RSS

Архив за день: 2015/10/25

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ FAHNE DES KOMMUNISMUS


В N 38 «Ди Фане дес коммунизмус», под заголовком «Голос из СССР» напечатано письмо тов. Н., подвергающее критике некоторые стороны Заявления тт. Раковского и других. Редакция «Ди Фане» приводит это письмо так, как еслиб оно исходило от ее корреспондента, т. е. как еслибы т. Н. жаловался Урбансу на Раковского, и как еслибы подпись «с лучшим приветом, ваш Н», относилась именно к редакции «Ди Фане дес коммунизмус». Все это с начала до конца рассчитано на введение в заблуждение читателей. На самом деле письмо т. Н. адресовано редакцией «Бюллетеня русской оппозиции большевиков-ленинцев». Отмечая недочеты Заявления, вызванные в значительной мере исключительными трудностями выработки коллективного текста, рассчитанного на десятки разобщенных колоний ссылки, автор письма, тов. Н. не только сам подписал Заявление, но и осуждает небольшую группу ссыльных (человек 40-50) не давших своей подписи. Критика тов. Н. вполне совпадает с содержанием открытого письма тов. Троцкого, который, как известно, тоже подписал Заявление, ибо одно дело — отметить недочеты текста, а другое дело — саботировать коллективное политическое действие.

Письмо тов. Н. было нами, т. е. редакцией Бюллетеня русской оппозиции, разослано всем оппозиционным изданиям, чтоб дать интернациональной оппозиции более ясное представление о различных оттенках внутри русской оппозиции. Тов. Урбанс, однако, тщательно умолчал, откуда и при каких условиях он получил это письмо, и придал ему такой вид, как еслибы тов. Н. выступал против Заявления русской оппозиции, в защиту позиции Урбанса. От т. Н. у нас в редакции имеется целый ряд писем. Не последнее место в них, как, впрочем, и в письмах других товарищей, занимает возмущение политикой Урбанса, который по самым важным вопросам занимает ту самую позицию, которую сталинцы в своей печати недобросовестно приписывают русской оппозиции.

Можно прямо сказать: ничто не приносило и не приносит такого вреда русской оппозиции, как цитаты из безответственных статей Урбанса.

По поручению редакции Бюллетеня оппозиции большевиков-ленинцев ВКП (б).

С оппозиционным приветом.

Н. Маркин.

Париж, 31 октября 1929 г.

 

Метки:

О СОЦИАЛИЗМЕ В ОТДЕЛЬНОЙ СТРАНЕ И ОБ ИДЕЙНОЙ ПРОСТРАЦИИ


«Эпоха войн и революций» — суровая эпоха. Она безжалостно выводит в расход людей, — одних физически, других морально. В расход выведен И. Н. Смирнов. Никто не считал его теоретиком. Не был он никогда и самостоятельным политиком. Но это серьезный революционер, высокого нравственного закала. Тем не менее он сдал. Невольно вспоминаются слова Ленина о том, что революционеров, которым исполнилось 50 лет надо бы «расстреливать». Под шутливой формой здесь скрывалось нешутливое содержание.

В другой заметке настоящего номера Бюллетеня показано, что первый проект Заявления Смирнова пытался еще теорию социализма в отдельной стране об’явить антиленинской. Окончательный проект об’являет антиленинской критику этой теории. Таким образом, основные вопросы марксизма пересматриваются в порядке оформления партийного билета.

Когда революционеры становятся безразличны в области принципов, они опускаются и морально. Не все ли равно, в самом деле, сказать ли так, или иначе? Не все ли равно: процитировать ли точно или неточно? Вряд ли от сотворения мира врали так много, как наши центристы. Почему? Потому, что центризм — это воплощенная беспринципность. Где же тут взяться идейной опрятности?

Увы, Смирнов с Богуславским, дожив до седых волос, поступили в школу к Ярославскому. Свое обращение в национал-социализм они сопровождают… фальсификацией. Незачем говорить, что теорию социализма в отдельной стране они защищают все той же цитатой из посмертной ленинской статьи о кооперации. В первой главе моей Критики программы Коминтерна этот довод подвергнут, смею думать, исчерпывающему анализу. Я доказываю, — и никто мне до сих пор не возразил и вряд-ли попытается возражать, — что статья о кооперации исходит полностью из элементарной предпосылки марксизма, что современное развитие производительных сил исключает возможность построения национального социализма. Но доказательству этой мысли по существу я предпосылаю следующее, как будто совершенно неоспоримое соображение:

«Еслибы в статье, продиктованной Лениным во время болезни и опубликованной лишь после его смерти, действительно говорилось о том, что советское государство обладает необходимыми и достаточными материалами, т. е., прежде всего производственными предпосылками для самостоятельного построения полного социализма, оставалось бы только предположить, что — либо Ленин обмолвился при диктовке, либо стенограф ошибся при расшифровке. И то и другое во всяком случае вероятнее, чем отказ Ленина в двух беглых строчках от марксизма и от всего учения собственной жизни».

Что же по этому поводу говорят Смирнов с Богуславским?

«Мы считаем мнение Льва Давидовича Троцкого о том, что эта формулировка является результатом «обмолвки» при диктовке или «ошибкой» стенографа, ошибочным, антиленинским».

Прошу сравнить то, что сказано у меня с возражением Смирнова. Ведь это же верх непристойности! А между тем Смирнов человек пристойный. Но, увы, он попал в непристойное положение.

Да, я сказал, что еслибы в незаконченной посмертной статье Ленина нашлась фраза, противоречащая основным положениям марксизма, то я бы, разумеется, заподозрил здесь обмолвку или описку. Но дальше я говорю:

«К счастью, однако, в таком об’яснении нет ни малейшей нужды. Замечательная, хоть и незаконченная статья «О кооперации»… совсем не говорит того, что ей так легкомысленно приписывают ревизионисты ленинского учения».

Казалось бы, все ясно? Вряд-ли, впрочем, стоит на этом дальше останавливаться. Отметим еще один документ идейного опустошения и прострации.

Помнится, у Короленки один из его очерков кончается так: «Эй, выходите на смену, старый звонарь отзвонил».

Л. Т.

 

Метки:

ПОЛИТИКА РУКОВОДСТВА И ПАРТИЙНЫЙ РЕЖИМ


Ниже мы даем другую выдержку из тезисов Раковского, Окуджава и Коссиора, характеризующую экономическую политику центристского руководства в связи с партийным режимом. Что новая пятилетка, выработанная под кнутом оппозиции, представляет собою крупный факт и важную опору для дальнейшей борьбы оппозиции, отрицать это могут только педанты ультра-левой фразы. Утверждать, с другой стороны, что пятилетка снимает все или хотя бы только основные разногласия, могут только капитулянты, ждавшие лишь благоприятного повода, чтобы стать на колени. Раковский с полным правом настаивает на неразрывной связи и взаимозависимости всех частей нашей платформы. В связи с этим он дает обоснование Заявлению оппозиции, обращенному к ЦК и, через его голову, к партии. Смысл Заявления в истолковании тов. Раковского таков: «Вы сделали принципиально новый и важный шаг в вопросе об индустриализации. Но этот шаг не приведет вас к цели, если вы, с одной стороны не пересмотрите ряда теоретических предпосылок, а с другой стороны, если вы не проведете радикальных реформ в отношении партии, профессиональных союзов и советов. Если вы искренне и серьезно хотите встать на этот путь, то вы прежде всего обязаны восстановить оппозицию въ партии». Этот политический силлогизм оппозиция превратила в политическое действие, подав Заявление о своем восстановлении в партии. Печатаемая ниже выдержка из обширной работы Раковскаго показывает, как грубо заблуждаются те, которые в Заявлении пытаются открыть капитуляцию.

Обострение классовой борьбы вывело рабочий класс и партию из того оцепенения, которое было одновременно и условием и следствием господства центризма. Об’ективно, центризм осужден историей, но именно поэтому он, желая сохраниться, как руководящая группа, принимает меры, чтобы еще лучше укрепиться организационно и идейно, пользуясь для этой цели той гигантской властью, которую революция сосредоточила в руках партруководства. Он выпер и выпирает правых из ВЦСПС и Коминтерна, советских и партийных учреждений, но только для того, чтобы заменить правых подхалимов — центристскими. Характернее всего для центристского руководства то, что оно с удвоенной и утроенной энергией сосредоточивает свою ожесточенность против ленинской оппозиции, обогащая с каждым днем свой арсенал все новыми орудиями принуждения. Самое замечательное изобретение в этом отношении, сделанное после того, как наша платформа была написана, изобретение, накладывающее свой отпечаток на переживаемую нами эпоху и воскрешающее в советском государстве клерикальные приемы средневековья — это вынуждение всеми средствами у оппозиционеров коммунистической партии отказа от их коммунистических взглядов. (Как показывает отношение к так называемому «левому центризму» — Шацкин, Стен и др. — нетерпимость центризма за последнее время еще увеличилась). Жизнь доказала всю несостоятельность центристских идейных суррогатов, — архиложных и антиленинских, — но центризм, пользуясь монополией печати, продолжает фальсифицировать ленинское учение и вводить в заблуждение партию и рабочий класс, рассказывая, что не кулак наступает на нас, а мы на кулака (Бауман, Молотов). Утверждение капитулянтов, что центризм изменился, в то время, как он стоит на той же расширяющейся социальной базе «управленцев» (функционеров), с соответственной идеологией и с собственными аппаратными методами управления страной и партiей, свидетельствует только о том, что капитулянты потеряли всякую теоретическую совесть и сами скатились в болото центризма. Так как центризм осужден историей, как и всякое межеумочное течение, и рано или поздно перестанет быть решающим фактором в жизни партии, то ликвидация ленинской оппозиции, ее растворение в центристском болоте, не означали бы ничего другого, как предоставление власти правым. Совершая акт предательства оппозиции, капитулянты прямо изменяют интересам коммунизма, партии и рабочего класса.

Капитулянты затушевывают капитальный вопрос: какой сдвиг происходит в соотношении классовых сил в стране? Правда, как мы увидим, они иногда об этом говорят, но лишь тогда, когда им нужно сеять панику среди оппозиции. Обыкновенно же у них сдвиги в стране и партии покрываются сдвигами в политике центристского руководства — что, конечно, не одно и то же. Сдвиги в стране продолжают складываться неблагоприятно для пролетариата. Сдвиг в партии влево несомненно имеется, но его причины и характер отличаются от сдвига в руководстве. У центристского руководства сдвиг в сторону борьбы с аграрным капитализмом вынужден. Это сдвиг бюрократической группы, которая действует под напором событий. Сдвиг же в партии — мы имеем в виду ее рабочую часть, — классовый. В то время, как центр делает свои левые шаги в аграрном вопросе, с оговорками приспособляясь к моменту, сдвиг в партии есть настоящий революционный сдвиг.

Центристское руководство тщательно скрывает разные противоречивые процессы, происходящие в стране. Одна из вреднейших особенностей центристского руководства состоит в том, чтобы заметать следы и представлять все в розовом свете (все идет от лучшего к лучшему). Но ему не все удается скрыть. Периодически возникающие громкие скандальные дела показывают, как далеко зашло разложение право-центристского аппарата, как партийного, так и советского и профсоюзного. Начиная с комиссариатских высот и кончая сельскими исполкомами, буржуазная ржавчина проникает во все поры пролетарской диктатуры. Частник-нэпман в городе и зажиточный хозяйчик в деревне успели уже отчасти овладеть аппаратом, подчинив его своим классовым интересам. Иногда сквозь официальный материал, изображающий картину общего благополучия и идиллических отношений между рабочим классом и нашей государственной властью прорываются, как молния сквозь тучи, трагические факты, вроде убийства и самосуда на станции Гривно, бросающие мгновенный, но яркий свет на подлинную действительность. Печать должна была зарегистрировать слова защитника подсудимых: «Произошла мимолетная ссора между рабочим классом и им же созданным аппаратом». В тех же газетах, в речах прокурора и общественного обвинителя, отмечен факт пассивного и равнодушного поведения коммунистов и комсомольцев, присутствовавших в толпе при дикой сцене самосуда. Кто умеет политически осмыслить событие на ст. Гривно, тот поймет, что оно имеет большее симптоматическое значение, чем та или иная резолюция партконференции. Не менее симптоматическое значение имеет такой факт, как бойкот рабочего его же цехом за то, что он вошел в коммунистическую партию, или факт, сообщенный в докладе о состоянии бакинской организации, где отмечено, что «отсев» рабочих доходит до 25% от количества записавшихся в течении года. Рабочие уходят из партии, нахождение в которой до известной степени является страховкой от увольнения с работы. Что касается настроений в деревне, можно ограничиться указанием на те результаты, к которым привел «хаотический характер хлебозаготовок»: он привел в деревне к созданию блока между беднотой и середняком с кулаком.

Капитулянты стараются вырвать индустриализацию и колхозное строительство из всей цепи мероприятий центризма, из его общей политики. Рассматривая их, как своего рода «вещи в себе», они пытаются рассматривать «новый курс» центризма также независимо от тех причин, которые его непосредственно вызвали. Наконец, они избегают или затушевывают крупнейший и основной вопрос: какие условия должны быть выполнены, чтобы и индустриализация и колхозное строительство не остались словесными резолюциями (подобно резолюции о партдемократии конца 1923 г.), чтобы они не были приостановлены на полдороге или чтобы они не дали результатов, противоположных ожидаемым?

Превратившись в центристских прислужников и начетчиков, в сторонников беспринципности и поссибилизма, капитулянты уклоняются как раз от рассмотрения самой важной стороны вопросов индустриализации и борьбы с аграрным капитализмом, понимая, что честная дискуссия вокруг этих вопросов обнаружит двойственность и противоречивость центризма, его неспособность вступить на путь последовательного социалистического строительства. На самом деле такая дискуссия обнаружила бы, что 1) политика центра продолжает оставаться правой и в рабочем вопросе и в партрежиме (здесь даже ухудшение в сравнении с прошлым) и отчасти в деревне (недопущение союзов бедноты, новый закон о продналоге, увеличение заготовительных хлебных цен, что дало зажиточной части деревни новых 350 мил. рублей); все это не только мешает индустриализации и колхозному строительству, но и ставит их под прямую угрозу срыва; 2) полевенiе центра (индустриализация, колхозное строительство) является вынужденным, — с одной стороны, напором правых, захотевших при помощи кулацких хлебных забастовок устранить центр, с другой стороны, напором недовольства рабочего класса, по интересам которого ударили хлебные забастовки и, наконец, напором ленинской оппозиции. Устранение действия последних двух факторов создало бы немедленно условия для нового правого поворота центра, либо во главе с его вождями, либо путем устранения нынешних вождей той части партии, которая идет за правыми вождями; 3) единственной реальной гарантией против новых правых рецидивов центризма, является ленинская оппозиция, последовательно выражающая интересы пролетариата и деревенской бедноты.

Капитулянты рассматривают пятилетку исключительно под углом зрения арифметической, не принимая в расчет даже при таком подходе — что вследствие инфляции и падения покупательной способности червонца, цифра вложений оказывается на деле меньше, чем это показано в пятилетке. Они упускают главный вопрос: какое изменение внесет пятилетка в соотношение классовых сил в стране. Это «упущение» со стороны Радека и Ко вполне понятно, поскольку пятилетка должна служить в их руках лишь фиговым листком для прикрытия капитулянтства. Между тем вот, что вынужден признать сотрудник официального органа Госплана «Плановое хозяйство» (Струмилин). Если пятилетка будет проведена полностью — в конце пятилетия национальный доход увеличится на душу населения, в городе на 51%, в деревне на 52%, а у зажиточной части деревни на 40%. Однако, это при условии стабилизации цен — на сельско-хозяйственные продукты на уровне 114%, т. е. на 14 проц. выше, чем в 1927-28 г. Между тем, индекс частного сельско-хозяйственного сектора лишь в одном этом году увеличился на 37,9%. Далее. Фактический доход рабочего (городского) должен увеличиться в конце пятилетия на 58%, а производительность труда на одного рабочего на 100-110%. В то же время деревня на одной лишь разнице в ценах получит 3,5 миллиарда рублей, а в государственных расходах на индустриализацию будет участвовать всего в размере около 10%. Рост заработной платы в первом полугодии настоящего года был 7,1%, а индекс обобществленного сектора вырос на 8,5%, частного на 19,3 проц., а сельско-хозяйственного, как мы видели, на 37,9 проц. Заключение: удельный вес зажиточной части деревни в общей экономике страны будет расти и дальше, несмотря на разговоры о борьбе с аграрным капитализмом.

Без союзов бедноты политическое влияние зажиточного крестьянства будет расти еще в большей степени, поскольку кулак будет продолжать группировать вокруг себя середняков и часть бедноты, а бюрократический способ рационализации при помощи административного зажима, «черных списков» и ларинских фокусов может создать такой отрыв рабочего класса от партии, такой политический минус, который нельзя будет компенсировать лучшими завоеваниями в области индустриализации. Партруководство думает опираться в деревне на группы бедноты, но последние представляют собою лишь фикцию. «Работа с группами бедноты совсем почти не ведется» — писал один из членов коллегии Нар. Ком. Земледелия, Лацис, в «Правде» от 23 декабря 1928 г. Другой факт: в Сибири имеются 15.000 кооперативов, а в них организованно групп бедноты всего 266 (цифры Комарова, члена крайкома).

Как по отношению к рабочему классу, так и по отношению к бедноте центризм продолжает свою прежнюю политику страха и недоверия — этого свойства бюрократии вообще. Центризм боится реального участия трудящихся масс в социалистическом строительстве. Конечно, он желал бы на них опереться, но с условием, что массы не будут заниматься «политикой», т. е. не будут обсуждать, а тем более — критиковать «генеральную линию». Центризм убивать всякую действительную инициативу масс. Если даже под влиянием обострившейся борьбы в деревне центризм вынужден будет допустить союзы бедноты — он их поставит под такую бюрократическую опеку, что они скоро станут похожи на наши профсоюзы, из которых бюрократизм выхолостил классовое и революционное содержание. Индустриализация и борьба с аграрным капитализмом, опирающаяся на аппарат, отчасти изношенный, отчасти потерявший революционный энтузиазм и во многих своих звеньях разложившийся — будут находиться под постоянной угрозой срыва.

Оппозиция 23-24 г. предвидела громадный вред для пролетарской диктатуры, проистекающий от извращения партийного режима. События вполне оправдали ее прогноз: враг пролез через бюрократическое окно.

В данный момент больше, чем когда либо, нужно громко сказать: правильный демократический партийный режим является пробным камнем настоящего левого курса.

Существует мнение, распространенное даже среди стойких революционеров, что «правильная линия» в области экономики должна «сама собою» привести к правильному партрежиму. Этот взгляд с претензией на диалектичность, является односторонним и антидиалектичным, потому что он игнорирует тот факт, что причина и следствие в историческом процессе все время меняют свои места. Неправильная линия будет усугублять неправильный режим и неправильный режим, в свою очередь, еще больше будет искривлять линию.

При Ленине была правильная линия, но именно Ленин указывал как аппарат своими антипролетарскими методами превращает правильную линию в ее противоположность.

«Машина идет не туда, куда ее направляют коммунисты, а туда, куда направляет кто-то, не то спекулянты, не то частно-хозяйственные капиталисты, или те и другие. Машина едет не совсем так, а часто совсем не так, как воображает тот, кто у руля этой машины сидит», так выражался Ленин на последнем партс’езде, на котором ему пришлось выступать. То, что сигнализировал тогда Ленин — как доказательство влияния буржуазии на наш аппарат, развилось благодаря политике центристской верхушки в подборе людей не по их способности, опытности и испытанной честности, а исключительно по принципу приспособляемости, дало тот пышный бюрократический букет, отдельные цветки которого носят имена всех наших крупных городов: Смоленск, Астрахань, Баку и пр. Центризм не создал бюрократизма. Он его унаследовал с другими общими бытовыми, культурными и пр. условиями нашей страны. Однако, вместо того, чтобы бороться с бюрократизмом, центризм развернул его в систему управления, перенес его с советского аппарата на партийный и придал последнему формы и размеры совершенно неслыханные, совершенно неоправдываемые той ролью политического руководства, которую должна играть партия. Сверх того центристское руководство возвело в коммунистические догматы («организованные принципы ленинизма») методы командования и принуждения, утончив и обработав их до редко достигнутой в истории бюрократической виртуозности. Именно с помощью этих деморализующих методов, превращающих мыслящих коммунистов в машины, убивающих волю, характер, человеческое достоинство, — центристская верхушка успела превратиться в несменяемую и неприкосновенную олигархию, подменившую собою класс и партию. Капитулянты не любят больше говорить о партрежиме и партбюрократии, это все им кажется ныне вполне естественным, как бы присущим пролетарской диктатуре. С момента, когда капитулянты решили добиваться своего места под нашим советским бюрократическим солнцем, сталинский режим превратился для них в лучший из лучших: демократический, рабочий и партийный. Особенно циничным апологетом его стал теперь Радек, с развязностью грозящий своим бывшим товарищам 58 статьей. В своем заявлении от 13 июля все три «выдвиженца» стараются отстоять те методы руководства, которые внутри страны способствовали глубокому разложению аппарата, а вне ее пределов способствовали урону пролетарской диктатуры. Те, кто говорят о партийной демократии, в том числе, очевидно, и Ленин, суть ни кто иные, как вульгарные либералы, борющиеся за отвлеченную свободу! Между тем борьба с возрождающимся и наглеющим классовым врагом и впредь будет упираться в неправильный архиненормальный партрежим.

Старые методы уже осуждены, они провалились с треском. Это сознает центристская верхушка, но как всегда она стремится сбросить с себя ответственность, пустить пыль в глаза, обмануть массы, справедливому возмущению которых бросают в жертву несколько козлов отпущения. Она старается обмануть массу еще и так называемой самокритикой. Всякому позволено критиковать самого себя, но главные и ответственные виновники, они не только себя не критикуют, но и не могут допустить, чтобы их критиковала партия. Они одарены божественным атрибутом непогрешности.

Однако скрыть положение от партии и рабочего класса они не в состоянии. Вопрос стал ребром и на него нужно дать ответ и ответ этот должен быть дан без всякого промедления. Перед партией два пути. Либо она окажется способной дать пролетарской диктатуре ту, основанную на доверии организацию управления, о которой говорил Ленин; будет в состоянии установить рабочую демократию; с’умеет обуздать разнузданный и самодурствующий аппарат, злоупотребления, безхозяйственность, неспособность которого стоят сотни и сотни миллионов рублей, помимо страшнейшего морального вреда, который он наносит пролетарской диктатуре. Либо, партия окажется достаточно зрелой, чтобы сделать все это, либо же она будет способствовать — против своей воли и к величайшему для себя, революции и коммунизма вреду — классовому врагу, который в таком случае ворвется в нашу советскую крепость под знаменем лживой, лицемерной и подлой буржуазной демократии, чтобы проложить затем дорогу безудержному фашизму. Или — или. Другого выхода нет.

 

Метки:

Х. Г. РАКОВСКИЙ О КАПИТУЛЯЦИИ И КАПИТУЛЯНТАХ


Одновременно с выработкой Заявления Раковский, Окуджава и Коссиор выработали обширные принципиальные тезисы, в которых характеризуют положение в стране и в партии определяют смысл и задачи Заявления 22 августа. Эти тезисы в рукописном виде получили широкое распространение в ссылке и в стране. С значительным запозданием до нас дошло два экземпляра заключительной главы тезисов, представляющей во всех отношениях замечательный документ. Ввиду его обширных размеров мы можем его дать здесь только в выдержках.

Так как некоторые очень «радикальные» критики видели в Заявлении Раковского и др. чуть ли не капитулянтство, то мы прежде всего даем здесь ту часть тезисов, где Раковский характеризует капитулянтов (Радека, Преображенского и Смилгу) и капитулянтское течение вообще.

Уход капитулянтов из оппозиции послужил толчком к оформлению того кризиса, который назревал в оппозиции (массовые аресты, повсеместные провокации, изолятор, тяжелое материальное положение ссылки, вследствие сокращения на половину пособия, изгнание Л. Троцкого, и пр., с другой стороны, некоторый разброд, вызванный среди оппозиции «левым курсом» центристской верхушки). Без жестоких репрессий левый курс толкнул бы в ряды оппозиции новых сторонников, так как он означал идейное банкротство центризма. Но так же верно сказать, что без нового курса — репрессии не имели бы того эффекта, которого они достигли. «Левый курс» сыграл роль фигового листка центристского разложения и оппортунизма.

Излишне давать характеристику рапрессиям. Отметим лишь, что они не только выражались в открытом насилии, но и в лишении оппозиции элементарных прав переписки и в той своеобразной «технической помощи», которую ГПУ оказывало капитулянтам, доходящей до того, что аппарат сам, по крайней мере в некоторых местах распространял документы капитулянтов. Некоторые капитулянты, оставаясь в оппозиции, действовали по инструкциям аппарата (Ищенко) или по предварительному соглашению с ним (переговоры Преображенского с Ярославским и Преображенского с Оржаникидзе, о том, что «обстрел» оппозиции будет происходить с двух берегов: центристского и капитулянтского). Оппозиция была взята между двух огней. Пресловутая «свобода переписки» сводилась фактически к реальной свободе для одних лишь капитулянтов и к отвлеченной «свободе» для ленинской оппозиции. Но нужно еще заметить, что и здесь применяется своеобразная дифференцированная почтовая политика: документы капитулянтов не допускались к таким товарищам, со стороны которых можно было ожидать решительного отпора. Ответы на капитулянтские документы изымались целиком.

Идейный кризис начался еще в апреле прошлого года. Зачинщиками «переоценки ценностей» выступили Преображенский и Радек, первый — с известной последовательностью, второй, по обыкновению, виляя и делая прыжки от самой левой позиции на самую правую и обратно. Радек, между прочим, осуждал Преображенского за его переговоры с Ярославским.

Преображенский писал и говорил примерно следующее: «Центристское руководство начинает выполнять одну часть платформы, ее экономическую часть, что касается политической части платформы — ее осуществит сама жизнь. Оппозиция выполнила свою историческую миссию, она исчерпала себя. Она должна вернуться в партию и положиться на естественный ход вещей».

Таким образом, вопрос о понимании платформы создал два лагеря: революционный, ленинский, борющийся за осуществление всей своей платформы, как раньше партия боролась за всю программу, и оппортунистски-капитулянтский, выразивший готовность удовлетвориться «индустриализацией» и колхознымъ строительством, не задумавшись над тем, что без осуществления политической части платформы, все социалистическое строительство может полететь вверх тормашками.

Оппозиция, вышедшая из партии, не свободна в известных своих частях от недостатков и навыков, которые аппарат воспитывал годами. Она не свободна, прежде всего, от некоторой доли обывательщины. В особенности, бюрократический атавизм живуч у тех, которые стояли ближе к верхушке в самой партии или в советском аппарате. Она заражена отчасти фетишизмом партбилета в противоположность верности партии, ее идеям, ее исторической задаче, — верности, присущей лишь тем, которые и дальше хотят бороться за реформу партии; она не свободна, наконец, от той вреднейшей психологии фальсификаторов ленинизма, которую воспитал так же аппарат. Поэтому каждый капитулянт, удирая из оппозиции, не преминет лягнуть Троцкого своими — подкованным Ярославско-Радековскими гвоздями — копытцем. При иных условиях это аппаратное наследие было бы легко изжито. В теперешних условиях тяжкого нажима оно выступает на теле оппозиции в виде капитулянтской сыпи. Отсев непродумавших до конца платформу, мечтающих о спокойном уюте, наивно прикрывающихся при этом желанием участвовать в «грандиозных боях», был неизбежен. Больше того, этот отсев может внести оздоровление в ряды оппозиции. В ней останутся те, которые не видят в платформе своего рода ресторанной карточки, из которой каждый выбирает блюдо по своему вкусу. Платформа была и остается боевымъ знаменемъ ленинизма, и лишь полное ее осуществление выведет партию и пролетарскую страну из тупика, в который их загнало центристское руководство.

Кто понимает, что именно борьба оппозиции есть тот «грандиозный бой», от исхода которого зависит будущее социалистического строительства, судьба советской власти, мировой революции, тот своего поста не покинет.

В тезисах капитулянтов лейтмотивом повторялась одна и та же мысль: нужно вернуться в партию. Человек, не знающий истории нашего исключения из партии, может думать, что мы сами вышли из нее и добровольно отправились в ссылку. Ставить такой вопрос, значит переносить ответственность за наше пребывание в ссылке и нахождение вне партии с право-центристского руководства на оппозицию.

Мы были в партии и желали оставаться в ней и тогда, когда право-центристское руководство отрицало самую необходимость составления какой бы то ни было пятилетки и спокойно подталкивало «врастание кулака в социализм». Тем паче хотим мы быть в партии теперь, когда в ней происходит — хотя бы в одной ее части — левый поворот, и когда ей предстоит выполнить гигантские задачи. Но перед нами стоит вопрос совсем иного порядка: согласны ли мы сойти с ленинской линии в угоду центристскому оппортунизму? Самый большой враг пролетарской диктатуры — бесчестное отношение к убеждениям. Если партруководство, уподобляясь католической церкви, которая у ложа умирающих атеистов, вынуждает обращение на путь католицизма, вымогает у оппозиционеров признание в мнимых ошибках и отказ от своих ленинских убеждений, теряет тем самым всякое право на уважение к себе, то и оппозиционер, который в течение ночи меняет свои убеждения, заслуживает лишь полного презрения. Эта практика развивает шумливое, легкомысленное, скептическое отношение к ленинизму, типичным представителемъ чего опять-таки стал Радек, щедро разбрасывавший направо и налево свои обывательские афоризмы насчет «умеренности». Щедринские типы вечны. Их воспроизводит каждая эпоха общественно-политического упадка, меняя только их исторические костюмы.

Один из любимых приемов капитулянтов — сеять панику, изображая теперешнее положение в стране, как «предкронштадское» выражение Преображенского). По дороге в Москве на Ишимском вокзале Радек представлял борьбу между правыми и центром подобно тому, что происходило в Конвенте накануне 9-го термидора. Он говорил: «они друг другу готовят аресты…» Радек указал еще, что правые могут захватить большинство в ЦК и ЦКК, хотя на примерно 300 членов и кандидатов правые на последнем пленуме собрали не больше дюжины голосов. Те же самые люди, которые утверждают, в своем заявлении от 13 июля, что центристское руководство окончательно предупредило сползание или «скат» (как деликатно они выражаются, чтобы сберечь девственную стыдливость руководства) говорят, как видим, в других случаях совсем обратное. Чему верить? Но если даже принять первую гипотезу, следует ли отсюда, что мы должны принести ленинизм в жертву центристскому оппортунизму? Конечно, нет! Радек это отлично понимал в краткие периоды идейного просветления. В прошлом году, после июльского пленума ЦК, он писал Раковскому в Астрахань, что Сталин сдал полностью позицию, что правые захватят власть, что термидор на пороге, и то, что должна делать ленинская оппозиция, это сберечь теоретическое наследие ленинизма. Политик должен учитывать возможные варианты событий в будущем, но его тактика превратилась бы в рискованный авантюризм, еслибы он ее строил лишь на смутных предположениях. Насколько это недопустимо, показывает следующий небольшой пример: Ив. Н. Смирнов предполагал, что ЦК, ввиду тяжелого положения страны, не будет требовать от тройки капитулянтского документа. Но увидев, что переговоры затягиваются, И. Смирнов пишет в открытке от 12 июля: «думаю, что облегчение кризиса (урожай) сыграло здесь определенную роль». Между прочим сами капитулянты распространяют слухи о примиренческих настроениях у центристской верхушки к правым в связи с тем же хорошим урожаем. Вряд ли и эти настроения прочны. Ликвидация правых вождей, снятие их с руководящих постов представляется делом решенным.

Центристская верхушка расчистила себе дорогу слева и справа для маневрирования. Если она решится на новый сдвиг вправо устранение правых вождей страхует ее от потери власти. Точно так же ей необходимо устранение левой оппозиции: устранить политическую группу, которая могла бы возглавить левое течение в партии и которая теперь в частности борется против бюрократического способа рационализации за счет рабочего класса. В ответ на вопрос о Троцком Радек сказал в Ишиме: «нам придется, может быть, итти на уступки крестьянам, а Троцкий будет обвинять нас в термидорианстве». Следует ли предполагать, что до навостренного уха Радека дошли уже какие либо слухи, или желая угодить сокровенным желаниям центристского руководства, этот политический «комсомолец» авансом кричит «всегда готов»? Никто не может ручаться, что центризм не переметнется в случае новой хлебной стачки, напротив, это даже очень вероятно: со 107 ст. против кулака — на нео-нэп.

Заявление тройки от 13 июля представляет собой фальшивый и опортунистический документ. Одна его часть является продолжением той работы, которую уже в течение года и особенно в последние месяцы, вела тройка, распространяя ложные представления о господствующих в оппозиции взглядах. Возводя на Троцкого и оппозицию обвинение будто бы они утверждают, что у власти не рабочий класс, что Троцкий производит «ревизию ленинизма» и оппозиция в целом идет к созданию второй партии — тройка капитулянтов тем самым снабжала партруководство новым оружием для дальнейших репрессий против оппозиции. Другой своей частью заявление от 13 июля пытается реабилитировать не только большинство Ц. К., но и всю политику право-центристского блока в прошлом. Политика право-центристского блока, способствовавшая укреплению классового врага, изображается теперь, как ленинская; наоборот, политика ленинской оппозиции, оказавшая прямое влияние на выпрямление, хотя бы и частичное, линии партии — представлена, как антиленинская. Заявлением от 13 июля тройка открыто вступила на путь той софистикации ленинизма, которой занимается большинство.

Вместо марксистской дискуссии вокруг конкретных изменений, которые произошли в советском государстве (в ее экономических, политических и правовых учреждениях и в соотножении классов в стране) за период ее существования, капитулянты открыли метафизический спор вокруг «природы» и «сути» пролетарской диктатуры вообще. Они уподобляются метафизикам, схоластам и софистам, переливающим из пустого в порожнее, против которых восстает каждая страница и каждая строка из сочинений Маркса, Энгельса и Ленина. Этот никчемный, с точки зрения исторического материализма, спор преследовал, однако, определенную практическую цель. Бесцеремонно искажая тексты, взятые из документов своих противников, подменяя систематически понятия «центризма», «центристская верхушка», словами «советская власть», «пролетарская диктатура», со ступеньки на ступеньку капитулянты хотели притти к тому, чтобы об’явить центризм стопроцентным ленинизмом. Иначе, как теоретическим подлогом такой способ полемики назвать нельзя.

В своем документе капитулянты пишут: «Мы упустили из виду (!), что политика Ц. К. была и остается ленинской». Спрашивается, как же она «была» ленинской, когда наполовину эта политика делалась правыми, на борьбу с которыми капитулянты призывают в том же документе? Но от людей, ставших на путь идейной капитуляции, нельзя требовать, чтобы они увязывали концы с концами. Тройка еще до подачи заявления подготовляла товарищей из ссылки к своей «эволюции». Уже в письме Радека отъ 21-V в Барнаул изчезает слово «центризм» и вместо него появляется «сталинское ядро», которое, оказывается, левее рабочего сектора партии. В документе «Вопросы и ответы» — комментарии к тому проекту заявления, с которым Преображенский уехал в Москву, — слово «центризм» фигурирует уже в кавычках. Но, обивая пороги ЦКК, Преображенский растерял как кавычки, так и само слово вместе со своим проектом заявления. Утверждают, что этот проект был составлен в единственном экземпляре. Вероятно, Преображенский не хотел оставлять материальных следов тех быстрых метаморфоз, на которые обречена была его социологическая «природа». Не осталось ничего и от героических поз, которые принимал против центризма Смилга, на пути из Минусинска в Москву.

Основным спором между капитулянтами и ленинской оппозицией был и остается центризм. Иванам, не помнящим родства, нужно показать, как его определяла платформа. Центризм, как свидетельствует его название, является течением межеумочным, не отражающим последовательно ни интересы пролетариата, ни интересы буржуазии. Центризм отличается эклектизмом. Он внес в коммунизм собственные идейные суррогаты, вроде построения социализма в одной стране, безконфликтного развития социалистического хозяйства, осереднячивание деревни, и т. п. измышления. Платформа считала, что базой центризма являются «управленцы» — партийная и советская бюрократия, все более и более отрывающаяся от рабочего класса, стремящаяся к несменяемости, а по Преображенскому в «Вопросах и ответах» и к потомственности.

Третья особенность «аппаратно-центристской группы» заключается, на основании платформы, в стремлении «подменить собою партию»; в захвате в свои руки все больше и больше власти; в высокомерном и презрительном отношении к массам — особенно к неквалифицированным рабочим и батракам; в нетерпимости дискуссий и преследовании левой оппозиции («огонь налево»).

Бессильные бороться с ленинской оппозицией при помощи платформы, понимая, что метафизической эквилибристикой вокруг «сути» власти, нельзя приобрести в значительном числе сторонников, капитулянты пустились на клевету — излюбленное средство всякого теоретически битого течения. Они обвиняли Троцкого в заигрывании с «идеей» восстания и «идеей блока с правыми». Двойное лицемерие, когда такие обвинения идут со стороны людей, которым известна полная и всегдашняя лойальность Троцкого не только к советской власти, но и к политическим противникам по партии. С их стороны такого рода обвинения являются демагогическим приемом для того, чтобы прикрыть свои собственные симпатии к правым. Это относится в особенности к Радеку, который уже уличен в том, что, находясь в ссылке, он не скрывал своих симпатий к брандлеровцам. Впоследствии Радек дал своему поведению запутанные об’яснения, вроде тех, которые он стал давать, когда его уличили в том, что именно он, Радек, а не кто другой, настаивал в январе 1928 года перед Троцким на даче интервью (вернее: большого политического заявления) московскому корреспонденту «Берлинер-Тагеблатт». Эти мнимые враги правых теперь вместе с последними и вместе с центром будут душить ленинскую оппозицию.

Высылка Троцкого об’единила право-центристское руководство с капитулянтами. От Бухарина, голосовавшего за эту высылку, до Радека и Смилги образовался единый фронт, против ленинской оппозиции. Можно сказать с уверенностью, что центристское руководство, совершая свой термидорианский акт, расчитывало облегчить этим работу капитулянтов. В свою очередь Радек и Смилга, начавшие кампанию отмежевания от Троцкого, шли на выручку партруководству. Если бы последнее не было уверено в том, что найдет поддержку у капитулянтов, оно не решилось бы пойти на совершенное им безумие.

 

Метки:

К 12-Й ГОДОВЩИНЕ ОКТЯБРЯ


12-я годовщина застигает советскую республику в таком состоянии, когда крупнейшие успехи сочетаются с крупнейшими трудностями, при чем, одновременно растут и те и другие. В этом — главная черта положения и его главная загадка.

Промышленность делала и делает завоевания, небывалые под углом зрения капиталистических масштабов. Гораздо менее значительные, но все же несомненные успехи сделало за последние годы и сельское хозяйство. В то же время мы наблюдаем совершенно парадоксальное явление: на рынке царит жестокий товарный голод, который, несмотря на успехи хозяйства, переходит из года в год, достигая в известные периоды крайнего обострения. Не хватает нужнейших промышленных товаров, несмотря на бурный рост промышленности. Но особенно острый и прямо-таки невыносимый характер получает недостаток сельско-хозяйственных продуктов, несмотря на преобладающий крестьянский характер страны.

Что означают эти противоречия? Они имеют причины двоякого рода.

Причины основного характера коренятся в об’ективном положении экономически-отсталой страны, которая, в силу исторической диалектики первой оказалась вынуждена притти к диктатуре пролетариата и к социалистическому строительству. Причины второго рода коренятся в ложной политике руководства поддающегося влияниям мелкой буржуазии, ведущего коньюнктурную политику, неспособного своевременно понять обстановку и наиболее рационально использовать экономические и политические рессурсы диктатуры.

Советское государство не платит процентов по старым долгам. Оно не несет или почти не несет дани в пользу дворянства, банкиров, фабрикантов и проч. Эти два обстоятельства, особенно, второе, создают сами по себе крупный фонд индустриализацiи страны.

Об’единение промышленности и транспорта в руках одного хозяина — рабочего государства, необходимое условие планового хозяйства, открыло неисчерпаемые возможности целесообразного применения сил и средств, а значит, и ускоренiя хозяйственного роста страны.

Таков гигантский актив октябрьского переворота. Пассивом — не самой революции, а тех условий, в каких она совершилась — являются: низкий уровень капиталистического развития царской России; распыленный и крайне отсталый характер крестьянского хозяйства; культурная отсталость народных масс, наконец, изолированное положение советской республики, окруженной гораздо более богатым и могущественным капиталистическим миром.

Необходимость ежегодно расходовать сотни миллионов рублей на армию и флот является наиболее непосредственным и явным результатом враждебного капиталистического окружения.

Другим последствием его является монополия внешней торговли, которая столь же повелительно навязывается советской республике, как и армия и флот. Упразднение или хотя бы ослабление монополии внешней торговли (Сталин покушался на это под влиянием Сокольникова в конце 1922 года) означало бы не только возвращение России на путь капитализма, но и превращение ее в полуколониальную страну. Но нельзя забывать, что монополия внешней торговли означает механическое выключение России из того международного разделения труда, на основе которого совершалось ее капиталистическое развитие. Непосредственным последствием этого явилось — при общем росте хозяйства — чрезвычайное уменьшение внешней торговли. Быстрый рост средств, идущих на индустриализацию, вызывается поэтому, в значительной степени, необходимостью для советской республики самой производить все то, что буржуазной Россией на более выгодных условиях получалось из-заграницы. При наличии социалистического режима в других странах, монополия внешней торговли, разумеется, была бы не нужна, и СССР получал бы недостающие ему продукты из более передовых стран на условиях несравненно более выгодных, чем они получались буржуазной Россией. В нынешней же обстановке монополия внешней торговли, абсолютно необходимая для ограждения социалистических основ хозяйства, требует гигантских вкладов в промышленность для простого самосохраненiя страны. Отсюда, при высоком проценте общего роста промышленности, хронический недостаток готовых промышленных изделий.

Распыленный характер крестьянского хозяйства, унаследованный от прошлого, был еще более усилен октябрьским переворотом, поскольку первым его словом была демократическая аграрная революция.

Распыленность земледелия представляла бы серьезные затруднения для социалистического переустройства сельского хозяйства России даже в том случае, если бы пролетариат стоял уже у власти в более передовых странах. Трудности эти во много раз больше теперь, когда страна октябрьской революции целиком предоставлена самой себе. Между тем, крайне медленный темп социалистического переустройства деревни ведет, в свою очередь, к дальнейшему дроблению крестьянских хозяйств, а значит и к усилению их потребительского характера. Это одна из причин недостатка сельско-хозяйственных продуктов.

Не меньшее значение имеют высокие цены на промышленные продукты. Этими ценами промышленность должна оплачивать свой переход от отсталых к более высоким техническим формам и в то же время обеспечивать все новые и новые вложения в такие отрасли промышленности, которые стали необходимы вследствие режима монополии внешней торговли. Другими словами: деревня платит большую дань в пользу социалистической промышленности.

Крестьянство строго различает совершение большевиками демократической аграрной революции и заложение ими фундамента социалистической революции. Переход в руки крестьян помещичьей и государственной земли — демократический переворот — принес им, путем освобождения от уплаты земельной ренты, около полумиллиарда рублей выгоды. Но крестьяне переплачивают, благодаря ножницам цен, в пользу государственной промышленности, гораздо большую сумму. Таким образом, баланс двух революций, демократической и пролетарской, соединенных в октябре, сводится для крестьянства все еще с минусом в сотни миллионов рублей. Это есть несомненный и притом важнейший факт для оценки не только экономического, но и политического положения в стране. Этому факту надо уметь смотреть прямо в лицо. Он лежит в основе натянутых отношений между крестьянством и советским правительством.

Замедленный рост крестьянского хозяйства, дальнейшее его распыление, ножницы сельско-хозяйственных и промышленных цен — словом, хозяйственные затруднения деревни создают благоприятные условия для роста кулачества и для завоевания им в деревне влияния, непропорционально большого по сравнению с численностью кулачества и находящимися в его руках материальными средствами. Избытки хлеба, имеющиеся главным образом у деревенской верхушки, идут на закабаление деревенской бедноты, на спекулятивную продажу мелко-буржуазным элементам города и выключаются, таким образом, из государственного оборота. Хлеба не хватает не только для экспорта, но и для внутренних потребностей. Крайне урезанные размеры экспорта ведут к необходимости не только совершенно отказаться от импорта готовых изделий, но и урезывать до крайности импорт машин и промышленного сырья, что, в свою очередь вынуждает оплачивать каждый шаг индустриализации чрезвычайным напряжением хозяйственных средств.

Таково основное об’яснение того, почему, при общем под’еме хозяйства и при чрезвычайно быстром темпе индустриализации, советская республика не выходит из режима «хвостов», который представляет собою самый яркий аргумент против теории социализма в отдельной стране.

Но хвосты являются аргументом также и против официальной хозяйственной практики. Здесь от об’ективных причин мы переходим к суб’ективным, т. е. прежде всего к политике руководства. Несомненно, что даже самое правильное и дальновидное руководство не могло бы привести СССР к построению социализма в национальных рамках, отгороженных от мирового хозяйства монополией внешней торговли. Если бы пролетарская революция в передовых капиталистических странах оказалась отсроченной на десятки лет, то диктатура пролетариата в советской республике неизбежно пала бы жертвой хозяйственных противоречий, — в их чистом виде или в сочетании с военной интервенцией. В переводе на язык политики это означает: судьба советской республики при охарактеризованных выше условиях, определяется, как внутренним хозяйственным руководством, так и руководством революционной борьбой международного пролетариата. В последнем счете решает именно этот последний фактор.

Правильное хозяйственное руководство в СССР означает такое использование рессурсов и возможностей, при котором социалистическое продвижение вперед сопровождается подлинным и ощутимым улучшением положения трудящихся масс. Дело идет сейчас практически совсем не о том, чтоб «перегнать» все мировое хозяйство — задача фантастическая, — а о том, чтобы упрочить индустриальные основы пролетарской диктатуры и улучшить положение трудящихся, укрепляя политическую предпосылку диктатуры, т. е. союз пролетариата с неэксплоататорским крестьянством.

Правильная политика в СССР должна как можно дольше продлить существование диктатуры в условиях изоляции. Правильная политика Коминтерна должна как можно более приблизить победу пролетариата в передовых странах. В известной точке эти две линии должны сомкнуться. Только при этом условии нынешний противоречивый советский режим получит возможность — без термидора, контр-революций и новых революций — развиться в социалистическое общество с расширяющейся базой, которая в конечном итоге должна охватить весь земной шар.

Время, которое является важнейшим фактором политики вообще, в вопросе о судьбе СССР имеет решающий характер. Между тем, нынешнее руководство, начиная с 23-го года делало все для упущения времени. 1923, 24 и 25 годы прошли в борьбе против так называемой «сверхиндустриализации», под именем которой понималось требование оппозиции ускорить темп промышленного развития; против планового начала и против хозяйственного предвидения вообще. Ускорение темпа индустриализации происходило эмпирически, толчками, с грубой ломкой на-ходу, что чрезвычайно увеличивало накладные расходы строительства и отягощало положение трудящихся масс. Выработки пятилетнего плана оппозиция требовала шесть лет тому назад. Тогда это требование встречалось издевательствами, совершенно в духе мелкого хозяйчика, который боится больших задач и больших перспектив. Мы это называли меньшевизмом в экономике. Еще в апреле 1928 года Сталин утверждал, например, что днепровская гидростанция нам также мало нужна, как грамофон мужику, и наряду с этим начисто отрицал зависимость темпа нашего хозяйственного развития от развития мирового.

Пятилетний план явился с запозданием на пять лет. Ошибки, перестройки и поправки последних лет происходили вне общего плана, и по этому одному немногому научили руководство. Нельзя тут же не напомнить, что первый набросок пятилетнего плана, изготовленный в 1928 году, был полностью проникнут духом крохоборчества, минимализма, хозяйственной трусости. Этот проект подвергнут был беспощадной критике в платформе оппозиции. Только под действием нашей критики, опиравшейся на живые потребности хозяйственного развития, пятилетний план был в течение года перестроен с начала до конца. Все доводы против «сверхиндустриализации» были внезапно отброшены. Аппарат, работавший в течение нескольких лет в духе хозяйственного меньшевизма, получил приказ признать ересью все, что вчера считалось священным писанием и наоборот, превратить в официальные цифры те ереси, которые вчера назывались «троцкизмом». Аппарат — и коммунисты и специалисты — был к этому заданию совершенно не подготовлен: он воспитывался в прямо противоположном духе. Первые попытки сопротивления или робкие требования об’яснений встречали сейчас же суровую кару. Да и как иначе? Допустить об’яснения значило бы раскрыть, что руководство идейно обанкротилось, растеряв все свои теоретические предпосылки. Аппарат молча подчинился и на этот раз. Руководителю плановой работы приписывают такую формулу: лучше стоять (т. е. выступать) за высокий темп развития, чем сидеть (в тюрьме) — за низкий».

Если новый план вырабатывался из-под палки, то не трудно себе представить, на какие сопротивления он будет наталкиваться при своем проведении со стороны того самого аппарата, девять десятых состава которого правее всех официальных правых. Левое крыло, с платформы которого списаны основные идеи нового пятилетнего плана, продолжает тем временем пребывать под градом репрессий и клевет. Аппарат живет в ожидании новых перемен и поворотов, не решаясь даже призвать на помощь союз деревенской бедноты. Партия ставится каждый раз перед совершившимся фактом. Аппарат ей не верит и боится ее. В этих условиях никто не видит в новой пятилетке выражения продуманного и сколько-нибудь обеспеченного левого курса. Никто, кроме кучки капитулянтов.

То же самое приходится сказать в отношении политики Коминтерна. От союза с Чан-Кай-Ши, от теории «блока четырех классов», от лозунга рабоче-крестьянских партий, от дружбы с генеральным советом, зарезавшим всеобщую стачку, Коминтерн в 24 часа перешел к лозунгу: никаких соглашений с реформистами, борьба против социалфашизма за овладение улицей. Новый острый зигзаг построен на теории «третьего периода», как бы специально приуроченной для сеяния иллюзий, поощрения авантюр и подготовки нового очередного поворота — вправо.

12-ая годовщина Октябрьской революции застигает таким образом и советскую республику и Интернационал среди величайших трудностей и противоречий, которые, методом от обратного, доказывают правильность марксистской теории социалистической революции. Вместе с Лениным мы входили в Октябрьскую революцию с глубоким убеждением в том, что переворот в России не может иметь самостоятельного и законченного характера. Мы считали, что он является лишь первым звеном мировой революции, при чем судьба этого звена решается судьбой всей цепи. Мы остаемся на этой позиции и сейчас. Успехи социалистического строительства растут вместе с его противоречиями, и успехи были бы неизбежно поглощены противоречиями, если б советская республика не была поддержана в дальнейшем успехами международной революции.

Исключение из партии и свирепые преследования революционного крыла в Советской республике является ярким политическим выражением противоречий изолированной пролетарской революции в отсталой стране. Как ни парадоксален тот факт, что Беседовские — а им нет числа — сперва исключают Раковских, а затем переходят при подходящей окази к белым, — факт этот тем не менее закономерен.

Спиноза учил: «не смеяться, не плакать, а понимать». Понимать, чтобы и дальше бороться за Октябрьскую революцию.

13-й год будет годом обострения противоречий. Обессиленная и придушенная партия может оказаться застигнутой врасплох. При первой большой трудности Беседовские всех родов оружия поднимут голову. Центристский аппарат покажет, что он аппарат и — ничего более. Пролетарскому ядру понадобится руководство. Его сможет дать только закаленная в борьбе коммунистическая левая.

Мы встречаем 13-й год в ссылках, в тюрьмах, в изгнании, но мы встречаем его без малейшаго пессимизма.

Принцип пролетарской диктатуры вошел в историю прочно. Он показал гигантское могущество молодого революционного класса, руководимого партией, которая знаетъ, чего хочет, и умеет сочетать свою волю с ходом об’ективного развития.

Эти 12 лет показали, что рабочий класс даже отсталой страны не только может обходиться без банкира, помещика, и капиталиста, но и способен сообщить промышленности гораздо более быстрое развитие, чем она знала при господстве эксплоататоров.

Эти 12 лет показали, что централизованное плановое хозяйство имеет неизмеримые преимущества над капиталистической анархией, хотя бы и представленной могущественными трестами, борющимися между собой.

Все эти завоевания, все эти примеры, все эти уроки незыблемы. Они вошли в сознание и в практику мирового рабочего класса навсегда.

Мы ни в чем не раскаиваемся и ни от чего не отказываемся. Мы живем теми идеями и настроениями, какие двигали нами в дни Октября 1917 года. Через временные трудности мы глядим вперед. Каковы бы ни были излучины реки, она течет к океану.

Л. Троцкий.

Константинополь.

17 октября 1929 г.

 

Метки:

СТАЛИН ВСТУПИЛ В СОЮЗ С ШУМАНОМ И КЕРЕНСКИМ ПРОТИВ ЛЕНИНА И ТРОЦКОГО


В марте 1929 г. дрезденский издатель Шуман прибыл, по собственной инициативе, в Константинополь к Л. Д. Троцкому с предложением издать ряд его книг. В качестве рекомендации своего издательства Шуман привез свою собственную старую книгу о Карле Либкнехте, написанную в духе почитания великого революционера. Прежде, чем подписать договор, Троцкий запросил по телеграфу друзей в Берлине, нет ли каких-либо данных против Шумана. По несчастной случайности, о которой здесь не стоит рассказывать, ответная телеграмма прибыла с большим запозданием (свыше недели). Отсутствие телеграммы было, согласно условию, понято, как отсутствие возражений. Договор был подписан.

После этого Л. Д. Троцкий получил из Берлина сообщение о том, что Шуман несколько месяцев перед тем издал мемуары Керенского, заключающие в себе подробно размазанную клевету о связи большевиков с правительством Гогенцоллерна, о поездках Ленина в Берлин во время войны для переговоров с Людендорфом, о получении большевиками денег для разложения русской армии, и пр. и пр.

Так как Шуман в переговорах совершенно скрыл эту книгу от Троцкого, скрыл от него также свой проспект, в котором эта книга была рекламирована, с особыми восторгами издателя по поводу «разоблаченных» большевиков; то Л. Д. Троцкий, ввиду явного обмана, к которому прибег издатель во время переговоров, потребовал расторжения договора. По причине несогласия издателя дело перешло в суд. Авторитетные немецкие юристы не сомневались, что суд расторгнет договор, в виду того, что издатель сознательно скрыл от автора такое обстоятельство, которое для последнего, по всему характеру его деятельности, должно было иметь решающее политическое и моральное значение.

В виду безнадежности своего положения издатель Шуман стал оттягивать процесс, вводя в него новые и новые обстоятельства. Так, он заявил в документе от 18-го декабря берлинскому суду, будто отказ Троцкого от договора вызван ультимативным требованием Москвы, грозившей ему в противном случае прекратить выплату гонорара со стороны государственного издательства. В доказательство этого вздорного утверждения Шуман ссылался на заведующего отделом печати при берлинском полпредстве и требовал вызова его в качестве свидетеля.

Л. Д. Троцкий ответил, что никаких гонораров от госиздата он вообще не получает, никаких ультиматумов Москва ему не ставила и ставить не могла и что соответственное утверждение Шумана представляет чистейший вымысел, но что он, Троцкий, не возражает тем не менее против вызова заведующего берлинским отделом печати, хотя и не имеет никакого представления ни об этом лице, ни об его возможном отношении ки делу.

Уже в тот момент могло казаться странным, каким образом Шуман, только что издавший и рекламировавший архи-клеветническую книгу против Ленина, получил возможность ссылаться, в качестве свидетеля против Троцкого, на чиновника советского полпредства, который, по своей должности, не может не быть членом коммунистической партии, основанной Лениным. Дело казалось тем более странным, что назван чиновник, находящийся в Берлине, и что, следовательно, Шуман или его адвокат имели возможность в любой момент снестись с ним по телефону. С другой стороны, оставалось незыблемым, что утверждение, ради доказательства которого вызывался этот свидетель, является ложью на 100%.

Загадка получила, однако, раз’яснение в новом документе, внесенном издателем Шуманом в берлинский суд от 1-го февраля.

Издатель сообщает в этом новом документе, что он заключил с советским правительством в Москве, в лице государственного издательства, обширный договор на издание пятитомного сборника русских государственных актов. Как всегда в таких случаях, дело идет несомненно об издании, широко субсидируемом правительством. Шуман с понятным торжеством заявляет в своем документе, что советское правительство, которое, по его оценке, является «духовным и политическим наследником Ленина» (компетентность Шумана в этом вопросе очевидна), не встречает, в противоположность Троцкому, никаких препятствий к сотрудничеству с ним, Шуманом, издателем книги Керенского, характеризующей Ленина, как наемного агента Людендорфа.

В документ Шумана от 18-го декабря об договоре с Москвой не было еще и речи. Там была только глухая ссылка на заведующего берлинским отделом прессы и на какие-то свидетельские показания, которые могут быть получены от него. Ясно, что около того времени Шуман завязал какую-то связь с чиновником советского посольства в Берлине, и столь же ясно, что договор о пятитомном издании был заключен Шуманом после 18-го декабря, через посредство берлинского полпредства. Об этом с несомненностью свидетельствует новая ссылка Шумана на секретаря русского посольства в Берлине Якубовича. Этот момент надо особо подчеркнуть. Если 18-го декабря Шуман имел возможность лишь глухо сослаться на заведующего прессой, даже не называя его по имени, то 1-го февраля он получает уже возможность вызывать, в качестве свидетеля, такого ответственного дипломатического чиновника, как секретарь советского посольства в Берлине, коммунист Якубович.

О чем де должны по сути дела свидетельствовать чиновники советского посольства? Они должны свидетельствовать в пользу издателя книги Керенского. Они должны реабилитировать политическую честь Шумана. Они должны доказать немецкому суду, что Шуман вполне достоин доверия тех людей, которых сам Шуман в свою очередь называет за это «духовными и политическими наследниками Ленина».

Не может быть, разумеется, и речи о случайной передаче государственного заказа Шуману. В прошлом Шуман никогда не выполнял никаких заказов советского правительства. Еслиб он мог надеяться на такой отказ, он никогда не издал бы книгу Керенского и еще меньше он решился бы обратиться к Троцкому. Только разрыв Троцкого с Шуманом создал для него повод и возможность прощупать почву в советском посольстве. С другой стороны, только факт процесса между Троцким и Шуманом мог заинтересовать Москву этим издателем, причем, интерес Сталина выразился не в том, чтоб дискредитировать Шумана, распространителя гнусной книги против Ленина и большевиков вообще, а, наоборот, в том, чтобы поддержать Шумана против Троцкого. Это вполне в духе Сталина, соответствует его моральной физиономии и его методам, «грубым и нелойяльным» по характеристике Ленина.

Можно спросить себя, какую политическую цель, кроме личной мести, преследует при этом Сталин? Цель совершенно ясна, ибо вытекает из всей обстановки. Шуман имеет право на девять книг Троцкого. Если он выигрывает процесс, то книги оказываются в распоряжении Шумана, а Шуман сам — в распоряжении Сталина.

Достаточно известно, какие усилия делал Сталин для того, чтобы не допустить Троцкого в Германию. Чего он этим хотел достигнуть? Он не мог не понимать, что пользуясь правом убежища в Германии, Троцкий не смог бы заниматься активной политической деятельностью (выступать на собраниях, участвовать в организациях и т. д.). Единственная возможность, которая оставалась бы Троцкому — это открытая литературная деятельность. Этот единственный путь Сталин пытался преградить и, по крайней мере, затруднить всеми дипломатическими средствами. Он считал, и с полным основанием, что литературная деятельность Троцкого из Константинополя будет чрезвычайно затруднена. Тем не менее, работы Троцкого стали появляться в разных странах. Мы имеем самые достоверные сведения о том бешенстве, которое вызвало в тесном кружке Сталина появление «Автобиографии» Троцкого в Германии. На ряде совещаний обсуждались самые разнообразные меры, которые должны содействовать дальнейшей изоляции Троцкого, и прежде всего затруднить ему литературную деятельность. «Автобиография» появилась в Германии в середине ноября. В декабре были первые отклики печати, и пошли запросы из Москвы в Берлин, ответы из Берлина в Москву. С этим периодом совпадает первая разведка Шумана в полпредстве, подготовившая его глухую ссылку на заведующего отделом печати. Что завязанное знакомство получило развитие, и отнюдь не платоническое, об этом свидетельствует, как мы уже знаем, получение Шуманом солидного заказа, который, как и все государственные заказы такого рода, сопровождается, конечно, надлежащей субсидией. Покрывая Шумана авторитетом советского правительства перед судом, Сталин надеется облегчить ему выигрыш процесса, после чего распорядителем книг Троцкого в Германии оказывается Сталин — через посредство Шумана.

Что это значит, не трудно понять, если принять во внимание, что в Советской республике все без исключения книги Троцкого запрещены к обращению, из’яты из книжных магазинов и библиотек и почти целиком уничтожены.

Как сам Шуман понимает обязательства издателя, это он достаточно ясно показал в письмах к Л. Д. Троцкому, посвященных книге Керенского. Он бесцеремонно хвалился тем, что принятыми им мерами книга Керенского не получила и не получит того распространения, на которое она может быть могла бы расчитывать. Представитель интересов Троцкого д-р Франкфуртер со всей необходимой силой заклеймил этот циничный произвол Шумана по отношению к изданному им автору (хотя бы этим автором и был Керенский). У Шумана не может быть, разумеется, других правил морали по отношению к Троцкому, особенно в виду новой и совершенно специфической ориентации Шумана на Москву.

Характер договора между Шуманом и Троцким крайне облегчает к тому же всю эту интригу. Согласно договора Шуман обязан приступать к изданию следующего тома лишь после продажи 3.500 экземпляров предшествующего тома. В полном противоречии со всем тем, что Шуман говорил во время заключения договора, он настойчиво повторяет теперь, что нет и не может быть никакой надежды на широкий сбыт книг Троцкого в Германии. Он говорит, что эти книги вряд-ли могут разойтись в 3.000 экземплярах. Его интерес к книгам — чисто «идеальный» (!!). Ту же мысль развивал его адвокат на суде. Другими словами, Шуман подготовляет условия для «идеального» саботажа книг Троцкого. Не нужно доказывать, что издатель всегда или почти всегда имеет возможность воспрепятствовать распространению им же изданной книги. В данном случае Шуман отнюдь не рискует потерпеть от подобной операции убыток. Наоборот, пятитомное издание актов может, при соответственном маневрировании Шумана легко превратиться в 8-ми и 10-ти томное. Таково сейчас положение вещей. Сомнений нет: Сталин вступил с Шуманом в блок — против Троцкого и против исторической памяти Ленина.

В том же самом документе от 1-го февраля, в котором Шуман извещает суд о столь своевременно пришедшем заказе Сталина, он доводит до сведения суда, что Керенский вполне готов явиться на суд для того, чтобы доказать справедливость своих утверждений о том, что Ленин был наемным агентом Людендорфа. «Доказательства» Керенского разобраны в 25-ой главе «Автобиографии» Троцкого: они просто размазывают через 13 лет то, что старая царская контр-разведка пустила в оборот через мелкого плута и пьяницу прапорщика Ермоленко. Возвращаться здесь к этому глупому анекдоту нет надобности. Во всяком случае в ведущемся ныне процессе Шуман выступает против Ленина и Троцкого, имея на правом фланге Керенского, на левом — Сталина, а в резерве — прапорщика Ермоленко из царской разведки. Такова политическая суть процесса.

9 февраля 1930 г.

 

Метки:

РАСТВОРЕНИЕ ПАРТИИ В КЛАССЕ


В конце января 1930 г. об’явлен новый массовый набор рабочих в партию. Февральские номера «Правды» полны сообщениями о «грандиозном под’еме», «массовой тяге рабочих в партию» и т. д. ЦК уже успел дать директиву: «К XVI партс’езду обеспечить не менее половины состава партии из рабочих с производства» («Правда», 11 февраля). В переводе на язык цифр это значит, что в течении двух, приблизительно, месяцев в партию должно быть включено минимум около 150.000 новых членов*1. Поданных на сегодня заявлений уже больше 200.000. Число членов и кандидатов партии через несколько недель перевалит за 2 миллиона.

Все газетные сообщения подчеркивают коллективный характер подачи заявлений на прием в партию. Вступают бригадами, сменами, цехами и даже целыми заводами. Заводской цех, т.-е. несколько сот человек, во главе с мастерами, а порою и техниками и инженерами вливаются в партию. Состав ячеек увеличивается на 100, 200 и больше процентов. Процедура приема формально, как и всегда, индивидуальная, по существу же — прием коллективный. Газеты и партийное начальство торопят приемочные комиссии с оформлением (буквально) вновь поступающих. Центральная приемочная комиссия постановила «упростить прием в партию» («Правда», 4 марта). Между тем чисто формальный характер приема, крайне, поэтому, незначительный процент не принятых, отсутствие мало-мальски серьезного обсуждения кандидатур, словом весь этот антипартийный по существу метод кампании тревожит уже сейчас менее близоруких коммунистов.

Бюрократический наскок на рабочий класс, погоня за высоким процентом (почти всегда фиктивным) приводят к фактам, когда вербовщик, поймав за рукав отказывающегося вступить в партию, начинает его уговаривать, советывать и проч. В результате — замечает рабкор «Правды», — «в партию идут политически неграмотные, имеющие незначительный производственный стаж». К чему приводит эта политика, видно и по имеющимся частным результатам чистки партии. В одном из округов Донбасса (Юзовка), например, исключена и выбыла 1/3 производственных ячеек («Правда», 1 февраля). Суммарные результаты чистки должны еще более красноречиво показать, как аппарат, стирая границы между партией и классом, включает в нее сырую массу, которая не только не может перевариться в партийном котле, но благодаря ужасающим условиям внутрипартийного режима отталкивается, исключаясь или выбывая, а место выбывших «вливается» новый сырой материал. Проходные партийные ворота открыты широко.

Почти единственным, во всяком случае решающим критерием при приеме в партию является вопрос о производственной работе и «образцовой дисциплине» принимаемого. «Важнейшим показателем при приеме в партию считать активное участие рабочих в ударных бригадах, в соцсоревновании и действительно передовую роль их на производстве — такова директива ЦК ВКП («Правда», 11 февраля). В соцсоревновании участвовал? Сколько было прогулов? На сколько на заем подписался, не продал ли? Как помогаешь колхозу? и прочее в том же духе, вот вопросы, которые задают приемочные комиссии. Вопросы политические, партийные отсутствуют. (Нет даже «классического» троцкизма). Можно подумать, что речь идет о приеме в кооперацию, в профсоюз, настолько отсутствует партийность. Но зачем она сталинскому аппарату? Новые пополнения рассматриваются им, как «ударное» подспорье хозяйственным органам и только. Лишенные всякого политического кругозора, делячески-авантюристские руководители мыслят себе это — местами полупринудительное (ведь некуда поддаться. Все голосуют «за». «Кто против?» — спрашивает председатель. Таковых естественно не находится) — вовлечение цехов и заводов в партию, как средство поднятия производительности труда, как более успешное осуществление интенсификации и высоких темпов. Во что при этом превращается партия, существует ли она еще как партия, до этого им дела нет.

Еще в декабре 1929 г. темп притока рабочих в партию был очень низок. Сейчас «Правда» констатирует «неожиданный грандиозный перелом». Партийные организации застигнуты «врасплох». «На заводе произошло совершенно неожиданное и непредусмотренное: колонны рабочих, записывающихся в партию. Этого ячейка никак не могла ждать» («Правда»). Авторы и редакторы не замечают при этом, какой убийственный приговор выносится ими партийному режиму, какое ужасающее констатирование омертвения всех партийных тканей. Ведь, если исходить из того, что — по словам аппарата — в рабочем классе происходит мощный под’ем, а сам рядом сидящий аппарат ничего не знает, ничего «не ожидает», ничего «не предусматривает», то нужно признать, что он отделен от массы непроницаемой перегородкой. Один этот факт должен был бы и слепцам показать всю глубину пропасти, которую аппарат вырыл между собой и массой.

Почин коллективному вступлению в партию положил Коломенский завод. Он дал уже свыше 8.000 вступающих. «По коломенским рабочим должны равняться остальные» — призывает «Правда». Небезинтересно, поэтому, в двух словах остановиться на этом заводе*2. Коломенский завод производит машины (тракторы, паровозы, дизеля и пр.), расположен в ста с лишним километрах от Москвы. Пролетарский состав завода всегда считался в московской партийной организации отсталым, таким он и был на самом деле. Свыше 70 процентов рабочих не только «связано» с деревней, но и имеют свою хату, коровенку, огород и пр. Брат, отец коломенца крестьянствует, он работает на заводе и помогает им — хозяйство ведут вместе. Весь психологический уклад среднего коломенского рабочего — крестьянский. Свою работу на заводе он часто рассматривает лишь, как подспорье в крестьянском хозяйстве. Коломенский рабочий очень мало похож на питерского пролетария. И вот этот завод стал теперь авангардом рабочей армии, а Ленинград ее арьергардом. (На 14 марта Московская область дала свыше 90.000 вступающих, Ленинградская около — 30.000). И не случайно. Об’яснение этому факту надо искать не в городе, а в деревне, именно прежде всего в новой колхозной политике. Колхоз толкнул коломенского, подольского и мытищенского рабочего в партию. Его крестьянское бытие решило. Не вникая здесь в сложную колхозную проблему, мы все же укажем, что элемент страховки сыграл не малую роль. «Все равно итти в колхоз, так лучше уже коммунистом, — вольготнее будет». Он надеется таким путем легче получить кредит, инвентарь и пр. С другой стороны на заводе, — и это главное — беспартийный рабочий не видит сейчас большого различия между собою и партийцем. Почему и мне не пойти в партию, может быть будет легче — спрашивает он себя. Отняв у партийного, как и у беспартийного рабочего все права, сжав их в бюрократических тисках, узурпаторский аппарат обоих их превратил в бессловесных исполнителей. Ни беспартийный, ни партийный рабочий не смеют ни решать, ни критиковать, ни рассуждать. Широко открывая партийные двери, аппарат стирает границы между партией и классом. Партия перестает быть авангардом, партия перестает быть партией. Но именно к этому стремится аппарат. Одновременно с растворением партии в массе, аппарат все больше и больше возвышается над ними. Оба процесса идут параллельно, они дополняют друг друга. Наверху аппарат стал надпартийным учреждением, он бесконтролен, он непогрешим, он командует — внизу партия перестает существовать. Дальнейшее развитие этого процесса есть гибель, есть смерть партии как партии, — об этом надо сказать прямо, со всей решительностью.

Н. Маркин.

30 марта 1930 г.

*1 За 1929 г. в партию вошло 200.000 рабочих. Н. М.

*2 Интересны возрастные данные по заводу. Среди идущих в партию преобладают тридцати-сорокалетние — и это явление повсеместное. 50 процентов имеют производственный стаж свыше десяти лет. «Особенно отраден сдвиг, происходящий среди старых рабочих 20-30-40 лет, работающих на производстве» — пишет «Правда». Вряд ли этот факт «особенно отраден». Старый рабочий, которого не раскачал ни Октябрь, ни гражданская война — впереди. Молодняк, комсомольцы, т.-е. наиболее активная и передовая часть массы отстают. Симптом скорее тревожный, чем «отрадный». Н. М.

 

Метки:

ДА ИЛИ НЕТ?


(ПЕРВЫЙ ОТВЕТ ОТНОСИТЕЛЬНО УБИЙСТВА ТОВ. БЛЮМКИНА)

Официальная коммунистическая печать, как мы и предполагали, в течение ряда недель пыталась отмолчаться по вопросу об убийстве т. Блюмкина Сталиным. Но этот заговор молчания, наконец, прорван, по крайней мере в одном пункте. Венская «Роте Фане» вступила по вопросу о Блюмкине в полемику с социал-демократической печатью. Само собою разумеется, что социал-демократия не могла пройти мимо такого исключительного случая, чтобы не попытаться подправить на нем свою репутацию. Международная партия Носке, ответственная за гибель Либкнехта, Люксембург и тысяч лучших революционеров-рабочих должна, конечно, с жадностью ухватиться за расстрел сталинцами безупречного революционера. Не эта сторона дела нас интересует в данный момент. Независимо от происков, интриг и клевет социал-демократии, перед каждым революционным рабочим стоит вопрос: верно-ли, что Сталин расстрелял товарища Блюмкина за то, что он посетил Троцкого в Константинополе и попытался передать от него письмо единомышленникам в Москве? Если это верно, то каким именем надо назвать тех, которые подобными действиями бесчестят коммунизм? Только этот вопрос имеет значение. Ибо ясно, какой страшный удар подобное кровавое вероломство официального руководства должно нанести революционному престижу советской власти, не в среде буржуазии или «сочувствующих» интеллигентов, адвокатов, журналистов и писателей, которые на советский счет великодушно ездят на юбилеи и на курорты, — а частных революционных рабочих. Вот почему вопрос о судьбе Блюмкина надо раз’яснить до конца.

Что же говорит венская «Роте Фане» по существу дела? Она называет сообщение о расстреле Блюмкина «неуклюжей ложью, которую каждый осел увидит насквозь с первого взгляда». Это похоже на очень решительное опровержение. И мы были бы вполне готовы приветствовать решительный и категорический тон «Роте Фане». Действительно, факт сам по себе представляется настолько чудовищным, что первое и естественное движение всякого революционера — не поверить, опровергнуть и заклеймить клевету.

К сожалению, однако, опровержение становится дальше гораздо менее категорическим. И не случайно. «Роте Фане» откликнулось только 19-го февраля, т. е. через месяц-полтора после того, как весть эта проникла не только в буржуазную и социал-демократическую печать, но и была, в виде прямого запроса, поставлена в оппозиционной коммунистической печати. За эти несколько недель «Роте Фане» должна была навести справку, не могла не навести ее. Между тем, начав столь категорически, «Роте Фане» в дальнейших строках незаметно передвигает свое опровержение. Клевета уже как будто состоит в том, что Блюмкин был расстрелян «только потому, что он был троцкистом, этот беснословный Блюмкин!». Эта незаметная передвижка ударения представляет собою как бы осторожную страховку газеты и тем сразу лишает опровержение морального веса. Венская газета сталинцев явно оставляет двери открытыми для двух варьянтов: и для категорического отрицания самого факта, т.-е. убийства Блюмкина Сталиным, и для признания этого факта, но в другом, пока еще неподготовленном «освещении».

Почему «Роте Фане» называет Блюмкина «баснословным»? Что означает этот гнусный оттенок издевательства? Сомневается ли «Роте Фане» вообще в существовании Блюмкина (т.-е. в его бывшем существовании)? Сомневается ли «Роте Фане» в том, что Блюмкин был безупречный революционер, десятки раз доказывавший свое исключительное мужество и героическую преданность пролетариату? Сомневается ли «Роте Фане» в том, что Блюмкин расстрелян? Или же сомнение касается того только, что он был расстрелян за передачу письма Троцкого? Из статьи это неясно, причем неясность имеет умышленный характер. «Роте Фане» просто выжидает, какую версию выберет в конце концов Сталин.

Этот последний подготовляет тем временем свою версию издалека. Через некоторые советские газеты пущен слух, что какие-то «троцкисты» в Сибири во время перевозки войск против Чан-Кай-Ши саботировали железнодорожное движение, пускали под откос паровозы и проч. Это уже третья попытка Сталина амальгамировать оппозицию с контр-революционерами. Две первые постыдно сорвались. Сорвется, несомненно, и третья. Если Сталин решился тем не менее повторить свой презренный опыт, то только потому, что ему необходима все же какая-нибудь версия или об’яснения расстрела тов. Блюмкина.

Свою статью «Роте Фане» заканчивает панегириком Сталину, как «излюбленому ученику Ленина». Мы знаем, что подобные панегирики являются сейчас необходимым условием для сохранения поста: редактора, секретаря, наркома, стенографа или председателя Коминтерна. Но мы считаем все же, что редактор «Роте Фане» слишком неосторожно связывает вопрос о Блюмкине с характеристикой Сталина и его отношений к Ленину.

Факт таков, что Ленин выступал против назначения Сталина генеральным секретарем, выражая опасение, что «этот повар будет готовить только острые блюда». Конечно, в 1921 г. Ленин таких острых блюд, как расстрел Блюмкина, еще не предвидел.

Факт таков, что в своем Завещании Ленин указывал на нелойяльность Сталина и на его склонность к злоупотреблению властью, и именно поэтому рекомендовал снять Сталина с его ответственного поста.

Факт таков, что уже после Завещания, 6-го марта 1923 года, Ленин письменно порвал со Сталиным всякие личные и товарищеские отношения — вследствие нелойяльности и вероломства Сталина.

Так обстояло дело 7 лет тому назад, когда должность генерального секретаря имела строго подчиненный характер, и когда вся власть сосредоточивалась в руках Политбюро, возглавлявшегося Лениным. Сейчас положение в корне изменилось. Господство аппарата привело к единоличной диктатуре Сталина. Роль партийного общественного мнения уменьшилась в сотни раз. Нелойяльность Сталина оказалась вооруженной неслыханными средствами против собственной партии. Дело Блюмкина вскрывает это новое положение с ужасающей силой.

Да, расстрелом Блюмкина пользуются наши классовые враги, и прежде всего социал-демократы. Но на ком ответственность? На тех, которые создали это ужасающее дело, т.-е. на убийцах Блюмкина. Они не могли не понимать, что оппозиция молчать не станет. Ибо молчать — значило бы разнуздывать сталинскую бюрократию и подготовлять десятки и сотни преступлений, подобных делу Блюмкина.

Вот почему мы заявляем всем официальным редакторам, секретарем и прочим чиновникам: мы вам не позволим увильнуть от ответа, прикрывшись полемикой с буржуазными и социал-демократическими газетчиками. Мы вас заставим дать рабочим ответ в том, что произошло. Мы вас вынудим ответить на вопрос: берете или не берете на себя ответственность за убийство Блюмкина? Да или нет?

(«Веритэ», N 27, 14 марта 1930 г.).

 

Метки:

РАССТРЕЛЫ ОППОЗИЦИОНЕРОВ


Убийство Блюмкина было только началом. Нам сообщают о расстреле еще двух оппозиционеров: т.т. Силова и Рабиновича. Очевидно, идиотская версия об участии оппозиционеров в саботаже железнодорожного движения была пущена для того, чтоб создать хоть какое-нибудь об’яснение для термидорианских преступлений против большевиков-ленинцев. Но т.т. Силов и Рабинович не имели никакого отношения не только к «саботажу», но и к железным дорогам.

Тот факт, что Сталин скрывает до сих пор расстрел т. Блюмкина, показывает, что ему нечего сказать в обоснование совершенного им вероломного убийства. Движущими силами Сталина в этих новых преступлениях являются: личная месть и узурпаторская тревога.

Убийства не только не запугают оппозицию, — об этом нет надобности говорить, — но и не выбьют ее из намеченной коллеи. Преступлениям сталинского аппарата мы ведем твердый счет. Но мы не отождествляем аппарата с партией. За убийственную политику сталинской фракции ответ нести придется партии в целом. И она найдет нас в своих рядах.

ХРИСТИАН ГЕОРГИЕВИЧ РАКОВСКИЙ В ОПАСНОСТИ

В прошлом номере Бюллетеня мы сообщали о болезни т. Раковского. Сейчас нами получены новые, еще более тревожные сведения о его состоянии. Нам сообщают, что в начале марта у Христиана Георгиевича был тяжелый сердечный припадок. Это уже второй случай за последнее время. Припадок продолжался с шести часов утра до трех часов пополудни. Врачи опасаются за жизнь т. Раковского, если он немедленно не будет переведен в условия климатического и санаторного лечения. Дальнейшее оставление т. Раковского в Барнауле — гибельно.

26 марта с. г. семьей Л. Д. Троцкого из Константинополя послана семье Раковского в Барнаул телеграмма. Текст телеграммы: «Крайне беспокоит здоровье Христиана». Ответ на эту телеграмму получен не был. Совершенно очевидно, что телеграмма перехвачена. Сообщая об этих фактах преступной игры с жизнью тов. Раковского, мы снова обращаемся с этих страниц ко всем друзьям с призывом помочь спасти Раковского!

НАШИМ ДРУЗЬЯМ ЗАГРАНИЦЕЙ

Глубокий кризис, потрясающий советское хозяйство и партию, придает вопросу о правильных связях с Советским Союзом особую остроту и жгучесть. Надо обеспечить наш «Бюллетень» своевременным притоком корреспонденций, статей и всякой вообще нформации из СССР. Надо проложить нашему «Бюллетеню» дорогу внутрь СССР. И та и другая задача разрешимы. Нужно только к разрешению их приложить инициативу, изобретательность и настойчивость.

Мы обращаемся к нашим друзьям заграницей с горячим призывом не только удвоить, но удесятерить свои усилия по обслуживанию нашего «Бюллетеня». Нельзя упускать ни одной окказии, при помощи которой можно переслать литературу, получить информацию, создать или закрепить связи.

Нужно пересылать в Россию подходящие заграничные адреса для систематической присылки корреспонденций. Чем больше таких адресов, чем шире корреспондентская сеть, тем полнее и своевременнее сможет «Бюллетень» откликаться на задачи Октябрьской революции, переживающей глубокий кризис.

Нужно тщательно следить, чтобы получаемые из СССР письма и статьи своевременно пересылались нашей редакции.

Не менее важна пересылка «Бюллетеня» в СССР, хотя бы одиночными экземплярами. Число приезжающих из СССР и возвращающихся туда очень велико. Среди них процент сочувствующих нам значительно выше, чем предполагают многие из наших заграничных друзей. Нужна только правильная постановка дела. Нужно выделение специальных товарищей для завязывания связей и выработки наиболее подходящих методов сношений и транспорта.

Не теряйте времени! Действуйте!

Редакция «Бюллетеня».

 

Метки:

САМОУБИЙСТВО В. МАЯКОВСКОГО


Еще Блок признал за Маяковским «огромный талант». Можно сказать, не преувеличивая, что у Маяковского были проблески гениальности. Но это был не гармонический талант. Да и откуда было взяться художественной гармонии в эти десятилетия катастроф, на незажившем рубце двух эпох? В творчестве Маяковского высоты идут рядом с провалами, взмахи гениальности поражают рядом с тривиальными строфами, даже с крикливой вульгарностью.

Неверно, будто Маяковский был прежде всего революционером, а затем поэтом, — хотя он искренно хотел этим быть. На самом деле Маяковский был поэтом, художником прежде всего, который отталкивался от старого мира, не порывая с ним, — и лишь после революции искал для себя, — и в значительной мере нашел, — опору в революции. Но он не слился с нею все же до конца, ибо не пришел к ней годами внутренней подготовки в меньшинстве. Если взять вопрос в большом масштабе, Маяковский был не только «певцом», но и жертвой переломной эпохи, которая хоть и формирует элементы новой культуры с небывалой никогда ранее силой, но все же гораздо более медленно и противоречиво, чем это нужно для гармонического развития отдельного поэта, или одного поколения поэтов, отдавшего себя революции. Отсутствие внутренней гармонии шло именно отсюда и выражалось в творческом стиле, в недостатке дисциплины слова и меры образа. Горячая лава пафоса, — и рядом неуместное панибратство с эпохой, с классом или прямо безвкусная шутка, которою поэт как бы ограждается от поранений со стороны внешнего мира. Иногда это казалось не только художественной, но и психологической фальшью. Но нет! даже предсмертные письма дают тот же тон: чего стоят эти два словечка «инцидент исперчен!», которыми поэт подводит себе итог. Мы сказали бы: что у запоздалого романтика Генриха Гейне лирика и ирония (ирония против лирики и, в то же время, для защиты ее), то у запоздалого «футуриста» Владимира Маяковского — пафос и вульгарность (вульгарность против пафоса и для его ограждения).

Официальное извещение о самоубийстве торопится языком судебного протокола, отредактированного в «секретариате», заявить, что самоубийство Маяковского «не имеет ничего общего с общественной и литературной деятельностью поэта». Это значит сказать, что добровольная смерть Маяковского никак не была связана с его жизнью, или, что его жизнь не имела ничего общего с его революционно-поэтическим творчеством, словом, превратить его смерть в приключение милицейского порядка. И неверно, и ненужно, и… неумно! «Лодка разбилась о быт», говорит Маяковский в предсмертных стихах об интимной своей жизни. Это и значит, что «общественная и литературная деятельность» перестала достаточно поднимать его над бытом, чтобы спасать от невыносимых личных толчков. Как же так: «не имеет ничего общего»?

Нынешняя официальная идеология «пролетарской литературы» основана — в художественной области видим то же, что и в хозяйственной! — на полном непонимании ритмов и сроков культурного созревания. Борьба за «пролетарскую культуру» — нечто вроде «сплошной коллективизации» всех завоеваний человечества в рамках пятилетки — имела вначале Октябрьской революции характер утопического идеализма, — и именно по этой линии встречала отпор со стороны Ленина и автора этих строк. В последние года она стала попросту системой бюрократического командования искусством и — опустошения его. Классиками мнимо-пролетарской литературы были об’явлены неудачники буржуазной литературы, вроде Серафимовича, Гладкова и пр. Юркие ничтожества, вроде Авербаха, были назначены в Белинские… «пролетарской» (!) литературы. Высшее руководство художественным словом оказалось в руках Молотова, который есть живое отрицание всего творческого в человеческой природе. Помощником Молотова — час от часу не легче! — оказался Гусев, искусник в разных областях, но не в искусстве. Этот людской подбор целиком от бюрократического перерождения официальных сфер революции. Молотов с Гусевым подняли над литературой коллективного Малашкина, придворно-«революционно»-порнографическую словесность с провалившимся носом.

Лучшие представители пролетарской молодежи, призванные подготовлять элементы новой литературы и новой культуры, оказались отданы под команду людей, которые собственную некультурность превратили в мерило вещей.

Да, Маяковский мужественнее и героичнее, чем кто бы то ни было из последнего поколения старой русской литературы, еще, впрочем, не успевшего завоевать ее признание — искал связи с революцией. Да, он осуществил эту связь неизмеримо полнее, чем кто бы то ни было другой. Но глубокая расколотость оставалась в нем. К общим противоречиям революции, всегда тяжким для искусства, которое ищет законченных форм, прибавился эпигонский спуск последних лет. Будучи готов служить «эпохе» в самой черной работе будней, Маяковский не мог не отвращаться от мнимо-революционной казенщины, хотя теоретически не был способен осознать ее, а, следовательно, и найти путь победы над нею. Поэт с полным правом говорит о себе: «не бывший в найме». Он долго и свирепо не хотел итти в административно-авербаховский колхоз «пролетарской» лже-литературы. Отсюда его повторные попытки создать, под флагом «лефа», орден неистовых крестоносцев пролетарской революции, которые служат ей за совесть, не за страх. Но «леф» был, конечно, бессилен навязать «150-ти миллионам» свои ритмы: динамика приливов и отливов революции слишком глубока и тяжеловесна. В январе нынешнего года Маяковский, сраженный логикой положения, совершил насилие над собою и вступил, наконец, в ВАПП (Всесоюзная ассоциация пролетарских поэтов) — за два-три месяца до самоубийства. Но это ничего не дало и, вероятно, кое-что отняло. А когда поэт ликвидировал счеты с противоречиями «быта», личного и общественного, пустив свою «лодку» ко дну, представители бюрократической словесности, из «сущих в найме», заявили: «непостижимо, непонятно», показав, что не только большой поэт Маяковский остался для них «непонятен», но и противоречия эпохи — «непостижимы».

Чиновничье-принудительное и идейно-беспризорное об’единение пролетарских поэтов, построенное на ряде предварительных погромчиков жизненных и подлинно-революционных литературных гнезд, видно, не дало моральной спайки, если на уход самого большого поэта Советской России оттуда ответили лишь официозным недоумением: «не имеет, мол, ничего общего». Маловато этого, очень маловато для построения новой культуры «в кратчайший срок».

Маяковский не стал и не мог стать прямым родоначальником «пролетарской литературы» — по той же причине, по которой нельзя построить социализм в одной стране. Но в боях переходной эпохи он был мужественнейшим воином слова и стал одним из бесспорных предтеч литературы нового общества.

Т.

 

Метки:

ЗАСЛАВСКИЙ — СТОЛП СТАЛИНИЗМА


В «Правде» сейчас одно из первых мест занимает журналист Д. Заславский. Молодому поколению он известен лишь, как непримиримый защитник традиций Октябрьской революции и столп сталинизма. Но у него есть и другое прошлое. Д. Заславский, бывший бундист-меньшевик, перешедший задолго до революции на службу к буржуазной журналистике. Февральская революция застигла его одним из главных руководителей желто-«социалистической» газеты «День». Травля этой газеты против большевиков не останавливалась ни перед чем, даже перед гнусностями насчет службы немецкому генеральному штабу. Из статей «Дня» можно было бы составить недурную хрестоматию буржуазной ненависти к революционному пролетариату. Наиболее яркие страницы этой хрестоматии принадлежали, несомненно, бойкому перу Заславского. Октябрьский переворот вызвал в этой газете буквально пароксизм бешенства. После закрытия буржуазной печати Заславский поневоле затих. В годы гражданской войны он был заодно со злейшими врагами пролетариата и, если не играл в борьбе активной роли, то отнюдь не по недостатку злой воли, а по другим своим качествам. Заславский всплыл в «Правде» после смерти Ленина и начала травли против Троцкого. Сперва он писал на менее ответственные темы, но затем постепенно входил во вкус «генеральной линии». Можно не сомневаться, что его перу принадлежат многие руководящие статьи без подписи. Но и за подписью Заславского появлялись уже статьи, обличавшие левую оппозицию и, в частности, Троцкого, — не шутите! — в «меньшевистских» взглядах на французский социализм накануне мировой войны.

Заславский — не исключение. Заславский — тип. На такого рода суб’ектах, которые предадут, конечно, революцию при первой опасности, держатся сейчас многие важнейшие сталинские учреждения.

Мы считаем поэтому не бесполезным напомнить, как партия, в лице Ленина, оценивала Заславских в 1917 году.

В статье «Политический шантаж» Ленин писал:

«Газетная травля лиц, клеветы, инсинуации служат в руках буржуазии и таких негодяев, как Милюковы, Гессены, Заславские, Даны и пр., орудием политической борьбы и политической мести…

«Милюковы и Гессены, Заславские и Даны и пр., и пр. суть политические шантажисты. Надо это закрепить, раз’яснить массам, печатать это ежедневно в газете, собрать документы об этом для брошюрки, бойкотировать шантажистов и т. д., и т. д. Вот достойные пролетариата приемы борьбы с клеветой и шантажем!..

«…газет у буржуазии много, шантажистских наемных перьев (вроде Заславского и К-о) у него есть еще больше…

«Нет, товарищи! Не будем поддаваться крикам буржуазной прессы! Не будем доставлять удовольствия негодяям шантажа — Милюковым, Гессенам, Заславским…

«…никакой податливости «общественному мнению» тех, кто сидит в одном министерстве с кадетами, кто подает руки Милюковым, Данам, Заславским…» («Пролетарий», ном. 10, 24-го августа 1917 года).

В другой статье Ленин тогда же писал:

«Капитал покупает себе, с одной стороны, Милюковых, Заславских, Потресовых и прочее, а, с другой стороны, черносотенцев».

«Негодяй», «шантажист», «наемное перо», «негодяй шантажа» — эти определения никак нельзя назвать двусмысленными.

Будучи отмечен столь яркой печатью Ленина, Заславский вполне пригоден для защиты от нас «ленинизма».

А мы, с своей стороны, будем учить рабочих:

«Никакой податливости «общественному мнению» тех,… кто подает руки Заславским…».

Временно-обязанный.

 

Метки:

ПИСЬМО Т. КОТЭ ЦИНЦАДЗЕ Т. МИХАИЛУ ОКУДЖАВА


10/11 1930 г.

…Теперь о политике. Ты, дорогой Миша, удивляешься, что «Письмо к друзьям» к тебе пропустили. Ничего удивительного в этом нет, ибо это письмо вызывает среди оппозиции разногласия, а это на руку аппарату. Аппарат хочет воспользоваться этими разногласиями и оторвать от нас еще группу. Это, конечно, ему удастся, ибо в той части оппозиции, которая находится в ссылках и изоляторах, очень популярным стал лозунг: «В партию, несмотря ни на что». Я заметил, что многие товарищи исходят только из того, какое заявление написать, какое больше понравится Ярославскому — Сталину. (Я говорю на основании тех сведений, которые у меня имеются). На этой почве они готовы использовать, сделать поводом для отхода всякую запятую, всякую точку, неправильно поставленную автором «Письма к друзьям». Заявление сделалось каким-то фетишем. При каждом чихании налево со стороны руководства многие товарищи начинают нервничать и искать выхода из душной атмосферы, но попадают в еще более душную. Я надеюсь, что ты не заподозришь меня в том, что я и тебя причисляю к этой категории. Абсолютно ни в какой степени. Я просто хочу сказать, что нужно быть в высшей степени осторожным в оценке момента.

Краткое содержание твоего письма таково: политика центризма обанкротилась, оппозицию жизнь с несомненностью оправдала и оправдывает, на почве банкротства, под напором партмасс и нашей борьбы, руководство вынуждено было найти выход на левых путях. Оно вместе с тем оказалось способным (подчеркнуто везде мной. — К. Ц.) перевооружиться, т.-е. окончательно стать на ленинскую линию. Нельзя не заметить происшедших и происходящих сдвигов, которые не могут уместиться в маневре, руководство на деле стало на ленинских рельсах. Это наша линия, поэтому нам нужно яснее и решительнее принять генеральную линию, отказаться от фракционной борьбы, написать заявление, потребовать возвращение в партию «всей оппозиции». Оценку Л. Д. ты считаешь ошибкой, его установку не нашей; по твоему Л. Д. недооценивает сдвиги, считает их маневром и т. д. Разница: Л. Д. не верит в действительный поворот, не верит в окончательное исправление линии со стороны центризма, считает это временным «тактическим» совпадением». Ты веришь, ты убежден в том, что генеральная линия руководства полностью ленинская, нам знакомая линия, т.-е. она наша. Таковы твоя и Л. Д. установки. В данном случае я на стороне Л. Д. Ты исходишь только из того, что сегодня происходит, абсолютной истиной является для тебя, окончательный, действительный поворот центризма: для тебя в данный момент нет центризма, а есть чистокровный, подлинный ленинизм. Для меня все то, что происходит сегодня, является глубоким маневром. Не вижу в этом повороте подлинного ленинизма. Я вместе с тобою считаю, что центризм потерпел банкротство и был вынужден искать выхода на левых путях. Но я не согласен с тобой, когда ты считаешь его способным стать окончательно на левый путь. Вынужденное становление на путь левого курса не есть доказательство, могущее убедить в подлинности той или иной линии. Любую организацию, об’ективные условия жизни могут вынудить на какой-либо сдвиг, но это не будет составлять ее природу, ее настоящее лицо. При малейшем изменении условий, при напоре справа, центризм «вынужден» будет сделать поворот вправо. Все прошлое центризма является доказательством этого. Ты указываешь на активность масс, которая является залогом того, что руководство «не может» повернуть вправо, а будет подлинно проводить взятый курс. Насколько эта активность подлинна? Чем ты ее проверяешь? Где средства проверки самостоятельности масс? В официальных сообщениях? Очень осторожно нужно относиться к официальным сообщениям об активности масс и благополучии. (Вспомни 1-й квартал пятилетки). Кроме того, меня очень беспокоят методы, которыми проводятся все эти левые мероприятия. Получается впечатление, что кто-то хочет сознательно сорвать левый курс. Тревожные сообщения о провале первого квартала пятилетки усиливают мои опасения, в том, что в таких методах проведения левого курса, как в городах, так и в деревнях, таятся опасности срыва этого курса. И тут предо мной во весь рост выступает вопрос о партрежиме. В конце концов успехи на всех фронтах зависят от того, что из себя представляют парторганизации на местах (авторитет, сознательность, популярность и т. д.). В этом отношении ничего или почти ничего не сделано. Борьба с правыми окончилась в ничью, ими заполнены все наши организации, на место одних чиновников сажают других — таких же. Отсюда вывод: простая смена партчиновников дает ухудшение положения (Баку, Ленинград и т. д.), а между тем преследование левого крыла продолжается с еще большим ожесточением, чем раньше. Со всех сторон идут вести о новых арестах, высылках, заточении в изоляторы и т. д. Даже капитулянтам нет никакого доверия. Ими заткнули маловажные советские дырки. В партию их не допускают. Капитулянты оправдывали капитуляцию тем, что нужно помочь партии. Где, кто и чем помогает? От их помощи аппарат отказывается: «не надо, мол, мы без вас обойдемся». Главный фронт — партия — дает трещины. Руководство видит это, но ограничивается паллиативами: сменяет партчиновников, а об изменении партрежима в сторону развязывания самодеятельности оно не думает. Оно не хочет противопоставить левую оппозицию правым, срывающим левый курс. У многих товарищей преследование левой оппозиции до сих пор считается вопросом второстепенным, совершенно подчиненным вопросам экономики. Или же об’ясняют это «инерцией». Ты тоже об этом ничего не говоришь абсолютно. Я же придаю этому вопросу не менее значения, чем сдвигам по экономическим вопросам, ибо этот последний вопрос тоже связан с партрежимом, от которого зависит вообще вся судьба экономических и других преуспеяний. Ты пишешь о признании генеральной линии. Входит ли вопрос о преследовании левого крыла в эту генеральную линию? Я думаю, что не только входит, но составляет почти половину всей генеральной линии. Ведь вся борьба происходила вокруг этой генеральной линии. Я тебя спрашиваю, признаешь ли ты ленинским то отношение к оппозиции со стороны руководства, каковое (отношение) сегодня имеется? Короче, признаешь ли ты ленинской линию, которая написала на своем знамени: дави левое крыло при всяких условиях? Логика такова: признавая генеральную линию без оговорки, мы должны признать правильным и ленинским и преследование всего левого, ленинского в партии. Я знаю, что ты не за это, но если сегодняшние сдвиги не оставляют никакого сомнения в подлинности поворота, а по твоему они, — эти сдвиги — совершенно подлинны, кроме отрыжек от старой оппортунистической политики ничего не осталось, — то спрашивается, почему руководство упорствует и не хочет освободить оппозицию хотя бы от 58 статьи? На этот вопрос ты так же не отвечаешь. Выходит, что это такой вопрос, на который можно махнуть рукой. Я на это смотрю не так. Я думаю, что в этом вопросе не простое упорство руководства, и не инерция, и не отрыжки, а сознательно проводимая политика удушения левой оппозиции. Тут предвиденье руководства идет дальше, чем некоторые думают. Сталин знает, что с левой оппозицией временное тактическое совпадение, а не единство стратегической линии (Л. Д.). Поэтому он заблаговременно устраняет левое препятствие на случай поворота вправо. Вместе с тем, пока еще ни один правый не исключен из партии, не заточен, не сослан. Я согласен с тобой в том, что центризм обанкротился, он вынужден был об’явить левый курс; что произошли сдвиги в нашу сторону очень большие, глубокие сдвиги; согласен и с тем, что нам нужно сказать решительнее о признании этих сдвигов, поддержать их, помогать в проведении их в жизнь, требовать восстановления «всей оппозиции» в партии. Но для признания всей генеральной линии всего вышеперечисленного еще недостаточно. На такое заявление согласен будет и Л. Д. Я в этом больше, чем уверен. Он не против блока, он за это, но он предостерегает оппозицию от такого шага, который обезличивает оппозицию, как идейное течение. У тебя только один исходный пункт: это — сдвиги налево. Принимаешь их, как подлинный поворот всей линии на все время, а у Л. Д. есть и другие исходные точки. Они заключаются в том, что возможно и другое развитие событий, т.-е. повороты вправо под давлением и напором правых и антисоветских сил. Особенно его бесспокоит международное положение, которое складывается не в пользу революции, благодаря той разрушительной работе в связи с так называемым «третьим периодом», которая — работа — ведется Коминтерном. У него более глубокий анализ, больше предвиденья будущего, а у тебя тактика только на сегодняшний день и то на одном участке борьбы (СССР), ибо мы не знаем, что происходит за границей. «Есть сдвиги, исходи только из них». Даже представим себе, что несмотря на разную оценку положения, мы сошлись на том, что нужно написать заявление, хотя бы к предстоящему XVI с’езду. Что мы должны написать в нем? Как сказать то необходимое, что нужно сказать со стороны оппозиции? Я задаю тебе несколько вопросов: 1) Пишешь ли ты в этом заявлении о том, что центризм обанкротился (в твоем письме банкротству центризма дана замечательная оценка)? 2) Пишешь ли ты о том, что центризм был вынужден сделать поворот влево после банкротства право-центристского блока (в твоем письме и этот вопрос хорошо анализирован)? 3) Что значит, требовать возвращения в партию «всей оппозиции»? Не значит ли это, что мы индивидуальных заявлений писать не будем, ибо индивидуальные заявления уничтожают оппозицию, как течение? 4) Пишешь ли ты, что линию оппозиции считаешь правильной, т.-е. не может быть речи об отречении от взглядов? 5) Отмежевываешься ли ты от т. Троцкого, т.-е. от так называемого «троцкизма»? (Ведь отмежевание от Л. Д., — а этого от нас требуют, — по существу будет означать, что мы были на самом деле последователями «троцкизма», а не ленинской оппозиции, и что мы в продолжении 6 лет не разобрались, где «ленинизм», где «троцкизм»). Если ты на все эти вопросы ответишь положительно, т.-е. если в основу нашего заявления будут положены: 1) Оправдание линии оппозиции, 2) Банкротство центризма, 3) Не отрекаться от взглядов, 4) Войти в партию «всей оппозицией» (не индивидуально) и т. д., плюс к этим честный и безусловный отказ от фракционной работы и безусловная поддержка взятого после XVI партконференции курса — я согласен на такое заявление, и Л. Д. будет согласен безусловно. Между нами остается разница в том, что ты за признание всей генеральной линии без оговорки. Об остальном ты сам великолепно пишешь в своем письме. Можем ли мы не писать об этих вещах, если мы хотим остаться революционерами? Ведь мы пишем не для себя, не для руководства, а для масс. Каждый наш шаг должен быть расчитан на то, чтобы масса получила революционное воспитание, в особенности молодежь. Я не спорю о форме написания, но в основу должны быть положены те пункты, о которых я говорил выше. Нельзя нам сказать просто, что признаем генеральную линию и дело с концом. Словом, о форме, языке, стиле заявления и т. д. я не спорю. Пусть оно будет составлено так, чтобы никого не «обидеть». Но оно должно быть таким, чтобы массы поняли нас, поняли то, что произошло за эти 10 лет. Мы не можем дезориентировать массы так, как это сделали «тройка» и И. Н. Смирнов вместе с «рожденными в тюрьме революционерами» (Мрачковский). Согласится ли руководство на это? Примет оно наше заявление? Ясно, что нет, ибо мы хотим войти в партию с политическими хребтами, а ему таковых не нужно. Поэтому я прошу тебя ответить мне конкретнее, как ты представляешь практически наше новое выступление с заявлением и требованием возвращения в партию всей оппозиции? Мое предложение сводится к тому, чтобы мы еще раз «постучались» в партию к предстоящему XVI с’езду, но наше заявление должно состоять из вышеперечисленных пунктов плюс к этому то новое, которое уже имеется в жизни в области методов проведения в жизнь левого курса. Для всего этого нужно, чтобы нам разрешили сговориться, хотя бы тем, которые подписали последнее заявление.

Два слова об отходах: ты об’ясняешь отходы в основном сдвигами, т.-е. тем, что наши кадры убедились в подлинности поворота. Если мы рассмотрим отходы по группам более или менее солидным, то я думаю, что там было мало убеждения. Сдвиги, конечно, имели колоссальное значение, но не полностью решающее, в особенности в рядах лидеров оппозиции. Я хочу спросить тебя: если бы не было ссылок, изоляторов, голодного и холодного окружения, морального и физического истязания, был бы такой массовый отход или нет? При наличии репрессий убеждения занимают уже не решающее положение, ибо от всех нельзя требовать геройства. Характерно, что отходы происходят большей частью в ссылках и изоляторах, а на фабриках и заводах лишь тогда, когда пускаются в ход государственные и партийные органы нажима (ГПУ, ЦКК). Характерно и то, что чистка во многих местах обнаружила, что отошедшие, вернувшись из ссылки, продолжают работать на местах. Держа в одной руке кнут, в другой левый «сдвиг», не мудрено создать капитулянтское настроение у многих. Среди отошедших есть: 1) искренно поверившие в сдвиги, (таких маленький %), 2) отошедшие под давлением, но идейно оставшиеся на позициях (порядочный %), 3) запутавшиеся в спорных вопросах (из лидеров), 4) допустившие отход, как маневр для продолжения работы (небольшой %), 5) примазавшиеся в надежде на легкую победу (порядочный % — тоже среди «лидерствующих»).

Пока все.

С комприветом К.

Расширяющуюся основу для производственно-
социалистического кооперирования
(коллективизации) может создавать лишь процесс
возрастающей индустриализации сельского
хозяйства. Без технической революции в самом
способе производства, т.-е. без машин в
земледелии, без перехода к многополью, без
искусственного удобрения и пр. успешная и
широкая работа по действительной
коллективизации сельского хозяйства
невозможна.

Платформа Бол.-Ленинц. (Оппоз.)
к 15 с’езду ВКП(б) (1927 г.)

*1 Автор письма, т. Котэ Цинцадзе, один из старейших и авторитетнейших членов большевистской партии, с большим боевым прошлым, находится ныне в ссылке. Адресат т. М. Окуджава — также старый большевик — ссыльный. Об эволюции взглядов т. Окуджава говорит передовая статья настоящего номера «Бюллетеня». Мы опустили только первую часть письма, в которой т. Цинцадзе, больной туберкулезом, говорит о своем здоровьи и о здоровьи друзей. — Редакция.

 

Метки: