятся не по отвесу, а на глаз? Со свойственной ему точностью Сталин отвечает: «давно уже». Как же руководители не доглядели? Сталин молчит. Мы ответим за него. Калькуляция, которая не была идеальной и ранее, ибо советское государство только начинало учиться производить расчеты в общегосударственном масштабе, оказалась вовсе отброшена с того времени, как бюрократическое руководство подменило марксистский анализ хозяйства и гибкое регулирование голым административным подстегиванием. Коэффициенты роста стали вопросом бюрократического престижа. До калькуляции ли тут? Героем оказывался тот директор или председатель треста, который «выполнил и перевыполнил» план, ограбив бюджет и подложив мину, в виде плохого качества продукции, смежным отраслям хозяйства. Наоборот, хозяйственник, который старался правильно сочетать все элементы производства, но не выгонял священных бюрократических рекордов, попадал сплошь да рядом в разряд штрафных. Теперь мы слышим от Сталина, что в промышленности имеется «бумажная непрерывка», «бумажные успехи», «бумажная», т. е. лживая отчетность. Разве же оппозиция не предупреждала в каждом номере нашего Бюллетеня, что голый административный нажим гораздо скорее способен подогнать под приказы отчетность, чем само производство: казенные цифры гибче стали и угля. Разве не писали мы десятки раз, что Сталин, чем дальше, тем больше ведет пятилетку с потушенными фонарями? Это объявлялось, конечно, контр-революционной клеветой. Все тупицы, все проходимцы кричали о «пораженчестве» левой оппозиции. Но что же значит фраза: «давно уже перестали считать, калькулировать», как не то, что аппаратчики потушили фонари? Если давно, то почему молчал столь долго главный механик? Ведь мы уже два года пишем о потушенных фонарях. Спрашивается: можно ли более ярко, более категорически расписаться в своей несостоятельности? Не ясно ли, что перевод пятилетки на четыре года был актом самого легкомысленного авантюризма?

Основной вывод совершенно точно указан в проекте платформы интернациональной оппозиции. «Административная погоня за «максимальными» темпами должна быть заменена выработкой оптимальных (наиболее выгодных) темпов, обеспечивающих не показное выполнение сегодняшнего приказа, а устойчивый рост хозяйства на основах динамического равновесия, при правильном распределении внутренних средств и широком плановом использовании мирового рынка».

 

Метки:

ИЗ СССР


ПИСЬМО ОППОЗИЦИОНЕРА

Конец июля 1931 г.

Отбыв три года ссылки я получил «минус 20» и нахожусь теперь в N. Здесь (и в районе) нашел я порядочную группу ссыльных оппозиционеров. Есть и «старики» отбывшие трехлетний срок и получившие «минусы», есть и молодежь, есть и один бывший капитулянт. Последний попал сюда по 58-ой статье на три года в результате очень больших арестов, произведенных весною этого года среди капитулянтов. Аресты эти были произведены в связи с появлением наших листовок (о процессе вредителей и др.). Хотя листовки были выпущены нашей действующей московской группой, репрессии очень сильно ударили также по отошедшим. Вообще выпуск каждой листовки сопровождается в Москве повальными обысками (и часто арестами) у всех когда-либо, где-либо, как-либо имевших отношение к оппозиции.

…Очень отрадное впечатление производит ссыльная молодежь. Большинство рабочие; к оппозиции примкнули за последние два-полтора года и поэтому лично нам совершенно неизвестны. Они пришли к нашим идеям самостоятельно, «стихийно»; по собственной инициативе, обычно без всякой связи с организацией начинали фракционную работу, выпускали листовки и пр. Эта молодежь сейчас значительное явление в оппозиционной ссылке. Некоторые из них настоящая смена. Сколько их? Тысяча, две тысячи, больше? — сказать трудно: слишком у меня ограниченный горизонт для наблюдения. Во всяком случае — очень много.

…Из изоляторов проходят лишь бессодержательные письма. В Верхнеуральском изоляторе наших больше двухсот пятидесяти и число их все растет. Нам сообщили, что при одном из протестов верхнеуральцев оттуда увезли «инициатора» протеста т. Янушевского. Так как коллективные протесты в изоляторах не принимаются, поступают так: один из товарищей подает индивидуальный протест, другие к нему присоединяются. Так было и с т. Янушевским. Его отвезли в Москву, во внутреннюю тюрьму ГПУ, и затем, по слухам, приговорили к 10-ти (!) годам концлагеря… И с тех пор, вот уже много месяцев, о нем ничего решительно неизвестно, ни где он, ни что с ним. Так же бесследно пропали братья Швальбах, долгие месяцы сидевшие во Внутренней тюрьме ГПУ. Один из них тяжело болен туберкулезом.

…С большим запозданием ознакомились мы с замечательным по силе и убедительности документом Христиана Георгиевича Раковского о процессе вредителей. Х. Г. показывает почему расцвело вредительство, на кого оно опирается; на основании опыта своей парижской работы, говорит Х. Г., он мог бы дать обширный, ценный материал по вопросу о связи вредителей с белоэмигрантской и французской буржуазией.

В бытовом отношении Христиану Георгиевичу живется чрезвычайно тяжело. Состояние его здоровья вызывает у всех нас огромную тревогу. Нет сомнений в том, что сталинская клика обрекла Раковского на верную физическую гибель. Безпрерывные обыски, окружение провокаторов ГПУ, абсолютная изоляция, опасная болезнь, тяжелые материальные лишения, — в этих условиях протекает жизнь Христиана Георгиевича. В политическом отношении Х. Г. настроен очень бодро и активно: на все события откликается немедленно, но до нас мало доходит…

И.

О «РАСКУЛАЧИВАНЬИ»

(Голос из Сибири).

5 августа 1931 г.

…А теперь расскажу вам, что происходило в «моем» сибирском городе в период раскулачивания и сплошной коллективизации. Несмотря на «устарелость» сообщения оно, мне кажется, будет все же не лишено интереса.

Началось с того, что к нам прибыло 3000 высланных кулаков. В числе кулаков оказалось не мало середняков и бедноты. Были и краснознаменцы (ордена у них, конечно, поотбирали). По плану высланные должны были быть использованы на лесоразработках. Но ни в городе, ни на разработках не было подготовлено никакого помещения для жилья. Скученность и отсутствие самых элементарных жизненных условий вызвали эпидемии тифа, со всеми последствиями. На лесоразработках, куда уже была отправлена первая партия высланных, было еще хуже отправляли неизвестно зачем с женами, зимой, без жилья…

Узнав о положении на лесозаготовках, оставшиеся в городе высланные решили (под руководством бывших красноармейцев) устроить восстание, считая, что выхода для них все равно нет. Местные партийные и гепеуровские «верхи» не только не понимали, но и не ведали, что творится. Восстание несомненно разразилось бы, еслиб не вмешательство нескольких, близких к нам, товарищей, добившихся отмены постановления о посылке на лесозаготовки.

Еще хуже, как нам писали, обстояло дело в других местах, особенно в Архангельске (здесь для высланных в качестве жилья были приспособлены церкви, где были устроены шестиярусные нары).

Лишь после свирепых протестов местных организаций, ЦК приостановил высылки. Вообще все дело очень смахивало на вредительство, организованное в грандиозных масштабах.

…Сталинский гениальный план раскулачивания заключался в следующем: в течение нескольких месяцев «снять» верхушку деревни (около 1 1/2 милл. человек!). Большую часть выслать на Север, другую часть перевести в пределах родного района на малоплодородные земли. Таким путем Сталин расчитывал убить двух зайцев: с одной стороны, выслав верхушку раскулачить деревню, с другой стороны при помощи тех же раскулаченных наладить лесозаготовки. «План» этот потерпел, конечно, крушение в самом начале своего осуществления.

…Недавно я говорил с товарищем, который, работая по хлебозаготовкам посетил множество колхозов. Его впечатления таковы: от старой деревни ничего не осталось, без катастрофического потрясения советской системы к индивидуальному крестьянскому хозяйству возврата нет. В деревне процентов 15 твердо за колхозы. Это прежде всего комсомольцы-ударники. На них лежит вся работа и работают они свыше всяких человеческих сил. Остальная же крестьянская масса идет в колхоз так как «некуда податься». Но перед вступлением в колхоз — «подготовляются» (так и говорят «подготовиться» к колхозу). Это значит: распродать скот и все, что можно, с тем, чтоб войти в колхоз «голеньким». «Мы государственные крестьяне, что рабочие»…

ИЗ ПИСЬМА ХОЗЯЙСТВЕННИКА

16 августа.

…Очень остро обстоит положение со строительными материалами. Такие крупнейшие и ударные строительства, как Кузнецкстрой и Магнитогорск обеспечены строительными материалами процентов на 75; средние строительства на 50% и меньше. Как можно в этих условиях расчитывать на выполнение плана строительства? 518 заводов, намеченные к выпуску в III-ем году пятилетки окончены не будут. Но вместо того, чтоб отказаться от пятилетки в четыре года и в плановом порядке сократить невыполнимую программу, обезпечив таким путем ударные строительства строительными материалами на 100%, за счет остановки или законсервирования второстепенных строительств, сталинское руководство продолжает строить все заводы, но… наполовину. Критерий бюрократического престижа доминирует над всем. Нелепица и «анархия» при этом получаются невероятные: хозяйственные организации всяческими способами друг у друга перехватывают строительные материалы.

…Под бешенным давлением аппарата стараемся осилить непосильные темпы. Перенапряжение сил ужасающее. Все устали, в том числе, конечно, и слой рабочих, подлинных энтузиастов индустриализации. Все это питает правые настроения…

ИЗ МОСКОВСКАГО СООБЩЕНИЯ

За резкия выступления против Сталина из партии исключен С. С. Данилов, бывший комиссар штаба РВСР, один из старейших большевиков, никогда не принадлежавший к оппозиции. В «Обществе старых большевиков», как и в письменных заявлениях, С. С. Данилов открыто и резко выступал против Сталина: «Сталин губит страну», «этот человек отменил ЦК и заменил его собой» и т. д. Сперва Сталин не трогал Данилова, надеясь на него «воздействовать». Но так как Данилов продолжал свои выступления, он был исключен из партии. Сделано это было «бесшумно».

 

Метки:

МНОГОЗНАЧИТЕЛЬНЫЕ ФАКТЫ


И факты бюрократических передвижек могут быть многозначительны. Когда Орджоникидзе переводили на ВСНХ, Ярославский несомненно ждал своего назначения на пост председателя ЦКК; но назначен оказался Андреев, гораздо более молодой и как будто несравненно менее «заслуженный». В Москве даже шушукались, полушутя-полусерьезно, будто Ярославский переходит в оппозицию.

Фактически руководство ГПУ сосредоточивалось последние годы в руках Ягоды. Он казался естественным преемником Менжинскому. И вдруг Ягода снижается на положение второго заместителя, а на первое место ставится мало известный Акулов.

Что это значит? Ярославский и Ягода — две фигуры одного порядка, однородного типа, как бы созданные для однородных поручений. Тесно связанные друг с другом они через два органа аппаратной репрессии, ЦКК и ГПУ, выполняли самые деликатные поручения Сталина в плоскости борьбы с его противниками и даже по части личной мести всем, кто когда-либо, чем-либо задел Сталина. Этим людям: Ярославскому и Ягоде, можно было дать любое поручение, не рискуя встретить отказ. Кому, как не Ярославскому можно было поручить довести до самоубийства чистейшего Глазмана? Кто, как не Ягода, способен был заморить неповинного Бутова? И какая другая пара могла бы лучше провести «в советском и партийном порядке» расстрел Блюмкина? Можно считать вполне вероятным, что мнимую статью Троцкого о пятилетке подкинул через третьи руки реакционной печати Ягода, после чего связанный с ним соучастием Ярославский разоблачил в «Правде» контр-революционный поход Троцкого против советов. Мы не утверждаем, что дело было именно так, но всякий осведомленный аппаратчик признает, что оно могло быть так. В прошлом были сотни подобных подвигов, выполненных по прямому поручению Сталина или в надежде на его одобрение.

Казалось бы: кому же и встать во главе ЦКК, как не незаменимому Ярославскому! И кто лучше Ягоды способен во главе ГПУ выполнять наиболее «интимные» поручения Сталина?

Почему же все-таки столь красочный Ярославский оказался оттеснен хотя и ревностной, но бледной фигурой Андреева? И почему на все готовый Ягода должен был уступить место Акулову? Это интересный вопрос. В невозможности для Сталина назначать на наиболее ответственные посты наиболее нужных ему людей выражается глухое, почти безыменное, но непреодолимое сопротивление аппарата против последних выводов сталинской системы. «В общем и целом» сталинцы приемлют Сталина и все то, что Сталину не чуждо. Но вот Ярославский с Ягодой и им не лезут в горло. Сталину приходится делать чрезвычайные усилия, чтобы удержать наиболее нужных ему людей хотя бы только на вторых и третьих ролях. В этом и есть симптом, один из многих симптомов того, что рожденный аппаратом Сталин находится в постоянной глухой борьбе с аппаратом, как-никак испытывающим на себе давление партии. Обход Ярославского и снижение Ягоды есть своеобразное предостережение со стороны аппарата Сталину, можно бы почти сказать — тайный вотум недоверия.

Таких симптомов, и еще более выразительных, следует ждать впереди немало. Нарастающая тревога аппарата предшествует неизбежному пробуждению партии. Впереди надо ждать все более и более «многозначительных фактов».

А.

 

Метки:

О РАБОЧЕМ КОНТРОЛЕ НАД ПРОИЗВОДСТВОМ


(Письмо к товарищам)

В ответ на ваш запрос хочу попытаться набросать здесь, для предварительного обмена мнений, некоторые общие соображения, касающиеся лозунга рабочего контроля над производством.

Первый вопрос, который возникает при этом, таков: можно ли представить себе рабочий контроль над производством в качестве постоянного — не вечного, конечно, но очень длительного — режима? Чтоб ответить на этот вопрос, надо яснее определить себе классовую природу такого режима. У рабочих в руках — контроль. Это значит, что собственность и право распоряжения остаются в руках капиталистов. Таким образом режим имеет противоречивый характер, характеризуя собою своего рода экономическое междуцарствие.

Контроль нужен рабочим не для платонических целей, а для того, чтобы практически влиять на производственные и торговые операции предприятий. Но этого нельзя достигнуть, если контроль не переходит в той или другой форме, в тех или других пределах, в прямое распорядительство. Таким образом, в развернутом виде рабочий контроль означает своего рода экономическое двоевластие на заводе, в банке, в торговом предприятии и пр.

Чтоб быть длительным, устойчивым, «нормальным», участие рабочих в управлении производством должно было бы быть основано на классовом сотрудничестве, а не на классовой борьбе. Но такое классовое сотрудничество осуществимо лишь через верхушки профсоюзов и капиталистических объединений. Таких опытов бывало немало в Германии («хозяйственная демократия»), Англии (мондизм) и пр. Но во всех этих случаях дело идет не о рабочем контроле над капиталом, а о прислужничестве рабочей бюрократии капиталу. Такое прислужничество, как показывает опыт, может длиться долго: в зависимости от долготерпения пролетариата.

Но чем ближе к производству, к заводу, к цеху, тем менее такой режим возможен, ибо здесь дело идет о непосредственных и жизненных интересах рабочих, и весь процесс развертывается на глазах у самих рабочих. Рабочий контроль через завкомы мыслим только на основе острой классовой борьбы, а не сотрудничества. Но это и означает двоевластие на предприятии, в тресте, в целой отрасли промышленности, во всем хозяйстве.

Какой государственный режим соответствует рабочему контролю над производством? Ясно, что власть еще не находится в руках пролетариата: иначе мы имели бы не рабочий контроль над производством, а контроль рабочего государства над производством, как вступление к режиму государственного производства на основах национализации. Речь идет у нас о рабочем контроле в обстановке капиталистического режима, при власти буржуазии. Однако, буржуазия, которая чувствует себя прочно в седле, никогда не допустит двоевластия на своих предприятиях. Рабочий контроль осуществим, следовательно, только при условии резкого изменения соотношения сил к невыгоде для буржуазии и ее государства. Контроль может быть лишь силой навязан буржуазии пролетариатом, на пути к тому моменту, когда он отнимет у нее власть, а затем и собственность на средства производства. Таким образом режим рабочего контроля, временный, переходный по самому своему существу, может соответствовать лишь периоду расшатки буржуазного государства, наступления пролетариата, отступления буржуазии, т. е. периоду пролетарской революции, понимаемой в широком смысле слова.

Если буржуа уже не хозяин, т. е. не вполне хозяин, у себя на заводе, следовательно, он не вполне хозяин и у себя в государстве. Это значит: режиму двоевластия на предприятиях соответствует режим двоевластия в государстве.

Это соответствие не нужно, однако, понимать механически, т. е. так, будто двоевластие на заводе и двоевластие в государстве появляются на свет в один и тот же день. Развернутый режим двоевластия, как один из весьма вероятных этапов пролетарской революции в каждой стране, может в разных странах развиваться по разному из различных элементов. Так, напр., при известных условиях (глубокий и затяжной экономический кризис, большая организованность рабочих на предприятиях, относительная слабость революционной партии, относительная сила государства, имеющего в резерве у себя крепкий фашизм и пр.), рабочий контроль над производством может значительно опередить развернутое политическое двоевластие в стране.

В намеченных только что общими чертами условиях, характерных как раз для Германии, двоевластие в стране может развиться именно из рабочего контроля, как из главного своего источника. На этом нужно остановиться уже для одного того, чтобы отмести тот фетишизм советской формы, который ввели в оборот Коминтерна эпигоны.

Согласно господствующему теперь официальному взгляду, пролетарская революция может совершиться только через посредство советов, причем советы должны быть созданы непосредственно для целей вооруженного восстания. Этот шаблон никуда не годится. Советы являются только организационной формой, а решается вопрос классовым содержанием политики, отнюдь не ее формой. В Германии были советы Эберта-Шейдемана. В России соглашательские советы громили в июле 1917 года рабочих и солдат. После этого Ленин считал одно время, что вооруженное восстание мы совершим, опираясь не на советы, а на завкомы. Этот рассчет оказался опровергнут ходом событий, так как мы успели за полтора-два месяца до восстания завоевать важнейшие советы. Но самый пример показывает, как мало мы склонны были рассматривать советы, как панацею. Осенью 1923 года, отстаивая против Сталина и других необходимость перехода в революционное наступление, я боролся в то же время против создания советов в Германии по команде, наряду с фабзавкомами, которые фактически уже начали выполнять роль советов.

Многое говорит за то, что и при нынешнем революционном подъеме фабзавкомы в Германии, на известной стадии своего развития, смогут выполнять роль советов и заменять их. На чем основываю я это предположение? На анализе условий, при которых советы возникли в России в феврале-марте 1917 года, в Германии и в Австрии — в ноябре 1918 года. И там и здесь главными организаторами советов были меньшевики, социал-демократы, вынужденные к этому условиями «демократической» революции во время войны. В России большевикам удалось отвоевать советы у соглашателей. В Германии это не удалось, и потому советы сошли на нет.

Сейчас, в 1931 году, слово «советы» звучит совсем иначе, чем оно звучало в 1917-1918 г.г. Теперь это — синоним диктатуры большевиков, следовательно, пугало в устах социал-демократии. В Германии социал-демократы не только не возьмут на себя вторично инициативы создания советов, и не примкнут добровольно к такой инициативе, но будут до последней возможности противодействовать ей. В глазах буржуазного государства, особенно его фашистской гвардии, приступ коммунистов к созданию советов будет равносилен прямому объявлению со стороны пролетариата гражданской войны, и может следовательно вызвать решающее столкновение прежде, чем коммунистическая партия сама сочтет это целесообразным.

Все эти соображения заставляют весьма сомневаться в том, чтобы в Германии удалось создать советы, действительно охватывающие большинство рабочих, до восстания и завоевания власти. Более вероятно, на мой взгляд, что советы в Германии возникнут только на второй день после победы, уже как непосредственные органы власти.

Совсем иначе обстоит дело с завкомами. Они существуют уже сейчас. Их строят и коммунисты, и социал-демократы. В известном смысле завкомы осуществляют единый фронт рабочего класса. Эту свою функцию они будут расширять и углублять по мере революционного прилива. Их роль будет расти, как и их вмешательство в жизнь завода, города, отрасли промышленности, области, наконец, всего государства. Областные, краевые и обще-государственные съезды завкомов могут послужить базой для органов, которые фактически будут выполнять роль советов, т. е. органов двоевластия. Вовлечь в этот режим социал-демократических рабочих через посредство завкомов будет гораздо легче, чем непосредственно призвать рабочих в известный день и час к строительству советов.

Общегородской центр завкомов может вполне выполнять роль городского совета. В Германии это наблюдалось уже в 1923 году. Расширяя свои функции, ставя перед собой все более смелые задачи, создавая свои обще-государственные органы завкомы могут перерасти в советы, тесно связав социал-демократических рабочих с коммунистами, и послужить организационной опорой для восстания. После победы пролетариата такого рода завкомы-советы должны будут естественно расчлениться на завкомы, в собственном смысле слова, и на советы, как органы диктатуры пролетариата.

Всем этим мы вовсе не хотим сказать, будто создание советов до пролетарского переворота заранее и полностью исключено в Германии. Нет никакой возможности предвидеть все мыслимые варианты развития. Еслиб распад буржуазного государства далеко опередил пролетарскую революцию, еслиб фашизм расшибся или распался еще до восстания пролетариата, то могли бы сложиться условия для создания советов, как органов борьбы за власть. Разумеется, коммунисты в таком случае своевременно учли бы обстановку и выбросили бы лозунг советов. Это была бы наиболее благоприятная из всех мыслимых обстановок для пролетарского восстания. Если она сложится, ее надо использовать до конца. Но рассчитывать на нее заранее совершенно невозможно. Поскольку же коммунисты вынужденны считаться с еще достаточно крепким буржуазным государством и с резервной армией фашизма за его спиной, постольку гораздо более вероятным представляется путь через завкомы, а не через советы.

Эпигоны чисто механически усвоили ту мысль, что рабочий контроль над производством, как и советы, осуществимы только в революционных условиях. Если сталинцы попытаются привести свои предрассудки в известную систему, то они вероятно будут рассуждать следующим образом: рабочий контроль, как своего рода экономическое двоевластие, немыслим без политического двоевластия в стране, которое, в свою очередь, немыслимо без противопоставления советов буржуазной власти; следовательно — так склонны будут умозаключать сталинцы — выдвигать лозунг рабочего контроля над производством допустимо лишь одновременно с лозунгом советов.

Из всего сказанного выше совершенно ясно, насколько ложно, схематично и безжизненно такого рода построение. На практике оно превращается в своеобразный ультиматум, который партия ставит рабочим; я, партия, разрешу вам бороться за рабочий контроль лишь в том случае, если вы согласитесь одновременно строить советы. Но в том то и дело, что эти два процесса вовсе не должны обязательно итти параллельно и одновременно. Под влиянием кризиса, безработицы и грабительских манипуляций капиталистов рабочий класс, в лице своего большинства, может оказаться готов бороться за уничтожение коммерческой тайны и за контроль над банками, торговлей и производством прежде, чем он придет к необходимости революционного завоевания власти.

Встав на путь контроля над производством, пролетариат будет уже неизбежно толкаться в сторону захвата власти и средств производства. Вопросы кредита, сырья, сбыта немедленно выводят контроль за стены изолированного предприятия. В такой высоко-индустриальной стране, как Германия, одни вопросы экспорта и импорта сразу должны будут поднять рабочий контроль до общегосударственных задач и противопоставить центральные органы рабочего контроля официальным органам буржуазного государства. Непримиримые по самому существу своему противоречия режима рабочего контроля будут неизбежно обостряться по мере расширения его арены и задач, и скоро станут невыносимыми. Выход из этих противоречий, может быть найден, либо в завоевании власти пролетариатом (Россия), либо в фашистской контр-революции, устанавливающей голую диктатуру капитала (Италия). Именно в Германии, с ее сильной социал-демократией, борьба за рабочий контроль над производством вероятнее всего представит собою первый этап единого революционного фронта рабочих, предшествующий их открытой борьбе за власть.

Можно ли, однако, выбросить лозунг рабочего контроля уже сейчас? Достаточно ли для этого «созрела» революционная обстановка? На этот вопрос трудно ответить со стороны. Нет такого измерителя, который позволил бы сразу и безошибочно определить число градусов революционной обстановки. Ее приходится проверять в действии, в борьбе, при помощи самых разнообразных измерителей. Одним из этих измерителей, пожалуй, одним из важнейших в настоящих условиях, является как раз лозунг рабочего контроля над производством.

Значение этого лозунга состоит прежде всего в том, что на его основе можно подготовить единый фронт коммунистических рабочих с социал-демократами, беспартийными, христианскими рабочими и пр. Решающее значение имеет поведение социал-демократических рабочих. Единый революционный фронт коммунистов и социал-демократов — ведь это и есть то основное политическое условие, которого не хватает в Германии для непосредственно революционной ситуации. Наличие сильного фашизма является конечно серьезным препятствием на пути к победе. Но фашизм может сохранять притягательную силу только при условии раздробленности и слабости пролетариата, при отсутствии у него возможности вывести немецкий народ на дорогу победоносной революции. Единый революционный фронт рабочего класса сам по себе уже означает смертельный политический удар фашизму.

Вот почему, отмечу мимоходом, сугубо преступный характер имеет политика Правления германской компартии в вопросе о референдуме. Самый злой враг не мог бы придумать более верного средства восстановить рабочих социал-демократов против коммунистической партии и задержать развитие политики единого революционного фронта.

Теперь эту ошибку надо поправлять. Лозунг рабочего контроля может этому чрезвычайно помочь. Но нужен правильный подход. Брошенный без подготовки, в порядке бюрократического приказа, лозунг рабочего контроля может не только оказаться холостым выстрелом, но еще более скомпрометировать партию в глазах рабочих масс, подорвав к ней доверие и среди тех рабочих, которые сегодня голосуют за нее. Прежде, чем официально выдвинуть этот крайне ответственный боевой лозунг, нужно хорошо прощупать обстановку и подготовить почву.

Начать надо снизу, с завода, с цеха. Надо проверить и примерять вопросы рабочего контроля на жизни нескольких типических промышленных, банковских и торговых предприятий. Надо взять за точку отправления особенно яркие случаи спекуляции, скрытого локаута, злостного преуменьшения прибылей с целью снижения зарплаты, или злостного преувеличения себестоимости с той же целью и пр. В предприятии, которое стало жертвой подобного рода махинаций, надо, через рабочих-коммунистов прощупать настроение остальной рабочей массы, прежде всего рабочих с.-д.: в какой мере они готовы откликнуться на требование отмены коммерческой тайны и установления контроля рабочих над производством? Начать надо с чисто деловой постановки вопроса, по ярким частным поводам, вести настойчивую пропаганду, измеряя таким образом силу сопротивления социал-демократического консерватизма. Это и будет одним из наилучших способов определения того, в какой мере «созрела» революционная ситуация.

Предварительное прощупыванье почвы предполагает одновременно теоретическую и пропагандистскую разработку вопроса партией, серьезное и деловое инструктирование передовых рабочих, прежде всего членов завкомов, видных работников профсоюзов и пр. Только ход этой подготовительной работы, т. е. степень ее успешности, может подсказать, в какой момент партия от пропаганды может переходить к развернутой агитации и к непосредственным практическим действиям под лозунгом рабочего контроля.

Политика левой оппозиции в этом вопросе достаточно ясно вытекает, по крайней мере, в основных своих чертах, из сказанного выше. Дело идет на первых порах о пропаганде правильной принципиальной постановки вопроса и об одновременном изучении конкретных условий борьбы за рабочий контроль. Оппозиция должна в малом масштабе, в скромных размерах, отвечающих ее силам, приступить к той подготовительной работе, которая выше охарактеризована, как ближайшая задача партии. На почве этой задачи оппозиция должна искать связи с коммунистами, работающими в фабзавкомах и профсоюзах, разъяснять им наше понимание общей обстановки и учиться через них тому, как применять наше правильное понимание развития революции к конкретным условиям завода и цеха.

ПС. На этом я хотел закончить, но мне приходит в голову, что сталинцы могут сделать такого рода возражение: вы готовы «снять» для Германии лозунг советов; между тем вы нас жестоко критиковали и обличали за то, что мы отказались в свое время выставить лозунг советов в Китае. На самом деле такого рода «возражение» представляет собою самый низкопробный софизм, основанный все на том же организационном фетишизме, т. е. на отождествлении классового существа с организационной формой. Если бы сталинцы в свое время заявили, что в Китае имеются причины, препятствующие применению советской формы, и предложили другую организационную форму единого революционного фронта масс, более приспособленную к китайским условиям, мы, разумеется, отнеслись бы к такому предложению со всем вниманием. Но ведь нам предложили заменить советы Гоминданом, т. е. закабалением рабочих капиталистам. Спор шел о классовом существе организации, а вовсе не об ее организационной «технике». Но тут же нужно прибавить, что именно в Китае не было никаких субъективных препятствий для строительства советов, если иметь в виду сознание масс, а не тогдашних сталинских союзников, Чан-Кай-Ши и Ван-Тин-Вея. Никаких социал-демократических, консервативных традиций у китайских рабочих нет. Энтузиазм по отношению к Советскому Союзу был поистине безраздельным. Даже нынешнее крестьянское движение в Китае стремится принять советские формы. Тем более общим было стремление масс к советам в 1925 — 27 г.г.

Л. Троцкий.

20 августа 1931 г.

 

Метки:

ПРОТИВ НАЦИОНАЛ-КОММУНИЗМА!


Уроки «красного» референдума)

Когда эти строки дойдут до читателя, они в той или другой части окажутся, может быть, устаревшими. Усилиями сталинского аппарата, при дружественном содействии всех буржуазных правительств, автор этих строк поставлен в такие условия, при которых он может реагировать на политические события не иначе, как с запозданием на несколько недель. К этому надо еще прибавить, что автор вынужден опираться на далеко неполную информацию. Читатель должен это иметь в виду. Но и из крайне невыгодной обстановки надо попытаться извлечь хоть некоторое преимущество. Не имея возможности реагировать на события изо дня в день, во всей их конкретности, автор вынужден сосредоточивать свое внимание на основных пунктах и узловых вопросах. В этом оправдание настоящей работы.

КАК ВСЕ ОПРОКИДЫВАЕТСЯ НА ГОЛОВУ

Ошибки германской компартии в вопросе о плебисците принадлежат к числу тех, которые будут становиться, чем дальше, тем яснее, и в конце концов войдут в учебники революционной стратегии, как образец того, чего не надо делать.

В поведении Центрального комитета ГКП все ошибочно: неправильно оценена обстановка, неправильно поставлена ближайшая цель, неправильно выбраны средства для ее достижения. Попутно руководство партии умудрилось опрокинуть все те «принципы», которые оно проповедывало в течение последних лет.

21 июля ЦК обратился к прусскому правительству с требованием демократических и социальных уступок, угрожая в противном случае выступить за референдум. Выдвигая свои требования, сталинская бюрократия фактически обращалась к верхушке социал-демократической партии с предложением на известных условиях единого фронта против фашистов. Когда социал-демократия отвергла предложенные ей условия, сталинцы создали единый фронт с фашистами против социал-демократии. Значит политика единого фронта ведется не только «снизу», но и «сверху». Значит Тельману разрешается обращаться к Брауну и Зеверингу с «открытым письмом» о совместной защите демократии и социального законодательства от банд Гитлера. Так эти люди, даже не замечая того, что делают, ниспровергли свою метафизику единого фронта «только снизу» посредством самого нелепого и самого скандального опыта единого фронта только сверху, неожиданно для масс и против воли масс.

Если социал-демократия представляет только разновидность фашизма, то как же можно официально предъявлять социал-фашистам требование о совместной защите демократии? Став на путь референдума, партийная бюрократия никаких условий национал-социалистам не поставила. Почему? Если социал-демократы и национал-социалисты только оттенки фашизма, то почему можно ставить условия социал-демократии и почему нельзя их ставить национал-социалистам? Или же между этими двумя «разновидностями» существуют какие-то очень важные качественные различия, в отношении социальной базы и методов обмана масс? Но тогда не называйте тех и других фашистами, ибо названия в политике служат для того, чтоб различать, а не для того, чтоб все валить в одну кучу.

Верно ли, однако, что Тельман вступил в единый фронт с Гитлером? Коммунистическая бюрократия назвала референдум Тельмана «красным», в отличие от черного или коричневого плебисцита Гитлера. Что дело идет о двух смертельно враждебных партиях, стоит, разумеется, вне сомнений, и вся ложь социал-демократии не заставит рабочих забыть это. Но факт остается фактом: в известной кампании сталинская бюрократия вовлекла революционных рабочих в единый фронт с национал-социалистами против социал-демократии. Еслиб, по крайней мере, в бюллетенях можно было отмечать свою партийную принадлежность, то референдум имел бы хоть то оправдание (в данном случае политически совершенно недостаточное), что позволил бы подсчитать свои силы и тем самым отделить их от сил фашизма. Но немецкая «демократия» не позаботилась в свое время обеспечить за участниками референдума право отмечать свою партийность. Все голосующие сливаются в одну нерасчленимую массу, которая на определенный вопрос дает один и тот же ответ. В рамках этого вопроса единство фронта с фашистами есть несомненный факт.

Так с ночи на утро все оказалось опрокинуто на голову.

«ЕДИНЫЙ ФРОНТ», НО С КЕМ?

Какую политическую цель преследовало своим поворотом правление компартии? Чем больше читаешь официальные документы и речи вождей, тем меньше понимаешь эту цель. Прусское правительство, говорят нам, прокладывает дорогу фашистам. Это совершенно правильно. Имперское правительство Брюнинга, прибавляют вожди компартии, фактически фашизирует республику и совершило уже большую работу на этом пути. Совершенно правильно, отвечаем мы на это. Но ведь без прусского Брауна имперский Брюнинг держаться не может! говорят сталинцы. И это верно, отвечаем мы. До этого пункта получается полное согласие. Но какие же отсюда вытекают политические выводы? У нас нет ни малейшего основания поддерживать правительство Брауна, брать за него хоть тень ответственности перед массами или хоть на иоту ослаблять нашу политическую борьбу против правительства Брюнинга и его прусской агентуры. Но еще меньше у нас основания помогать фашистам заменить правительство Брюнинга-Брауна. Ибо, если мы вполне основательно обвиняем социал-демократию в том, что она прокладывает дорогу фашизму, то наша собственная задача меньше всего может состоять в том, чтобы сократить фашизму эту дорогу.

Циркулярное письмо Центрального комитета германской коммунистической партии всем ячейкам от 27 июля особенно безжалостно обнажает несостоятельность руководства, ибо является продуктом коллективной разработки вопроса. Суть письма, освобожденная от путаницы и противоречий, сводится к тому, что нет, в конце концов, никакой разницы между социал-демократами и фашистами, т. е. нет разницы между врагом, который обманывает рабочих и предает их, пользуясь их долготерпением, и врагом, который по-просту хочет зарезать их. Чувствуя бессмыслицу такого отождествления, авторы циркулярного письма неожиданно делают поворот и изображают красный референдум, как «решительное применение политики единого фронта снизу (!) по отношению к социал-демократическим, христианским и беспартийным рабочим». Каким образом выступление в плебисците рядом с фашистами, против социал-демократии и партии центра, является применением политики единого фронта по отношению к социал-демократическим и христианским рабочим, этого не поймет никакая пролетарская голова. Речь идет, очевидно, о тех с.-д. рабочих, которые оторвавшись от своей партии, приняли участие в референдуме. Сколько их? Под политикой единого фронта следовало бы, во всяком случае, понимать совместное выступление не с теми рабочими, которые ушли из социал-демократии, а с теми, которые остаются в ее рядах. К несчастью, их еще очень много.

ВОПРОС О СООТНОШЕНИИ СИЛ

Единственная фраза в речи Тельмана 24 июля, которая похожа на серьезное обоснование поворота, гласит так: «красный референдум, путем использования возможностей легального, парламентарного массового действия, представляет собою шаг вперед в сторону внепарламентарной мобилизации масс». Если эти слова имеют какой-нибудь смысл, то лишь следующий: мы берем за точку исхода нашего генерального революционного наступления парламентское голосование, чтоб легальным путем опрокинуть правительство социал-демократии и связанных с ней партий золотой середины, и чтобы затем, напором революционных масс, опрокинуть фашизм, пытающийся стать наследником социал-демократии. Другими словами: прусский референдум играет лишь роль трамплина для революционного скачка. Да, в качестве трамплина плебисцит был бы оправдан полностью. Голосуют ли рядом с коммунистами фашисты или нет, это теряло бы всякое значение с того момента, как пролетариат своим натиском опрокидывает фашистов и берет в свои руки власть. Для трамплина можно воспользоваться всякой доской, в том числе и доской референдума. Нужно только иметь возможность действительно совершить прыжок, не на словах, а на деле. Проблема сводится, следовательно, к соотношению сил. Выйти на улицу с лозунгом «долой правительство Брюнинга-Брауна», если, по соотношению сил, на смену ему может притти лишь правительство Гитлера-Гугенберга есть чистейший авантюризм. Тот же лозунг получает, однако, совсем другой смысл, если становится вступлением к непосредственной борьбе самого пролетариата за власть. В первом случае коммунисты оказались бы в глазах массы помощниками реакции; во втором же случае вопрос о том, как голосовали фашисты, прежде чем были раздавлены пролетариатом, потерял бы всякое политическое значение.

Вопрос о совпадении голосований с фашистами мы рассматриваем, следовательно, не с точки зрения какого-либо абстрактного принципа, а с точки зрения реальной борьбы классов за власть и соотношения сил на данной стадии этой борьбы.

ОГЛЯНЕМСЯ НА РУССКИЙ ОПЫТ

Можно считать неоспоримым, что в момент пролетарского восстания различие между социал-демократической бюрократией и фашистами действительно сведется к минимуму, если не к нулю. В октябрьские дни русские меньшевики и эсеры боролись против пролетариата рука об руку с кадетами, корниловцами, монархистами. Большевики вышли в октябре из Предпарламента на улицу, чтобы звать массы на вооруженное восстание. Если бы одновременно с большевиками из Предпарламента выступила в те дни, скажем, какая-либо группа монархистов, то никакого политического значения это не имело бы, ибо монархисты были опрокинуты заодно с демократами.

К октябрьскому восстанию партия пришла, однако, через ряд ступеней. Во время апрельской демонстрации 1917 года часть большевиков выбросила лозунг: «долой Временное правительство». Центральный комитет немедленно же одернул ультра-левых. Конечно, мы должны пропагандировать необходимость низвергнуть Временное правительство; но звать под этим лозунгом массы на улицу мы не можем еще, ибо сами мы в рабочем классе в меньшинстве. Если, при этих условиях, мы свергнем Временное правительство, то заменить его мы не сможем и, следовательно, поможем контр-революции. Надо терпеливо разъяснять массам антинародный характер этого правительства, прежде чем придет час свергнуть его. Такова была позиция партии.

В течение следующего периода лозунг партии гласил: «долой министров-капиталистов». Это было обращенное к социал-демократии требование разорвать коалицию с буржуазией. В июле мы руководили демонстрацией рабочих и солдат под лозунгом «вся власть советам», что означало в тот момент: вся власть меньшевикам и эсерам. Меньшевики и эсеры вместе с белогвардейцами разгромили нас.

Через два месяца Корнилов восстал против Временного правительства. В борьбе с Корниловым большевики сейчас же заняли передовые позиции. Ленин находился в это время в подполье. Тысячи большевиков сидели в тюрьмах. Рабочие, солдаты и матросы требовали освобождения своих вождей и большевиков вообще. Временное правительство не соглашалось. Не должен ли был Центральный комитет большевиков обратиться к правительству Керенского с ультиматумом: немедленно освободить большевиков и снять с них подлое обвинение в службе Гогенцоллернам, — и, в случае отказа Керенского, отказаться бороться против Корнилова? Так поступил бы вероятно Центральный комитет Тельмана-Ремеле-Ноймана. Но не так поступил Центральный комитет большевиков. Ленин писал тогда: «Глубочайшей ошибкой было бы думать, что революционный пролетариат способен, так сказать, из «мести» эсерам и меньшевикам за их поддержку разгрома большевиков, расстрелов на фронте и разоружение рабочих «отказаться» поддерживать их против контр-революции. Такая постановка вопроса была бы, во-первых, перенесением мещанских понятий о морали на пролетариат (ибо для пользы дела пролетариат поддержит всегда не только колеблющуюся мелкую буржуазию, но и крупную буржуазию); она была бы, во-вторых, — и это главное, — мещанской попыткой затемнить посредством «морализирования» политическую суть дела».

Еслиб мы не дали в августе отпора Корнилову и тем облегчили бы ему победу, то он первым делом истребил бы цвет рабочего класса и, следовательно, помешал бы нам одержать через два месяца победу над соглашателями и покарать их — не на словах, а на деле — за их исторические преступления.

Именно «мещанским морализированьем» занимаются Тельман и К-о, когда в обоснование своего собственного поворота начинают перечислять бесчисленные гнусности, совершенные вождями социал-демократии!

С ПОТУШЕННЫМИ ФОНАРЯМИ

Исторические аналогии суть только аналогии. О тождественности условий и задач не может быть и речи. Но на условном языке аналогий мы можем спросить: стоял ли в Германии в момент референдума вопрос об обороне от корниловщины или, действительно, о низвержении всего буржуазного строя пролетариатом? Этот вопрос решается не голыми принципами, не полемическими формулами, а соотношением сил. С какой тщательностью и добросовестностью большевики изучали, подсчитывали и измеряли соотношение сил на каждом новом этапе революции! Попыталось ли руководство германской компартии, вступая в борьбу, подвести предварительный баланс борющихся сил? Ни в статьях, ни в речах мы такого баланса не находим. Подобно своему учителю Сталину, берлинские ученики ведут политику с потушенными фонарями.

Свои соображения по решающему вопросу о соотношении сил Тельман свел к двум-трем общим фразам. «Мы не живем более в 1923 году, — говорил он в своем докладе. — Коммунистическая партия есть ныне партия многих миллионов, которая бешено растет». И это все! Тельман не мог ярче показать, в какой мере ему чуждо понимание различия обстановки 1923 и 1931 годов! Тогда социал-демократия разваливалась по кускам. Рабочие, не успевшие покинуть ряды социал-демократии, поворачивали с надеждой взоры в сторону коммунистической партии. Тогда фашизм представлял собою в гораздо большей степени чучело на огороде буржуазии, чем серьезную политическую реальность. Влияние коммунистической партии на профессиональные союзы и заводские комитеты было в 1923 году несравненно значительнее, чем сейчас. Заводские комитеты выполняли тогда фактически основные функции советов. Под социал-демократической бюрократией в профсоюзах почва с каждым днем уходила из под ног.

Тот факт, что обстановка 1923 г. не была использована оппортунистическим руководством Коминтерна и ГКП, живет до сих пор в сознании классов и партий и во взаимоотношениях между ними. Коммунистическая партия, говорит Тельман, есть партия миллионов. Мы этому радуемся, мы этим гордимся. Но мы не забываем, что и социал-демократия остается еще партией миллионов. Мы не забываем, что, благодаря ужасающей цепи эпигонских ошибок 1923 — 1931 годов, нынешняя социал-демократия обнаруживает гораздо большую силу сопротивления, чем социал-демократия 1923 года. Мы не забываем, что нынешний фашизм, вскормленный и взрощенный изменами социал-демократии и ошибками сталинской бюрократии, представляет собою огромное препятствие на пути к завоеванию власти пролетариатом. Компартия есть партия миллионов. Но благодаря предшествующей стратегии «третьего периода», периода концентрированной бюрократической глупости, коммунистическая партия сегодня все еще крайне слаба в профессиональных союзах и в завкомах. Борьбу за власть нельзя вести, опираясь лишь на голоса референдума. Нужно иметь опору в заводах и цехах, в профессиональных союзах и завкомах. Обо всем этом забывает Тельман, который анализ обстановки заменяет крепкими словами.

Утверждать, будто в июле-августе 1931 года германская компартия была так могущественна, что могла вступить в открытую борьбу с буржуазным обществом, в лице обоих его флангов, социал-демократии и фашизма, мог бы только человек, свалившийся с луны. Партийная бюрократия сама этого не думает. Если она прибегает к такому доводу, то только потому, что плебисцит провалился, и следовательно она не оказалась подвергнута дальнейшему экзамену. В этой безответственности, в этой слепоте, в этой безразборчивой погоне за эффектами и находит свое выражение авантюристская половина души сталинского центризма!

«НАРОДНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ» ВМЕСТО ПРОЛЕТАРСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ

Столь «внезапный», на первый взгляд, зигзаг 21 июля вовсе не упал, как гром с ясного неба, а был подготовлен всем курсом последнего периода. Что германская компартия руководится искренним и горячим стремлением победить фашистов, вырвать из-под их влияния массы, опрокинуть фашизм и раздавить его, в этом, разумеется, не может быть сомнений. Но беда в том, что сталинская бюрократия, чем дальше, тем больше стремится действовать против фашизма его собственным оружием: она заимствует краски с его политической палитры и старается перекричать его на аукционе патриотизма. Это не методы принципиальной классовой политики, а приемы мелко-буржуазной конкуренции.

Трудно представить себе более постыдную принципиальную капитуляцию, как тот факт, что сталинская бюрократия заменила лозунг пролетарской революции лозунгом народной революции. Никакие хитросплетения, никакая игра цитатами, никакие исторические фальсификации не изменят того факта, что дело идет о принципиальной измене марксизму, в целях наилучшей подделки под шарлатанство фашистов. Я вынужден здесь повторить то, что писал по этому вопросу несколько месяцев тому назад: «Разумеется, всякая великая революция есть народная или национальная революция, в том смысле, что она объединяет вокруг революционного класса все живые и творческие силы нации и перестраивает нацию вокруг нового стержня. Но это не лозунг, а социологическое описание революции, притом требующее точных и конкретных пояснений. В качестве же лозунга, это пустышка и шарлатанство, базарная конкуренция с фашистами, оплачиваемая ценою внесения путаницы в головы рабочих… Фашист Штрассер говорит: 95% народа заинтересованы в революции, следовательно это революция не классовая, а народная. Тельман подпевает ему. На самом же деле рабочий коммунист должен был бы сказать рабочему фашисту: конечно, 95% населения, если не 98%, эксплоатируется финансовым капиталом. Но эта эксплоатация организована иерархически: есть эксплоататоры, есть суб-эксплоататоры, суб-суб-эксплоататоры и т. д. Только благодаря этой иерархии сверх-эксплоататоры держат в подчинении себе большинство нации. Чтобы нация могла на деле перестроиться вокруг нового классового стержня, она должна предварительно идейно перестроиться, а этого можно достигнуть лишь в том случае, если пролетариат, не растворяясь в «народе», в «нации», наоборот, развернет программу своей, пролетарской революции и заставит мелкую буржуазию выбирать между двумя режимами… В нынешних же условиях Германии лозунг «народной революции» стирает идеологические грани между марксизмом и фашизмом, примиряет часть рабочих и мелкую буржуазию с идеологией фашизма, позволяя им думать, что нет необходимости делать выбор, ибо там и здесь дело идет о народной революции».

«НАРОДНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ», КАК СРЕДСТВО «НАЦИОНАЛЬНОГО ОСВОБОЖДЕНИЯ»

Идеи имеют свою логику. Народная революция выдвигается, как служебное средство для «национального освобождения». Такая постановка вопроса открыла доступ в партию чисто шовинистическим тенденциям. Нет, разумеется, ничего дурного в том, что к партии пролетариата приблизятся отчаявшиеся патриоты из лагеря мелко-буржуазного шовинизма: к коммунизму приходят разные элементы по разным дорогам и тропинкам. Искренние и честные элементы — наряду с отъявленными карьеристами и проходимцами-неудачниками, — несомненно имеются в ряду тех белогвардейских и черносотенных офицеров, которые за последние месяцы стали как будто поворачиваться лицом к коммунизму. Партия может использовать, конечно, и такие индивидуальные метаморфозы, как подсобное средство для разложения фашистского лагеря. Преступление сталинской бюрократии — да, прямое преступление — состоит, однако, в том, что она солидаризируется с этими элементами, отождествляет их голос с голосом партии, отказывается от разоблачения их националистических и милитаристических тенденций, превращая насквозь мелко-буржуазную, реакционно-утопическую и шовинистическую брошюру Шерингера в новое евангелие революционного пролетариата. Из этой низкопробной конкуренции с фашизмом и выросло внезапное, на первый взгляд, решение 21 июля: у вас народная революция, и у нас народная революция; у вас национальное освобождение, как высший критерий, и у нас то же самое; у вас война западному капитализму, и мы обещаем то же самое; у вас плебисцит, и у нас плебисцит, еще лучший, насквозь «красный».

Факт таков, что бывший революционный рабочий Тельман сегодня изо всех сил стремится не ударить лицом в грязь перед графом Стенбок-Фермор. Отчет о собрании партийных работников, на котором Тельман провозгласил поворот в сторону плебисцита, напечатан в «Роте Фане» под претенциозным заглавием «Под знаменем марксизма». Между тем во главу угла своих выводов Тельман поставил ту мысль, что «Германия является сегодня мячем в руках Антанты». Дело идет, следовательно, прежде всего о «национальном освобождении». Но ведь в известном смысле и Франция, и Италия, и даже Англия являются «мячами» в руках Соединенных Штатов. Зависимость Европы от Америки, снова столь ярко обнаружившаяся в связи с предложением Хувера (завтра эта зависимость обнаружится еще резче и грубее), имеет гораздо более глубокое значение для развития европейской революции чем зависимость Германии от Антанты. Вот почему — между прочим — лозунг Советских Соединенных Штатов Европы, а вовсе не один лишь голый лозунг «долой версальский мир», является пролетарским ответом на конвульсии европейского континента.

Но эти вопросы стоят, все же, во второй линии. Политика наша определяется не тем, что Германия является «мячем» в руках Антанты, а прежде всего тем, что расколотый, обессиленный и униженный германский пролетариат является мячем в руках германской буржуазии. «Главный враг — в собственной стране!», учил некогда Карл Либкнехт. Иль вы это забыли, друзья? Иль может быть это учение больше не годится? Для Тельмана оно явно устарело. Либкнехт заменен Шерингером. Вот почему такой горькой иронией звучит заглавие «Под знаменем марксизма»!

ШКОЛА БЮРОКРАТИЧЕСКОГО ЦЕНТРИЗМА, КАК ШКОЛА КАПИТУЛЯЦИЙ

Несколько лет тому назад левая оппозиция предупреждала, что «истинно-русская» теория социализма в отдельной стране неизбежно поведет к развитию социал-патриотических тенденций у других секций Коминтерна. Тогда это казалось фантазией, злостной выдумкой, «клеветой». Но идеи имеют не только свою логику, но и свою взрывчатую силу. Германская компартия в короткий срок втянулась на наших глазах в сферу социал-патриотизма, т. е. тех настроений и лозунгов, на смертельной вражде к которым был воздвигнут Коминтерн. Не поразительно ли? Нет только закономерно!

Метод идейной подделки под противника и классового врага — метод, насквозь противоречащий теории и психологии большевизма — вытекает вполне органически из сущности центризма, из его беспринципности, бессодержательности, идейной пустоты. Так, в течение нескольких лет сталинская бюрократия проводила термидорианскую политику, чтоб вырвать у термидорианцев почву из-под ног. Испугавшись левой оппозиции, сталинская бюрократия стала по кускам подделывать левую платформу. Чтоб вырвать английских рабочих из-под власти трэд-юнионизма, сталинцы повели трэд-юнионистскую политику вместо марксистской. Чтоб помочь китайским рабочим и крестьянам выйти на самостоятельную дорогу, сталинцы загнали их в буржуазный Гоминдан. Этот перечень можно продолжить без конца. И на больших, и на малых вопросах мы видим один и тот же дух мимичности, постоянную подделку под противника, стремление воспользоваться против врага не собственным своим оружием, — которого, увы, нет! — а оруием, украденным из арсеналов противника.

В том же самом направлении действует и нынешний партийный режим. Мы не раз говорили и писали, что самодержавие аппарата, деморализуя руководящий слой Коминтерна, принижая и обезличивая передовых рабочих, дробя и коверкая революционные характеры, неизбежно ослабляет пролетарский авангард пред лицом врага. Кто покорно склоняет голову пред каждым указом сверху, тот никуда негодный революционный борец!

Центристы-чиновники были зиновьевцами при Зиновьеве, бухаринцами при Бухарине, сталинцами и молотовцами, когда наступило время Сталина и Молотова. Они склоняли головы даже перед Мануильскими, Куусинеными и Лозовскими. Они повторяли в каждый из пройденных этапов слова, интонации и мимику очередного «вождя», они по команде отказывались сегодня от того, в чем клялись вчера, и заложив два пальца в рот, свистали тому отставному начальнику, которого вчера носили на руках. В этом гибельном режиме выхолащивается революционное мужество, опустошается теоретическое сознание, размягчаются позвоночники. Только бюрократы, прошедшие зиновьевско-сталинскую школу, могли с такой легкостью подменить пролетарскую революцию народной революцией и, объявив большевиков-ленинцев ренегатами, поднять на плечах шовинистов типа Шерингера.

«РЕВОЛЮЦИОННАЯ ВОЙНА» И ПАЦИФИЗМ

Дело коммунистической партии Шерингеры и Стенбок-Ферморы милостиво рассматривают, как прямое продолжение гогенцоллернской войны. Жертвы подлейшей империалистической бойни для них остаются героями, павшими за свободу германского народа. Новую войну за Эльзас-Лотарингию и за Восточную Пруссию они готовы назвать «революционной» войной. Они согласны принять — пока-что на словах — «народную революцию», если она может послужить средством мобилизации рабочих для их «революционной» войны. Вся их программа — в идее реванша: если завтра им покажется, что той же цели можно достигнуть другим путем, они будут стрелять революционным пролетариям в спину. Не замалчивать это надо, а разоблачать. Не усыплять бдительность рабочих, а пробуждать. Как же поступает партия?

В коммунистической «Фанфаре» от 1 августа, в самый разгар агитации за красный референдум, рядом с портретом Шерингера печатается одно из его новых апостольских посланий. Вот что говорится там дословно: «Дело мертвых мировой войны, которые отдали свою жизнь за свободную Германию, предает всякий, кто сегодня выступает против народной революции, против революционной освободительной войны». Не веришь глазам, читая эти откровения на страницах печати, которая называет себя коммунистической. И все это прикрывается именами Либкнехта и Ленина! Какой длинный кнут взял бы Ленин в руки для полемической расправы над таким коммунизмом. И он не остановился бы на полемических статьях. Он стал бы добиваться созыва экстренного международного конгресса, чтобы безжалостно очистить ряды пролетарского авангарда от гангрены шовинизма.

«Мы не пацифисты», гордо возражают нам Тельманы, Ремеле и все прочие. «Мы принципиально стоим за революционную войну». В доказательство они готовы привести несколько цитат из Маркса и Ленина, подобранных для них в Москве невежественным «красным профессором». Можно подумать в самом деле, будто Маркс и Ленин были глашатаями национальной войны, а не пролетарской революции! Будто понимание революционной войны у Маркса и Ленина имеет что-либо общее с националистической идеологией фашистских офицеров и центристских унтеров. Дешевой фразой о революционной войне сталинская бюрократия привлекает десяток авантюристов, но отталкивает сотни тысяч и миллионы социал-демократических, христианских и беспартийных рабочих.

— Значит, вы нам рекомендуете подделываться под пацифизм социал-демократии? возразит какой-нибудь особенно глубокомысленный теоретик новейшего курса. Нет, подделываться мы меньше всего склонны, даже под настроения рабочего класса; но считаться с ними необходимо. Только правильно оценивая настроения глубоких масс пролетариата, можно привести его к революции. Бюрократия же, подделываясь под фразеологию мелко-буржуазного национализма, игнорирует действительные настроения рабочих, которые не хотят войны, которые не могут ее хотеть, и которых отталкивает воинственное фанфаронство новой фирмы: Тельман, Шерингер, граф Стенбок-Фермор, Гейнц Нойман и К-о.

С возможностью революционной войны, в случае завоевания власти пролетариатом, марксизм не может, разумеется, не считаться. Но отсюда еще очень далеко до того, чтоб историческую вероятность, которая может быть нам навязана ходом событий после завоевания власти, превращать в боевой политический лозунг до завоевания власти. Революционная война, как вынужденное, при известных условиях, последствие пролетарской победы — это одно. «Народная» революция, как средство для революционной войны, это нечто совсем другое, даже прямо противоположное.

Несмотря на принципиальное признание революционной войны, правительство советской России подписало, как известно, тягчайший брест-литовский мир. Почему? Потому, что крестьяне и рабочие, за исключением небольшой передовой прослойки, не хотели войны. Те же крестьяне и рабочие геройски защищали потом советскую революцию от бесчисленных врагов. Но когда мы попытались превратить навязанную нам Пилсудским тяжкую оборонительную войну в наступательную, мы потерпели поражение, и эта ошибка, выросшая из неправильного учета сил, очень тяжко ударила по развитию революции.

Красная армия существует уже 14-й год. «Мы не пацифисты». Но почему же советское правительство заявляет по всякому поводу о своей мирной политике? Почему оно предлагает разоружение и заключает договора о ненападении? Почему оно не пускает в ход Красную армию, как орудие мировой пролетарской революции? Очевидно, недостаточно быть в принципе за революционную войну. Надо, кроме того, еще иметь голову на плечах. Надо учитывать обстановку, соотношение сил и настроение масс.

Если это обязательно для рабочего правительства, имеющего в своих руках мощный государственный аппарат принуждения, то тем более внимательно должна считаться с настроениями рабочих и вообще трудящихся революционная партия, которая может действовать только убеждением, а не принуждением. Революция для нас — не подсобное средство для войны против Запада, а, наоборот, средство для того, чтобы избегнуть войны, чтобы покончить с войной навсегда. С социал-демократией мы боремся не тем, что высмеиваем стремление к миру, свойственное всякому труженику, а тем, что разоблачаем фальшь ее пацифизма, ибо капиталистическое общество, каждодневно спасаемое социал-демократией, немыслимо без войн. «Национальное освобождение» Германии для нас не в войне с Западом, а в пролетарской революции, охватывающей и центральную и западную Европу, и объединяющей ее с восточной Европой в виде Советских Соединенных Штатов. Только такая постановка вопроса может сплотить рабочий класс и сделать его центром притяжения для отчаявшихся мелко-буржуазных масс. Чтоб пролетариат мог продиктовать свою волю современному обществу, его партия не должна стыдиться быть пролетарской партией и говорить своим собственным языком: не языком национального реванша, а языком интернациональной революции.

КАК ДОЛЖНЫ БЫЛИ БЫ РАССУЖДАТЬ МАРКСИСТЫ

Красный референдум не упал с неба; он вырос из далеко зашедшего идеологического перерождения партии. Но от этого он не перестает быть самой злостной авантюрой, какую можно себе представить. Референдум вовсе не стал исходным моментом революционной борьбы за власть. Он целиком остался в рамках вспомогательного парламентского маневра. При его помощи партия умудрилась нанести самой себе комбинированное поражение: укрепив социал-демократию и, следовательно правительство Брюнинга, прикрыв поражение фашистов, оттолкнув от себя рабочих социал-демократов и значительную часть своих собственных избирателей, партия стала на другой день после референдума значительно слабее, чем была накануне. Лучшей услуги германскому и мировому капитализму нельзя было оказать.

Капиталистическое общество, особенно в Германии, было за последние полтора десятилетия несколько раз накануне крушения, но оно каждый раз выкарабкивалось из катастрофы. Одних экономических и социальных предпосылок для революции недостаточно. Нужны политические предпосылки, т. е. такое соотношение сил, которое, если не обеспечивает победу заранее — таких положений не бывает в истории, — то делает ее возможной и вероятной. Стратегический расчет, смелость, решимость превращают затем вероятное в действительное. Но никакая стратегия не может невозможное превратить в возможное.

Вместо общих фраз об углублении кризиса и об «изменении ситуации», Центральный комитет обязан был точно указать, каково в настоящий момент соотношение сил в германском пролетариате, в профессиональных союзах, в фабрично-заводских комитетах, каковы связи партии с сельско-хозяйственными рабочими и проч. Эти данные допускают точную проверку и не составляют тайны. Еслиб Тельман имел мужество открыто перечислить и взвесить все элементы политической обстановки, то он вынужден был бы притти к выводу: несмотря на чудовищный кризис капиталистической системы и на значительный рост коммунизма за последний период, партия все еще слишком слаба, чтобы стремиться форсировать революционную развязку. К этой цели стремятся, наоборот, фашисты. В этом им готовы помочь все буржуазные партии, в том, числе и социал-демократия. Ибо коммунистов все они боятся больше, чем фашистов. При помощи прусского плебисцита национал-социалисты хотели вызвать крушение архи-неустойчивого государственного равновесия, чтобы вынудить колеблющиеся слои буржуазии поддержать их, фашистов, в деле кровавой расправы над рабочими. Помогать в этом фашистам с нашей стороны было бы величайшей глупостью. Вот почему мы против фашистского плебисцита. — Так должен был бы закончить Тельман свой доклад, если бы в нем осталась крупица марксистской совести.

После этого следовало бы открыть дискуссию, как можно более широкую и откровенную, ибо господам вождям, даже и такими непогрешимым, как Гейнц Нойман и Ремеле, нужно внимательно выслушивать на всех поворотах голоса массы. Нужно вслушиваться не только в официальные слова, которые подчас говорит коммунист, но и в те, более глубокие, более массовые мысли, которые скрываются под его словами. Нужно не командовать рабочими, а уметь учиться у них.

Еслиб дискуссия была открыта, то вероятно один из участников ее произнес бы такую приблизительно речь: «Тельман прав, когда доказывает, что, несмотря на несомненные изменения обстановки, мы, по соотношению сил, не должны стремиться к форсированию революционной развязки. Но именно поэтому к развязке, как мы видим, толкают наиболее решительные крайние враги. Сможем ли мы в таком случае выгадать необходимое нам время, чтобы произвести предварительную передвижку в соотношении сил, т. е. вырвать основные пролетарские массы из-под влияния социал-демократии, и тем заставить отчаявшиеся низы мелкой буржуазии повернуться лицом к пролетариату и спиною к фашизму? Хорошо, если это удастся. А что, если фашисты против нашей воли доведут все же дело до развязки в ближайшее время? Тогда пролетарская революция окажется снова обреченной на тяжкое поражение?

На это Тельман, еслиб он был марксистом, ответил бы приблизительно так: Разумеется, выбор момента решительного боя зависит не только от нас, но и от наших врагов. Мы все согласны в том, что задачей нашей стратегии в настоящий момент является затруднить, а не облегчить нашим врагам форсирование развязки. Если наши враги тем не менее навяжут нам бой, мы, конечно, примем его, ибо нет и не может быть более тяжкого, более гибельного, более уничтожающего, более деморализующего поражения, как сдача великих исторических позиций без боя. Если инициативу развязки возьмут на себя — явно для народных масс — фашисты, они в нынешних условиях толкнут в нашу сторону широкие слои трудящихся. У нас в этом случае будет тем больше шансов одержать победу, чем яснее мы сегодня покажем и докажем рабочим миллионам, что вовсе не собираемся совершать переворотов без них и против них. Мы должны поэтому открыто сказать социал-демократическим, христианским и беспартийным рабочим: фашисты, небольшое меньшинство, хотят низвергнуть нынешнее правительство, чтоб захватить власть; мы, коммунисты, считаем нынешнее правительство врагом пролетариата; но это правительство опирается на ваше доверие и на ваши голоса; мы хотим опрокинуть это правительство путем союза с вами, а не посредством союза с фашистами против вас. Если фашисты попробуют устроить восстание, то мы коммунисты, будем с ними бороться до последней капли крови, — не для того, чтобы защитить правительство Брауна-Брюнинга, а для того, чтоб охранить от удушения и истребления цвет пролетариата, рабочие организации, рабочую печать, не только наши, коммунистические, но и ваши, социал-демократические. Мы готовы вместе с вами защищать любой рабочий дом, любую типографию рабочей газеты от нападения фашистов. И мы требуем от вас, чтоб вы обязались притти нам на помощь в случае угрозы нашим организациям. Мы вам предлагаем единый фронт рабочего класса против фашистов. — Чем тверже и настойчивее мы будем проводить эту политику, применяя ее ко всем вопросам, тем труднее будет фашистам застигнуть нас врасплох, тем меньше у них будет шансов разбить нас в открытом бою. — Так ответил бы наш воображаемый Тельман.

Но тут берет слово оратор, проникнутый насквозь великими идеями Гейнца Ноймана. — Из такой политики, скажет он, все равно ничего не выйдет. Социал-демократические вожди скажут рабочим: не верьте коммунистам, они вовсе не озабочены спасением рабочих организаций, а хотят по-просту захватить власть; нас они считают социал-фашистами, и разницы между нами и националистами они не делают. Вот почему политика, которую предлагает Тельман, сделает нас лишь смешными в глазах социал-демократических рабочих.

На это Тельман должен был бы ответить так: Называть социал-демократов фашистами — это, конечно, глупость, которая в каждый критический момент сбивает нас самих с толку и мешает нам найти дорогу к социал-демократическим рабочим. Отказаться от этой глупости есть самое лучшее, что мы можем сделать. Что касается того, будто, под видом защиты рабочего класса и его организаций, мы просто хотим захватить власть, мы скажем социал-демократическим рабочим: да, мы, коммунисты, стремимся завоевать власть, но для этого нам нужно безусловное большинство рабочего класса. Попытка захватить власть, опираясь на меньшинство, была бы презренным авантюризмом, с которым мы не имеем ничего общего. Мы не можем заставить большинство рабочих итти за нами, мы можем их только убедить. Еслиб фашисты разгромили рабочий класс, то о завоевании власти коммунистами не могло бы быть и речи. Охранить от фашистов рабочий класс и его организации, значит для нас обеспечить себе возможность убедить рабочий класс и повести его за собою. Мы не можем, поэтому, притти к власти иначе, как охраняя, если нужно с оружием в руках, все элементы рабочей демократии в капиталистическом государстве.

К этому Тельман мог бы еще добавить: Чтоб завоевать прочное, несокрушимое доверие большинства рабочих, мы больше всего должны остерегаться пускать им пыль в глаза, преувеличивать наши силы, закрывать глаза на факты, или, еще хуже, искажать их. Надо говорить то, что есть. Врагов мы не обманем, у них тысячи органов для проверки. Обманывая рабочих, мы обманываем себя. Притворяясь более сильными, мы только ослабляем себя. В этом, друзья, нет никакого «маловерия», никакого «пессимизма». Нам ли быть пессимистами? Перед нами гигантские возможности. У нас неизмеримое будущее. Судьба Германии, судьба Европы, судьба всего мира зависит от нас. Но именно тот, кто твердо верит в революционное будущее, не нуждается в иллюзиях. Марксистский реализм есть предпосылка революционного оптимизма.

Так ответил бы Тельман, еслиб он был марксистом. Но, к несчастью, он не марксист.

ПОЧЕМУ МОЛЧАЛА ПАРТИЯ?

Но как же могла молчать партия? Доклад Тельмана, означавший поворот на 180 градусов в вопросе о референдуме, был принят без дискуссии. Так было предложено сверху: а предложено, значит приказано. Все отчеты «Роте Фане» свидетельствуют, что на всех собраниях партии референдум был принят «единогласно». Это единогласие выдается за признак особой силы партии. Где и когда еще в истории революционного движения бывала такого рода немая «монолитность»? Тельманы и Ремеле клянутся большевизмом. Но вся история большевизма есть история напряженной внутренней борьбы, в которой партия завоевывала свои взгляды и выковывала свои методы. Летопись 1917 года, величайшего года в истории партии, полна напряженной внутренней борьбой, как и история первого пятилетия после завоевания власти: при этом — ни одного раскола, ни одного крупного исключения по политическим мотивам. А ведь как-никак во главе большевистской партии стояли вожди другого роста, другого закала и другого авторитета, чем Тельман, Ремеле и Нойман. Откуда же эта ужасающая нынешняя «монолитность», это гибельное единогласие, которое каждый поворот злосчастных вождей превращает в абсолютный закон для гигантской партии?

«Никаких дискуссий»! Ибо, как поясняет «Роте Фане», «в этой ситуации нужны не речи, а дела». Отвратительное лицемерие! Партия должна совершать «дела», отказываясь от их предварительного обсуждения. И о каких «делах» идет в данном случае речь? О том, чтоб поставить крестик на четырехугольнике казенной бумаги, при чем при подсчете пролетарских крестиков нет даже возможности установить, не есть ли это фашистский крест (Hackenkreuz). Принимай без сомнений, без размышлений, без вопросов, даже без тревоги в глазах новый козлиный прыжок данных богом вождей, иначе ты — ренегат и контр-революционер! Вот тот ультиматум, который интернациональная сталинская бюрократия, как револьвер, держит у виска каждого передового рабочего.

Внешним образом кажется, что масса мирится с этим режимом и что все идет прекрасно. Но нет! Масса совсем не глина, из которой можно лепить, что угодно. Она по своему, медленно, но очень внушительно реагирует на ошибки и нелепости руководства. Она по своему сопротивлялась теории «третьего периода», бойкотируя бесчисленные красные дни. Она покидает французские унитарные синдикаты, когда не может нормальным путем противодействовать экспериментам Лозовского-Монмуссо. Не приняв «идеи» красного референдума, сотни тысяч и миллионы рабочих уклоняются от участия в нем. Это и есть расплата за преступления центристской бюрократии, которая недостойно подделывается под классового врага, но зато собственную партию крепко держит за горло.

ЧТО ГОВОРИТ СТАЛИН?

Действительно ли Сталин санкционировал авансом новый зигзаг? Никто этого не знает, как никто не знает мнений Сталина насчет испанской революции. Сталин молчит. Когда более скромные вожди, начиная с Ленина, хотели оказать влияние на политику братской партии, они произносили речи или писали статьи. Дело в том, что им было, что сказать. Сталину нечего сказать. Он хитрит с историческим процессом так же, как он хитрит с отдельными людьми. Он думает не о том, как помочь немецкому или испанскому пролетариату сделать шаг вперед, а о том, как заранее обеспечить себе самому политическое отступление.

Непревзойденным образцом двойственности Сталина в основных вопросах мировой революции является его отношение к немецким событиям в 1923 году. Напомним, что писал он Зиновьеву и Бухарину в августе того года: «Должны ли коммунисты стремиться (на данной стадии) к захвату власти без с. д., созрели ли они уже для этого, — в этом, по моему, вопрос. Беря власть, мы имели в России такие резервы, как: а) мир, б) землю крестьянам, в) поддержку громадного большинства рабочего класса, г) сочувствие крестьянства. Ничего такого у немецких коммунистов сейчас нет. Конечно, они имеют по соседству Советскую страну, чего у нас не было, но что можем мы им дать в данный момент? Если сейчас в Германии власть, так сказать, упадет, а коммунисты ее подхватят, они провалятся с треском. Это «в лучшем случае». А в худшем случае — их разобьют вдребезги и отбросят назад… По моему, немцев надо удержать, а не поощрять». Сталин стоял, таким образом, вправо от Брандлера, который в августе-сентябре 1923 года считал, наоборот, что завоевать власть в Германии не будет стоить никакого труда, но что трудности начнутся только на другой день после завоевания власти. Официальное мнение Коминтерна состоит ныне в том, что брандлерианцы упустили осенью 1923 года исключительную революционную ситуацию. Верховным обвинителем брандлерианцев является… Сталин. Объяснился ли он, однако, с Коминтерном по поводу своей собственной позиции в 1923 г.? Нет, в этом нет ни малейшей надобности: достаточно запретить секциям Коминтерна поднимать этот вопрос.

По тому же образцу Сталин попытается, несомненно, разыграть и вопрос о референдуме. Уличить его Тельман*1 не сможет, еслиб и посмел. Сталин подтолкнул через своих агентов немецкий ЦК, а сам двусмысленно отошел назад. В случае успеха новой политики, все Мануильские и Ремеле провозгласили бы, что инициатива ее принадлежит Сталину. А на случай провала Сталин сохранил полную возможность найти виноватого. В этом ведь и состоит квинт-эссенция его стратегии. В этой области он силен.

*1 Вопрос о том, действительно ли Тельман был против последнего поворота и лишь подчинился Ремеле и Нойману, нашедшим опору в Москве, нас здесь не занимает, как чисто личный и эпизодический: дело идет о системе. Тельман не посмел апеллировать к партии и следовательно несет всю ответственность.

ЧТО ГОВОРИТ «ПРАВДА»?

А что же говорит все-таки «Правда», первая газета первой партии Коммунистического Интернационала? «Правда» не сумела дать ни одной серьезной статьи, ни одной попытки анализа положения в Германии. Из великой программной речи Тельмана она застенчиво приводит полдюжины бессодержательных фраз. Да и что может сказать нынешняя безголовая, безхребетная, запутавшаяся в противоречиях, услужающая бюрократии «Правда»? О чем может говорить «Правда» при молчащем Сталине?

24 июля «Правда» следующим образом объясняла берлинский поворот: «Неучастие в референдуме означало бы, что коммунисты стоят за нынешний реакционный Ландтаг». Все дело сводится здесь к простому вотуму недоверия. Но почему же в таком случае коммунисты не взяли на себя инициативу референдума, почему они в течение месяцев боролись против этой инициативы, и почему они 21 июля стали перед ней вдруг на колени? Аргумент «Правды» есть запоздалый аргумент парламентского кретинизма, и только.

11 августа, после референдума, «Правда» меняет аргументацию: «Смысл участия в референдуме заключался для партии во внепарламентской мобилизации масс». Но ведь для этой именно цели, для внепарламентской мобилизации масс, назначен был день 1 августа. Не будем сейчас останавливаться на критике календарных красных дней. Но 1-го августа коммунистическая партия во всяком случае мобилизовала массы под собственными лозунгами и под собственным руководством. Почему же через неделю понадобилась новая мобилизация, притом такая, когда мобилизуемые не видят друг друга, когда никто их не может подсчитать, когда ни сами они, ни их друзья, ни их враги не могут отличить их от их смертельных врагов?

На следующий день, в номере от 12 августа, «Правда» заявляет не больше, не меньше, как то, что «результаты голосования означают… самый большой удар из всех, которые рабочий класс наносил социал-демократии до сих пор». Не будем приводить цифры статистики референдума. Они известны всем (кроме читателей «Правды»), и они бьют нелепое и постыдное бахвальство «Правды» по лицу. Лгать рабочим, пускать им пыль в глаза эти люди считают в порядке вещей.

Официальный ленинизм раздавлен и растоптан каблуками бюрократического эпигонства. Но неофициальный ленинизм жив. Пусть не думают разнудавшиеся чиновники, что все пройдет для них безнаказанно. Научно-обоснованные идеи пролетарской революции сильнее аппарата, сильнее любой кассы, сильнее самых свирепых репрессий. Аппаратом, кассой и репрессиями наши классовые враги неизмеримо сильнее нынешней сталинской бюрократии. И тем не менее на территории России мы их победили. Мы показали, что их можно победить. Революционный пролетариат победит их всюду. Для этого ему необходима правильная политика. В борьбе со сталинским аппаратом пролетарский авангард отвоюет свое право вести политику Маркса и Ленина.

Л. Троцкий.

25 августа 1931 г.

 

Метки: , ,

Многотысячный голос недовольства работой Правительства Литвы


Четырехтысячная толпа собралась в пятницу, 16 октября 2015 года, около Дворца правительства, чтобы выразить свой протест против несправедливой социальной и образовательной политики в Литве, сообщает портал L24.lt.
Акцию протеста организовали трудовые коллективы, представители профсоюзов, работники в области образования, культуры, социальной защиты, также родители учеников школ нацменьшинств и школ с литовским языком обучения. Пикетирующих поддержала Избирательная акция поляков Литвы.

Светлана Юоделене, председатель профсоюза работников образования Вильнюсского района, сказала, что подготовленная Правительством социальная модель ударит не только по тем, кто зарабатывает меньше всего или не получил образование, но и по учителям. Она назвала социальную модель «асоциальной моделью». Отметила, что профсоюзы работников образования не против изменений, но они категорически против тех пунктов социальной модели, которые ухудшают положение трудящихся, в том числе учителей.

obzor.lt 23.10.15

 

Метки: , , ,

Профсоюз метро: Не надо повышать цены на билеты


Как сообщил начальник столичного метрополитена Дмитрий Пегов, стоимость проезда в московском метро в будущем году увеличится примерно на 7%. В профсоюзе метрополитена обращают внимание, что зарплату сотрудникам повышать не предполагается.

Глава столичной подземки объяснил повышение возросшими затратами на обслуживание инфраструктуры. По его словам, в последнее время подорожали всевозможные запчасти и материалы, а также электроэнергия и дизтопливо.

Председатель профсоюза работников Московского метрополитена Николай Гостев считает, что цена на билеты в столичном метрополитене и так завышена, а потому дальнейшее повышение тарифов неоправданно. «Не понятно, в связи с чем они собираются это делать, — удивляется Гостев. — Сравните с другими метрополитенами, где расходы на перевозку одного пассажира сопоставимы с нашими. Скажем, Нижегородский, Санкт-Петербургский, Новосибирский метрополитен. Почему-то там цена везде ниже».

Он обращает внимание, что зарплату сотрудникам повышать не предполагается. «Люди закредитованы до такой степени, что ходят на работу больными, потому что боятся остаться без денег на пропитание. Плюс ко всему прошли массовые сокращения в московском метро. В метрополитене сейчас плохая социально-трудовая ситуация», — рассказывает Гостев.

Как считают в профсоюзе метро, руководству московской подземки имело бы смысл пересмотреть финансовую политику. «В принципе, метрополитен окупается. Сколько пассажиров перевозим – доход есть. Просто надо прекращать деньги тратить туда, куда их не стоит направлять, а направить в структуры метрополитена», — подводят итог в профсоюзе.

Как оценили в профсоюзе, если тенденция неуклонного роста проезда в метро получит развитие, к 2020 году одна поездка будет стоить 100 рублей. Последний раз тарифы в метрополитене поднимались 1 февраля 2015 года

ktr.su 23.10.15

 

Метки: , ,

Суд против трудового кодекса


Тушинский районный суд г. Москвы 7 октября отказал врачу женской консультации Екатерине Чацкой в отмене незаконных выговоров, вынесенных ей администрацией 180 поликлиники. Дело разбиралось два дня, свидетелями со стороны ответчика выступали сотрудник, отвечающий в поликлинике за программу ЕМИЕС и два заместителя главного врача. Главным обвинителем была бывшая заведующая Л. Маслова, которая была вынуждена уволиться, после того, как Екатерина Чацкая подала на неё докладную о грубых нарушениях в ведение медицинской документации, угрожающих здоровью пациентов.

Это было уже четвертое заседание суда, на первые два ответчик не явился. На третье работодатель принес кучу документов и характеристику истца. Убеждал, что она скрытная и малообщительная. Стоит спросить этих авторов, как такой человек, спрятавший от людей в своем внутреннем мире, может стать организатором, создать профсоюзную ячейку?

Для четвертого судебного заседание коллеги Чацкой сами предоставили на неё характеристику, нарисовали её потрет. Постарались убедить суд, что она борется за справедливость, это смысл её жизни. Поэтому они поддерживают её, пошли за ней, вступили в новый профсоюз.

Кто же такая Екатерина Чацкая? Она с детства мечтала быть врачом. Окончила институт, и сбылась её мечта, она стала врачом гинекологом. И когда пришла работать, поняла, что не все так ладно в нашем здравоохранении, нелепые реформы, различные оптимизации загоняют специалиста в положения раба.

Внедрена информационная программа ЕМИАС. Это программа электронной записи к врачу. В программе ЕМИАС введены жесткие рамки по приему пациентов, время приема всего 15 минут, без всякой дифференцировки, отдельных тяжелых случаев, все болезни под одну гребенку. Никакого регламентирующего документа по этим нормам нет. Врачей проинструктировали устно, сказали, что это приказ и ничего менять нельзя. После этого поставили всех в жесткие рамки работы.

Возьмем женскую консультацию, в приказе Минздрава 572н, прописано, что первичный прием беременной пациентки- 30 минут, повторный -20 минут. Первичный прием гинекологической пациентки -25 минут, повторный – 15 минут. Время приема в женской консультации, несмотря на этот приказ, тоже округлили до 15 минут. За 6 часов работу нужно принять 24 человека. Если примешь меньше нормы, то прощай премия, а это половина зарплаты. Приходится работать до упора, до тех пор, пока за дверью кабинета никого не останется. Номерные, а потом те, кого прихватило, терпеть не могут боли, которые идут без всякой записи. Получается каждый день больше нормы. Врачи стали искать выход из ситуации, принимать сразу по несколько человек. Акушерка осматривает на кушетке беременную женщину, а врач беседует с другой. Это нарушение врачебной этики, врачебной тайны. Нашли ещё и другой выход, врачи стали сами выписывать на имя пациентов талоны на вторичный прием. Талоны есть, люди не приходят, а для врача выполнения плана.

Екатерине совесть не позволяла химичить, рабочий день у неё длился 9-10 часов. Плюс ещё работа с документами, приведение всех записей в порядок. Реально получалось 12-13 часов. А дома сын, который учится в начальных классах, как с ним общаться, принимать участие в воспитание? Екатерине пришлось спать по 5 часов, накапливалась усталость.

В один из дней Екатерина пришла с работы за 22 часа домой. Потекли слезы от бессилия. Она поняла, что не может в таких условиях оказывать качественную врачебную помощь. Страдают пациенты. Села за компьютер и описала, какие безобразия творятся в нашем здравоохранении. Отправила этот документ в трудовую инспекцию. Прошло много время, а ответа так и не пришел.

Решила известить своих работодателей, что так работать больше не может, не физически, не морально. Решила предупредить руководство, что будет заканчивать прием в положенное время, не будет работать сверхурочно. Хотела передать этот крик своей души начальству. Неожиданно нашла в интернете коллег по профессии, которые готовы были её поддержать и обороняться от беззакония сообща. Списалась с ними, созвонилась с Анной Землянухиной, которая создала уже в своей поликлинике ячейку нового профсоюза. Так возникло в Москве отделение по настоящему свободного, независимого профсоюза медиков «Действие», а Екатерина Чацкая стала в этом отделение сопредседателем.

От имени этого профсоюза было подано первое коллективное обращение к главным врачам и в департамент здравоохранения Москвы. В ответ новых профсоюзников обвинили в экстремизме, и не меньше, чем в измене Родине. Это было в марте нынешнего года. Новый профсоюз помог собрать медиков, недовольных перегрузками в работе на собрание. Решено было начать итальянскую забастовку, работу по правилам. Каждый из смельчаков предупредил об акции свое начальство.

Реакция последовала немедленно. Стали вызывать смельчаков в кабинеты, грозили всякими неприятностями. Когда увидели, что этих людей не удается запугать. Попытались подкупить, и это не удалось. Стали действовать по- другому, компрометировать их, изобретать для активистов разные наказания.

Чацкая написала в Росздравнадзор, что не может записать раньше двух недель беременных женщин на бесплатное УЗИ. Из этой грозной конторы сделали запрос главному врачу поликлиники В.Вечерко. Тот в ответ написал своей рукой в контрольный орган, что Чацкая, при имеющейся бесплатной медицинской услуге в поликлинике, направляет пациентов в коммерческий медицинский центр. Должностное лицо из Росздравнадзора, не опросив пострадавших пациенток, не изучив копии карт, где написано противоположное, стал готовить почти уголовное дело, против Чацкой. Она, мол, пытается развалить бесплатную медицину, не информирует пациенток о получение бесплатной медицинской помощи в поликлинике.

На самом деле, Чацкая не только информировала об этом пациенток, но и приходила на работу на 30 минут раньше, чтобы попытаться записать их на бесплатное УЗИ. К сожалению, по вине начальства поликлиники, сделать это было почти невозможно, не хватало специалистов, на первом месте стояла экономия.

Пришлось Екатерине для поездки в Росздравнадзор брать в подмогу одну из потерпевших пациенток, чтобы она рассказала, как обстоят дела с записью на УЗИ в поликлинике на самом деле. Только после этого обвинение с Чацкой сняли.

У нас работодатель, смотря прямо в глаза проверяющему, часто лжет. В стране привыкли больше верить начальству, большому и маленькому, и никто этих людей не старается привлечь за такую ложь к ответственности. Так и в этом случае, вместо того, чтобы наказать должностных лиц, по вине которых врач не имеет возможности своевременно записать беременную пациентку на бесплатное УЗИ, сотрудники надзорного органа, перекинули вину на того, кто рассказал о нарушениях.

В таком же плане и появились все выговоры Чацкой. На второй день итальянской забастовки ей направили такое количество пациентов, которое она физически не могла принять. Она заранее предупредила стоящих и сидящих в очереди, что будет работать только до 20-00. В конце смены вышла и сказала, чтобы оставшиеся шли записываться на прием к другому врачу или на следующий день. Эта очередь, пациенты оказались игрушками в руках руководства, их специально подставили.

Но история ещё не закончилась, одна из пациенток по просьбе руководства написала по этому случаю на Чацкую жалобу. Руководство потребовало от врача ответить на это недовольство. Врач аргументировано рассказала пациентке о сложившейся ситуации. Приложила распечатки ЕМИАС, электронной записи, по которой было ясно, что Екатерина вышла из кабинета в 20 00. Показала и копию докладной, поданной до начала итальянской забастовки, в которой она уведомила начальство, что не будет принимать пациентов после окончания официального рабочего дня. И все равно после этого случая, в личное дело Чацкой был записан первый выговор.

Далее следовал ещё один выговор. В графике нарушительницы Чацкой предусмотрен обед с 16-30 до 17 00. В этот день из-за экстренных пациентов у неё застопорилась очередь. Вышла она к заждавшимся людям и сказала, чтобы они ещё немного подождали, у неё по графику обед. Одна из пациенток пошла жаловаться к заведующей. Там сразу сказали, пишите жалобу. Кляузной бумаге дали ход, опять выговор. А пациентка, написав жалобу, опять вернулась к кабинету и Чацкая приняла, её сразу после обеда.

Также Екатерине вынесли взыскание после проверки её записей в медицинских картах. Придрались к тому, что она пишет иногда некоторые медицинские термины сокращенно. Сокращения в записях врачей допускаются, есть общепринятые, которые Чацкая иногда использует. Кстати документ, которые запрещает делать такие сокращения ей так и не предоставили, хотя прошло уже 3 месяца. Все эти взыскания посыпались на Чацкую после начала проведения итальянской забастовки и создания в поликлинике ячейки нового профсоюза. Она была лишена стимулирующих выплат, пускай теперь, кто-нибудь докажет, что это не месть.

После этого Чацкая подала на руководство клиники в суд об этом трудовом споре. Некоторые из пациенток подходили к ней и рассказывали, что к ним обращались с предложением написать на неё тоже жалобы.

Наказывают у нас тех, кто делает людям добро, кто хочет навести в стране порядок. Екатерина Чацкая настоящий общественный деятель, её врачебная деятельность распространяется дальше кабинета в поликлинике. В своем районе Митино она организовала школу для будущих мам под названием «Мамонтенок». К сожалению, эту школу, из-за перегрузок на работе, Чацкой пришлось закрыть. Она стала любимым женским доктором столичного района. Одновременно, она ведет 135 беременностей. Это очень много, раньше до всяких оптимизаций у неё было всего 60. Дает многим пациенткам свой личный телефон, если нужно, консультирует по ходу дела, в любое время дня. Врачей сокращают, одновременно в поликлиниках идет запись всех ко всем. Пациентки Чацкой, которые у неё наблюдаются, не могут попасть теперь к ней на прием. Талоны быстро разбираются. Администрация и поэтому случаю записывает ей замечание, почему, мол, запись к ней недоступна.

После длинного судебного разбирательства о снятии незаконных выговоров с врача, которая болеет не только за свою работу, но и за состояние всего нашего здравоохранения, федеральный судья Татьяна Андреева удалилась в совещательную комнату всего на 5 минут и вынесла оттуда решение об отказе в иске Чацкой в полном объеме.

После такого неправедного суда, хочется закончить все словами из монолога знаменитого однофамильца Екатерины, грибоедовского Чацкого из «Горя от ума»: «А судьи кто»?

Альберт Сперанский, председатель Совета общероссийской общественной организации «Рабочие инициативы»

 

Метки: , , ,