RSS

Архив за день: 2015/11/21

Черносотенный террор 1905–1907 гг.


Сергей Степанов

Ч ерносотенный террор начала XX в. представляет собой весьма своеобразную страницу отечественной истории. Это своеобразие заключается в декларированных целях террористических актов. Если революционеры-террористы надеялись направленными ударами расшатать и свергнуть самодержавие, то черносотенцы с помощью террора пытались его защитить. И в том и в другом случае методы террора были почти идентичны. Мало чем отличалось и идейное обоснование террора, что позволяет говорить о порочной логике террористов — вне зависимости от их политических взглядов.

Любой революционер-террорист, независимо от национальности, страны пребывания и даже эпохи, ответил бы, что террор порожден несправедливым общественным устройством и что, стреляя из браунинга или подкладывая адскую машину, он и его единомышленники всего лишь осуществляют свое законное право отвечать насилием на насилие со стороны антинародного феодального (капиталистического, империалистического) режима. В свою очередь, революционный террор вызывает ответную реакцию охранителей, причем выражается это не только в ужесточении законодательства и усилении репрессивных мер, но и в стремлении отплатить злодеям-террористам той же монетой.

В России первый опыт охранительного террора относится к периоду народовольческого подполья. Чтобы получить представление о психологической подоплеке этого явления достаточно обратиться к широко известным воспоминаниям С.Ю. Витте. Молодой и преуспевающий железнодорожный деятель, чьи взгляды никак нельзя было назвать ретроградными, 1 марта 1881 г. узнает в театре об убийстве Государя. В гневе и ярости он мчится домой и пишет письмо, в котором «чувство преобладало над разумом» и которое попало на стол новому императору. Витте предложил бороться с «анархистами» их же оружием — «Следовательно, нужно составить такое сообщество из людей безусловно порядочных, которые всякий раз, когда со стороны анархистов делается какое-нибудь покушение или подготовка к покушению на государя, отвечали бы в отношении анархистов тем же самым, т.е. так же предательски и изменнически их убивали бы». «Я писал, — вспоминал Витте, — что это есть единственное средство борьбы с ними, и думал, что это отвадило бы многих от постоянной охоты на наших государей»[1].

Как известно, деятельность созданной вскоре «Священной дружины» не имела серьезного значения. Однако недолгая история этой организации свидетельствует о том, что охранительный террор возникает тогда, когда официальная власть демонстрирует неспособность справиться с антиправительственным движением при помощи имеющихся в ее распоряжении средств и методов. В кризисный для самодержавия период появились добровольные помощники из «Священной дружины». И точно так же четверть века спустя на помощь самодержавию пришли черносотенные союзы.

Осенью 1905 г., когда в России уже бушевала внутренняя смута, на арену политической борьбы с заметным отставанием от демократических и радикальных партий вышли черносотенцы. С одной стороны, возникновение черной сотни явилось типичной реакцией консервативной части общества на революционные события и было предпринято если не по инициативе, то с одобрения и при поддержке правящих кругов. Черносотенцы были сторонниками неограниченной самодержавной монархии, сословного строя, единой и неделимой России. С другой стороны, в программах и практической деятельности этих крайне правых организаций проявились тенденции, характерные, скорее, для последующей эпохи. Черносотенцы старались воздействовать на массовое сознание, широко использовали социальную демагогию, делали ставку на воинствующий национализм и антисемитизм. Все это позволило некоторым исследователям поставить вопрос о близости черносотенства и фашистской идеологии и даже (впрочем, без достаточных оснований) называть черносотенцев предшественниками итальянских фашистов и немецких национал-социалистов.

Черная сотня представляла собой конгломерат слабо связанных между собой союзов, обществ и братств. Крупнейшей из черносотенных партий был «Союз русского народа», учрежденный в ноябре 1905 г. в Петербурге. Примечательно, что «Союз», имевший все признаки политической партии (программу, устав, руководящие органы, сеть местных организаций и т.п.), категорически отрицал свой партийный характер, выдавая себя за общенародное объединение, и в широком смысле слова отождествлял себя со всей русской нацией. При такой трактовке принадлежность к «Союзу» являлась не добровольным выбором, а священной обязанностью каждого верноподданного, членство же в любой другой политической организации приравнивалось к государственной измене.

«Союз русского народа» делал ставку на национальный вопрос. Поскольку ни одна из общероссийских политических партий либерально-демократического направления не связывала себя исключительно с русским населением, черносотенцы быстро заполнили пустовавшую нишу, объявив своей монополии на патриотизм, призвали защищать русский народ от «инородческой опасности». Черносотенные союзы, как заявляли сами крайне правые, были ориентированы прежде всего на «простой, черный, рабочий люд». Им удалось привлечь под свои знамена больше членов, чем всем политическим партиям России вместе взятым. Комплексный анализ источников позволяет установить, что в момент наивысшего расцвета черносотенства, приходящегося на 1907–1908 гг., в рядах монархических организаций состояло более 400 000 членов. Оборотной стороной массового членства была рыхлость и аморфность черносотенных организаций. Большинство членов монархических союзов числились в них только номинально.

В программных документах черносотенных союзов говорилось, что монархисты будут добиваться своих целей исключительно законными способами на основе христианской любви к ближнему и милосердия. На деле черносотенцы были весьма далеки от терпимости и всепрощения. Среди крайне правых культивировался дух возмездия, и на первых полосах их газет постоянно печатались списки людей, павших жертвами «безбожного грабительски-освободительного движения». По словам очевидцев, руководители «Союза русского народа» только и толковали, что об убийствах.

Черная сотня заслужила печальную репутацию погромами 1905 г. Справедливости ради следует отметить, что вспышки массового насилия произошли еще до образования «Союза русского народа», хотя многие будущие его члены принимали в погромах активное участие. В последующий период орудием черносотенного террора стали боевые дружины «Союза русского народа» и других крайне правых организаций. Несмотря на то, что уставные документы «патриотических» союзов не предусматривали создания вооруженных группировок, боевые дружины черносотенцев практически легально действовали в Архангельске, Астрахани, Вологде, Гомеле, Екатеринославе, Киеве, Кишиневе, Москве, Одессе, Петербурге, Тифлисе, Ярославле. При некоторых отделах, по словам самих черносотенцев, дружин не было, а было по несколько десятков «патриотов», вооруженных палками и финскими ножами, — что фактически означало то же самое.

Несомненно, крайне правые пытались учиться у своих врагов и копировать подпольные террористические организации революционеров. Однако это был карикатурный опыт подражания, так как черносотенные союзы ни по своей организованности и дисциплине, ни по составу участников не походили на антиправительственные партии. Не существовало каких-либо общих принципов создания боевых дружин, и каждый из отделов «Союза русского народа» действовал по своему усмотрению. В Одессе пытались следовать казачьим обычаям. Боевая дружина, которую иногда называли «Белой гвардией», подразделялась на шесть «сотен», каждая из которых, в свою очередь, имела самостоятельное название (например «Злобная сотня» и т.п.). Дружинниками руководили «наказной атаман», «есаулы», «десятники». Все они взяли себе патриотические псевдонимы: Ермак, Минин, Платов и т.п.

Вопреки распространенному мнению социальный состав крайне правых союзов был чрезвычайно разнообразен и наряду с крестьянами, ремесленниками, заводскими рабочими в монархических союзах были представлены интеллигенция и учащаяся молодежь. Деклассированные элементы составляли незначительную часть членов крайне правых союзов. Однако эта картина резко меняется при взгляде на состав боевых черносотенных дружин. Если в Петербурге районные боевые дружины — Невская, Путиловская — отчасти пополнялись рабочими местных предприятий, то дружина при Главном совете состояла из обитателей городского дна. Уголовные элементы задавали тон и в одесской «Белой гвардии». И хотя численность дружинников была несопоставима с численностью членов монархических союзов, в общественном мнении образ черносотенца ассоциировался именно с ними.

В соответствии с контингентом складывались и порядки внутри боевых дружин. Прием в дружины обставлялся в духе дешевой оперетки: боевики кровью подписывали обязательства верой и правдой служить самодержавию. Однако за всю историю черносотенного террора не было отмечено примеров самопожертвования и бескорыстия: дружинники служили за плату и нередко угрозами добивались ее повышения. Слабая дисциплина и плохая конспирация довершали картину.

На вооружении дружинников находилось в основном легкое стрелковое и холодное оружие. Черносотенцы хранили и взрывчатые вещества, но их попытки использовать бомбы заканчивались неизменной неудачей. Транспортировка оружия осуществлялась из Финляндии, но основным источником вооружения были армейские и полицейские арсеналы. Имеются документы, свидетельствующие о передаче с разрешения властей устаревшего оружия черносотенным дружинам «для самообороны». Легкостью, с которой «союзники» приобретали оружие, иной раз пользовались их противники. Так, эсеры в Одессе записывались в члены «Союза русского народа» и получали «при содействии настоящих союзников оружие по удешевленной цене, которое и распространяли среди своих единомышленников»[2].

Факт доступа черносотенцев к государственным арсеналам приоткрывает завесу над специфическими отношениями черносотенных боевых дружин и политической полиции. Власти считали вооруженные группы «патриотов» своей опорой и в отдельных случаях использовали их для поддержания порядка на улицах и на бастовавших предприятиях. Особенно наглядно проявилась эта близость в Одессе. С одобрения военных властей и «Русского общества пароходства и торговли» одесский отдел «Союза русского народа» взял на себя разгрузку судов. «В порту, — свидетельствовали наблюдатели, — черносотенцев около 200 человек обученной, вооруженной револьверами боевой дружины. Невозможны никакие забастовки, никакой протест. Боевики охраняют штрейкбрехеров».

Еще чаще прибегали к помощи черносотенцев охранные отделения и жандармские управления. Контакты крайне правых с представителями политического розыска были общеизвестными. Среди черносотенцев были секретные сотрудники охранных отделений, в свою очередь, крайне правые имели добровольных осведомителей в полицейских органах. Так, петербургское «Общество активной борьбы с революцией» располагало собственной агентурной сетью, и в августе 1906 г. его руководители предупреждали охрану П.А. Столыпина о готовящемся в скором времени покушении на премьер-министра.

Вместе с тем было бы упрощением считать боевые дружины крайне правых филиалами политического сыска. Черносотенцы преследовали собственные цели, что зачастую приводило к противоречиям с полицией. Так, в апреле 1906 г. с Кавказа в департамент полиции докладывали, что черносотенцы в Тифлисе «сами начали производить различные следственные действия, обыскивая и задерживая по своему усмотрению, вне всякого контроля полицейских и жандармских чинов»[3]. Обуздать произвол черносотенцев пытались и одесские гражданские власти.

Черносотенные дружины несли серьезные потери в ожесточенных столкновениях с боевыми группами эсеров и социал-демократов. В январе 1906 г. Петербургский комитет РСДРП поручил боевому центру Невского района ликвидировать черносотенную дружину, базировавшуюся в трактире «Тверь». В результате взрыва, осуществленного большевиками, погибли два человека, одиннадцать были ранены. Весной 1906 г. продолжались стычки на петербургских предприятиях, в результате которых черносотенцы были вытеснены с большинства заводов, кроме Путиловского. В следующем, 1907 г. в стычках с революционерами погибли 24 монархиста.

Парадоксально, что несмотря на всю ожесточенность борьбы с эсеровскими и большевистскими боевиками, черносотенцы избрали объектами индивидуального террора представителей совсем других политических течений. Член Главного совета «Союза русского народа» П.Ф. Булацель однажды заявил на заседании совета, что революционные выступления будут продолжаться до тех пор, «пока правые не будут отвечать на убийства убийствами, как, например, Грузенберга, Винавера, Милюкова, Столыпина и Щегловитова, находя, что Столыпин и Щегловитов главные виновники и потворщики»[4]. И хотя Булацель выражал крайне экстремистские взгляды, черносотенцы действительно числили в списках потенциальных жертв руководителей кадетской партии.

Известно, что нападению черносотенцев подвергся лидер кадетов П.Н. Милюков. Но наиболее нашумевшими террористическими актами черносотенцев были убийства двух членов ЦК кадетской партии — М.Я. Герценштейна и Г.Б. Иоллоса. Обе жертвы олицетворяли для черносотенцев ненавистного врага: они были либералами, бывшими депутатами мятежной Государственной думы и евреями. Профессор Герценштейн вызвал особенный гнев крайне правых своими выступлениями по аграрному вопросу. 18 июля 1906 г. он был убит в курортном местечке Териоки. Убийство совершила боевая дружина при Главном совете «Союза русского народа».

Не меньший резонанс вызвало покушение на экс-премьера Витте. Любопытно, что Витте, в свое время ратовавший за террористические методы борьбы с революционерами, сам стал объектом охоты со стороны правых террористов. По своеобразной логике черносотенцев, именно Витте был одним из тайных вождей российской революции. При покушении на экс-премьера черносотенцы полностью изменили тактику. Было решено осуществить террористический акт чужими руками. Организацией покушения занимался черносотенец А.Е. Казанцев, которому удалось ввести в заблуждение двух молодых людей — В.Д. Федорова и А.С. Степанова, считавших, что они выполняют задание эсеров-максималистов. 29 января 1907 г. они подложили мощные бомбы в дом Витте, однако взрыва не произошло.

14 марта 1907 г. Федоров по распоряжению Казанцева убил Иоллоса, так же считая, что действует по приказу революционеров. Однако в мае 1907 г. во время подготовки второго покушения на Витте Федоров, заподозривший обман, убил Казанцева. Более того, разоблачения Федорова стали известными всей России.

За несколько месяцев до этого, благодаря самостоятельному расследованию, проведенному юристами кадетской ориентации, стали известны обстоятельства убийства Герценштейна. Кивинеппский уездный суд начал рассмотрение дела об убийстве Герценштейна, а Витте потребовал от властей провести расследование в отношении председателя Главного совета «Союза русского народа» А.И. Дубровина. Власти сделали все возможное, чтобы остановить скандальные разоблачения. Министерство юстиции отказалось выдать финляндским судебным органам членов Главного совета «Союза русского народа», а двое осужденных судом — А. Половнев и Н.М. Юскевич-Красовский — в декабре 1909 г. были помилованы царем. Не смог дать ход своему делу и Витте. Вопрос о причастности руководства «Союза русского народа» к покушению на Витте остался открытым. Гораздо более явственно прослеживается причастность к этому покушению секретных агентов политической полиции, однако Министерство внутренних дел и лично Столыпин участие сотрудников тайной полиции категорически отрицали. Двойное разоблачение террористической деятельности крайне правых сорвало их планы, направленные на ликвидацию лидеров либеральных партий. И хотя руководство «Союза русского народа» с помощью властей сумело избежать судебного преследования, скандальные разоблачения сказались на репутации крайне правых самым негативным образом. Террористические акты оказались для черносотенцев весьма неэффективным методом борьбы.

Опубликовано в книге: Индивидуальный политический террор в России (XIX — начало XX вв.): Материалы конференции. М., 1996. С. 118-124.

========================================================================

1. Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. Таллинн, 1994. С. 133.

2. ГАРФ. Ф. 102. ДП 00. 1908. Д. 9. Ч. 72. Л. 35.

3. Там же. Ф. 102. ДП 00. 1905. Д. 1255. Ч. 27. Л. 8.

4. Там же. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 599. Л. 6.

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Первая революция в России. Взгляд через столетие


Илья Смирнов

Первая революция в России: взгляд через столетие. Под ред. А.П. Корелина, С.В. Тютюкина. — М.: Памятники исторической мысли, 2005. — 602 с.

Коллективная работа, подготовленная сотрудниками академического Института Российской истории под редакцией Авенира Павловича Корелина и Станислава Васильевича Тютюкина, действительно, представляет современную научную альтернативу тому потоку клерикально-монархической пропагандистской белиберды, который льётся с экранов. Вы скажете, что о событиях 1-ой (а также 2-ой и особенно 3-ей) русской революции историками ХХ века уже написаны библиотеки. Сказать что-то новое так же трудно, как режиссёру по-новому интерпретировать «Три сестры».

Но авторам книги, к счастью, удалось рассказать знакомую историю интересно и по-новому. Например, для советской науки было характерно объединение всех недостаточно революционных сил во что-то безлично нехорошее, «милюковы и пуришкевичи». В книге «Первая революция» воссоздаётся реальное разнообразие российской политики, интересной именно разнообразием. Споры между сановниками тоже могли быть принципиальными, а не только из-за места у кормушки. Заявление С.Ю. Витте: «В России теперь происходит то же, что случилось на Западе… Она переходит к капитализму. Это мировой непреложный закон». Ответ В.К. Плеве: «Россия имеет свою отдельную историю и специальный строй…» Собственно, о том же спорили социал-демократы с народниками. И до сих пор спорят учёные с апологетами «цивилизационного подхода». Ещё один сюжет, считавшийся раньше не совсем политкорректным: национальный сепаратизм. В книге как раз замечательно показано, что в 1905 г. трещины наметились именно там, где весной — летом 1917-го прошли глубокие разломы, так что к октябрю никакого единого российского государства уже не существовало, его придётся строить заново. И в этом смысле, безусловно, справедлива оценка событий 905 г. как «репетиции» 17-го. Реакция царского правительства — ставка на «свой», великорусский православный шовинизм, на возбуждение в тёмных слоях народа ненависти к инородцам, хотя любому вменяемому человеку понятно, насколько эта ориентация разрушительна для многонационального государства. Например, изданный летом 1903 года указ об изъятии имущества армянской церкви создал правительству накануне революции буквально из ничего, без всякой необходимости (ну, может, кому из «своих» свечной заводик приглянулся) дополнительную армию врагов. И в народном шествии 9 января генерал-губернатор Трепов и митрополит Антоний быстро распознали тайные происки… Нет, не тех, про кого вы сразу подумали, а, для разнообразия, японской разведки. Именно с такими разъяснениями митрополит выступал в церквах. Понятно, какую реакцию они вызывали у людей, не совсем обделённых интеллектом и совестью, тем более, если они собственными глазами видели, что произошло. Вот исторический опыт, который не мешало бы усвоить политикам, чтобы не наступать на те же грабли по 10 раз. В книге нет никакой апологетики большевизма, так же беспристрастно и, в общем, даже доброжелательно освещается деятельность П.А. Столыпина. При этом показано, как ряд важнейших его реформ бойкотировались правящим классом с подачи самого царя. Трагический финал последнего выдающегося политика царской России — уже за рамками исследования, но понятно, насколько он был закономерен.

А, в общем, книга получилась по-хорошему консервативная. В предисловии как отрицательный пример — от противного — фигурирует новый вузовский учебник «История России». «Чем правомонархическая ангажированность лучше коммунистической?» Действительно, ничем. А в основе той истории революции, которую предлагают читателю сами авторы книги — экономика и социальные отношения, объективно вырастающие из экономики, и в этом смысле их труд продолжает лучшие традиции отечественной науки. Может быть, не так занимательно читать про распределение земельной собственности и стоимость рабочей силы, но это и есть нормальный научный подход.

Производители белиберды называют его «позитивистским». Есть у них в лексиконе такое уничижительное обозначение настоящей науки — это, мол, «позитивизм». То есть, говоря по-человечески, позитивное, реальное, проверяемое знание о прошлом, которое идёт от источника и приводится исследователем в систему. Противоположность этому — как раз белиберда, «взгляд и нечто», мелькание произвольных «психологических» характеристик, навешиваемых как на отдельных личностей, так и на целые классы или нации: кто нравится, будет «достойный человек», не нравится — «политический демагог», крестьянин то «богоносец», то дикарь, нуждающийся в опеке помещика, и вообще у России «отдельная история». Из шулерской колоды легко подбираются пасьянсы каких угодно заговоров. Большевистских, масонских, японской разведки. Слава богу, что среди историков ещё есть честные «позитивисты», которые осмеливаются этому деградансу противостоять.

К сожалению, шансы уравновесить телевизор у них невелики. Тираж книги, которую я сегодня рекламирую: восемьсот экземпляров.

10.11.2005

 

Метки: , , , , , , ,

Пирамида Семашко


Практически забытый в современной России первый советский наркомздравоохранения Николай Семашко создал образцовую систему, которую заимствовали многие страны мира Существующие в мире системы здравоохранения можно условно подразделить на четыре типа. Три из них именные, то есть носят имена создателей базовых моделей: немецкого канцлера Отто фон Бисмарка, известного английского экономиста барона Уильяма Бевериджа, советского наркома Николая Семашко. Эти имена вошли во всемирную историю здравоохранения. Четвертая модель — безымянная, американская. Но если имена Бисмарка и Бевериджа не забыты хотя бы в их странах, то в России вряд ли кто-то, кроме очень узкого круга специалистов, сможет сказать, в чем заслуги Семашко — хотя его именем было названо бесчисленное количество больниц, поликлиник и санаториев в бывшем СССР, и многие из них все еще это имя сохраняют.

Обязательное медицинское страхование по системе Бисмарка основано на взносах работников и работодателей, в то время как системы Уильяма Бевериджа и Николая Семашко базируются на бюджетном финансировании здравоохранения, хотя и существенно отличаются своим внутренним строением. При этом Беверидж, который выдвинул свои предложения во время Второй мировой войны, во многом опирался на советский опыт. Наконец, традиционная американская система основывается на добровольном медицинском страховании. (Реформа, проводимая в настоящее время президентом США Бараком Обамой, предусматривает переход на обязательное страхование, и если она будет успешной, то американская система в чем-то окажется близкой к системе Бисмарка.) В основе как обязательного медицинского страхования, так и бюджетного финансирования медицины лежат два принципа, которые стали основополагающими для современного социального государства: справедливость и солидарность. Справедливость в данном случае означает, что равное право на медицинское обслуживание, гарантируемое государством, имеют все его граждане вне зависимости от их доходов. Солидарность — что более богатые граждане поддерживают более бедных за счет перераспределения части своих доходов через систему прогрессивного налогообложения или страховые взносы. Богатый платит за бедного, здоровый — за больного. Поэтому системы здравоохранения развитых стран, независимо от общественного строя, фактически должны отвечать социалистическому принципу «От каждого по его материальным возможностям, каждому по его медицинским потребностям». Первой этот принцип в полной мере провозгласила и стала реализовывать советская власть, которую в этом вопросе олицетворял Семашко.

Речь, конечно, идет о некоем идеале, к реализации которого в разных странах удалось приблизиться в разной степени. Более того, оказалось, что в каком-то смысле, чем больше делается для развития здравоохранения, тем дальше идеал, от полного достижения которого вынуждены отказываться даже самые развитые страны из-за все возрастающей его цены. Потому что, чем лучше развита медицина, чем больше болезней она способна излечить, тем дороже это стоит.
Принципы Семашко

Николай Семашко положил в основу предложенной им системы здравоохранения несколько идей: единые принципы организации и централизация системы здравоохранения; равная доступность здравоохранения для всех граждан; первоочередное внимание детству и материнству; единство профилактики и лечения; ликвидация социальных основ болезней; привлечение общественности к делу здравоохранения. Все эти идеи разрабатывались многими ведущими врачами России и мира с конца XIX века. Однако в основу государственной политики они были впервые положены в Советской России. И, по мнению руководителя Центра экономической теории социального сектора Института экономики РАН Татьяны Чубаровой, это стало достижением цивилизационного масштаба. В каких-то деталях система, созданная Семашко, сохранилась в России и по сей день, правда, в глазах многих скорее уже как пародия на изначальный замысел. Возможно, поэтому мы не в полной мере осознаем грандиозность этого замысла, который на самом деле не удалось в полной мере реализовать и его автору.

Для централизованного управления здравоохранением в масштабе всей страны впервые в мире была создана специальная организация — Наркомат здравоохранения, в ведение которого перешли все ведомственные, земские и страховые медицинские учреждения. Частная медицина была в конечном счете ликвидирована, хотя сохранялись государственные платные поликлиники.

Концентрация ресурсов в руках одного ведомства позволяла даже в условиях ограниченности средств (а эта проблема преследовала советскую медицину все годы ее существования) достичь достаточно серьезных результатов — по крайней мере, в преодолении традиционных инфекционных заболеваний, в серьезном уменьшении материнской и детской смертности, в профилактике социальных болезней и санитарном просвещении населения. Идея комплексного решения социальных и научно-технических задач большого государственного значения за счет концентрации ресурсов и планового ведения хозяйства, как ни банально сейчас это звучит, была удивительной по тем временам социальной инновацией, привлекшей к опыту Советского Союза внимание всего мира. Была выстроена стройная система медицинских учреждений, которая позволила обеспечить единые принципы организации здравоохранения для всего населения, от далеких аулов до столичных городов: фельдшерско-акушерский пункт (ФАП) — участковая поликлиника — районная больница — областная больница — специализированные институты.

Однако, несмотря на все усилия Николая Семашко, включить всю медицину в единую систему не удалось. Свои медицинские учреждения сохранили армия, железнодорожники, шахтеры и многие другие ведомства. И, конечно, номенклатура.

Доступность здравоохранения обеспечивалась тем, что медицинское обслуживание было бесплатным, все граждане прикреплялись к участковым поликлиникам по месту жительства и в зависимости от сложности заболевания могли направляться на лечение все выше и выше по ступеням пирамиды здравоохранения.

Была организована специализированная система медицинских учреждений для детей, повторяющая систему для взрослых, от участковой поликлиники до специализированных научных институтов. Для поддержки материнства и младенчества была организована такая же вертикальная система — от женских консультаций и участковых роддомов опять-таки до специализированных институтов.

Для борьбы с профессиональными заболеваниями на предприятиях с вредными условиями труда создавались медсанчасти, которые должны были контролировать условия труда и здоровье работников. Там же создавались профилактории, своеобразные санатории на рабочем месте. Впоследствии медсанчасти появились практически на всех крупных предприятиях. Профилактика понималась Семашко и в узком, и в широком смысле. В узком — как санитарные мероприятия, в широком — как оздоровление, предупреждение и профилактика болезней. Задача каждого врача и всей системы медицинских учреждений, как считал Семашко, состояла не только в том, чтобы вылечить, но чтобы предупредить болезнь, которая рассматривалась как следствие неблагоприятных социальных условий и неправильного образа жизни. В связи с этим особое внимание уделялось таким социальным болезням, как венерические, туберкулез и алкоголизм. Для этого была создана система соответствующих диспансеров, которые должны были не только лечить, но и отслеживать условия жизни больных, информируя власти о несоответствии этих условий санитарным нормам и о потенциальной угрозе, которую больные могут представлять для окружающих.

Важной мерой профилактики, по мнению Николая Семашко, были вакцинация, которая впервые приняла общенародный характер и помогла изживанию многих заразных болезней, и санитарно-гигиеническая пропаганда, которой уделялось огромное внимание как одному из средств предупреждения эпидемий и формирования здорового образа жизни. Поначалу к пропаганде привлекались многие выдающиеся поэты и художники, а также широкие слои общественности. Все мы выросли со стихами «Если мальчик любит мыло и зубной порошок…», «Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое…» и многими другими, которые родились не просто от любви авторов к чистоте.

В стройную систему оздоровления, профилактики и здравоохранения естественным образом включались дома отдыха и санатории. Санатории, пребывание в которых входило в лечебный процесс, были подчинены Наркомздраву, а дома отдыха — профсоюзам, то есть общественности, или, говоря современным языком, гражданскому обществу, которое должно было следить за оздоровлением трудящихся. Но Семашко понимал политику оздоровления значительно шире, включая в нее и оздоровление мест проживания, и создание соответствующих жилищно-коммунальных условий, и, в конце концов, решение жилищного вопроса, провозгласив конечной целью санитарной политики государства борьбу с «жилищной нуждой беднейшего населения». Если сегодня, через двадцать лет после краха Советского Союза, оглянуться назад, то с высоты прожитого за последние годы и с учетом рационально понятого зарубежного опыта можно сказать, как замечает Татьяна Чубарова, что, несмотря на все проблемы, система здравоохранения в Советской России была образцовой и скорее нуждалась в шлифовке, чем в кардинальной реформе.
Проблемы системы. Старые и новые

Тем не менее система, выстроенная Семашко и развитая его последователями, при всей своей стройности, вызвавшей интерес во всем мире и породившей массу последователей, обладала и рядом недостатков, которые наряду с дефицитом качественных услуг в конечном счете превратили ее в предмет острого недовольства.

Представление о социальной обусловленности болезней и борьба с социальными язвами на первом этапе развития советского здравоохранения очень помогли в преодолении инфекционных болезней, но в дальнейшем оказали плохую услугу и здравоохранению, и биологической науке. Верное для таких заболеваний, как туберкулез, распространение которого во многом определялось условиями жизни, оно было перенесено и на другие заболевания — сердечно-сосудистые, онкологические и многие другие, причины которых лишь частично, как теперь ясно, можно объяснить условиями жизни. Отсюда слишком большие надежды на предупреждение этих заболеваний социальными мерами (хотя, надо отдать должное, социальными мерами удалось достичь многого).

Отсюда враждебность к генетике, в которой политическое руководство страны увидело не столько науку, сколько попытку оправдания социальных язв, капиталистического угнетения и расизма. Тем более что именно примитивно понятой генетикой прикрывал свои расистские взгляды и преступления нацизм. А воспользовались невежеством советского руководства проходимцы, которые понимали генетику так же примитивно, как нацисты. И это, в частности, обусловило отставание советской медицины во многих областях, связанных с генетикой.

Стройность системы оборачивалась жесткостью: пациенты были прикреплены к определенному врачу, к определенной больнице. Пациенты не могли выбрать врача и медицинское учреждение, что делало невозможной конкуренцию между ними. Это, в свою очередь, порождало застой и невнимание к нуждам пациентов. Кроме того, заданность вызывала раздражение. Современный человек хотел свободы, в том числе в борьбе за собственное здоровье. Хотя опыт Великобритании, где тоже использовалось бюджетное финансирование здравоохранения, показывал, что системе как таковой подобная жесткость вовсе не присуща.

Но главной проблемой советского здравоохранения, как и современного российского, было его хроническое недофинансирование, которое становилось все более заметным по мере усложнения медицины и ее удорожания. Из-за этого многие современные методы лечения и препараты в Советском Союзе не развивались и были попросту недоступны советским гражданам. В результате страна, вначале догнавшая передовые страны Запада по продолжительности жизни и снижению детской смертности, начиная с 1970-х стала снова и все больше отставать.

Недостатки здравоохранения, вызванные недофинансированием, воспринимались как недостатки самой системы. В условиях дефицита качественных услуг и лекарств, как и при любом дефиците, возникли группы людей, либо причастных власти, либо обладающих соответствующими материальными ресурсами, которые стали незаконно приобретать дефицитные услуги. Дефицит де-факто породил платность лучших услуг. А в условиях разразившегося кризиса всей системы ликвидировать недофинансирование стало уже и невозможно.

В начале 1990-х началась череда реформ, фактически разделившая систему здравоохранения. Как заметила Татьяна Чубарова, «сегодня у нас нет единой системы здравоохранения, она распадается по крайней мере на две части. Одна, платная, — для состоятельных граждан, а другая, бесплатная, государственная, — для бедных. Последствия для качества услуг очевидны. Недофинансирование государственной части ведет к раскручиванию своеобразной спирали дискредитации государственной системы здравоохранения». А следовательно, и государства. Но Николай Семашко здесь ни при чем. Советская система здравоохранения была основана на общественной солидарности. Отказ от этого принципа, как показывает история ХХ века, чреват не только падением уровня здравоохранения, но и серьезными социальными потрясениями.

Официально одной из причин реформы здравоохранения в России, которая длится уже почти двадцать лет, называется недостаток государственных средств и, соответственно, необходимость мобилизации ресурсов из других источников — добровольного страхования и прямой оплаты медицинских услуг. Этим же, в частности, вызван переход на систему обязательного медицинского страхования. Однако, как отмечает Татьяна Чубарова, «парадокс в том, что, внушая гражданам, будто средств на медицину не хватает, власти выбирают изначально более затратный (страховой) вариант, игнорируя или даже отрицая относительно менее затратную бюджетную систему». Более низкая стоимость бюджетной системы связана с объединением рисков всего общества, значительно более широким, чем даже при обязательном медицинском страховании, а тем более при добровольном. Кроме того, по оценке заместителя директора по научной работе Национального НИИ общественного здоровья РАМН Александра Линденбратена, до 40% страховых денег уходит на содержание страховых компаний и на транзакционные издержки банков: «Вместо одного государственного финансового канала появились тысячи, потому что у нас тысячи страхователей, тысячи учреждений, сотни страховых компаний и так далее. И поскольку все финансовые потоки обслуживает банковская система, а все банковские операции не бесплатные, то мы еще за счет социальных денег кормим колоссального посредника в виде банковской системы».

Мировой опыт показал, что применение рыночных критериев к медицинским услугам оказалось не просто несправедливым, но и нерациональным в силу особой специфики медицинских услуг, которую, как отметила Татьяна Чубарова, многие экономисты характеризуют следующим образом:

отсутствие у пациента полной информации, необходимой для рационального выбора;
неопределенность наступления болезни: пациенты не знают, когда и сколько медицинских услуг им потребуется, какова вероятность успеха различных видов лечения;

асимметрия информации, когда на рынке медицинских услуг явное преимущество имеют врачи, причем как на стороне спроса, так и на стороне предложения;

неэластичность спроса на медицинские услуги: их потребители обычно слабо реагируют на изменение цен.

И в этом смысле система Семашко оказалась более эффективна, чем все прочие, поскольку ориентировала врача на выполнение врачебного долга, а не на получение прибыли, истоки которой в медицине зачастую могут противоречить общественной морали.
Предыстория

При всем признании заслуг Семашко в разработке принципов системы, которая названа его именем, надо заметить, что она родилась не на пустом месте. Многие из ее идей были сформулированы известными русскими врачами еще до революции.

До 1864 года в России государственные медицинские учреждения — 519 больниц, 33 дома для умалишенных, 107 богаделен, — оказывавшие медицинскую помощь беднейшим слоям населения, действовали только в городах и подчинялись медицинскому департаменту МВД. После проведения земской реформы в обязанность земств было включено «попечение о народном здравии», и в земствах впервые в истории России были созданы медицинские учреждения, обслуживающие крестьян. В основу земской медицины был положен участковый принцип, ставший впоследствии основным принципом организации и советской медицины. К 1910 году в России было 3082 земских врача и около 1700 лечебниц, рассчитанных на 22 тыс. коек.

Система земской медицины, в значительной мере возникшая снизу, благодаря усилиям земской общественности, при всей ограниченности ее размеров, оказалась исключительно удачно приспособленной к нуждам русской деревни и совершенно оригинальной, не имевшей аналогов в Европе, а земский врач наряду с сельским учителем стал символом самоотверженности в служении общественному долгу.

Еще в конце XIX века в недрах МВД была создана комиссия под председательством профессора Сергея Боткина, как было сказано, для «изыскания мер к повсеместному оздоровлению России». Комиссия, меняя своих председателей, продолжала работу практически до самого начала Первой мировой войны. Последним ее председателем был профессор Георгий Рейн, который окончательно сформулировал идею о необходимости централизованной системы управления здравоохранением, разрабатывавшуюся комиссией с самого начала ее деятельности. Для организации такой системы комиссия впервые в мире разработала нормы обеспечения населения медицинской помощью. По-современному — стандарты.

Характеризуя подход современного ему здравоохранения к проблемам здоровья нации, Георгий Рейн писал, что до сих пор «медицинское дело сводилось главным образом к обеспечению помощи больным и к прекращению вспыхнувших эпидемий, а задача устранения условий, способствующих возникновению и развитию заболеваний, и целесообразная постановка общественной гигиены и санитарии отходили, силою вещей, на второй план». Именно общественной гигиеной и санитарией и должно было в первую очередь заняться планируемое министерство.

Однако медицинская общественность эту идею осудила. Против выступило и большинство известных врачей, а также самое авторитетное объединение российских врачей — Пироговское общество. Все они боялись, что министерство станет бюрократической надстройкой, которая будет мешать свободному развитию земской и городской медицины. Не одобрили замысел и представители ведомственной медицины, уже тогда распространенной в России. К слову сказать, левые партии, в том числе большевики, тоже идею не поддержали, выступая за развитие обязательного медицинского страхования по примеру Германии. Тем не менее Николай II учредил Главное управление государственного здравоохранения, которое под давлением Государственной думы, отражавшей в этом вопросе настроения большинства тогдашней общественности, было ликвидировано в 1916 году. Однако воцарившаяся после революции разруха убедила большинство врачей в том, что в таких условиях необходимы концентрация ресурсов и государственное управление и планирование медицинской отрасли. И в июне 1918 года по предложению Всероссийского съезда медико-санитарных отделов Советов был создан Наркомат здравоохранения. После бурных дебатов это решение в конце концов поддержало и Пироговское общество. А дальше усилиями Николая Семашко и его последователей система уже начала строиться плановым образом.
Другие решения

В течение многих веков, вплоть до конца XIX века, здоровье человека было его частным делом. Если ему нужны были услуги врача или знахаря, он платил ему сам. Объем получаемых услуг зависел от финансовых возможностей пациента. Хотя практически всегда существовали институты поддержки сирых и убогих. Их создавали филантропы, цари, короли, императоры и, конечно, церковные организации.

В конце XIX века, в начале эпохи массовых армий и массового промышленного производства, многие государства стали осознавать, что для успешной конкуренции на мировой арене им нужны здоровые солдаты и здоровые рабочие. Это осознание возникло и под влиянием борьбы, которую вели за интересы рабочих только что возникшие социалистические партии и массовые профсоюзы, начавшие после введения всеобщего избирательного права восхождение к власти. Первым, кто в полной мере понял угрозу для правящих элит, исходящую от социалистических партий, и в то же время осознал, что социальная поддержка беднейших слоев населения нужна не только для защиты от социалистов, но и для соблюдения интересов государства, был Отто фон Бисмарк.

В 1883 году правительство Бисмарка ввело систему обязательного страхования по болезни, в 1884-м — от несчастных случаев на производстве, в 1885-м — по инвалидности и старости. Многие европейские страны последовали этому примеру. В настоящее время в Европейском союзе система обязательного медицинского страхования кроме Германии действует в Австрии, Бельгии, Нидерландах и Франции.

Один из главных недостатков этой системы — она очень диверсифицирована и гетерогенна, как и организация ее финансирования. Она защищает, но не обеспечивает равенства. Система бюджетного финансирования здравоохранения, впервые созданная в Советском Союзе усилиями Семашко, действует в Великобритании, Швеции, Дании, Ирландии, Италии. В Великобритании с 1911-го до 1948 года существовала система страхования здоровья рабочих, охватывавшая около трети населения. Эта система была введена премьер-министром Великобритании либералом Дэвидом Ллойд-Джорджем. Основной принцип, который был положен в основу английской страховой системы, предусматривал, что деньги следуют за пациентом. Пациенты в этом случае имеют возможность отчасти регулировать спрос по законам свободного рынка, так как обладают правом свободного выбора врача.

Но страхование не обеспечивало медицинской помощью всех подданных королевства и не гарантировало равенства. И в разных слоях общества возникло стремление преодолеть эту несправедливость. Кроме того, британское общество искало пути предотвращения социальных катастроф, подобных кризису 1930-х годов. В 1942 году известный экономист, кейнсианец, либерал и член умеренно социалистического Фабианского общества Уильям Беверидж представил парламенту доклад, в котором предложил реформу всей социальной сферы, в том числе здравоохранения, которую пришлось осуществлять уже послевоенному лейбористскому правительству. Стали говорить о «модели социальной защиты» Бевериджа. Но, как заметил Александр Линденбратен, Беверидж подготовил свой доклад после того, как внимательно изучил все труды Семашко.

Идея реформы заключалась в том, чтобы солидарность, проявленную гражданами Великобритании во время войны, направить на обеспечение благополучия граждан, положив в основу новой системы здравоохранения более справедливое и дешевое бюджетное финансирование, для управления которым предполагалось создать соответствующее ведомство.

Как и в России, врачи не только не поддержали нововведения, но и оказывали им организованное сопротивление. Говорят, что министр здравоохранения лейбористского правительства Анайрин Беван умудрился расколоть медицинское сообщество и получить поддержку ведущих медицинских светил, пообещав им значительное материальное вознаграждение.

Сопротивление организаций врачей и страховых компаний государственной реформе здравоохранения в России, Британии, а сейчас и в США не случайно. Оно отражает их эгоистический интерес в получении монопольной прибыли, которая определяется особенностями рынка медицинских услуг, о которых мы говорили выше. Как заметила Татьяна Чубарова, «именно поэтому в системе здравоохранения нужны механизмы контроля за работой врачей. Клятва Гиппократа, к сожалению, не дает стопроцентной гарантии от их недобросовестности, так как для нее складываются реальные возможности — есть соблазн “недолечить” или “перелечить”».

В 1948 году парламент Великобритании принял закон о реформе под девизом «С пеленок до могилы» («From cradle to grave»), который, к слову, фактически лежал и в основе советского здравоохранения. Одним из результатов стало создание общественной системы оказания медицинской помощи, получившей название Национальная служба здравоохранения (National Health Service, NHS). При этом больницы были национализированы, семейные врачи сохранили независимость, а граждане — право выбора врача.

В дальнейшем опыт британской системы здравоохранения подтвердил большую эффективность бюджетной системы по сравнению с другими системами, так как она обеспечила относительно более равные и высокие показатели здоровья населения в целом при относительно более низких расходах. Хотя, добиваясь экономической эффективности в социальных вопросах, надо помнить, что с точки зрения общественного интереса цель экономического развития должна заключаться не в получении прибыли как таковой, а в максимизации социального благосостояния граждан, важнейшей составляющей которого является состояние здоровья человека.

1 августа 2011 года

Статья опубликована в журнале «Эксперт» №30-31 (764), 2011

 

Метки: , , , , , , , , , , ,

Газету-то мы не потянем… #ОКП #коммунисты #Баранов #газета #НоваяАльтернатива #СМИ #Компартия


За пару дней до того, как секретарь ЦК остатков ОКП по информационной политике Баранов А.Ю. порадовался тому, что его бывших товарищей по партии (которых Баранов и другие «старшие товарищи» не смогли уберечь от «тлетворного влияния» Биеца С.Н. и других деятелей, объявленных ранее Барановым агентами спецслужб), — состоялось очередное заседание президиума ЦК остатков ОКП. И, как это часто бывает, когда речь заходит об означенных остатках, пересказывать своими словами смысла нет, — нужно цитировать:

«С сообщением о газете ЦК ОКП выступил А.Ю. Баранов. Принято решение о выпуске газеты ЦК с использованием юридических и творческих возможностей зарегистрированного издания «Новая Альтернатива» (Пензенское отделение ОКП). Комиссии по информационной политике ЦК поручено в ближайшее время сформулировать предложения по составу редакционной коллегии газеты ЦК ОКП. Утвердить состав коллегии на Президиуме ЦК»

Напомню предысторию событий: когда люди, состоящие ныне в остатках ОКП, наконец, после долгих мучений, ушли от Зюганова, — сам собой стал вопрос о газете; стоял этот вопрос, стоял-стоял, — и решили активисты (тогда ещё) Межрегионального объединения коммунистов использовать юридические и творческие возможности зарегистрированного издания «Рабочая Демократия», поскольку создавать новую газету «ответственным товарищам» было лень. Использовали творческие возможности на всю катушку, успели даже начать партийную подписную кампанию, — но тут РРП вышла из ОКП, превратив партию в остатки.

Лень «ответственных товарищей», однако, никуда не делась, — и вот теперь, вместо того, чтобы, всё-таки, создать печатный орган партии, они, «ответственные», решают использовать юридические и творческие возможности зарегистрированного издания «Новая Альтернатива» (Пензенское отделение ОКП). Будет ли работать над «новым» партийным органом хоть кто-то, кроме активистов Пензенского отделения ОКП, — вопрос открытый.

Ну, а коммунистов, всё ещё состоящих в рядах остатков ОКП, можно только пожалеть.

 

Метки: , , , , , ,

Рабочее движение в России в годы Первой мировой войны (Историографические заметки)


Ирина Пушкарёва

К столетию начала Первой мировой войны появилось немало работ, в которых анализируются успехи и неудачи России в 1914-1918 гг. Обращаясь к почти забытой сегодня «рабочей» теме, стоит привлечь внимание к многолетнему изучению событий и процессов, происходивших в тылу, где под грохот орудий Восточного фронта начинала определяться судьба страны в XX в. Нельзя не напомнить также о миллионах простых людей, включая рабочих, составлявших вместе с семьями примерно 1/5 населения страны, которым довелось тогда испытать всю тяжесть военной повседневности.

Истории рабочего движения «не везёт» уже не одно десятилетие: сказываются издержки излишнего партийного «внимания», утомительного догматизма представлений о «направляющей и руководящей роли партии большевиков», закостенелости идеологических трюизмов. Долгие годы исследование собственно положения рабочего класса в дореволюционной России подменялось историей РСДРП(б). Сегодня рост протестных выступлений рабочих в ходе нарастания в России в годы войны экономического и социально-политического кризиса всё чаще растворяется в стихии «красной смуты». Нередко забываются труды, созданные несколькими поколениями учёных, блестяще владевших научными методами критики источников и археографией и буквально выстрадавших и отвоевавших право на профессиональное изучение массовых движений начала XX в. В результате появляются очевидные перекосы, небрежные и непродуманные характеристики социального облика рабочих и их борьбы в 1914-1917 гг. Между тем историографическая преемственность выражается не только в столкновении и развитии тех или иных концепций, но и в генерализации фактического материала и его нового осмысления.

В советской историографии протестные настроения рабочих в годы войны рассматривались преимущественно в связи с Февральской революцией[1]. /90/

Однако их анализ не менее важен и для создания адекватного представления об облике рабочих дореволюционной России[2]. Постепенное освобождение от постулатов и штампов марксистско-ленинской идеологии, начавшееся ещё В 1970-х гг., вызывало интерес к тактике «левого блока», к дифференцированному изучению пролетариата и т. д. В 1980-1990-х гг. рабочая история активно обсуждалась на международных коллоквиумах, но после развала CCCР и коммунистического движения её стали воспринимать на Западе как нечто «антикварное» и едва ли необходимое[3], и хотя теперь кризис, кажется, уже пройден, выход из него в отечественной науке, в отличие от западной, явно затягивается[4].
* * *

Создание статистики, отражающей формирование пролетариата и размах рабочего движения в России, изначально было тесно связано в СССР с политикой и идеологией. От учёных требовалось показать воздействие войны на жизнь трудящихся, а также собрать сведения о состоянии и потенциальных возможностях рынка наёмного труда после революций и войн, и если в 1930-1940-х гг. действия трудящихся масс в 1914-1917 гг. буквально «растворялись» в истории ВКП(б), то в 1920-х гг. одни историки писали о революционной сознательности масс, приобретённой в военные годы под руководством большевиков, а другие вместе с экономистами обрабатывали материалы Промышленной переписи 1918 г., Своды отчётов фабричной инспекции и иные статистические источники, позволявшие выразить в цифрах положение рабочих накануне и в период войны. Среди тех, кто выявлял и обрабатывал статистику в 1920-е гг., были C. H. Вознесенский, Н. Я. Воробьёв, Э. Б. Генкина, Б. Б. Граве, А. Г. Рашин, К. Ф. Сидоров, С. Г. Струмилин, М. Г. Флеер, К. Н. Яковлева и др. Результаты их исследований используются до сегодняшнего дня, став опорой для нескольких поколений учёных, в обобщающих трудах 1960-1980-х гг. они, как правило, дополнялись лишь региональными данными и описанием важнейших событий[5].

Анализ статистики способствовал осмыслению процессов, происходивших в рабочей среде, помогал раскрыть узловые моменты в развитии массового протестного движения, открывал возможности применения математических методов[6]. Впервые обобщенные статистические данные о численности и положении рабочего класса России в 1914-1917 гг. привели экономисты /91/ С. Г. Струмилин и А. Г. Рашин. Впоследствии немало сделали для их уточнения и историки[7].

Сегодня известно, что к 1914 г. собственно рабочих в различных производствах насчитывалось примерно 18 млн 238.9 тыс. человек (из них 3 млн 938.9 тыс. — на крупных капиталистических предприятиях, включая транспорт). К 1917 г. общее число рабочих в стране уменьшилось до 14.9-15 млн[8], но одновременно их стало больше (4 млн 320 тыс.) на транспорте и крупных предприятиях, преимущественно на металлообрабатывающих заводах, где и раньше, до войны, формировались «рабочая аристократия» и передовые профессиональные группы (в Петрограде их доля возросла в 1916 г. примерно на 13%, а в 1917 г. — на 17-20%)[9].

Сказывались последствия мобилизаций и потери территорий. За 30 месяцев войны «от станка» в войска ушли примерно 320-400 тыс. мужчин. Между тем в промышленность пришло более миллиона новых рабочих, среди которых было немало людей старшего возраста, женщин и подростков. Облик этого пополнения до сих пор не изучен, но его «качественные» признаки (профессионализм, уровень грамотности, владение навыками новейших технологий) едва ли могли быть высоки. П. В. Волобуев и некоторые другие историки полагали, что к 1917 г. мужская часть промышленного пролетариата обновилась не более чем на 19% по сравнению с 1913 г. Вместе с тем вызывало сомнения, действительно ли в армии оказалось около 40% промышленных рабочих[10]. Дополняя сухие цифры другими показателями (тип и масштабы производства, его местонахождение), A. Л. Сидоров, И. П. Лейберов, О. И. Шкаратан и Ю. И. Кирьянов[11] показали, /92/ что, например, состав промышленного пролетариата в Петрограде к февралю 1917 г. изменился отнюдь не настолько значительно, как это стремились представить те, кто объяснял появление кадетского Временного правительства ослаблением «пролетарского начала» в массовом движении.

В Петрограде за всю войну было призвано лишь 17% общего числа фабричных рабочих, в Московском промышленном районе — до 37-38%. На военных заводах кадровые работники призывного возраста к 1917 г. составляли 50-52%. На 5 тыс. предприятий в 12 районах, охваченных деятельностью Особого совещания по обороне, к 1917 г. трудились 2 млн 443 тыс. рабочих, из них 1 млн 39 тыс. (43%) составляли металлисты[12]. В Петрограде с прилегавшими к нему окрестностями их численность увеличилась в годы войны с 278 тыс. до 430 тыс. человек исключительно за счёт металлистов (148 тыс.)[13].

Опытным рабочим предоставлялись отсрочки от призыва в армию. К октябрю 1916 г. ими пользовались 1 млн 866 тыс. человек, большинство из которых были заняты в оборонной отрасли[14]. Более того, уже в 1915 г. квалифицированных рабочих стали возвращать из воинских частей на предприятия. Таким образом, в России в целом удалось сохранить профессиональные кадры довоенного времени[15]. Вместе с тем, спасаясь от мобилизации, на военные заводы столицы устремились «мелкобуржуазные элементы» (торговцы, домовладельцы, кустари, лица свободных профессий). Однако, по подсчётам советских историков, их общее число в Петрограде не превышало 7%[16].

В годы войны заметно увеличилось применение женского и подросткового труда. Так, соотношение мужчин и женщин, занятых в фабрично-заводской промышленности, на 1 января 1914 г. составляло 69.3 и 30.7%, а на 1 января 1917 г. — 60 и 40%. Число женщин, занимавшихся обработкой хлопка, возросло до 69.5%, а среди металлистов — на 400% (в 1913 г. их было лишь 5.1%)[17].

Значительно усилилась и эксплуатация труда. Владельцы и администрация самых новейших предприятий, добиваясь повышения прибыли, нередко прибегали к грубому произволу, к 1917 г. рабочий день составлял обычно 12 час., хотя, согласно закону 2 июня 1897 г., он не должен был превышать 11.5 час. Однако в промышленности многие соглашались сверхурочно трудиться по 14-16 час. 3-4 раза в неделю, что увеличивало заработок. Ухудшение обстановки на производстве (плохая техника безопасности, износ машин, теснота и антисанитария в переполненных помещениях) сочеталось с тяжёлыми жилищно-бытовыми условиями. Не удивительно, что во время войны в фабричной среде возросло число заболеваний, сопровождавшихся большими потерями рабочих дней, а в горнозаводских районах вспыхивали эпидемии, казалось, забытых болезней[18]. /93/

Между тем уже в 1915 г. в предпринимательских кругах началось обсуждение необходимости введения милитаризации труда в России[19]. С 24 июля 1914 г. устанавливалась уголовная ответственность за стачки. В 1916 г. участников акций протеста стали вносить в «чёрные списки», лишая места работы. Теперь рабочие не решались отказываться от сверхурочных заказов, задерживаясь на предприятиях по 18 час. На это обратило внимание охранное отделение МВД, обеспокоенное ростом рабочего движения[20] и массовыми выступлениями, вызванными дороговизной и нехваткой продовольствия в городах. По подсчётам Ю. И. Кирьянова, опиравшегося на полицейские документы, нехватка продуктов и товаров первой необходимости с 1915 г. до февраля 1917 г. вызвала в стране более 300 стихийных выступлений с участием рабочих[21].

Текстильщики Московского промышленного района ощутили недостаток продовольствия уже весной 1915 г. с осени 1915 г. до весны 1917 г. не проходило ни одного месяца без вспышек протеста, связанных с нехваткой продуктов — мяса, масла, сахара, хлеба. Перебои со снабжением отмечались местными органами власти на Урале, в Поволжье, в Центральной России[22]. Многие городские выступления подавлялись полицией и войсками с помощью оружия. В подобных столкновениях были убитые, раненые, арестованные.

Как показано в книгах Т. М. Китаниной, И. П. Лейберова и С. Д. Рудаченко[23], уже с 1915 г. ощущалось бессилие государственного аппарата, допустившего нарушение распределения хлеба при изменениях в ритме его производства и увеличении спроса на него в армии; в 1914-1916 гг. правительственными органами было заготовлено 1.4 млрд пудов хлеба, но к середине 1916 г. хлебный запас в стране составил 402.2 млн пудов. Поскольку транспорт не справлялся с резким увеличением перевозок, учащались задержки грузопотоков с продовольствием, которое в первую очередь направлялось на фронт. Лишь в начале февраля начала складываться новая продовольственная система, но революция прервала этот процесс. Вместе с тем нехватка продуктов питания и рост дороговизны не могли не усилить протестные настроения в городах: число выступлений только на этой почве в 1916 г. увеличилось в 14 раз[24].

В течение первого года войны «народное потребление» сократилось на 25%, во второй год — на 43%, в течение третьего — на 52%. В первую очередь от этого страдал городской пролетариат. Повышения заработной платы в 1915 г. требовали 43% рабочих, в 1916 г. — уже 54%[25]. Как установили экономисты 1920-х гг. С. Г. Струмилин, З. И. Миндлин и М. П. Кохн, в годы войны заработная плата основной массы трудящихся в России (в отличие от других воюющих /94/ стран) очень скоро начала изменяться в неблагоприятном направлении. По подсчётам Струмилина, номинальная заработная плата выросла с 257 руб. в 1913 г. до 272 руб. в 1914, 322 руб. в 1915 и 478 руб. В 1916 гг.[26] с учётом же оптовых цен она сокращалась с 257 руб. в 1913 г. до 252, 213 и 210 руб. — в 1914-1916 гг. Однако, согласно данным региональных исследований, реальные розничные цены росли по-разному и часто значительно быстрее, чем в среднем по стране[27]. Покупательная способность рубля упала за годы войны более чем в 2 раза, к 1916 г. продукты питания, обувь и одежда подорожали по сравнению с 1914 г. в среднем в 3-4 раза. Соответственно реальный заработок неуклонно снижался, дойдя в 1917 г. — до 75.8% довоенного. При этом следует учесть, что на средние показатели в статистике влияет заработная плата квалифицированных рабочих военных предприятий[28], хотя и она имела тенденцию к снижению.

В январе 1917 г. реальный месячный заработок даже у высокооплачиваемых металлистов столицы составлял в среднем 84% от довоенного уровня (в начале февраля — только 55%), а в Московском промышленном районе в 1914-1917 гг. доходы основной массы рабочих сократились на 35-40%[29]. Рацион питания в конце 1915 г. в их семьях уже стали называть «голодным». В то же время, как справедливо отметил, говоря о положении России накануне Февральской революции, Дж. Дэвис, «сами по себе экономические или правовые условия не вызывают протеста, если нет ухудшения по сравнению с прошлым»[30].

С 1920-х гг. советские историки придавали особое значение изучению стачек, видя в них наиболее динамичный способ борьбы с царизмом[31]. При этом степень их организованности (и причастность к ним большевиков) нередко вызывала разногласия. Дискуссия растянулась на годы и продолжается до сих пор, несмотря на то, что на рубеже 1920-1930-х гг., во многом под влиянием М. Н. Покровского[32], активно проводилась «большевизация» стачек и любого протестного рабочего движения военного времени. Сегодня исследователи /95/ стремятся глубже разобраться в «качественной» стороне этих исторических явлений с помощью их формализации и измерения, пользуясь «нелинейной моделью» стачечного движения[33].

С 1920-х гг. все трудовые конфликты в промышленности, сопровождавшиеся прекращением производственного процесса (стачки) и зафиксированные фабричной инспекцией, изображались как часть единой массовой борьбы всего российского пролетариата под руководством РСДРП(б), хотя они охватывали далеко не все отрасли промышленности и не всю территорию России. При нечётком представлении о различных слоях населения, составлявших «рабочий класс», и условных границах понятия «наёмный труд» историки в конечном итоге стали сводить воедино данные Сводов отчётов фабричных инспекторов в статистические сборники, охватывавшие 1913-1918 гг.[34] В них указывались основные параметры стачечного движения: число стачек и стачечников как экономических, так и политических, их характер, требования бастующих, количество потерянных рабочих дней и т. д. Результаты наиболее успешной обработки этих сведении были изложены в сборнике «Россия в мировой войне» и в публикациях М. Г. Флеера, опиравшегося также на некоторые документы горной инспекции[35].

В 1959 г. материалы книги Флеера легли в основу статьи И. И. Минца, а затем были включены в его знаменитый труд[36]. В 1982 г. статистика стачечного движения по Флееру, дополненная сведениями фабричной инспекции за январь 1917 г., использовалась В. Л. Лаверычевым в коллективной монографии о рабочем классе России[37]. И. И. Крылова и И. П. Лейберов уточнили сведения о числе забастовщиков в Петрограде с 23 по 28 февраля 1917 г.[38]

В 1980-1990-х гг. на международных коллоквиумах в Париже (1982, 1984), Кортоне (1986), Граце (1989) и Петербурге (1990, 1993, 1995, 1998) широко обсуждался научный проект, нацеленный на сравнение рабочего движения в индустриальных странах Европы и США в конце XIX — начале XX в. Историки Великобритании, Германии, Италии, США, Финляндии и Франции, из десятков университетов и научных учреждений СССР, а позднее России и Украины пытались тогда понять возможности конвергенции рабочих, предпринимателей и государства для снятия социальных конфликтов, а также осмыслить те процессы, /96/ которые привели царскую Россию к событиям 1917 г.[39] В частности, на коллоквиуме, проходившем в 1986 г. в Италии и посвященном периоду Первой мировой войны, американские и советские учёные наметили новые перспективы в изучении статистики стачек России. Л. Хаймсон и Е. Бриан[40] сравнили вариабельность форм забастовок 1895-1916 гг. в Петербурге и российской пpoвинции, отметив ведущую роль в протестом движении металлистов крупных предприятий. Составленные ими графики и таблицы, отражавшие динамику выступлений рабочих, выявили за 20 лет лишь один короткий спад — в начале войны, уже в 1915 г. сменившийся новым подъёмом. На том же коллоквиуме было наглядно показано и то, что с марта по октябрь 1917 г. рабочее движение в России, охватившее более 2 млн 482 тыс. человек, шло волнообразно, но по восходящей линии, приближаясь с осени 1917 г. к показателям Первой русской революции[41]. Не менее важное исследование провели У. Розенберг и Д. Коенкер, установившие, что в отличие от 1914-1916 гг., с марта 1917 г. число стачек если и возрастало, то за счёт провинции, а не Петербурга и Москвы. Обработанный ими материал периодической печати свидетельствовал, что информация, собранная фабричной инспекцией о стачках в годы войны, неточно отражает масштабы и глубину протестных настроений и позволяет сделать неверные концептуальные выводы. В условиях военного времени значительная часть выступлений не носила характера стачки, поскольку их участники боялись потерять место и заработную плату[42]. Это подтверждало наблюдения советских ученых, начинавших пересматривать функции стачки как средства борьбы в 1914-1916 гг. и признававших необходимость иного подхода к изучению самосознания российских рабочих[43].

Вместе с тем, как показал в своих работах американский профессор Ч. Тилли, формализуя информацию о забастовках с помощью приемов статистического анализа, можно измерять эволюцию форм протеста[44]. Пользуясь схожей методикой, Ю. И. Кирьянов сравнил стачечное движение в годы войны в Петербургской и Екатеринославской губерниях. Изучая волны забастовочной активности, вариабельность её форм с учётом территориального и других факторов и т. п., он столкнулся с явной неполнотой сведений, имеющихся в материалах фабричной инспекции Министерства торговли и промышленности, Департамента полиции МВД и Особого совещания по обороне. При сопоставлении их с «вторичными» источниками (хрониками рабочего движения различных губерний) /97/ выяснилось, что количественные показатели официальной статистики в 1.5-3 раза меньше[45].

Продолжив вместе с Г. Г. Касаровым работу по созданию наиболее полной статистической базы для изучения забастовочного движения в России в годы войны, Кирьянов обобщил её результаты в своей последней книге, законченной в первой редакции в 1991 г., но изданной позднее[46]. Исследователь проштудировал десятки местных изданий, 36 хроник рабочего движения. Для проверки цифр служебных отчётов он использовал выверенный «наряд» помесячных сведений о стачках фабричных инспекторов и горных инженеров[47]. В процессе контаминации этих данных с новыми источниками проверялась репрезентативность информации о политических стачках, упоминаемых в Сводах фабричной инспекции, архивных документах и воспоминаниях. Кирьянову удалось установить новые погодные «количественные» показатели забастовочного движения в годы Первой мировой войны, что существенно дополнило представление о его масштабах и особенностях (см. табл.).

Таблица. Стачечное движение в России с 19 июля 1914 г. по 28 февраля 1917 г.

Составлено по: Рабочий класс России… С. 328 (графа «А»); Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 19-20, 202-203 (графа «Б»; в скобках указано число стачек с известным количеством стачечников).

* В графе «А» за 1917 г. — известное число стачек и стачечников в январе 1917 г. В графе «Б» сведения о политических стачках совпадают с общими, поскольку с начала 1917 г. фабричные инспекторы затруднялись квалифицировать стачки по направлению борьбы, условно считая, что все они являются политическими.

Таким образом, с 19 июля 1914 г. до 28 февраля 1917 г. в России в 5794 стачках во всех сферах производства приняли участие 3 млн 239.8 рабочих. Эти показатели превосходят данные фабричной инспекции, соответственно, в 1.9 и 1.6 раза. По некоторым губерниям в местных хрониках зафиксировано в 2-4 раза больше стачек, чем в официальных документах, особенно если учитывались металлургические заводы. В Петрограде число бастующих в 1915 г. оказалось выше на 29%, в 1916 г. — на 56%. В целом по Центральному промышленному /98/ району показатели возросли на 46.5%, а по Центральному чернозёмному — на 96%[48].

В 16 из 50 губерний и одной области с начала войны до февраля 1917 г. в год бастовало свыше 20 тыс. человек[49]. По регионам их число в этот период составляло в Центральном промышленном районе 1 250.5 тыс., на Украине 283.4 тыс., на Урале — 205.9 тыс., в Центральном чернозёмном районе — 96.7 тыс., в Нижнем и Среднем Поволжье — 50.1 тыс., на Кавказе и в Закавказье — 43.5 тыс., в Прибалтике — 39.7 тыс., в Сибири — 30.7 тыс., на Северном Кавказе — 26 тыс. Около 1/3 стачек и от трети до половины стачечников в России в 1915-1916 гг. приходилось на долю Петрограда. Всего же в Центральном промышленном районе в разные периоды 1915-1916 гг. происходило от 20 до 50% всех стачек в империи (пик пришёлся на 1915 г., когда доля стачечников достигала 2/3, в 1916 г. она сократилась до 1/3). При этом половина всех забастовщиков Центрального промышленного района в 1915-1916 гг. находилась в Московской губ. На третьем месте с большим отрывом шла Украина: в 1915 г. — 5%, а в 1916 г. — 12% от общего числа участников стачек. Тем самым, как отметил Кирьянов, количество бастующих с начала войны до февраля 1917 г. превзошло уровень 1901-1904 гг. в 6 раз[50]. Помимо забастовок к политическим выступлениям рабочих он отнёс и 128 их уличных демонстраций 1914-1917 гг.[51] Из них 69 прошли в Петрограде с 23 по 28 февраля 1917 г.

Современные отечественные исследователи нередко скептически оценивают роль партийных организаций в рабочем движении военного времени. Ещё в 1920-х гг. оно рассматривалось преимущественно как стихийное, но уже в 1930-1970-х гг. роль РСДРП(б) стала всячески преувеличиваться. Тем не менее, бесспорно одно: от проведения стачек и демонстраций в годы войны не отказались только большевики, к которым иногда присоединялись эсеры, также выпускавшие революционные листовки, но в неизмеримо меньшем масштабе. Меньшевики вплоть до 1917 г., как правило, возражали против открытых массовых выступлений. Положение изменилось лишь в самом конце 1916 г. в связи с деятельностью рабочих групп военно-промышленных комитетов[52].

Несмотря на систематические аресты и ссылки большевиков и связанных с ними рабочих, им удавалось с 1915 г. вести целенаправленную агитацию через подпольные группы и кружки более чем в 200 городах и посёлках. Их деятельность подтверждается сохранившимися 600 листовками, общий тираж которых в первый период войны доходил до 2 млн экз. и распространялся не менее чем в 100 населённых пунктах. Многие из них заканчивались призывом /99/ большевиков превратить войну империалистическую в гражданскую. Сотни известных членов социалистических партий (и ещё больше безвестных) поддерживали тогда связь с десятками легальных профессиональных рабочих журналов и организаций, вели пропаганду в фабрично-заводских больничных кассах, клубах и т. д. 23 февраля (8 марта) 1917 г. большевики (не одобрявшие тогда каких-либо «частичных» действий рабочих) выступали на ряде предприятий столицы с докладами, в которых рассказывали о Международном женском дне, разъясняли причины войны и призывали к борьбе с самодержавием[53].

Сегодня некоторые историки утверждают, что «революции неизменно идут сверху»[54]. Между тем именно антиправительственная и антивоенная стачка рабочих в феврале 1917 г. стала главной и определяющей силой «совершенно различных потоков, совершенно разнородных классовых интересов». Они «замечательно дружно слились» и «скинули обветшалую монархию»[55]. Империя пала под напором разнородных общественных сил — и либерально-оппозиционного движения, и «заговорщиков», в числе которых были представители генералитета, предпринимательских кругов и даже особы Императорской фамилии. Но, как пишет Ф. А. Гайда, тогда «последнее слово должна была сказать улица»[56]. И первыми на ней высказались в феврале 1917 г. рабочие Петрограда, а следом за ними — уставший от войны народ и общество.
* * *

В ходе дискуссий на международных коллоквиумах в 1990-1998 гг. в Ленинграде / Петербурге большое внимание уделялось облику российского пролетариата, характеру, содержанию и самостоятельной роли рабочего движения в историческом процессе и общественной жизни России (с учётом её многопартийности). Во многом под влиянием западной историографии начались поиски элементов гражданского общества в городском социуме, стали изучаться возможности и формы включения в него сравнительно небольшого слоя рабочих[57]. Это способствовало переосмыслению советских подходов к рабочей истории, которая в СССР с 1988 г. уже «официально» отделилась в секции общественно-политических наук от истории партий.

Коллоквиумы 1990-х гг. отражали наметившийся антропологический поворот в исторической науке, предполагающий отказ от описательного и признание необходимости многостороннего анализа прошлого. Действительно, изучение рабочего движения военного времени заставляет «оторваться от его тусклого отражения в зеркале статистики, ведущей арифметически подсчёт выступлениям и забастовкам»[58]. При наличии иных источников историк не может ограничиться только статистикой (как, впрочем, и игнорировать её). Ведь, по /100/ справедливому замечанию немецкого учёного Х. Ф. Яна, исследовавшего феномен патриотического подъёма в российском обществе в 1914 г., «никакими цифрами нельзя объяснить, какие чувства овладевали этими рабочими, когда они слышали или пели национальный гимн, как они воспринимали врага или, наконец, свою собственную страну»[59]. «Шовинизм» и чувство национального превосходства были чужды русским рабочим. И патриотизм (как «часть психоментального состояния социума военного времени») не мог вытеснить в их сознании социальных ожиданий и вовсе не исключал радикальных поисков справедливости и равноправия в обществе. Спад же стачечной активности в начале войны объяснялся мобилизациями и тем, что экономическое положение трудящихся пока не изменилось по сравнению с довоенным временем. По мнению Л. Хаймсона, психологическая дезориентация в обстановке репрессий и запрета забастовок влияла на рабочих гораздо сильнее, чем «общий психоз патриотизма»[60]. На коллоквиумах шла речь и о массовом «коллективном сознании», «стихийности», «сознательности» и «организованности» рабочего движения[61]. Российские учёные отмечали, что в коллективном поведении громадную роль играл «достаточно устойчивый и сложный по своему содержанию пласт массового сознания рабочих, механизм формирования которого пока далеко не ясен». По словам В. И. Бовыкина, «это сознание формировалось под воздействием экономических условий, социальной среды, бытовых традиций и нравственных устоев, просвещения, идеологической и политической пропаганды, текущих событий общественной жизни» и «существенно лимитаровало пределы влияния партий и ограничивало значение субъективного фактора в революционном процессе. В то же время оно само могло оказывать воздействие на политических лидеров и играть роль движущей силы революционного процесса»[62]. С этим были согласны и американские исследователи Д. Коенкер, У. Розенберг, X. Хоган. Вместе с тем участники коллоквиумов констатировали, что концепция стихийности «сохраняет лишь гипотетический характер», а теоретические споры должны опираться на анализ конкретных событий протестного движения — происхождения и хода каждой стачки, действий её участников[63]. Между тем до сих пор не выяснено, например, как развивались события 23 февраля 1917 г. Волнения вспыхнули почти одновременно на нескольких предприятиях, что свидетельствует об организованности стачек, которые, кстати, начались на Выборгской стороне, где до войны в июле 1914 г. строились баррикады. /101/

Но участвовали ли в протестах 1914 и 1917 гг. одни и те же рабочие или это были уже другие, пришедшие из деревни или с иных заводов?

Л. Хаймсон обратил особое внимание на необходимость учитывать глубокие «исторические корни» рабочего движения военного периода[64]. С середины XIX в. на фабриках и заводах сменилось не одно поколение трудящихся, быстро шло формирование потомственного пролетариата, особенно в механическом производстве. К 1914 г. примерно 50% занятых в крупной промышленности происходили из пролетарских семей[65]. Произошедшая за это время «революция в ожиданиях» выражалась в рабочих трудовых конфликтах[66]. Одновременно в индустриальных центрах наблюдался постоянный приток деревенских жителей. Поэтому бессмысленно противопоставлять рабочих крестьянам и отрицать «колоссальное влияние» села на их психологию.

Тем не менее, не следует недооценивать степень просвещённости русских рабочих. Так, группа американских учёных, работавшая в 1990-х гг. в открывшихся для иностранцев архивах, установила, что к 1914 г. петербургские металлисты отличались достаточно высоким уровнем социально-политической культуры, зрелостью и организованностью[67]. К февралю 1917 г. в России примерно 160-170 тыс. рабочих состояли в страховых больничных кассах; в немногих легальных и полулегальных профсоюзах насчитывалось 10-11 тыс. членов[68]. 80-90 тыс. человек являлись членами независимых кооперативов столицы. По данным К. Е. Балдина, с августа 1914 г. до февраля 1917 г. в них состояло около 1.5 млн человек. Эти организации не только защищали материальные интересы рабочих, но и вели просветительскую и политическую работу, испытывая воздействие пропаганды большевиков, меньшевиков, эсеров и «кооперативных реформистов»[69]. Д. Коенкер, анализируя поведение рабочих-печатников, пришла к выводу, что их самоидентификация формировалась в процессе «сочетания идеи, навязываемой сверху, и коллективного опыта отдельных членов социальных групп». Соответственно, на поведение рабочих во время массовых выступлений влияли не только их экономические интересы, но и социальное происхождение, место пребывания, грамотность, подовое и национальное самосознание и другие факторы. Как полагает исследовательница, «классовая позиция — /102/ очень абстрактная концепция», поскольку «жизнь общества была не столь проста»[70]. К тому же «отношения между субъективным классовым сознанием и партийностью тоже не поддаются твёрдому определению». Присоединение к той или иной партии могло объясняться не политическим мировоззрением, а повседневными обстоятельствами — автоматической или закономерной связи и тут не существовало. Партийное самоопределение зачастую зависело от присутствия на собраниях, участия в выборах, вступления в рабочие организации, комитеты, больничные кассы, профсоюзы, кооперативы[71]. Более того, как показал Л. Хаймсон, представители «рабочей интеллигенции», принимая участие в политике, могли не только следовать тактике большевиков или меньшевиков, но и занимать собственную позицию (например, в деле сотрудничества с военно-промышленными комитетами)[72].

Данные наблюдения заставляют по-новому оценить исследования историков советского времени, которые, несмотря на идеологическое давление, освещали участие в стачечной борьбе и организации «митинговых кампаний» не только большевиков и меньшевиков-интернационалистов, но и оборонцев[73]. Большое значение имеют и собранные ранее материалы о деятельности Рабочей группы ЦВПК, без характеристики которой сегодня невозможно представить историю Февральской революции[74]. Благодаря военно-промышленным комитетам в политическую жизнь Петрограда включился довольно значительный слой рабочих, «не менее сознательных», чем те, которые были охвачены большевистской пропагандой и агитацией[75]. С лета 1915 г. практически на всех заводах столицы возникли единые межпартийные группы, где встречались меньшевики-оборонцы, эсеры, большевики, межрайонцы, анархисты-коммунисты. В выборную кампанию оказались вовлечены тысячи людей (218 петроградских выборщиков избирались на 101 предприятии, где работали 220 тыс. человек). Поддерживая ведение войны до победного конца, участники этого движения готовили съезд для обсуждения продовольственного и жилищного положения трудящихся, их страховых, профсоюзных и кооперативных проблем. Рабочая группа ЦВПК сперва отказывалась от стачек, но осенью 1916 г., чувствуя, что теряет авторитет, поддержала агитацию за создание «ответственного правительства».

На коллоквиумах 1990-х г. справедливо критиковалась зависимость советской историографии от тенденциозно подобранных комплексов источников[76], а также отмечалось неразборчивое употребление таких понятий, как «рабочий класс», «массы», «низы» и др. В начале XX в. в них вкладывался зачастую разный смысл, и в документах они могут обозначать различные явления. К примеру, большевики считали «сознательными» тех рабочих, которые были связаны /103/ с их организациями, либеральные публицисты именовали так трудящихся с интеллектуальными запросами, своего рода элиту пролетариата, а в охранке это выражение использовалось как синоним революционности[77]. В результате, как говорил Д. Филд, порою трудно понять, «что это были за люди…, какой они видели свою роль в обществе и задачи, стоявшие перед ними»[78].

История рабочего движения в годы Первой мировой войны и сегодня в определенной степени зависит от литературы 1920-х гг. Несмотря на все этапы историографической перестройки, изначальный схематизм в ней так и не преодолён. И хотя в 1990-х гг. заметно усилился интерес к особенностям сознания и мироощущения трудящихся масс, самоидентификация рабочего человека в годы войны остаётся слабо изученной. Специального исследования требуют и антивоенные настроения пролетариата.

Политические стачки являлись своего рода барометром социальной напряжённости в стране. В конце 1916 — начале 1917 г. именно они создавали ту «критическую массу», без которой революция была невозможна. На её увеличение влияли ужесточение трудового законодательства и сохранение в военных условиях традиционной практики государственного управления. Действия рабочих имели для самодержавия роковое значение, став в конце февраля 1917 г. решающим фактором революционного процесса.

В то же время нарастание протестных настроений в России являлось результатом увеличения социальной мобильности масс военными мобилизациями, получения обществом сравнительно большей свободы и усиления вызванной войной общей экономической и политической дезорганизации. Сам по себе рост рабочего движения требовал перемен, но не вёл непосредственно к революции, хотя и создавал её предпосылки. Их осуществление во многом зависело от поражений на фронте, трудностей военного времени, политики самодержавия и предпринимателей, потерявших чувство меры от обогащения.

Сопряжённость показателей стачечного движения, промышленной конъюнктуры, материального и правового положения трудящихся могла бы показать истинное «лицо» войны, уяснить причины, способствовавшие росту активности рабочих и связанных с ними партийных (в первую очередь социалистических) организаций. В советской историографии пролетариат лишь усваивал революционные лозунги и воплощал их в жизнь. Однако в протестах принимали участие живые люди с надеждами и упованиями, заблуждениями и ошибками. Понимание тягот жизни рабочих в годы войны не менее важно, чем знание удачных или проигранных сражений. В настоящее время эта сторона истории тех лет ушла в тень. А между тем в годы войны массовые протесты рабочих подрывали авторитет власти не меньше, а в чём-то даже сильнее, чем оппозиционные кампании российской общественности.

В целом, рабочая история требует серьёзного обновления информационной базы и выявления сведений о конкретных людях. Рабочие, к сожалению, не оставили мемуаров, в лучшем случае сохранились записи их рассказов, сделанные во время юбилейных встреч участников революционных собраний. Собранные в 1920-х гг. сотрудниками архивов, они нередко подвергались цензуре Политиздата. Имеются также воспоминания лиц, контактировавших с рабочими в годы войны. Многое можно почерпнуть среди перлюстрированной корреспонденции, /104/ в делопроизводстве военной цензуры и Департамента полиции. В следственных делах царского Министерства юстиции находятся допросы участников протестных акций, раскрывающие психологию политически активных рабочих и их отношение к государству и антиправительственной агитации. Уклад жизни тех, кто стоял у «станка», характеризуется и в донесениях местных властей, и в статьях периодических изданий, и т. п. Личные дела рабочих крупных промышленных предприятий содержат данные об условиях труда в военное время, о социальном составе и грамотности, квалификации и зарплате. Настроения и мироощущение прослеживаются в фольклоре, в песенном и политическом репертуаре, в бытовавших в рабочей среде слухах и толках[79].

Для обобщения этого материала требуется специальное исследование, выполненное по единой целевой программе, разработанной ещё в 1990-х гг.[80] Её реализация на основе обширного круга архивных документов и публикаций центральной и местной печати способна представить рабочее движение во всём его многообразии. /105/

Статья была опубликована на сайте «Свиток».

Бумажный источник: Российская история. № 3, 2015. С. 90-105.

==========================================================================

Примечания

1. См.: Пушкарёва И. М. Историография Февральской революции в России // Вопросы истории. 1967. № 2. С. 3-21; Знаменский О. Н. Советские историки о соотношении стихийности и организованности в февральской революции// Свержение самодержавия: Сборник статей, М., 1970. С. 283-284, 289-290; Иоффе Г. З., Пушкарёва И. М. «Контрюбилейная» англо-американская литература о Февральской революции в России // Там же. С. 309-327; Февральская революция 1917 года в России: история и современность. Сборник статей по материалам регионального научного семинара. Екатеринбург, 2007. С. 9-52.

2. См.: Ян Х. Ф. Русские рабочие, патриотизм и Первая мировая война // Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революция. 1861 – февраль 1917. СПб., 1997. С. 379-396.

3. Burgmann V. The Strange Death of Labour History // Car B. et al. Bede Nairn and Labour History. Sydney, 1991. p. 69-81.

4. The end of labour history? / Ed. by M. van der Linden. Cambrige, 1994 (русский перевод: Конец рабочей истории? M., 1996. С. 6-14); Пушкарёва И. М. Возвращение к забытой теме. Массовое рабочее движение в начале XX века // Отечественная история. 2007. № 2. С. 101-102.

5. Минц И. И. История Великого Октября, в 3 т. Т. 1. Свержение самодержавия, М., 1967; История рабочих Ленинграда. Т. 1. Л., 1972; Рабочий класс России, 1907 – февраль 1917 г. М., 1982.

6. Бовыкин В. И., Бородкин Л. И., Кирьянов Ю. И. Стачечное движение в России в 1895-1913 годы: Структура и связи с развитием промышленности и изменением экономического положения пролетариата (Опыт корреляционного анализа) // История СССР. 1986. № 3. С. 68-80.

7. Струмилин С. Г. Состав пролетариата Советской России в 1917-1919 гг. // Два года диктатуры пролетариата. 1917-1919: Сборник статей. [Б.м. и г.] с. 14; он же. Проблемы экономики труда // Струмилин С. Г. Избранные произведения. Т. 3. М., 1964; Рашин А. Г. Численность и состав работников железнодорожного транспорта к концу 1920 г. М., 1921. С. 9; он же. Формирование рабочего класса России: Историко-экономические очерки. М., 1958; Немчинов К. С. Великая Октябрьская социалистическая революция и изменение классовой структуры советского общества // Всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1957. С. 65; Волобуев П. В. Пролетариат и буржуазия в России в 1917 г. М., 1964. С. 16-20; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 18, 323; Гапоненко Л. С. Рабочий класс России накануне Великого Октября (Численность, состав, концентрация и размещение по основным районам) // Исторические записки. Т. 73. М., 1963. С. 51; Крузе Э. Э. Положение рабочего класса России в 1914-1917 гг. Л., 1976. С. 42; Рабочий класс России… С. 42, 246; Иванова H. A. Структура рабочего класса России. 1910—1914. С., 1987. С. 41.

8. Подробнее см.: Рабочий класс России… С. 246.

9. Нетесин Ю. Н. К вопросу о социально-экономических корнях и особенностях «рабочей аристократии в России // Рабочий класс России в годы революционного подъёма. М., 1965. С. 193; Тютюкин C. B. О некоторых особенностях «рабочей аристократии» в России // Пролетариат России на пути к Октябрю 1917 года (облик, борьба, гегемония). Ч. 2. Одесса, 1967. С. 93-98; Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1970. С..414-415; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 16-21; Мурашова H. A., Лившиц С. А. Групповые денежные сборы рабочих на «Правду» и газеты других политических направлений (1912-1914) // Российский пролетариат. Облик, борьба, гегемония. М., 1970. С. 234-235; Арутюнов Г. А. Рабочее движение в России в период нового революционного подъёма. 1910-1914. М., 1975. с. 30, 199-200; Хаймсон Л. Российское рабочее движение накануне Первой мировой войны // Рабочий класс капиталистической России. М., 1992. С. 41-66.

10. Россия в мировой войне 1914-1918 годов (в цифрах). М., 1925; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 17-20; Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. III. M., 1967. С. 59-60.

11. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест рабочих России в годы Первой мировой войны (июль 1914 – февраль 1917 гг.). М., 2005. С. 28; Сидоров А. Л. Указ. соч. С. 410-423; Лейберов И. П. На штурм самодержавия. М., 1979. С. 18-19; Леиберов И. П., Шкаратан О. М. К вопросу о составе петроградских промышленных рабочих в 1917 г. // Вопросы истории. 1961. № 1. С. 47-51.

12. Лейберов И. П. На штурм самодержавия. С. 18-19; Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 414; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 36.

13. Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 415.

14. Там же. С. 412.

15. Грабе Б. Б. К истории классовой борьбы в годы империалистической войны. Июль 1914 – февраль 1917 г. Пролетариат и буржуазия. М.; Л., 1926. С. 50-52; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 22-23; Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 415-416; Рабочий класс России… С. 247-249.

16. Леиберов И. П., Шкаратан О. И. Указ. соч. с. 47, 51.

17. Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 410-423. К началу 1917 г. работницы составляли 1/5 металлистов столицы. Подробнее см.: Солодовникова М. С. Рабочий в свете статистики (Сводные данные о росте промышленного пролетариата за годы войны и революции преимущественно в Петрограде.) // Архив истории труда в России. Кн. 9. Пг., 1923. С. 14-41.

18. Рабочий класс России… С. 264, 269.

19. Граве Б. Б. Милитаризация промышленности и российский пролетариат в годы Первой мировой войны // Из истории рабочего класса и революционного движения. М.,1958. С. 418; Корелик А. П. Политика крупного капитала в области фабрично-заводского законодательства в России в годы Первой мировой войны // Вестник Московского университета. Сер. 9: История. 1964. № 6. С. 67-69; он же. Формы и методы борьбы крупного капитала с рабочим движением в России в годы Первой мировой войны // Там же. 1965. № 6. с. 24-26; Сидоров A. Л. Указ. соч. С. 166-172; Рабочий класс России… С. 274-280.

20. Грабе Б. Б. К истории классовой борьбы… С. 83.

21. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 209-213.

22. Рабочий класс России… С. 261-268.

23. Китанина Т. М. Война, хлеб, революция: Продовольственный вопрос в России. 1914 – октябрь 1917 г. Л., 1985. С. 11-17; Лейберов И. П., Рудаченко С. Д. Революция и хлеб. М., 1990. С. 13, 14, 17, 18, 29, 41, 58.

24. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 139.

25. Там же. С. 26.

26. Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности за 1913-1922 гг. М., 1923. С. 49-74; Романов Ф. А. Рабочее и профессиональное движение в годы Первой мировой войны и второй русской революции (1914 — февраль 1917 г.). М., 1949; Маевский И. В. Экономика русской промышленности в условиях Первой мировой войны. М., 1957. С. 358; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 332-337; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 87-100.

27. Струмилин С. Г. Избранные произведения. Т. 3. С. 332-337; Рабочий класс России… С. 261-268.

28. Граве Б. Б. К истории классовой борьбы… С. 53-57, 412-414.

29. Продовольственное положение городов в январе 1917 год. [Б.М.], 1917; Миндлин З. И. Рабочее время и заработная плата на предприятиях Московской области за 1914-1918 гг. // Статистика труда. 1919. № 8-10. С. 9; Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда. С. 480; он же. Заработная плата и производительность труда… с. 17-18; Кохн М. П. Русские индексы цен. М.; Л., 1926. С. 160.

30. Davies J. C. Toward a Theory of Revolution // American Sociological Review. 1962. Vol. 27. № 1. P. 5-19.

31. Яковлев Я. А. Февральские дни 1917 г. // Пролетарская революция. 1927. №2-3.с. 61-111; Граве Б. Б. К истории классовой борьбы… С. 65-231, 401-414; Сидоров К. Ф. Рабочее движение в годы Первой мировой войны // Очерки по истории Октябрьской революции. Т. 1. М.; Л., 1927. С. 166-331; Генкина Э. Б. Февральский переворот // Там же. Т. 2. С. 3-110.

32. Покровский М. И. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1933.

33. Бородкин Л. И. Математическое моделирование истории протестного движения при изучении социальных конфликтов // Трудовые конфликты и рабочее движение в России на рубеже XIX-XX вв. СПб., 2012. с. 162-182.

34. Яковлева К. Н. Забастовочное движение в России // Материалы по статистике труда. Вып. 8. М., 1920; Статистический сборник за 1913-1917 гг. // Труды ЦСУ. Т. VIL Вып. Л. M., 1921: Фабрично-заводская промышленность в период 1914-1918 гг. м., 1923; и др. См. об этом: Кирьянов Ю. И. Стачечное движение в России в 1914 – в феврале 1917 г. // История СССР. 1990. № 5. С. 121-134.

35. Россия в мировой войне…; Рабочее движение в России в годы войны / Сост. М.Г. Флеер. М., 1925; Флеер М. Г. Рабочее движение в России в годы империалистической войны. Л., 1926; Рабочее движение в 1917 году. М.; Л., 1926. С. 14-17.

36. Минц И. И. Революционная борьба пролетариата в России в 1914-1916 гг. // Вопросы истории. 1959. № 11, 12; он же. История Великого Октября. Т. 1. С 341-352, 374.

37. Рабочий класс России… С. 328.

38. Крылова И. И. К вопросу о статистике стачек в годы Первой мировой войны // Из истории империализма в России. М.; Л., 1959. С. 425-429; Лейберов И. П. О революционных выступлениях петроградского пролетариата в годы Первой мировой войны и Февральской революции // Вопросы истории. 1964. № 2. С. 65; История рабочих Ленинграда. Т. 1. С. 475-476, 492-493, 500-505, 515, 518, 529.

39. Материалы коллоквиумов опубликованы: Реформы или революция? Россия. 1861-1917: Материалы международного коллоквиума историков. СПб., 1992; Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб., 1994; Рабочие и интеллигенция в эпоху реформ и революций. 1861 – февраль 1917 г. СПб., 1997; Россия и Первая мировая война: Материалы международного научного коллоквиума. СПб., 1999.

40. Haimson L. H., Brian E. Labor Unrest in Imperial Russia during the First World War: a Quantitative Analysis and Interpretation // Strikes, Social Conflict and the First World War. An International Perspective. Milan, 1992. p. 389-452.

41. Puchkareva I. M. The Working Class Movement in Russia between February and Oktober 1917 // Strikes, Social Conflict and the First World War… p. 479-495.

42. Rosenberg W. O., Koenker D. P. Strikes and Protest in Revolutionary Russia: Worker Aktivism in Petrograd and Moscow between February and Octoder 1917 // Strikes, Social Conflict and the First World War… P. 492.

43. Бовыкин В. И., Бородкин Л. И., Кирьянов Ю. И. Указ. соч. с. 68.

44. Tilly Ch., Sorter Ed. et al. Strikes in France. 1830-1968. Cambridge, 1974; Tilly Ch. Social movements and national Politics // Statemaking and social movement: essays in history and theory / Ed. by Ch. Bright, S. Harding Ann Arbor, 1984. P. 300.

45. Kirianov Iu. l. The Strike Movement in Imperial Russia during the First World War // Strikes, Social Conflict and the First World War… p. 375-388.

46. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… В последние месяцы 2002 г., незадолго до неожиданной кончины, он вновь приступил к работе над рукописью, но многое из задуман-ного осуществить не успел.

47. Стачечное движение рабочих в России в годы Первой мировой войны; Материалы официальной статистики за август 1914 – январь 1917 г. В 4 вып. М., 1986-1988. «Наряд» фабричных инспекторов и горных инженеров использовался и М.Г. Флеером, но он допускал некорректную перегруппировку данных, например, включая неэкономические стачки в разряд политических.

48. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 18.

49. Среди них Московская (553.6 тыс.), Владимирская (323.6 тыс.), Костромская (158.7 тыс.), Екатеринославская (135.5 тыс.) губернии, Область Войска Донского (71.3 тыс.), а также Тульская (52.7 тыс.), Тверская (48.16 тыс.), Пермская (47.9 тыс.), Бакинская (37.3 тыс.), Нижегородская (36.1 тыс.), Самарская (26.9 тыс.), Калужская (26.8 тыс.), Эстляндская (26.6 тыс.), Ярославская (24.2 тыс.), Херсонская (21.6 тыс.), Саратовская (18.7 тыс.) губернии. Подсчитано по: Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 185-192.

50. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 21.

51. Там же. С. 115-132, 207-208. Поводом для 18 из них стали тяжёлое экономическое положение, дороговизна и отсутствие продуктов, остальные объяснялись репрессиями властей, желанием защитить товарищей или выразить поддержку Государственной думе, празднованием 1 Мая, похоронами революционеров, протестами против мобилизации и войны.

52. Тютюкин С. В. Меньшевики: страницы истории. М., 2000. С. 275-338; см. также: Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 600-639.

53. Лейберов И. П. На штурм самодержавия. С. 117-150.

54. Куликов C. B. «Революции неизменно идут сверху…». Падение царизма сквозь призму элитистской парадигмы // Нестор. 2007. № 11. с. 76; Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России. М., 2010. С. 665, 678, 683. Подробнее см.: Пушкарева И. М. Власть, оппозиция и общество накануне падения самодержавия в России в новейшей историографии // Российская государственность: опыт 1150-летней истории. М., 2013. С. 245.

55. Ленин В. И. Письма из далека // Ленин В.И. ПСС. Т. 31. С. 16.

56. Гайда Ф. А. Керженский дух // Российская история. 2014. № 4. с. 196.

57. Эту проблему в 2000 г. поставил в своих работах немецкий профессор М. Хильдермайер. См.: Гражданская идентичность и сфера гражданской деятельности в Российской империи. Вторая половина XIX – начало XX в. м., 2007. с. 36, 59, 215.

58. Ян Х. Ф. Указ. соч. С. 381.

59. Там же.

60. Хаймсон Л. Развитие политического и социального кризиса в России // Россия и Первая мировая война… с. 27.

61. Подробнее об этих понятиях и связанных с ними концепциях см.: Пушкарёва И. М. Историография Февральской революции… с. 11-12; Знаменский О. Н. Советские историки о соотношении стихийности… С. 283-295; Реформы или революция?.. С. 371 (выступление в прениях И. П. Лейберова).

62. Бовыкин В. И. Экономическое развитие России и революционное движение // Реформы или революция?… С. 206-207. См. также: Кирьянов Ю. И. Рабочие России в период революционной ситуации накануне первой буржуазно-демократической революции // Там же. С. 94; Пушкарёва И. М. Рабочие России в революционной ситуации в годы Первой мировой войны // Там же. С. 99-100.

63. Дьячков В. Л., Протасов Л. Г. Великая война и общественное сознание: превратности индоктринации и восприятия // Россия и Первая мировая война… С. 58-67. См. также выступления Р. Ш. Ганелина, A. B. Островского, В. П. Булдакова, Л. Хаймсона, И. П. Лейберова и Ю. И. Кирьянова: Там же. С. 69, 71-72, 79, 513-514, 532-533.

64. Хаймсон Л. Рабочее движение и историческое происхождение и характер Февральской революции 1917 г. // Реформы или революция?.. С. 131-144; он же. Исторические корни Февральской революции// Анатомия революции… с. 20-36; он же. К вопросу о политической и социальной идентификации рабочих России в конце XIX – начале XX в.: роль общественных представлений в отношении участников революционного движения // Рабочие и интеллигенция России. С. 28-54.

65. Леонид Михайлович Иванов. Личность и научное наследие историка. М., 2009 с. 26, 27, 73

66. Хаймсон Л. Исторические корни Февральской революции, с. 23֊24.

67. Хаймсон Л. Российское рабочее движение накануне Первой мировой войны // Рабочий класс капиталистической России, с. 41-66; он же. Развитие политического и социального кризиса в России в период от кануна Первой мировой войны до Февральской революции // Россия и Первая мировая война… С. 22. См. также: Хаймсон Л., Петруша Р. Опыт математико-статистического исследования данных Сводов отчётов фабричных инспекторов о стачках рабочих в России в 1912-1914 гг. // Математические методы и ЭВМ в исторических исследованиях: Сборник статей. М.,1985. с. 115-152.

68. Россия и Первая мировая война… с. 514 (выступление в прениях И. П. Лейберова).

69. Балдин К. Е. Рабочее кооперативное движение в России во второй половине XIX – начале XX века. Иваново, 2006. С. 5, 228-290, 311.

70. Коенкер Д. П. Рабочий класс в 1917 г.: Социальная и политическая самоидентификация // Анатомия революции… С. 203-204.

71. Там же. С. 205-207.

72. Хаймсон Л. Развитие политического и социального кризиса в России… С. 29.

73. Тютюкин С. В. Война, мир, революция. Идейная борьба в рабочем движении России. 1914-1917 гг. М., 1972. с. 199, 225.

74. Тютюкин C. B. Меньшевизм: страницы истории, с. 312-315; он же. Александр Керенский. Страницы политической биографии (1905-1917). М., 2012. с. 95-96; Куликов С. В. Центральный военно-промышленный комитет накануне и в ходе Февральской революции 1917 года // Российская история. 2012. № 1. С. 69-90.

75. Рабочие и интеллигенция… С. 445.

76. Реформы или революция?.. С. 290, 302, 323.

77. Рабочие и интеллигенция… с. 211.

78. Филд Д. Социальные представления в дореволюционной России // Реформы или революция?.. С. 67-79.

79. Полищук И. С. Отражение самосознания рабочих в их песенном репертуаре // Российский пролетариат… с. 177-180; Хеллман Б. Первая мировая войны в лубочной литературе. Россия и Первая мировая война. СПб., 1999. С. 303-314.

80. Подробнее см.: Пушкарёва И. М. Новый комплекс источников о рабочем движении в дореволюционной России: «Рабочее движение в России. 1905 – февраль 1917 гг. Хроника» // Социальная история. Ежегодник. 2001/2002. М., 2004. С. 584-603.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Философский пароходик в Париж для путинских мразей…


Владислав Клочков

За прошедший год большинству россиян стало понятно, что стабильная и скучная жизнь, похоже, остается в прошлом. Обострились глобальные геополитические противоречия, и в известных регионах противостояние перешло в «горячую» фазу. Вряд ли кто-то будет отрицать, что Россия вступила, по крайней мере, в экономическую и информационную войну с ведущими державами Запада. Санкции, необходимость ускоренного импортозамещения, риски в финансовой сфере, которые еще пару лет назад казались малореальными — все это требует и нового политического курса, и новых людей «у руля». И даже безусловно лояльные В.В. Путину граждане ожидают от него смены неолиберальной элиты, изменений, прежде всего, в «экономическом блоке» правительства. Но зададимся вопросом: почему представители неолиберальной идеологии, прямые продолжатели дела «младореформаторов» начала 1990-х годов, до сих пор занимают ключевые позиции в российской власти, несмотря на то, что властная риторика уже давно не похожа на либерально-реформаторскую? И, в таком случае, оправданы ли надежды на смену элит и курса?

Попытаемся ответить на эти вопросы на примере одного, на первый взгляд, частного и малозначительного события. Вернемся к событиям почти двухлетней давности. Как известно каждому прогрессивному человеку и всему прогрессивному человечеству, в мае 2013 года российские наука, образование, гражданское общество, государственное управление понесли тяжелую утрату. Ушел в отставку с поста ректора Российской экономической школы (РЭШ) и уехал в Париж, воссоединившись с супругой, величайший экономист «этой страны» Сергей Маратович Гуриев. Кстати, его супруга, Екатерина Журавская — тоже экономист, причем, по версии наших «продвинутых» ученых из РЭШ, самый известный и цитируемый в мире из российских исследователей.

Сергей Гуриев.

Обратимся к «прогрессивным» СМИ. Вот что они, в частности, писали:

«Вынужденная отставка ректора Российской экономической школы Сергея Гуриева и его отъезд во Францию — этапное событие»(сайт «Форбс»)[1]).

«Известный российский экономист и правительственный советник внезапно покинул свои посты и уехал из страны в условиях растущего давления со стороны Следственного комитета, сообщили осведомленные источники во вторник. Сергей Гуриев стал одним из знаменитых россиян, которые уехали из страны в течение года с тех пор, как Владимир Путин вернулся в президентское кресло, а его правительство начало новую атаку на критиков»(«The Wall Street Journal»[2]).

«Вынужденный отъезд Сергея Гуриева является сокрушительным ударом по гражданскому обществу России, пишет старший научный сотрудник Института международной экономики имени Петерсона Андерс Ослунд для Foreign Policy. По мнению эксперта, новость о Гуриеве вызывает шок, поскольку этот экономист не оппозиционер, а видный представитель либерального крыла истеблишмента. «Если Гуриев вынужден покинуть Россию, то и любого другого гражданина страны может ждать такая же судьба», — полагает Ослунд»(Газета.ру [3]).

Можно успокоить г-на Ослунда: «любому другому гражданину страны» вряд ли светит с комфортом уехать в Париж и занять место профессора в Парижской школе политических наук. Впрочем, об этом нам не забудут напомнить наши, российские комментаторы.

Сплошь и рядом в комментариях «прогрессивных» СМИ и соратников С.М. Гуриева сквозит презрение к оставшемуся в «этой стране» быдлу, которое не стоит даже ногтя уехавшего от нас великого ученого. Предыдущий раз мы слышали что-то сравнимое по накалу рыданий и снобизму по отношению к «этой стране», не оценившей великого деятеля, 16 декабря 2009 года. Но тогда даже самых последовательных врагов Егора Тимуровича удерживало от ответа на хамство гг. Чубайса, Коха и др. общеизвестное правило «или хорошо, или ничего», ибо Гайдар отбыл отнюдь не в Париж (заметим, что для представителей противоположного лагеря это правило отнюдь не является обязательным — ведь каждый рукопожатный человек понимает разницу между ценностью жизни великого либерального мыслителя и каких-то быдлосовков). А в 2013 году те же комментаторы немного перестарались и допустили ошибку, поскольку Сергей Маратович, как раз, жив, здоров и весьма благополучен, чего ему и впредь желаем — но это значит, что и его оппоненты свободнее в оценках. Как саркастически замечает М.Ю. Соколов,

«Пишущие окончательно съехали на стилистические приемы, доселе употреблявшиеся исключительно в некрологах. Советская наука понесла невосполнимую утрату; огромны заслуги покойного (т. е. отъехавшего в Париж) на всех постах, куда прогрессивная общественность направляла С. М. Гуриева; его отличало высокое чувство ответственности за порученное дело; Париж вырвал из наших рядов; горько мне, горько etc»[4].

А если серьезно, что произошло в реальности? Один из самых влиятельных экспертов и советчиков российской власти (в особенности, в бытность президентом Д.А. Медведева) уехал в Париж. Что из этого следует?
Гуриев, которого мы потеряли… и которого потерял он сам

Прежде всего, давайте возьмем бинокль и присмотримся внимательнее: кто же там стоит на корме «философского пароходика», отплывающего в Париж, и с горечью прощается с немытой Россией, неблагодарной страной, которая не смогла его оценить?

Ни в коем случае не хочется уподобляться представителям «прогрессивной общественности», которые стремятся не просто унизить — расчеловечить любого, кто посмел высказать неправильную точку зрения. Это мы проходили уже не раз на протяжении нескольких последних лет. Был человек талантливым писателем, профессором, актером или актрисой, занимающейся благотворительностью, и слышали мы о нем: «ах, какое светлое одухотворенное лицо!»; но стоит ему высказаться или поступить политически нежелательным образом — и тут же одухотворенное лицо гения переименовывается в дегенеративную пропитую люмпенскую морду, профессор и светоч науки — объявляется плагиатором и бездарью, а уж актриса-филантроп или врач-энтузиаст… воздержусь от цитирования. Так вот, если кто-то ожидает в моем кратком рассказе о Сергее Маратовиче Гуриеве прочесть что-то подобное — будет разочарован.

Забавным образом некоторые детали наших биографий похожи. Оба родились на Кавказе, окончили Физтех, оба в возрасте около 30 лет защитили докторские диссертации по экономическим наукам в Центральном экономико-математическом институте (ЦЭМИ) РАН, даже в одной и той же аудитории (там все защиты проходят). Но, разумеется, это чисто формальное сходство — и специальности разные, и области научных интересов, и путь в экономику совсем непохож. Мой путь вряд ли представляет интерес, поэтому поговорим подробнее о становлении Сергея Маратовича Гуриева. Он родился в 1971 году, в 1993 окончил факультет управления и прикладной математики (ФУПМ) МФТИ по кафедре ныне покойного Александра Александровича Петрова, члена-корреспондента РАН, впоследствии академика, зав. отделом Вычислительного центра РАН. Вопреки тому, что иногда приходится читать на волне неприязни к Гуриеву (пусть даже по-человечески понятной), он в экономике — отнюдь не дилетант, якобы, переметнувшийся из физики в более престижную и модную отрасль. Строго говоря, он физиком и не был, изначально учился на Физтехе именно как математик-экономист высокой квалификации, и рос в рамках одной из самых самобытных (не путать с изоляционизмом) отечественных научных школ. А.А. Петров, сам выпускник Физтеха 1957 года, представлял оригинальную и по мировым меркам традицию математической экономики, сложившуюся в нашей Академии наук — разумеется, не столько в «гуманитарно-идеологическом» ее крыле, сколько в математическом.

Студентом Сергей Гуриев был способным, учился отлично. А Физтех — такой вуз, где для этого совершенно недостаточно просто зубрить материал. Это исследовательский университет, где под руководством действующих ученых старшекурсники пишут научные работы, приобщаясь к исследованиям «на переднем крае». Как правило, к защите диплома у хорошего выпускника уже почти готов материал для кандидатской диссертации — и Сергей Гуриев защищает ее через год после окончания института, в 1994 году. Чем он занимался тогда — с особой гордостью за питомца своей школы описал А.А. Петров в своем очерке в книге «Я — ФИЗТЕХ»[5]. В начале 1990-х годов произошла фактическая утрата населением своих сбережений, банковских вкладов, которые после распада СССР сожрала инфляция. Прибавьте к этому еще и то, что значительная часть производимого советскими гражданами превращалась не в их частные блага, а в «общенародную собственность», которая в результате «реформ» в одночасье перешла в руки немногих (разумеется, самых-самых достойных — а разве может быть иначе при капитализме?). Итак, население обнищало. А спрос населения — двигатель экономического развития, да и кто будет работать, как не те самые граждане? И тогда возникает следующая идея: а что если восстановить сбережения населения, вновь признав и индексировав «пропавшие» вклады россиян в Сбербанке и направив их (например, посредством выпуска целевых облигаций) на производственные инвестиции? В соответствующих работах к.ф.-м.н. Гуриеву с соавторами удалось показать[6], что при определенных условиях «данный механизм восстановления сбережений действительно может привести к снижению инфляции, экономическому росту…»

Хочу особо подчеркнуть следующее: молодой экономист-математик проверяет научными методами реализуемость смелой, оригинальной идеи, причем, направленной на решение как чисто экономических проблем нашей страны (восстановления потока инвестиций в производство), так и социальных, обострившихся в то переломное время. Более чем достойное начало. А что же дальше?

А дальше — стажировка в американских университетах, в 2001 году — защита в ЦЭМИ РАН докторской на тему о бартере и денежных суррогатах (что было весьма актуальным в России 1990-х), карьерный рост в РЭШ. И вот уже — типичные высказывания С.М. Гуриева в период зрелости:

«Самый главный инструмент экономического суверенитета России — это валютные резервы… Я думаю, что правительство сейчас должно сосредоточиться на том, чтобы восстановить ликвидность банковской системы, — оно это делает. Думаю, что это будет сделано и думаю, что курс абсолютно правильный…. Думаю, что этот план будет разработан и общий курс — не вполне согласен, что он называется либеральным, но он является относительно либеральным, построенным на интеграции в глобальную экономику, развитии финансового сектора. И для развития финансового сектора необходимо снижение инфляции — для чего нужна консервативная финансовая политика и развитие конкуренции в России»[7].

Привычные для «правильного» мейнстримовского экономиста слова.

Впрочем, эволюция научных (именно экономических, подчеркнем) взглядов С.М. Гуриева на этом не завершилась. Вот более свежие образцы:

«Мы видим, что и в московской властной элите растет недовольство Путиным… Например, закон, запрещающий американцам усыновлять российских сирот, привел в ужас многих на самом верху. Это месть за “закон Магнитского”, принятый в США и препятствующий въезду в Америку российских чиновников, нарушивших, по ее мнению, права человека. Участниц группы Pussy Riot за акцию в храме у нас приговаривают к двум годам колонии, потом принимают закон, запрещающий пропаганду гомосексуализма и разжигающий ненависть к сексуальным меньшинствам. Как высокопоставленные чиновники в таких условиях должны привлекать в нашу страну зарубежные инвестиции?»[8]

(Кстати, процитированная выше статья называется «Путин боится», но начинается при этом с вопроса «Сергей Маратович, почему Вы бежали во Францию?» — и далее Гуриев против такой постановки вопроса не протестует. Выходит, что боится Путин, но бежал почему-то Гуриев. Ехидный читатель заметил бы: то ли заголовок статьи неудачен, то ли ее начало).

Итак, по Гуриеву выходит, что привлечение чудодейственных зарубежных инвестиций зависит от того, можно ли пропагандировать гомосексуализм несовершеннолетним. Правда, в этом случае непонятно, как обходятся без внешних инвестиций в 8 штатах США (конкретнее: в Алабаме, Аризоне, Луизиане, Миссисипи, Оклахоме, Южной Каролине, Техасе и Юте), в которых, по мнению газеты «Вашингтон пост» (как известно, ужасно прокремлевской, или подкупленной ФСБ), действуют аналогичные законы[9].

Кстати, об инвестициях… Сергей Маратович в своем интервью по поводу кончины сингапурского лидера Ли Куан Ю вернулся к событиям «пятидневной войны» — естественно, с тех самых, «единственно верных» идеологических позиций:

«В 2009 году, через полгода после грузинских событий, выступая перед российской аудиторией, Ли Куан Ю вежливо, но решительно сказал: “Вам, конечно, виднее, но если вам нужны инвестиции и экономический рост, с соседями лучше не воевать, а торговать”. Мне кажется, этот совет остается актуальным и до сих пор»[10].

По Гуриеву выходит, что с тогдашним руководством Грузии, которое уничтожало «Градами» и танками жителей Южной Осетии, надо было «не воевать, а торговать». Даже не знаю, как комментировать… Намекнуть ли уроженцу Владикавказа Сергею Маратовичу Гуриеву, что «агрессивная» Россия спасала от физического уничтожения его соплеменников? Нет, пожалуй, воздержусь. А то, помнится, одна журналистка «Комсомолки» сказала совсем уж зарвавшемуся любителю «пить баварское», что в случае победы гитлеровцев именно из его предков победители наделали бы абажуров — так ее же и записали в антисемитки и пособницы нацистов. А оно мне надо?

Вообще, реакция нашей «прогрессивной общественности» на смерть «отца сингапурского экономического чуда» — предмет особого разговора. Дело даже не в том, насколько это «чудо» на самом деле такое уж чудесное (на сей счет есть обоснованные сомнения[11], [12]) — интереснее, что нашим «либералам» особенно полюбилось одно конкретное высказывание усопшего. Вот и Сергей Маратович не преминул его повторить:

«Почему другие лидеры не учатся у Ли Куан Ю? Ответ очень прост, он содержится в самой известной его цитате: “Начав бороться с коррупцией, первым делом посадите трех своих друзей. Вы знаете за что, и они знают за что”. Такие рецепты нравятся, мягко говоря, не всем»[13].

В нашей истории не так уж и давно был лидер, который сам мог бы поучить Ли Куан Ю по этой части (и по части экономических чудес, в некотором смысле, тоже). Он, как известно, не трех — а гораздо больше своих ближайших друзей и соратников посадил, и даже расстрелял. Не особо жалея и близких родственников. Но нашим «либералам» он почему-то не нравится — ну не угодишь им… И уж конечно, они уверены, что их самих (нередко очень близких к власти, и даже входящих в нее) «блестящий» совет Ли Куан Ю не касается — «а нас-то за что?!»

А вот высказывания Сергея Гуриева уже о совсем недавних событиях:

«…именно российская коррупция оказалась ключевой причиной крымского кризиса. Коррупция разорила российскую экономику. А когда экономический рост заканчивается, авторитарные режимы нередко прибегают к территориальной экспансии как к инструменту поддержания популярности и сохранения власти… Восполнить недостаток лояльности могут только репрессии и пропаганда. В этих обстоятельствах ничего не может быть полезнее, чем маленькое победоносное военное приключение… Следствием российской коррупции стала агрессивная внешняя политика, на которую западные лидеры никак не могут найти сегодня адекватный ответ. Российская коррупция действительно превратилась в угрозу международной безопасности»[14].

То есть Россия окончательно погрязла в коррупции, обнищала, и именно поэтому захватила Крым. Не будем углубляться в обсуждение целесообразности закона о запрете пропаганды гомосексуализма, в анализ механизмов украинского кризиса, в уточнение того, какая страна мира воюет больше прочих — просто полюбуемся на глубину аргументации, связывающей освобождение Pussy Riot и экономическое процветание России. Так и хочется сказать: и стоило заканчивать Физтех «с высшим отличием», как указано в официальной биографии, стоило осваивать сложнейший аппарат современной математики и математической экономики, чтобы выдавать «экспертные суждения» на уровне штатного пропагандиста «Новой газеты» или «Эха Москвы»?

Так что в лице Сергея Гуриева российская экономическая наука действительно потеряла талантливого и оригинального исследователя. Только случилось это отнюдь не в мае 2013 года…
Сергей Гуриев как зеркало мейнстрима экономической науки

Описанная выше эволюция отдельного ученого весьма показательна именно с точки зрения социологии экономической науки. Не мной первым отмечено: современная Россия представляет собой уникальный «естественный исторический полигон», изучая который можно совершать прорывы в общественных науках. Здесь калейдоскопом сменяли друг друга институты и механизмы, можно было живьем наблюдать поведение экономической системы в таком широком диапазоне параметров, который западные экономики не «пробегали» в обозримом прошлом. Здесь многие проблемы стоят гораздо острее, чем на относительно благополучном Западе (причем, иногда, как показывают недавние события, проблемы, с которыми Россия столкнулась 10–20 лет назад, становятся актуальными для Запада сейчас). И для преодоления этих проблем нужны нестандартные решения, а что может быть интереснее их поиска? Исследуй, твори, выдумывай, пробуй! Российские экономисты, причем, самая квалифицированная и потенциально способная их часть (к которой С.М. Гуриев, на мой взгляд, относился) имели уникальный шанс, «естественное преимущество», поскольку им повезло родиться здесь и жить сейчас. Даже элементарная экономическая логика подсказывает, что это — твое конкурентное преимущество на «научном рынке», так используй его! Почему же по этому пути пошли далеко не все, и про тех, кто пошел, почти ничего не слышно, а весьма рациональные и квалифицированные люди, собравшиеся в РЭШ и ВШЭ, предпочли просто влиться в общемировой мейнстрим?

Дело в том, что в экономической науке конкуренция школ далека от описанной в учебниках рыночной конкуренции, в которой предложивший оригинальный продукт или освоивший новую нишу рынка выигрывает. Нет, конкуренция в экономической науке отнюдь не способствует увеличению разнообразия… Стимулы «стать как все» у современного российского экономиста сильнейшие. Ибо, если ты будешь придумывать, как оживить нашу экономику с учетом ее современной специфики, сократить бедность, запустить промышленность, преодолеть масштабные вызовы уже недалекого будущего — ты будешь смешным фриком и маргиналом, по меркам «цивилизованного мира» — ну, примерно, как РАНовские экономисты, как тот же С.Ю. Глазьев, даром, что академик, или Р.С. Гринберг, даром, что членкор. Не надо искать новые пути, предлагать какие-то оригинальные механизмы — этак недолго и в крамолу впасть, еще дойдешь, чего доброго, до проекта какой-нибудь идеологически неправильной (например, не совсем либеральной) экономики. Нет уж, истина известна давно, и задача настоящего экономиста (с точки зрения мейнстрима) — ее последовательно доказывать. Эта истина, в принципе, проста, и она известна, в основном, уже лет 300, начиная с первых классиков. Кратко либерально-неоклассический канон можно изложить так: «невидимая рука рынка» сама приведет экономику к процветанию; если кто-то богат, а кто-то беден — так тому и быть, это справедливо и эффективно; государству нечего вмешиваться в экономику — любые попытки планирования являются «пагубной самонадеянностью», а государство должно играть роль «ночного сторожа», и не более.

Если же кто-то отступает от неолиберального символа веры — все просто: он вообще не экономист, а безграмотный маргинал, «вон из профессии!» И хотя либеральный мейнстрим в экономической науке блестяще доказал в последние годы и десятилетия свою несостоятельность (как в прогнозировании, так и в части практических рекомендаций), именно он — при скромных, мягко говоря, основаниях для таких притязаний — наиболее нетерпим к любым оппонентам. Это теория не столько научная, сколько идеологическая, и ее адепты отлично «знают свой маневр» в информационных баталиях (для чего она во многом и предназначена).

Если для экономиста-прагматика государственное регулирование — это средство, служащее цели более высокого уровня (например, развитию какой-то отрасли), а его формы и глубина — сугубо технические параметры, то для либералов это — принципиальный вопрос, ибо свобода (понимаемая ими, как свобода бизнеса от госрегулирования и любого общественного контроля) — это нечто сакральное. Наоборот, сколько человек перемрет, «не вписавшись в рынок» — для них «технический вопрос». И вот эту людоедскую идеологию обосновывают именно с точки зрения… морали и справедливости! Примерно таким образом[15]: рабочих с разорившихся предприятий никто за ногу не привязывал, не давая уехать с семьей на край света искать лучшей доли, надо быть мобильнее! А тех мобильных рабочих, которые все-таки приехали за лучшей долей и полезли в ставшую для них могилой шахту — никто туда лезть не принуждал! И мало ли что в частных фирмах и транснациональных корпорациях процветают вполне себе тоталитарные практики, унижающие человеческое достоинство и выжимающие человека, как тряпку — это ж не государственный монстр, а «невидимая рука рынка», все происходит свободно и по доброй воле! Не нравится — не работай в таких нехороших местах (что интересно, когда либералам, стонущим от государственного гнета в «этой стране», предлагаешь в той же логике — «не нравится, уезжай и не делай из этого трагедию» — почему-то понимания не встречаешь). Вот почему краеугольный камень неолиберальной теории — это тезис о невозможности экономического принуждения. Дескать, принуждение — это когда ужасное государство заставляет, а когда «невидимая рука» — так это ж совсем другое дело! И поэтому такому, на первый взгляд, мелкому и частному вопросу я несколько лет назад посвятил отдельную статью в «Скепсисе»[16].

Заметив термины «неолиберальный», «неоклассический» и т.п., читатели-буквоеды могут на меня наброситься с обвинениями в упрощенчестве и даже безграмотности: дескать, какая же это неоклассика? Ведь многие видные представители РЭШ и ВШЭ, включая того же С.М. Гуриева, Я.И. Кузьминова, К.И. Сонина, М.М. Юдкевич (все они неоднократно были героями моих статей[17], [18], [19]), позиционируют себя как институционалисты (даже книжки пишут по институциональной экономике), а это совсем не то же самое, что неоклассики! Действительно, в центре их внимания зачастую именно институты — политические, внутрифирменные, неформальные институты гражданского общества, научно-образовательного сообщества и т.п., а не традиционные предметы анализа классической экономики. Однако общей с неоклассиками является именно идеологическая заданность всех соответствующих исследований: они изначально нацелены на обоснование неолиберальных догм. А методология (точнее, риторика) здесь вторична, и тому будет еще немало примеров далее.

Лозунг «свобода лучше, чем несвобода» — даже если он тщательно теоретически обоснован — вряд ли поможет в реальном управлении национальной экономикой или фирмой. Поэтому некоторые практики, которых корреспонденты «прогрессивных» СМИ неосторожно спросили, что они думают о таком эпохальном событии, как отъезд бывшего ректора РЭШ, ответили примерно следующее: да скатертью дорога! Вот, например, что сказал еще один выпускник МФТИ (и тоже окончивший вуз с отличием), финансист Сергей Васильев:

«Практика показывает, что это [современное экономическое] образование ничего не дает для реальной практики, в тех же банках, например, или нефтяных компаниях… Проблема в том, что из людей типа Гуриева и ВШЭ состоит сегодня либеральная наша верхушка экономической власти в ЦБ, Минфине, правительстве. РЭШ и ВШЭ — это два столпа экономической науки, они определяют, какой будет экономика в стране. Поэтому я не вижу проблемы в отъезде Гуриева. Нужна некая свежесть, проветривание этих кабинетов, появление каких-то других курсов или даже просто исчезновение старых»[20].

Заключительные слова можно понять так, что уж лучше никакой экономической науки, чем такая «передовая» — и то легче будет стране… В принципе, тут всегда можно сказать, что это-де просто бизнесмен, не способный воспарить до вершин чистой экономической теории (причем, не удивлюсь, если прогрессивная общественность, априори готовая восхищаться каждым «человеком с рублем», по такому случаю не даст пощады и вполне успешному финансисту С.А. Васильеву).

Итак, мейнстримовская экономика служит не для поиска каких-то конкретных и оригинальных стратегий, а для обоснования заданных идеологических догм. Непосвященные люди могут спросить: а зачем же и кому нужны такие экономические «советники», которые советуют наперед известные (и, в общем, практически бесполезные или даже вредные) вещи? Как справедливо сказано в статье д.э.н. Р.С. Дзарасова из ЦЭМИ РАН,

«В каждом обществе правящий класс требует от экономистов обеспечить свою легитимность в глазах людей. Иными словами, негласное, но настоятельное требование к экономистам — убедить сограждан в справедливости и оправданности с моральной точки зрения и с точки зрения эффективности особого положения правящего класса и его права определять распределение материальных благ между людьми… Если правящие классы деструктивны и реакционны, то их потребность в идеологическом обосновании своих притязаний на власть и богатство становится более императивной, а потребность в познании истины ослабевает»[21].

Именно в такие игры наша власть играла четверть века, пригласив либеральных экономистов в качестве «придворных» (хотя… будет слишком оптимистично говорить в прошедшем времени). Но геополитическая ситуация в мире и, конкретно, вокруг России становится все более напряженной, и все больше требуются не мастера виртуозного обоснования либеральных догм, а специалисты, способные давать более предметные рекомендации — что именно надо делать, кому и когда. Какую промышленную, научно-техническую, социальную политику следует проводить, когда и какими средствами — таких ответов ждут от экономистов государство и общество. Какие именно продукты, для кого и как следует разрабатывать, в каком количестве выпускать — спрашивают руководители предприятий. Однако в этом плане наш экономический мейнстрим мало чем может помочь. Он вообще не по этой части. Более того, он, строго говоря, и не по части… экономики. Нашим «ведущим» экономистам удалось удивительным образом уйти от «низменной» науки о хозяйстве, каковая раньше и называлась экономикой.

Здесь на помощь нашим идейным неолибералам пришел институционализм как наиболее мощное и модное направление экономической мысли на протяжении многих десятилетий. И наши «самые главные» экономисты — теперь поголовно институционалисты. Как метко подмечено на сайте журнала «Эксперт», институциональные реформы —

«…Излюбленная тема наших либералов, и по сути она верная, только уж слишком общо звучит из их уст и, что самое удивительное, почти не касается собственно экономики и ее производной — предметной экономической политики. Они говорят: нам нужен беспристрастный суд, неиспользование силовых и политических преференций, защита собственности, хорошее образование и т. д. и т. п. Но все это лежит вне сферы непосредственного управления экономикой (выделено мной — В.К.). Там, где французы вводили ограничения на экспорт капитала, американцы развивали рынок субфедеральных облигаций, японцы эксплуатировали целевое финансирование индустриальных отраслей, немцы создавали механизмы рефинансирования банковской системы, мы собираемся развивать независимый суд»[22].

Так и хочется сказать: раз вы видите путь к экономическому процветанию исключительно в улучшении институтов — так идите в судьи, и покажите пример самоотверженного служения справедливости, идите в священнослужители или воспитатели, и занимайтесь улучшением общественных нравов. Если не можете не руководить — так и займите позиции министра юстиции, главы арбитражного суда и т.п. Но зачем вы занимаете должности, на которых принимаются именно экономические решения?

Всем памятны недавние — и еще не закончившиеся — события на валютных рынках, в результате которых рубль подешевел относительно иностранных валют примерно вдвое, а также действия Центробанка, вызвавшие до сих пор не утихающие споры. Процитируем свежий комментарий К.И. Сонина (ранее — проректор РЭШ, ближайший соратник С.М. Гуриева, затем — проректор ВШЭ, а сейчас, по примеру своего старшего коллеги — «вынужденный» эмигрант, спасающийся от «кровавого режима» в Чикаго) в ответ на сомнения в компетентности руководства ЦБ:

Константин Сонин.

«Ксения Юдаева, выпускница экономфака МГУ, магистратуры РЭШ и аспирантуры МТИ, в которой она училась у Руди Дорнбуша, бесспорно, самый образованный и грамотный макроэкономист-практик в тысячелетней истории России, причём отрыв от следующего по знанию и пониманию моделей и денежной истории очень велик»[23].

Ну, уж не будем спорить, относить ли к макроэкономистам-практикам, например, С.Ю. Витте, Е.М. Примакова с Ю.Д. Маслюковым, В.В. Геращенко, и кто был успешнее в управлении народным хозяйством России — кто-то из них, или зампред Центробанка К. Юдаева. Просто продолжим цитировать Константина Исааковича:

«Лучшая курсовая политика ЦБ — невмешательство»[24].

В этой связи возникает вопрос: а что, для того, чтобы проводить такую сложную политику, в самом деле, нужно окончить экономфак МГУ, магистратуру РЭШ, аспирантуру MIT? А без сокровенных знаний, переданных самим Руди Дорнбушем, эта политика невмешательства (на которой неолибералы, в самом деле, настаивают повсеместно) получится какой-то неправильной? А может, у лабрадора Кони получилось бы не хуже?

Увы, политика невмешательства хорошо смотрится в учебниках экономикс (например, авторов С. Фишера, того самого Р. Дорнбуша и Р. Шмалензи[25]) — а в реальности и денежные власти, и другие органы государственного управления США проводят весьма активную экономическую политику. Поэтому, как можно заметить, сами претензии неолибералов на властные позиции смотрятся неубедительно в свете декларируемых ими научных убеждений.
Алгебра и гармония: математика и объективность мейнстримовской экономической науки

Есть одна общая методологическая черта у всех представителей современного неолиберального мейнстрима, лишь на первый взгляд несущественная. Это — использование сложного математического аппарата. Практически все их работы очень математизированны, и большинство представителей этой науки имеет хорошее математическое образование. Отсюда — столько физтехов и выпускников мехмата в РЭШ и т.п. учебных заведениях и научных организациях. Пользуясь изощренным математическим аппаратом, мейнстрим убивает целую стаю зайцев.

Во-первых, знание становится эзотерическим. И любого посмевшего нам возразить по существу постановки задач или выводов мы снисходительно спросим: а ты знаешь, например, теорему Хана — Банаха? А условия трансверсальности можешь записать в этой оптимизационной задаче? А гетероскедастичность выявить при оценке неизвестных параметров регрессионной модели? И ты еще смеешь судить о пенсионной реформе или курсовой политике?! Вон из профессии! Как писал М.М. Жванецкий, что может сказать хромой об искусстве Герберта фон Караяна, если ему сразу сказать, что он хромой?

Во-вторых, наша теория сразу становится «наукой для умных», мы автоматически привлекаем симпатии всех этих физтехов-мехматовцев и т.п., а они ребята умные, пригодятся, если их направить в нужную сторону. Как пишет в статье «Кризис и ответственность экономической науки» сотрудник ЦЭМИ РАН д.э.н. Р.С. Дзарасов,

«Происходит тщательный отбор студентов с предпочтением людей с первым техническим или математическим образованием… В учреждениях, о которых идёт речь, дают никак не меньший (чем в советских экономических вузах — В.К.) заряд догматизма в виде нехитрого набора неолиберальной догматики. Однако главный упор делается на анализ эмпирических данных с помощью утонченных математических методов. В результате получается специалист, чьё мировоззрение ограничено догмами свободного рынка, профессионал, который приспособлен к обработке массива эмпирических данных с заданных идеологических позиций»[26].

Тем же целям «вербовки» способных молодых людей под свои идеологические знамена служит и повышенное внимание неолибералов к просветительским проектам, СМИ и др. — вспомним, хотя бы, контроль известных личностей над старейшим российским научно-популярным журналом «Вокруг света», который за короткий срок стал эффективным инструментом неолиберальной пропаганды. Вспоминается поэма «Казанский университет» Е. Евтушенко:

«… а гасильники притворяются, что светильники — это они»[27].

Ну и в-третьих, создается впечатление объективности, беспристрастности. Что вы, мы же не болтологией тут занимаемся — у нас же формулы, теоремы, расчеты! А у вас, социалисты-коммунисты, что? Только горячее сердце, логические доводы и слова? Ха-ха-ха! Угадайте, на чьей стороне будут симпатии «любого мало-мальски образованного и думающего человека в этой стране»…

По поводу объективности мейнстрима следует поговорить подробнее. Ибо именно это либералы подчеркивают в каждом своем исследовании. Лишь изредка проговариваются. Чрезвычайно показательным является следующий фрагмент, посвященный постановке задачи проводимого в НИУ ВШЭ исследования, поддержанного фондом «Либеральная миссия»:

«Актуальность работы состоит в необходимости разрушения ошибочного представления о российской культуре (о “третьем пути”), которое снова начинает формироваться в российском обществе сегодня. Важно показать, что экономическое развитие и “третий путь” не совместимы»[28].

То есть еще на стадии постановки задач исследования, автор знает «правильный» (то есть политически желательный) ответ, и цель исследования состоит в том, чтобы его доказать. При таком подходе (типичном для экономистов либерально-неоклассической школы) сложно гарантировать, что ученый, столкнувшись с отдельными фактами, не укладывающимися в заданную концепцию, будет твердо придерживаться принципов научной добросовестности, непредвзято анализируя эти факты и выявляя их причины, а при необходимости, даже корректируя свои научные убеждения. Нет уж, если факты не будут укладываться в идеологическую канву — тем хуже для таких фактов. На этом фоне особенно примечательно, что именно представители данной политико-экономической школы подчеркивают свою беспристрастность, приверженность принципам объективности и т.п.

Увы, в основном, «передовая экономическая наука» занята не поиском истины или решением практических проблем, а обоснованием, оправданием политики, заданной теми или иными заинтересованными группами (а отнюдь не выработанной научными методами). В нашей с Б.А. Паниным работе 2011 года[29] были выявлены предпосылки такой политизации науки. Если грубо, они довольно просты: наибольший риск искажения выводов (а также постановки задач в экономических исследованиях) наблюдается тогда, когда благосостояние экономистов оказывается непропорционально сильно привязано к благосостоянию лишь одной какой-либо узкой (но влиятельной) социальной группы. Необязательно посредством прямых выплат, «взяток» (хотя такая угроза вполне реальна, когда финансирование науки и вузов отдается на откуп крупному бизнесу) — достаточно и того, что ученые-экономисты сами являются выходцами из определенной среды, членами определенных классов. Все мы — живые люди со своими пристрастиями, интересами, происхождением. Как говорится, «жить в обществе и быть свободным от общества…»

Читатель может спросить: но как же можно прийти к тенденциозному выводу, оперируя математическими моделями? Спросим у профессионалов. Мастер-класс проводит… уже не раз упоминавшийся Константин Исаакович Сонин совместно с другим проректором ВШЭ, Марией Марковной Юдкевич, которую я также цитировал в одной из статей[30]. Итак, пример навскидку: статья о том, что лучше для исследовательского университета — государственное финансирование или частное, со стороны бизнеса[31]. Так и хочется спросить читателей: угадайте, что получилось у авторов?

Как говорится, «математика подобна мельничным жерновам», и качественные выводы из моделей полностью определяются их начальными предпосылками. Причем, не только допущениями и упрощениями модели — не менее важны сами вопросы, которые ставит перед собой исследователь. В соответствии с этим, получаются и ответы. Так, в данной работе ставились следующие вопросы, и были получены следующие ответы:

1) как влияет увеличение финансирования университета на выбор между учебной и исследовательской специализацией?

Вышло, что, чем больше денег выделяется, тем меньше вуз занимается исследованиями, и тем больше «просто» обучает студентов. Если учесть принятую в модели (да, наверное, и в жизни существующую) ограниченность числа способных студентов, а, тем более, привязку финансирования к числу обучающихся — конечно, легко догадаться, что рост финансирования приводит к экстенсивному расширению университета и снижению качества, ибо исследователей и способных студентов не напасешься, а рост доходов определяется «поголовьем» (правда, в нашей стране пока еще далеко до избытка бесплатных мест для способных студентов — но у кого-то и такие проблемы, верю). Было интересно узнать про университет Феникса с филиалами в большинстве штатов США и 300 тыс. студентов (ой, что-то мне это напоминает, уважаемые коллеги…) — и соответствующей их успеваемостью, продемонстрированной при независимой проверке. Оказывается, не только у нас в высшем образовании есть такие откровенные машины для зарабатывания денег — кто бы мог подумать!

Кстати, интересная деталь: подушевое финансирование в виде ГИФО предлагали, как известно, ближайшие сподвижники ректора ВШЭ Я.И. Кузьминова из Института экономики образования ВШЭ и сам Ярослав Иванович — так что спасибо авторам из ВШЭ и РЭШ за смелую критику позиции своих коллег и руководителей.

2) как влияют источники финансирования университетов (государство и частные пожертвования) на качество его работы, в частности — на качество штата.

Действительно, неожиданным и интригующим был анонсированный результат — то, что, оказывается, преобладание госфинансирования снижает качество, заставляя предпочитать краткосрочный наем низкоквалифицированного персонала вместо пожизненного найма, так называемого tenure. Ага, как говорилось в одном фильме, «ради этого все и писалось!»

Но, немного углубившись в предпосылки, сразу понимаешь, в чем причина такого «неожиданного вывода». Рассматривается ситуация нестабильного финансирования университетов, в том числе резко колеблется и госфинансирование. Причем, в отличие от частных пожертвований, скачки бюджетных поступлений разным университетам сильно связаны между собой (так как источник-то один и тот же). Разумеется, в этом случае результат предсказуем.

Конечно, если понимать государство как источник нестабильности (увы, оно нередко дает повод так думать) — тогда доказать его вред несложно. Только с моей точки зрения, это как раз не доказательство вреда госфинансирования, а напоминание о том, чего государство никогда делать не должно. Наоборот, госфинансирование должно быть стабильным, государство должно быть стабилизатором экономики. А иначе — действительно, зачем оно такое нужно.

Итак, мы видим хрестоматийный пример того, о чем мы с Борисом Паниным писали в указанной выше статье о политизации, и о чем я более подробно писал в книге, вышедшей в 2011 году[32].

Во-первых, какими вопросами задается исследователь — такие ответы он и получает. Вот Сонину с коллегами хотелось доказать, что частное финансирование университетов повышает качество их работы — и они это доказали. Конечно, приняв некоторые… скажем так, специальные допущения насчет того, что такое качество, и что такое государственное участие. Особо подчеркну: если задаваться иными допущениями — ответ получится иной. А нам с Борисом, чего уж греха таить, хотелось доказать, что частное финансирование бизнесом экономической науки и образования, наоборот, снижает их качество. И мы это тоже доказали — сделав упор на объективность научных выводов и показав, что слишком сильная зависимость благосостояния экономистов от выделенных социальных групп приводит к искажениям выводов. А наиболее объективной и независимой будет наука, стабильно финансируемая государством. Опять же, результат, мягко выражаясь, немного предсказуемый, если посмотреть на предпосылки. Такая свобода в выборе предпосылок обусловлена не только большой неопределенностью многих экономических закономерностей (я говорю, что вот это — главные факторы, а вы скажете — что вот это, и т.п.), но и разнообразием вопросов, на которые исследователи желают получить ответ.

Только важно, обещая в аннотации «surprising» результаты вроде того, что «государственное участие в финансировании вузов вредно», не забыть уточнить, что это вывод — отнюдь не универсальный, а полученный при таких-то предпосылках (относительно государства и относительно того, что такое хорошо). Ибо только тогда читатель сможет сам решить, действительно ли оно вредно. А иначе, на мой взгляд, немного нечестно по отношению к читателю. Плохо то, что выводы, полученные при очень специфических допущениях, некритично настроенные (особенно пристрастные) читатели воспринимают как истину в последней инстанции — ведь это же наука, это же результаты математических расчетов!

И, в связи с этим, во-вторых… О математике и объективности. На этот крючок, чего греха таить, ловятся многие физтехи и др. представители физматнаук. Мы же как привыкли — ах, формулы, значит, все по науке! И нам главное — чтобы автор в выкладках не ошибся. Если не ошибся — значит, правда. Значит, он доказал то, что утверждает. На этом основан миф о некой особой «объективности», присущей экономико-математическим моделям в противовес качественным рассуждениям, «болтологии».

Так и хочется сказать: нет же, дорогие мои математики! Если экономист хочет вас обмануть — он не будет врать в формулах и выкладках. Будьте спокойны, в арифметике он не ошибется. Он поступит хитрее. Для человека, построившего хотя бы сотню-другую матмоделей в разных областях экономики, на любой экономический вопрос дать любой заданный ответ (причем, математически обоснованный — например, вышеописанным образом) — так, легкая разминка. Нужно лишь подобрать среди многообразия разнонаправленных экономических сил (а профессионал их знает достаточно — эрудиция в этой профессии лишней не бывает) такие факторы, такие «за и против», чтобы получить нужный результат. А уж формализовать эти факторы, перевести их на язык формул — как говорится, дело техники.

Как все-таки приятно, что Константин Исаакович уже который раз сам, по собственной инициативе, наглядно иллюстрирует наши теоретические рассуждения об экономической науке. А то некоторые скептики из естественных и технических наук иногда пишут о наших с Борисом работах — дескать, какие-то небылицы вы изучаете, не бывает такого в науке. Еще как бывает!

Впрочем, насчет того, что в расчетах и цифрах либералы не ошибаются и не жульничают — это мы слишком хорошо о них думаем. Весной того же 2013 года немало шума наделал так называемый казус Кеннета Рогоффа и Кармен Рейнхарт, видных представителей неолиберального мейнстрима (что-то у них в последнее время — одни казусы…). Они утверждали на основании эконометрического анализа, что высокий уровень госдолга приводит к торможению экономического роста, из чего были сделаны радикальные политические выводы, принятые на вооружение МВФ и ВБ — известно какие: государственные расходы необходимо сокращать, и т.п. Критики этой работы (по официальной версии — даже случайно, в рамках студенческого упражнения по эконометрике) обнаружили грубые ошибки, допущенные при анализе статистических данных. И если авторы работы утверждали, что превышение госдолгом уровня в 90 % ВВП приводит к снижению ВВП на 0,1 % в год, то в реальности анализ тех же данных показал, что такой госдолг лишь сокращает среднегодовые темпы роста до 2,2 %. Результат был достигнут тем, что в расчет не включили первые 5 по алфавиту стран из рассмотренной выборки — Австралию, Австрию, Бельгию, Канаду и Данию, и выбором «нужной» меры среднего значения при большом разбросе цифр для отдельных стран (буквоед-специалист по эконометрике в этом случае усомнится вообще в состоятельности каких-либо оценок среднего).

Конечно, тут можно долго злорадствовать — совсем туго пошли дела у либералов, если уже приходится для доказательства сверхценных идей использовать «нечаянные потери при копировании данных» и «программные ошибки встроенных функций EXCEL». Однако, на мой взгляд, даже не так важно, допущены ли в этой работе нечаянные ошибки, или имел место сознательный подлог. Весь казус Рогоффа — Рейнхарт — начиная с истории появления этой работы и использования ее выводов и до недавней дискуссии — свидетельствует о глубоком системном кризисе мейнстрима мировой экономической науки.

Важно подчеркнуть, что в данной работе в принципе нельзя было получить научно обоснованного ответа, в силу ненаучной постановки задачи. Является ли высокий госдолг причиной или следствием замедления роста ВВП; какие еще факторы влияют на темпы роста и как они взаимодействуют с фискальной политикой государства? Очевидно, что такие факторы есть, их много, и более корректно искать рациональный уровень госдолга в данных условиях, для данной страны. Обладая хотя бы базовыми экономическими знаниями, нельзя не задать несколько первоочередных уточняющих вопросов:

на что расходуются средства, полученные государством — на укрепление обороны (в каких военно-политических условиях?), на строительство инфраструктурных объектов, на высокорисковые инновационные разработки, или на что-то еще?
в какой период государство наращивает или, наоборот, сокращает долг (здесь имеют значение и фаза делового цикла, и стадия развития технологического уклада)?
каковы финансовые условия заимствования (в частности, очевидно, что для страны, эмитирующей мировую резервную валюту, допустимый порог госдолга выше, чем для маленькой страны с низким кредитным рейтингом)?

Эти и многие иные вопросы в принципе игнорировались. Постановку вопроса в работе Рогоффа — Райнхарт можно сравнить с поиском оптимального угла поворота колес по критерию минимума расхода топлива, или даже аварийности. В самом деле, если анализировать корреляцию между углом поворота колес и фактом попадания в ДТП, действительно, легко прийти к выводу о том, что во избежание аварий целесообразно колеса не поворачивать, поскольку почти у всех разбитых машин в последний перед ударом момент колеса были куда-то повернуты. Однако они и были повернуты в попытке избежать столкновения, и если бы таких попыток не предпринималось — аварий было бы гораздо больше. Возможно, и с государственным долгом что-то похожее?

Продолжая эту аналогию, можно сказать, что постановка задачи в исследовании Рогоффа — Райнхарт в принципе бессмысленна. Не лишенным смысла (практического и познавательного) был бы поиск оптимального правила или программы поворота руля (но не колес, поскольку это уже не управляющий параметр, а фазовая переменная, хотя и подчиненная собственному ограничению — что можно сказать и о государственном долге) — и то, не изолированно, а комплексе с прочими управляющими переменными. То есть сама постановка вопроса не могла привести к конструктивному выводу. Показательно, что этот факт практически не вызывает интереса — при том, что сам по себе казус вызвал ожесточенные дискуссии как в западном, так и в российском экономическом сообществе.

И вполне предсказуемо, что либеральное крыло на голубом глазу продолжило утверждать, что «но в главном-то они правы!» Кстати, в числе первых в этом отметился и наш герой[33]. Причем, Гуриев и его соавтор сначала признают, что, конечно, эконометрические расчеты не позволяют говорить о причинности, о том, что первично — высокий госдолг или экономический спад. Но под конец — не выдерживают авторы, срываются:

«Однако результаты и выводы в общем верны. Пересечение красной черты долга опасно для роста».

Этакое «а все-таки она вертится!» на мейнстримно-экономический лад. И ведь наверняка галилеями себя считают перед косной и грубой «инквизицией», которая не может оценить изящества выборочной обработки данных в EXCEL…

В целом, получается, как в бородатом анекдоте: как ни собираю, все автомат Калашникова выходит! Как и что ни исследуют мейнстримовские экономисты, все получается вывод «свобода лучше, чем несвобода», — вот хоть бы раз у них вышло иначе! Причем вывод этот чаще всего носит априорный характер — а не то, что «в таких-то условиях оправдано такое-то вмешательство государства, а в таких-то — не оправдано», и т.п. Естественно — догма должна быть абсолютной, а все эти «с одной стороны, с другой стороны» лишь сеют ненужные сомнения.

Вот такая «объективная наука». Весьма показательно в этой связи высказывание — подчеркну, весьма либерального — политолога Бориса Межуева:

«…На базе РЭШ, Московской школы управления и других структур возникла своего рода интеллектуальная империя, состоящая из людей, блестяще владеющих самыми разными математическими методами исчисления экономических показателей, большинство из которых были заведомо недоступны профанам. Мне всегда казалось странным несоответствие между сложностью и изысканностью методологического аппарата представителей этой школы и сравнительной простотой их публичных экономических рецептов, главным из которых было требование максимального снижения доли государственного сектора в хозяйственной сфере. Где действуют государственные компании и корпорации, там царствует коррупция, говорили Гуриев и его соратники. Мне кажется, что этот ответ был слишком краток, чтобы схватывать суть дела»[34].

Даже симпатизирующий Гуриеву комментатор, назвавший его «больше, чем экономистом», кажется, начинает о чем-то догадываться…

Весьма красноречива с этой точки зрения статья нобелевского лауреата 2008 года П. Кругмана. В частности, он пишет следующее:

«Как мне представляется, экономика сбилась с пути, потому что экономисты в массе своей ошибочно приняли за правду красоту, облицованную убедительно выглядящими математическими выкладками. До Великой депрессии большинство экономистов сходились во взглядах на капитализм как на совершенную или наиболее близкую к совершенной систему. Этот образ не устоял перед массовой безработицей, но когда воспоминания о Депрессии поблекли, наука экономика снова закрутила роман со старым, идеализированным взглядом: мыслящие индивидуумы взаимодействуют на совершенных рынках. На этот раз все это подкреплялось навороченными красивыми уравнениями. Безусловно, обновленный роман с идеализированным рынком был частично реакцией на меняющиеся политические веяния, частично — желанием приобщиться к материальным благам (выделено автором — В.К.). Творческий отпуск в Институте Гувера и предложение о работе на Уолл-Стрит на дороге не валяются»[35].

Столь длинную цитату стоило привести, поскольку в ней озвучен целый ряд проблем развития «мейнстрима» экономической науки — увлечение сложным математическим аппаратом в ущерб содержательной стороне дела, политизация, нацеливающая этот аппарат на доказательство универсальной догмы, и т.п. Причем открыто признано, что эти явления во многом вызваны корыстными интересами представителей «мейнстрима».
Как стать великим ученым в XXI веке

Зададимся вопросом: а что же потеряла отечественная экономическая наука с отъездом (пардон, изгнанием) С.М. Гуриева? В целом ряде источников настойчиво повторяется «убийственный» факт: на долю РЭШ приходится более половины высокорейтинговых публикаций российских экономистов в ведущих мировых журналах. А значит… а, в самом деле, что это значит?

Придется сделать короткое отступление: современная наука живет в такое интересное время, когда ни общество, ни государство по ряду причин не могут и не хотят задавать ей вопросы по существу и вникать в ответы. А потому в управлении наукой господствующую роль захватили формальные показатели — прежде всего, наукометрические, такие, как индексы цитируемости, индекс Хирша, импакт-фактор журнала и т.п.[36]. Проще говоря, это такие волшебные цифры, которые позволяют измерить значимость ученого и ценность научной работы, соответственно, не видя его и не читая ее. Что-что вы говорите? Это чушь и жульничество? Неправильно мыслите, товарищи, политически незрело… правда, и за рубежом, откуда к нам пришел этот передовой опыт, все больше ученых от него не в восторге[37] — ну так это, наверное, фрики, не вписавшиеся в научный рынок…

В итоге, наука становится обществом взаимного восхищения (единомышленниками, конечно) и взаимного цитирования (зачастую ритуального, ибо, как показали некоторые исследования на Западе, и там ученые часто ссылаются на «нужные» работы, даже не читая их). А еще начинает напоминать анекдот про общество рассказчиков анекдотов, которые эти анекдоты называют по номерам («Сто пятнадцатый! — Как не стыдно, с нами дама!») И когда один ученый спрашивает другого «А что вы сделали в науке?», тот просто отвечает: «Мой индекс Хирша — 25!» — и его собеседник либо склоняется перед величием соперника, либо предъявляет свой, еще больший индекс.

Так и хочется сказать: «Наука, ты одурела»! С точки зрения простого обывателя, а также отсталого «совкового» ученого все это — сумасшествие. Но рассказать о нем необходимо именно для того, чтобы стало ясно, почему «самые выдающиеся российские экономисты» почти не известны даже многим людям, близким к экономике и бизнесу. Насколько такой «наукометрический фетишизм» способствует улучшению управления наукой, стимулирования научных работников — отдельная и невеселая песня. Но нам сейчас важнее показать, как это влияет на сознание самих ученых. Хоть и подчеркивают они, что «все эти индексы — для чиновников, а мы-то сами разберемся по гамбургскому счету», — увы, и сами они утрачивают способность рассматривать научные работы по существу. Очень показательны с этой точки зрения высказывания… все того же Константина Исааковича Сонина, некогда правой руки С.М. Гуриева в РЭШ, проректора и именного профессора. Вот фрагмент интервью, посвященного выборам в РАН, предстоявшим в 2011 году. Был задан вопрос, кто из известных интервьюируемому российских экономистов был бы достоин избрания:

«Из живущих в России ученых-экономистов больше всего публикаций (и цитирований) у Стаса Анатольева, Сергея Гуриева и меня. Никто из нас не рассматривается в качестве кандидатов, так что ожидать, что в части экономической науки выборы в академию будут как-то связаны с научными достижениями, не приходится.

Однако в этом нет ничего удивительного: в экономической науке никаких научных исследований на серьезном уровне в институтах РАН не ведется уже лет двадцать. (Последняя публикация у В.М. Полтеровича, имеющего больше научных публикаций, чем у других академиков-экономистов, в серьезном научном журнале была, если я не ошибаюсь, в 1991 г.)»[38].

То есть Константин Исаакович никоим образом не касается научного существа дела, не пытается хотя бы кратко охарактеризовать суть научных результатов, полученных достойными и недостойными (по его мнению) учеными. А зачем, если у недостойных — Хирш маленький, а у нас, достойнейших — большой?

Только наивный и далекий от науки человек будет спрашивать: а по существу-то что вы открыли, разработали, предложили и т.п.? Ну хорошо, допустим, про Н.Д. Кондратьева каждый студент (в том числе и не экономист, а инженер) знает, что он предложил теорию «длинных волн», то есть теорию экономико-технологического развития, из которой выросла современная теория инновационной экономики, теория технологических укладов, объяснения многих исторических и геополитических феноменов. А на вопрос, что же такого выдающегося совершили в науке С.М. Гуриев и его ближайшие коллеги, остается ответить на их же языке — они превзошли Кондратьева по количеству цитирований и по индексу Хирша… Излишне доказывать, что именно либерально-неоклассический мейнстрим имеет практически стопроцентные шансы получить «победу по очкам» в этом соревновании — на то он и мейнстрим, что все прочие точки зрения будут надежно отсечены (рецензентами — разумеется, «объективными и беспристрастными», просто блюдущими высокие стандарты научности… кто сказал: «зачищающими поляну от конкурентов»?!) от журналов (тех, которые с высоким импакт-фактором), «статусных» конференций и т.п.

После эпохального отъезда Сергея Маратовича Гуриева Константин Исаакович все-таки привел краткий обзор его научных работ[39], отвечая на вопросы о том, каков же вклад в науку главного героя тех дней. Действительно, весьма обширный перечень научных интересов — корпоративное управление и финансы, коррупция и демократия, миграция, экономика интеллектуальной собственности, история экономического развития (так, он доказал, что индустриализация СССР в 1930-е годы была «бездарной», сопоставив динамику развития… с послевоенной Японией. Если у кого-то из читателей будут недоуменные вопросы и возражения — у меня они тоже есть, но я держу их при себе) и т.д. Но не менее обширный спектр интересов, и уж точно не менее оригинальные результаты — у многих экономистов РАН. Однако они, по мнению Сонина и его единомышленников — вообще не ученые, их просто не существует, ибо у Гуриева и Сонина — публикации в ведущих американских журналах. А то, что опубликовано не в них, научными публикациями вообще не является. Обоснование таково: чтобы попасть в те самые Главные Журналы, приходится выдерживать жесточайшую конкуренцию и суровое рецензирование, каждая статья, как правило, дорабатывается 3–4 года, и уж если что-то попало на эти страницы с высочайшими импакт-факторами — это чистое золото.

Отмечу, что с точки зрения элементарной классической экономики, описанная ситуация с академическими журналами — типичное проявление монополизации «журнального рынка», и с какой стати российские ученые должны платить эту «монопольную ренту» годами своей жизни, вместо того, чтобы и впредь искать ответы на волнующие их вопросы? По крайней мере, Григорий Перельман решил в свое время потратить силы на второе, а не на первое — как известно, пробиваться в высокорейтинговые журналы он не стал, просто выложив результаты в интернет… А один американский биолог заявил, что

«Его лаборатория больше не будет отправлять статьи в журналы Nature, Cell и Science, прославленные и легендарные. По его словам, желание увидеть свою работу в “элитном” журнале побуждает исследователей срезать углы и заниматься тем, что считается модным, а не тем, что важнее для науки. … Но репутация больших журналов не совсем заслуженная. Хотя они публикуют много выдающихся работ, это далеко не единственное, что они издают. К тому же они не единственные, кто даёт дорогу выдающимся исследованиям»[40].

Полагаю, если бы нашим продвинутым прозападным ученым (увы, не только экономистам — многие представители естественных наук заражены «хиршебесием» не меньше) показали эту цитату без указания авторства, ответом наглецу было бы высокомерное «сперва добейся, лузер!» Проблема в том, что Рэнди Шекман усмехнется в усы: «Ну, положим, добился, и что?» В 2013 году он получил Нобелевскую премию по физиологии и медицине. Продолжим его цитату:

«Поскольку финансирующие организации и ведомства, принимающие кадровые решения, видят в этих журналах лакмусовую бумажку науки, появление на их страницах повышает твои шансы на грант и профессорское звание»[41].

Что касается непревзойденного качества работ, все-таки удостоенных публикации в ведущих мировых журналах, то выше уже приведено два примера того, как через это жесточайшее сито прошли (мы же не будем предполагать, что они попали в журналы как-то иначе?) статьи с исключительно тенденциозными предпосылками, натяжками в интерпретации результатов расчетов, а иногда — с фактическими ошибками, жульничеством в самих расчетах. И никто из строгих рецензентов почему-то не задал авторам тех простых вопросов, которые я привел выше (иначе ответы на них содержались бы в текстах). И таких примеров — не счесть[42]. Тем более что в экономике дело осложняется еще и крайней степенью политизации этой дисциплины, которая отнюдь не способствует беспристрастному рассмотрению чужих работ. Поэтому, не умаляя заслуг ученых, которые публикуются-таки за рубежом в известных журналах, отнюдь не считаю, что это — решающий критерий научности и значимости.

Впрочем, реформирование науки (как в России, так и за рубежом) — отдельная большая тема. В которой наш герой активно поучаствовал — чему свидетельством серия статей о том, что Карфаген должен быть разру… ой, РАН должна быть реформирована. И некоторые соавторы Сергея Маратовича по тем статьям — например, Дмитрий Викторович Ливанов — отнюдь не в опале, а, наоборот, при министерских портфелях. Поскольку вскоре после отъезда Гуриева грянула реформа РАН под руководством Ливанова, и по плану, предначертанному в тех статьях, даже неясно, кому следовало уезжать — Сергею Маратовичу или его оппонентам.
«Какая редкая опала…»

Часто приходится слышать в связи с «казусом Гуриева» выражения «философский пароход», «процесс Промпартии», сравнения «гонимого властью» С.М. Гуриева с великими российскими экономистами начала XX века — Н.Д. Кондратьевым, А.В. Чаяновым и т.п., репрессированными за «неправильные» научные взгляды. Цитируем сайт журнала «Форбс»:

«Либеральные экономисты, бывшие до сих пор “попутчиками” и помощниками, как буржуазные специалисты во время НЭПа, еще не объявлены “вредителями”, но уже почти стали “внутренними врагами”. Силовикам, воцарившимся на фоне борьбы с оранжево-демократической угрозой, с ними больше не по пути. Так и выращенные в дореволюционной России инженеры, экономисты, техническая интеллигенция стали не нужны в момент перехода от квази-рыночной к командной экономике в начале 1930-х гг.»[43].

(В скобках заметим, что здесь представлен уж очень нестандартный взгляд на ту непростую эпоху развития нашей страны. Экономисты — вопрос отдельный, но вот чтобы инженеры и техническая интеллигенция «стали не нужны» стране, вступившей в масштабную индустриализацию?! Сталин, может, и был тираном, но точно не был идиотом, да и биографии множества советских инженеров, ученых, организаторов производства слабо согласуются с этим категоричным тезисом).

ВШЭ и РЭШ на протяжении многих лет оставались не просто главными советчиками российской власти, разрабатывая стратегию макроэкономического регулирования, проекты реформ образования, любых отраслей промышленности и т.п. (с каким качеством — я писал подробнее в статье «Корифеи всех наук»[44]). Как сказано в статье «Форбс»,

«либерально настроенные интеллектуалы прочно погрязли в экспертной работе. Они нужны власти как аналитики — для описания и понимания происходящего, проектирования изменений. Это касается любой области госуправления — денежной, бюджетной, образовательной и прочих политик. Такой работой интеллектуалы занимаются во всех странах мира, это их ремесло»[45].

Да чего ж так скромно — говорили бы уж прямо: это их тяжкий крест, и рады бы бросить, да не на кого, ведь кроме них, в «этой стране» грамотных людей-то и нет. Вот и приходится заниматься «экспертно-аналитической работой» даже без конкурса[46]. Нам бы в пояс им поклониться, а мы, неблагодарные… Я еще в той статье писал: интересно, «либерально настроенным интеллектуалам» с нами не скучно? Боюсь ошибиться, но, кажется, мы им, наконец, надоели.

Далее в «Форбс» речь идет о просветительском бескорыстии Сергея Маратовича, которое не было оценено властью:

«Он искренне, последовательно и упорно пытался помочь Дмитрию Медведеву. Мог даже стать начальником экспертного управления президента… Работал в советах директоров нескольких госкомпаний… Если бы власть была готова к экономическому образованию, лучшего просветителя, чем Гуриев, чиновники не нашли бы при желании»[47].

Востребованность неолиберальных советников российским государством — лакмусовая бумажка, по которой можно судить: планирует ли страна выжить и развиваться или собирается покончить с собой ради неолиберальных догм. Поэтому для меня наметившаяся «утечка умов» (таких умов) — обнадеживающая тенденция, впрочем, пока очень слабая. Ибо с моей-то точки зрения до смены курса еще ой как далеко — достаточно вспомнить недавнее поздравление Я.И. Кузьминова и коллектива ВШЭ с 20-летием в кабинете вновь избранного президентом В.В. Путина:

«Президент РФ Владимир Путин поздравил ректора Высшей школы экономики Ярослава Кузьминова с 20-летием вуза и заверил, что разработки и предложения экспертов ВШЭ по развитию России будут использоваться властями для работы в будущем»[48].

И в этом случае слова нашего президента пока не расходятся с делом. Куда бы ни уезжали те или иные носители и проповедники неолиберальных взглядов.

Либералы два десятилетия обладали практически монопольным «правом на истину» в сфере экономики и управления, они «знали, как надо» — и больше никто. И сейчас еще их монополия не преодолена — разве что, забрезжила надежда на то, что ее удастся поколебать. И всё — уже «репрессии», «гонения», «37-й год». Страшно представить себе, как будет называться отлучение всей этой экспертно-аналитической братии от бюджета (не совсем, конечно — мы же не звери, но хотя бы от монопольного права выполнения соответствующих исследований за казенный счет, которым они пользовались два десятилетия). Наверное, тогда мы услышим о «леденящих душу средневековых пытках».

Здесь налицо феномен «чем выше влез, тем больнее падать». Приверженцы обсуждаемой идеологии настолько привыкли к своему безальтернативному привилегированному положению, что любые намеки на его изменение воспринимаются, разумеется, как «репрессии». Как они дошли до жизни такой — блестяще показывает обозреватель журнала «Эксперт» А. Привалов. Он цитирует интервью Гуриева, тогда еще ректора РЭШ, журналу «Сноб»:

«Здесь есть консенсус: понятно, что нужно делать, чтобы улучшить наше образование. Будь я министром, я бы делал то же самое (что и Д.В. Ливанов — В.К.). Будь министром ректор ВШЭ Ярослав Кузьминов или ректор Московской школы управления “Сколково” Андрей Волков, они бы делали то же самое»[49].

Как замечает А. Привалов,

«Тут прекрасна аксиома: никто, кроме членов этой группки, в роли министра заведомо немыслим. Я не хочу сказать, что это неправда — в сегодняшних обстоятельствах это, похоже, печальная правда. Но очень уж лихо звучит: смотрите, как у нас чудесно устроено — какую карту ни вытянем из колоды, всё будет трефовый валет.

Скажи Гуриев хоть одну фразу: мол, оппоненты кузьминовско-фурсенко-ливановского курса не годятся в министры потому-то и потому-то; или даже не потому-то, а просто “мне не нравятся” — другое бы дело. Но он не видит нужды в реверансах: нет на горизонте никаких оппонентов, говорит он, в сообществе консенсус»[50].

Очень точно, сам того не замечая, наш герой раскрывает свою искреннюю убежденность в том, что никто, кроме них, управлять «этой страной» и не может. Ну, в самом деле — если не мы, то кто же? Да вы что, смеетесь, что ли? Так что нетрудно понять, какие чувства испытывают наши герои, когда их монополию на истину кто-то пытается поставить под сомнение.

Вернемся к вышеупомянутой статье в «Форбс». Ее можно цитировать чуть ли не полностью — там все прекрасно:

«В начале 1990-х, когда правительство покидала команда Егора Гайдара, тоже чувствовавшая себя буржуазными специалистами на службе пролетариата, не было ни посадок, ни допросов у следователей»[51].

Ностальгируют: золотые были времена, у нас все было, и нам за это ничего не было… Хотя, судя по результатам тех славных дел, допросы у следователей и посадки (с соблюдением процессуальных норм) были бы вполне логичны. И, кстати… как же такой уважаемый зарубежный журнал — и не знает, что были и допросы у следователя, и суд, назначивший тюремные сроки? Какой суд, небось, Басманный? А вот и нет: американский! Профессор Гарварда Эндрю Шлейфер, будучи советником по приватизации («буржуазным специалистом на службе пролетариата»), так активно в ней поучаствовал, что это вывело из себя даже американское правосудие. Впрочем, сидеть не пришлось: университет заплатил за ценного сотрудника выкуп (26,5 млн. долл. из 28,5 — остальные два миллиона заплатил сам профессор). А вот у российского государства к нашим деятелям тогда вопросов не возникло. Но гайки закручиваются, и кто знает… Продолжим чтение:

«Разумеется, РЭШ, получающую деньги от иностранных компаний, фондов и академических структур, можно упрекнуть и в попытке влиять на принимаемые органами власти решения. Ерунда, что по их просьбе. И неважно (выделено мной — В.К.), что в 1990-х гг. все законодательство, описывающее основы рыночной экономики, создавалось в России на западные деньги и с участием иностранных консультантов»[52].

Комментарий к выделенному фрагменту: нет, не ерунда. И очень важно. Как ни относись к действующей в России власти, но судьба нашей страны должна определяться на ее же территории. Я понимаю, что ссылки на передовой опыт США (с которого и списаны новые российские законы об «иностранных агентах») для убежденного либерала несостоятельны — дескать, то ж демократическая страна, а не тоталитарная Россия! Но все же, забавно, когда речь заходит о политике, и рыночники-либералы вдруг начинают делать вид, что правила «кто платит, тот и заказывает», просто не существует в природе.

Далее «Форбс» возмущается неслыханным тоталитаризмом российской власти:

«Работать на власть и расхаживать с белыми ленточками, даже виртуальными, больше не рекомендуется»[53].

Чтобы подчеркнуть драматизм ситуации, нам сообщают о страшных гонениях, которые постигли Сергея Маратовича. Оказывается, за месяц до отъезда его вызвали на допрос как свидетеля в Следственный комитет РФ. Из чего тут же делается вывод, что его хотят репрессировать то ли за неудобную властям позицию по поводу дела М.Б. Ходорковского, то ли за поддержку оппозиционной деятельности А.А. Навального. Если бы в нашей стране репрессировали за такие прегрешения, пенитенциарная система просто надорвалась бы.

И называть «жертвой режима», «узником совести» и т.п. вполне себе благополучного господина — не только глупость, но и кощунство. Ибо, в самом деле, «для веселия планета наша мало оборудована», и на свете действительно были и есть настоящие узники совести, которые за свои убеждения платят годами тюрьмы, здоровьем, а то и жизнью (своей, а иногда и своих близких). Когда в период «болотных» протестов так же стали называть «героев», схлопотавших, в том числе и за реальное хулиганство, 15 суток, потом — трое суток, потом — задержанных на пару часов, и, в конце концов, просто препровожденных в автозак для проверки документов и сразу отпущенных, гордое звание узника совести уже слегка девальвировалось. Но, оказывается, еще есть куда расти. Читая газетные статьи, представляешь себе драматичную историю спасения «преследуемого властью ученого», как минимум, в багажнике автомобиля с дипномерами, а отнюдь не комфортабельный перелет на пассажирском самолете с действующим загранпаспортом и шенгенской визой… Градус патетики, что называется, зашкаливал — писали даже о подвиге Гуриева[54]. Впору орден учреждать…

Шумиха, поднятая вокруг судьбоносного и эпохального отъезда (ой, виноват, изгнания, спасения из лап кровавого режима) С.М. Гуриева — лишь элемент пиар-кампании, которой сопровождается постепенный отъезд мейнстримовских экономистов из России. И начался он не с отъезда Гуриева. Еще за месяц до этого эпохального события К.И. Сонин сетовал на то, что в РЭШ почти не осталось западных «звезд» мейнстрима, которых сюда активно приглашали, и даже свои, российского происхождения обладатели западных степеней PhD по экономике потянулись в теплые края. Почему — легко объяснить в рамках того же мейнстрима: рыба ищет, где глубже… Как прямо сказано все в той же статье «Форбс»,

«Научной работой там [в Париже] заниматься будет удобнее: меньше отвлекают. Чище воздух, ближе море, лучше климат, еда вкуснее, а жить не дороже, чем в Москве»[55].

Жить в России ученому-экономисту имеет смысл лишь в том случае, если он любит свою родину (ну, положим, это условие у Сергея Маратовича выполнено, не посмею сомневаться) и в полной мере использует уникальность этого «естественного исторического полигона» в своих исследованиях. А для мейнстримовского экономиста — действительно, никакого резона, ибо обосновывать либеральные догмы можно, находясь где угодно (и лучше — в «нормальных странах»). Так что все закономерно. Кроме того, разве не в РЭШ и ВШЭ постоянно говорили о благотворном влиянии мобильности научных кадров? Но плох будет тот либеральный экономист, который из своего обыденного отъезда к новому месту работы не сделает еще маленький гешефт — дескать, это я не просто еду туда, где работа перспективнее, я спасаюсь от гонений «кровавого режима»! Во всяком случае, раньше на Западе такой статус давал немалые дополнительные преимущества. Так что грех не попробовать подверстать политику к, казалось бы, чисто рыночному процессу отъезда мейнстримовских экономистов туда, где им работать сподручнее. И снова цитата:

«Ущерб нашей науке, нанесенный за последние годы, больше, чем вся местная польза от мегагрантов, новых проектов за четыре года “модернизации”, — писал месяц назад профессор РЭШ Константин Сонин. — Да, был сделан выбор “держаться у власти любой ценой” и эта цена — существование науки, искусства — то есть всего, что делало нашу страну великой»[56].

(О, да, мы же теперь знаем поименно, кто делал нашу страну великой…) То есть нищета и гуляй-поле «веселых 90-х» не нанесли ущерба российской науке, ибо у власти был демократический (так на Западе признали — а они ошибаться не могут) Б.Н. Ельцин. А сейчас (когда зарплата научного сотрудника РАН уже позволяет сносно существовать) ученые вдруг резко начали уезжать, почуяв запах несвободы и репрессий, поскольку Путин вернулся на пост президента. Деньги, возможности работы на современном оборудовании, коммуникации с ведущими учеными? Нет, главное — это ужасный режим! Как пишет «Форбс»,

«В течение последних полутора лет власти делают все, чтобы жизнь и работа в Москве перестала быть комфортной для достаточно широкого круга интеллектуальной элиты. Полтора года назад Путин на нее обиделся, утратил надежду стать ее сердечным кумиром, а коль любовь прошла, и жить лучше врозь»[57].

На процитированную реплику К.И. Сонину дали на форуме следующий ответ: в США, например, полсотни штатов, обилие университетов — но «цвет экономической мысли» почему-то сосредоточен менее чем в десятке мест. А вот, например, в штате Теннеси нет нобелевских лауреатов. Хотя и Путина тоже нет! А почему? Да просто потому что — провинция, а с точки зрения мейнстрима и Москва — провинция и глушь (до Центра Цивилизованного Мира — девять часов лету), да еще и жить дороже, чем в Париже.

Прошу понять меня правильно: у меня масса претензий к действующей власти (и одна из них, заметим — именно возвышение неолиберальных экономистов в качестве советников и «экспертов» по всем вопросам, а еще одна — отнюдь не ушедшая в прошлое возможность комфортно заниматься антиобщественной деятельностью на бюджетные деньги). Но всех собак вешать на нее — несколько ненаучно.

Сравнение комфортно отъехавших за рубеж господ с умершим в тюрьме Кондратьевым не только кощунственно, но и неверно по существу, ибо о преследовании за неправильные научные взгляды здесь и речи быть не может. Подчеркнем: сама российская власть, причем, не только «сочувствующий “болотным”» Д.А. Медведев, но и «патриотичный» В.В. Путин в экономическом отношении — вполне себе либеральные рыночники. Не будем здесь обсуждать, правильно это или нет — важно лишь подчеркнуть, что в целом их политические взгляды ничуть не отличаются от взглядов, проповедуемых «ведущими центрами экономической мысли». Если считать политическими взглядами именно взгляды на отношения собственности, производственные и властные отношения в обществе, а не персональные предпочтения, кто должен быть у власти и при собственности.

Настойчивые сравнения уехавших из России либеральных экономистов с великими экономистами начала XX века (Кондратьевым и Чаяновым), с репрессированными представителями научно-технической интеллигенции выдают либо наглость, окрепшую за годы безнаказанного вранья, либо неадекватность восприятия себя, любимых. Ибо в сравнении с теми, кого Россия потеряла «в свои минуты роковые», современным «светочам экономической мысли» хочется задать вопрос: а не много ли вы на себя берете? Как говорилось в анекдоте, «а что вы еще умеете», кроме повторения и изощренного обоснования либеральных догм? «Процесс Промпартии», видите ли… Для неолиберальной экономической науки сами слова «промышленность», «производство», «предприятие», «хозяйство» — смешные и отсталые. А Кондратьев и Чаянов были, между прочим, энтузиастами развития этой самой промышленности, и большими патриотами нашей страны. Слышали бы они, кто равняет себя с ними… хотя, даже не равняет — сказано же: мы с тобой, брат, всех этих замшелых совков заткнули за пояс. Куда им до нас, по индексу Хирша-то…

И в заключение. Если кому-то моя ирония по отношению к Сергею Маратовичу и его ближайшим соратникам покажется едкой или даже злой, скажите спасибо тем, кто раздул из него великого экономиста, а из его отъезда — вселенскую трагедию. Философскому пароходику, отплывающему к берегам Сены, я вслед плевать не буду (даже в качестве ответной любезности), но уж тем более, не брошусь за ним вплавь, умоляя вернуться.

1 июня 2013 – 4 сентября 2015

=================================================================================

Примечания:

1. Грозовский Б. Казус Гуриева: как либералы перестали быть попутчиками // Форбс.ру, 29.05.2013

2. Уайт Г., Коляндр А. Известный российский экономист покинул страну // http://www.inosmi.ru/russia/20130529/209463184.html#ixzz2UiDZhZ5X (оригинал: The Wall Street Journal, 28.05.2013).

3. FP: отъезд Гуриева стал сокрушительным ударом по гражданскому обществу России // Газета.ру, 30.05.2013.

4. Соколов М. Гуриевская каша // Эксперт, 2013, № 22

5. Петров А.А. Я родом с Физтеха / в кн.: «Я — ФИЗТЕХ». Долгопрудный, 1996. С. 342-343.

6. См., например: Поспелов И.Г., Бернштам М.С., Гуриев С.М., Оленев Н.Н., Петров А.А., Шананин А.А. Модель стимулирования экономического роста посредством восстановления сбережений. // Экономика и математические методы, т. XXXII, вып. 3, 1996; Поспелов И.Г., Автухович Э.В., Гуриев С.М., Оленев Н.Н., Петров А.А., Шананин А.А., Чуканов С.В. Математическая модель экономики переходного периода. М., 1999.

7. Мировой кризис: глобалисты против антиглобалистов // Стенограмма программы «Клинч». 14.10.2008. Радиостанция «Эхо Москвы».

8. Гуриев С. Путин боится // Профиль.ру, 12.06.2013.

9. Chokshi N. Eight U.S. states have policies similar to Russia’s ban on gay ‘propaganda’ // Washington Post. 3.02.2014

10. Наследство Ли Куан Ю: Варданян, Гуриев и Кудрин о сингапурском реформаторе // Слон, 23.03.2015.

11. Черных М. Фальшивое чудо Ли Куан Ю // http://zastupnik.org/tribuna/13870.html

12. Судейкин Я. Экономическое чудо Сингапура // Однако, 7.04.2015.

13. Наследство Ли Куан Ю: Варданян, Гуриев и Кудрин о сингапурском реформаторе // Слон, 23.03.2015.

14. Гуриев С. Коррупция разорила российскую экономику // Ведомости. 3.04.2014.

15. Подробнее см. разбор избранных фрагментов из книги проректора ВШЭ М.М. Юдкевич в статье: Клочков В. Существует ли экономическое принуждение // Скепсис.ру, 14.10.2007.

16. Там же.

17. Клочков В.В. Корифеи всех наук // Скепсис.ру, 20.11.2011.

18. Клочков В. Нас ругают, понимаешь… // Скепсис.ру, 21.05.2008.

19. Клочков В. Существует ли экономическое принуждение // Скепсис.ру, 14.10.2007.

20. Дзись-Войнаровский Н. Скатертью дорога: мнения тех, кому Гуриева не жалко // Слон.ру

21. Дзарасов Р.С. Кризис и ответственность экономической науки // Saint-Juste.narod.ru, 29.06.2013.

22. Гурова Т., Ивантер А., Фадеев В. Бесплодная схоластика // Эксперт.online, 24.02.2014.

23. Win-win // Дневник экономиста. Блог К.И. Сонина. 14.01.2015.

24. Сонин К. Лучшая курсовая политика ЦБ — невмешательство // Ведомости, 10.11.2014.

25. Фишер C., Дорнбуш Р., Шмалензи Р. Экономика. М., 1995.

26. Дзарасов Р.С. Кризис и ответственность экономической науки // Saint-Juste.narod.ru, 29.06.2013.

27. Евтушенко Е. Казанский университет

28. Проект «Мечта профессора Ясина — Фонд поддержки молодых ученых». Стипендиаты. Снеговая Мария Владиславовна

29. Панин Б.А., Клочков В.В. Анализ предпосылок и последствий политизации экономической науки // Экономическая наука современной России. 2011, № 3.

30. Клочков В. Существует ли экономическое принуждение // Скепсис.ру, 14.10.2007.

31. Khovanskaya I., Sonin K., Yudkevich M. A Dynamic Model of the Research University (October 2009).

32. Клочков В.В. Управленческие аспекты развития экономической науки. М., 2011.

33. Гуриев С., Цывинский О. Ratio economica: Рейнхарт и Рогофф по-прежнему правы // Ведомости, 23.04.2013.

34. Межуев Б. Бег опальных принцев // Известия, 29.05.2013.

35. Кругман П. Почему экономическая наука бессильна // http://slon.ru/articles/130856/#9

36. Желающим ознакомиться с этими показателями и правилами их расчета могу рекомендовать краткий ликбез: Соколов А.В., Слащева Н.А. Наука о науке // В мире науки, 2008, № 3; Управление большими системами. Специальный выпуск 44 «Наукометрия и экспертиза в управлении наукой». М., 2013.

37. Игра в цыфирь, или как теперь оценивают труд ученого (сборник статей о библиометрике). М., 2011.

38. Демина Н. Выборы в Академию // Троицкий вариант — наука. 2011, № 82.

39. Краткий путеводитель по научной работе Сергея Гуриева // Дневник экономиста. Блог К.И. Сонина.

40. Целиков Д. Нобелевский лауреат объявил бойкот ведущим научным журналам // Компьюлента, 10.12.2013.

41. Там же.

42. Подробнее см. хотя бы в статье: Целиков Д. Плохая наука-2011 // Компьюлента, 27.12.2011.

43. Грозовский Б. Казус Гуриева: как либералы перестали быть попутчиками // Форбс.ру, 29.05.2013.

44. Клочков В.В. Корифеи всех наук // Скепсис.ру, 20.11.2011.

45. Грозовский Б. Казус Гуриева: как либералы перестали быть попутчиками // Форбс.ру, 29.05.2013.

46. О чем я подробно писал: Клочков В.В. Корифеи всех наук // Скепсис.ру, 20.11.2011.

47. Грозовский Б. Казус Гуриева: как либералы перестали быть попутчиками // Форбс.ру, 29.05.2013.

48. Путин поздравил ректора ВШЭ с юбилеем вуза

49. Привалов А. О любви к трефовым валетам // Эксперт, 2012. № 32.

50. Там же.

51. Грозовский Б. Казус Гуриева: как либералы перестали быть попутчиками // Форбс.ру, 29.05.2013.

52. Там же.

53. Там же.

54. Становая Т. Подвиг Гуриева: свобода лучше, чем власть // Слон, 29.05.2013.

55. Грозовский Б. Казус Гуриева: как либералы перестали быть попутчиками // Форбс.ру, 29.05.2013. Форбс.ру, 29.05.2013.

56. Там же.

57. Там же.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Нравственное значение Октябрьской революции


1.

В один из осенних дней 1914 года, когда на западном фронте догорало первое большое сражение мировой войны, в библиотеке швейцарского города Берна работал скромно одетый посетитель, с виду русский. Беглым, но разборчивым почерком он записал в этот день в своей тетради: «Опыт и история учат, что народы и правительства никогда ничему не научались из истории и не действовали согласно урокам, которые из неё можно было бы извлечь. Каждой эпохе свойственны столь своеобразные обстоятельства, она представляет собой столь индивидуальное состояние, что только исходя из него самого, основываясь на нём, должно и единственно возможно судить о ней».

Эти слова принадлежат Гегелю. Посетитель швейцарской библиотеки был Ленин. Сделав выписку из «Философии истории» Гегеля, он заметил на полях тетради: «Очень умно!»[1].

Говорят, что первая мировая война стоила человечеству больше жертв, чем все бесконечные войны целого тысячелетия от Карла Великого до фельдмаршала Мольтке. Мутная волна одичания поднялась со дна европейской цивилизации. Вместо мирного торжества гуманности, долголетия, гигиены и других торжественных обещаний положительного XIX столетия Европа в конце 1914 года погрязла в тине окопной жизни. Никто, даже главные режиссёры этой драмы не знали, чем она кончится. Впереди была неизвестность — газовая война, призрак голода и разрухи.

Вот что можно прочесть между строк в старой тетради, сохранившей для нас живую память времени. Уходила в прошлое целая полоса мировой истории, и нужно было сделать вывод из катастрофы, которая обрушилась на большинство людей неожиданно. «Европейская война, — писал Ленин, — означает величайший исторический кризис, начало новой эпохи»[2].

Война произвела неотразимое впечатление на психологию масс, затронув её глубоко и обнажив такие бездны, что было от чего прийти в отчаяние. В цюрихском «Кабаре Вольтер» кривлялись дадаисты — всё кончено, говорили их странные позы, мы исполняем последний танец на краю пропасти. В Германии Шпенглер предсказывал гибель Европы вследствие биологического истощения её богатой культуры. Во Франции Поль Валери писал о кризисе разума. Обозначилось что-то похожее на выход за пределы всякого смысла, открывалась закраина жизни, в которую прежде никто не хотел заглядывать.

Но времена общественных кризисов, даже самых жестоких, имеют свой исторический быт, и люди продолжают жить в самых напряжённых условиях, несмотря на то что их сознание рисует им сцены гибели мира. Один современный роман называется «Двадцать пятый час», одно музыкальное произведение — «Катастрофа, среди которой мы живём». В одной книге по истории философии мы читаем, что реализм сегодняшнего дня есть обращение к непонятному, тревожному и злому, «прыжок в глубину, где нас встречает своим неотвратимым взором чуждая нам, жуткая и враждебная действительность». Без всякой литературной метафоры можно сказать, что мрачные пророчества стали товаром широкого потребления. Чаще всего обращаются к тем признакам современной эпохи, которые можно выразить словами Канта — радикально злое.

Добра всегда не хватало в атмосфере нашей планеты. Существует даже особая теория об отставании моральной культуры от прогресса науки и техники. Но этого в данном случае мало. Радикально-злое не есть простой недостаток, это отрицательная величина, зло активное. В обширной литературе по «кризисознанию», как называют социологию, речь идёт о подъёме тёмной, иррациональной стихии, всегда таившейся под внешним слоем цивилизации. Миф XX века имеет много различных версий в зависимости от политического направления и философской окраски, но каждая из них начинается с рассказа о бунте агрессивных инстинктов против моральной цензуры, о разрушении канонов истины, добра и красоты, неспособных больше сдерживать напор горячей, как лава жизни.

Почему Чарлз Джозеф Уитмен, взобравшись на тридцать первый этаж здания университета в Техасе, убил из снайперского ружья несколько десятков человек, случайно оказавшихся на площади? Можно ли объяснить такие припадки бесцельной злобы (а их всё больше и больше в отчётах мировой печати) какими-нибудь рациональными причинами? Откуда возникает желание изгадить мерзкой надписью чистую стену только что построенного дома? Какое странное чувство рождает в груди живого существа желание сломать другую жизнь? И нет ли в сердце всего человечества тайной жажды самоуничтожения, заставляющей его, подобно мотыльку, лететь на огонь?

Марксизм третирует человечество как сволочь, писал в начале века Зомбарт. Теперь мы чаще слышим другие упрёки. Современные Зомбарты пишут, что марксизм прошёл мимо необъяснимой, дьявольской стороны в истории рода «человек». Современные Зомбарты пишут, что экономические причины не могут объяснить активное отвращение к духовной жизни, растущее в недрах современной культуры, явления массовой жестокости, фанатизма, погони за обманчивым и уродливым призраком власти над другими людьми. Почему целые поколения бездумно идут на войну, чтобы убивать себе подобных? А если они обмануты военной пропагандой, то почему находятся люди, способные обманываться?

В конце 1914 года по всем европейским странам прокатилась волна антивоенных демонстраций. Берлинский полицей-президент фон Ягов и префект парижской полиции Мальви пугали правительства возможностью переворота. В царском Петербурге политическая всеобщая стачка против войны охватила более ста тысяч человек. И всё же, несмотря на протест сознательных рабочих, через месяц вся Европа была объята военным угаром. Громадную роль в этом сыграли измена вождей социализма и обман народов шовинистической пропагандой, но факт остаётся фактом: самые низменные настроения ненависти и недоверия к другим нациям, черносотенного и лицемерно-демократического патриотизма на время оказались сильнее. Они оказались настолько сильнее, что Ленин допускал для социалистов возможность «подчинения большинству нации», при условии, что даже в окопах революционер остаётся верен себе и продолжает готовить массы к братанию и будущей гражданской войне[3].

Откуда же этот прилив бессмысленной ненависти к другим народам, разбивший сплочение рабочего интернационала? Не означают ли такие факты и тысячи других подобных фактов XX века, что роковые свойства человеческой природы сильнее классовых интересов и всякой рациональной мысли? В этом направлении движется теперь большой поток буржуазного мышления.

Один немецкий врач-психиатр объясняет происхождение войн XX столетия «необузданной жаждой практической деятельности у человека, которому цивилизация закрыла все пути для осуществления подобной самодеятельности». В историческом смысле сознание этого врача есть сознание больного, а по сознанию больного нельзя судить о болезни. Однако сознание больного является тем не менее материалом для клинического анализа. Так и теории современной эпохи, открывшие в ней присутствие отрицательного потенциала, грозящего взорвать всё здание человеческой культуры, если не будут найдены средства для ослабления или разрядки этого напряжения, являются с научной точки зрения ложными теориями, сохраняющими все признаки классовой мифологии. И всё же им можно верить как человеческим документам, которые выражают болезнь времени. Отрицательный потенциал и связанная с ним нравственная проблема — не выдумка, они действительно существуют.

Реальный факт возрождения радикально-злого в общественной и частной жизни людей XX столетия, освещаемый в разных его проявлениях современной социологией и философией культуры, показывает с новой очевидностью, что картина этой ступени, набросанная Лениным в период мировой катастрофы 1914-1917 годов, верна во всех своих основаниях. Но сделаем из неё нужные выводы.

Войны нашего времени ведутся в эпоху исторического подъёма масс, кипящего общественного недовольства безличной властью экономических условий, сделавших громадное большинство людей рабами капитализма. То, что на языке политической экономии называется господством монополий, олигополий, государственного капитализма, для каждого отдельного человека есть личная зависимость его слепой, невидимой силы, как бы всеобщей, распространяющей свою железную волю на все уровни жизни — на рабочего в синем комбинезоне, на конторского служащего в белом воротничке, на офицера, воюющего в колониях, на учёного, чиновника и лавочника. Где-то вдали таинственные господа положения завязывают первые узлы этой сети, но этих людей немного, они очень хорошо укрыты от излишнего любопытства и ненависти людской толпы.

Поздний капитализм с его переходом от свободной конкуренции к монополии создал условия, в которых большинство человечества лишено всякого подобия самостоятельной деятельности. Люди — безгласные исполнители, марионетки, играющие определённую роль в их собственной жизни без убеждения в том, что принимаемые ими позы оказывают действительное влияние на эту жизнь. Так человек стал homo ludens, по известному выражению одного из властителей дум современного Запада, человеком, играющим какую-то удивительно дурную игру при всём напряжении его физических и духовных сил.

Бывало и в прежние времена, что проклятие рабства ложилось на целые слои людей, превращённых в слепые орудия чуждой власти. Это было их исключительное положение, вне гражданского общества. Большинство населения сельских и городских общин также страдало от угнетения и произвола. Но при всех бедствиях, неотделимых от их общественного состояния, эти люди могли найти известный выход для своей самодеятельности в упорном земледельческом труде, в развитии ремесла и художественного творчества, в народных празднествах и обрядах. Современное капиталистическое общество оставило лишь узкие щели для подобного удовлетворения. Среди кажущейся свободы и действительного подъёма массовой воли к человеческому достоинству оно создаёт ещё небывалый в мировой истории новый казённый мир, отравляя всякое движение личности сознанием не настоящего, а искусственного, заранее данного по определённым стандартам удовлетворения.

Мы часто слышим, что современный капитализм оставил далеко позади закон абсолютного обнищания. Поскольку речь идёт о завоеваниях трудящихся, это отчасти так. Однако закон, открытый Марксом, возвращается в другом виде. Во-первых, все удобства жизни, достигнутые массами в богатых капиталистических странах, куплены ценой такого нервного напряжения на производстве и в обыденной жизни, что баланс утрат и приобретений становится недостаточно ясным. Во-вторых, подъём производительных сил и культуры делает средства развития не менее важными, чем средства существования. На этом историческом фоне растущая духовная нищета вполне заменяет физическую. В-третьих, что наиболее важно, свобода — тоже потребность, и голод в этой области, признаваемый всеми свидетелями прямо или косвенно, есть самое большое лишение.

И если в наши дни значительный слой вольноотпущенников капитализма живёт достаточно сытно, то эти люди каждый день чувствуют своё ничтожество. Вот почему они опьяняют себя новизной потребления, гонятся за престижем и мстят другим, сознавая своё бессилие. Все эти психологические симптомы описаны теперь в неисчислимом количестве книг и статей, которые скоро можно будет изучать методами статистики. Отсюда массовое сознание неполноты жизни, или, как сегодня говорят, неустройства среди культуры.

2.

Из этого следует, что экономический вопрос сам по себе принимает нравственную форму. В ней проявляется одна из ярких особенностей современной эпохи, бросающих свет на другие культуры, другие миры, созданные человеком. Экономический вопрос не сводится и никогда не сводился к одной лишь сытости. В этом теперь суть дела, то, что важно понять и что по-своему, разумеется, понимают создатели современной политической мифологии, лидеры буржуазных и правых социалистических партий. Человек может получить нужное число калорий, он может пользоваться автомобилем, но он не живёт, если подавлена истинная потребность его реальной природы — потребность в самоопределении, самодеятельности. Ибо это потребность самой жизни и всякого материального живого существа, такая же, как потребность есть и пить. А если вы посадите человека в клетку, то жажда свободы может обнаружить себя даже сильнее, чем потребность в калориях.

Чем больше сжимаешь пружину, тем сильнее, а иногда и страшнее её обратное действие. В этом смысле немецкий врач-психиатр прав. Обратная нравственная сила современной эпохи, иначе говоря, протест живого существа против отнятия у него «самости», легко может принять разрушительный и реакционный характер. Чем гуще кровь, текущая в жилах современного капитализма, чем чаще она создаёт затор общественного кровообращения, тем больше неустройства среди культуры, тем больше скопляется взрывчатого вещества, способного освободить мир от его цепей, но способного развязать все силы радикально-злого в человеческой природе.

На благо или на зло, мир действительно уже не тот, что в прежние времена, и даже верной общей схемой экономического процесса его объять нельзя, минуя факт более существенный для нашего времени, чем открытие атомной бомбы. Речь идёт о присутствии в мире новой силы, силы высокого напряжения, доведённой до накала массовой энергии, проявляющейся в грозном безразличии, иногда в диких взрывах отчаяния. Если эта новая сила, рождённая страшным сжатием пружины, не находит себе прямого выхода, она становится источником различных форм общественного разложения, начиная с преступности, растущей теперь в самых богатых капиталистических странах во много раз скорее, чем растёт население, и кончая добровольным одичанием молодёжи в движениях «битменов», «чёрных курток» и так далее.

Американский социолог Гудмен пишет: «Несовершившиеся революции нашего времени — их недостаточность и компромиссы — вот что сложилось в условия, мешающие нормальному росту молодёжи в нашем обществе»[4]. Нельзя не признать эту мысль справедливой, но она справедлива не только по отношению к трагедии младших поколений. Это общий закон, имеющий глубокие нравственные последствия. Проклятие несовершившихся перемен написано огненными буквами на стенах этого мира.

Вот откуда растёт отрицательный потенциал, сделавший современность эпохой страха по общему убеждению культур-пессимистов нашего времени. Если в дни великого обновления после Октябрьской революции капитализму удалось сохранить свой порядок жизни в большинстве государств, то за всё несвершённое миру пришлось уплатить дорогую цену, и проценты ещё идут. Нельзя безнаказанно сдерживать движение пружины и без того сжатой веками рабства. Старого оправданного привычкой подчинения меньшинству нет и не будет. Решения назревших задач всё равно не избежать, но утраченные возможности придают массовой энергии ложное направление. Они делают всю эпоху перехода в иное общественное состояние более длительной, более трудной и жестокой.

«Этический жизненный кризис наших дней, — пишет один западный автор, — тесно связан с экономическими и политическими революциями современности»[5]. Старательно собирая факты, не пропуская ничего из того, что было и чего не было, враги Октябрьской революции возлагают ответственность за этот кризис на исторический подъём народных масс. Известный революционностью своих взглядов и своим конкордатом с гитлеровским правительством папа Пий XII утверждал, что в эксцессах фашизма виновны массы. Генерал Гудериан называет Гитлера человеком из народа. О «растворении в массе», о «стадности», «грегаризме» много писали неолибералы Рёпке, Мизес и другие. Учёная литература, отражающая в тысяче разных зеркал взгляды современной буржуазной аристократии, иногда очень тонко, иногда более грубо рисует жестокость и хамство большинства как последний источник страшной угрозы, нависшей над всеми созданиями культуры.

Реакционный историк Георг фон Раух говорит об Октябрьской революции: «Большевизм — это явление технического массового столетия, громадный факт двойного значения. Одна сторона его есть продукт рационализации и механизации человеческой культуры, тогда как другая означает призыв, обращённый к иррациональным силам и демоническим инстинктам, которые идеализм и гуманизм считали давно уже изгнанными»[6].

Нельзя оставить без ответа этот поход против масс, льстящих малой интеллигентности и образующий для неё лёгкий способ возвыситься в своём воображении. Но и нельзя ответить простым отрицанием, так как опасность действительно существует. Существует также связь революционной эпохи с нравственным кризисом современности. Но связь эта другая, прямо противоположная той, которую указывает мысль, разъединяющая хороших, добрых, культурных людей и массу звероподобных поклонников грядущего Хама.

Читайте Монтеня, Пушкина, Толстого… Нет большего хамства, чем презрение к народу. Народ и толпа не одно и то же. Народы создают великое сплочение революции, тогда как толпа, руководимая демагогами, его разлагает и губит. Движения, подобные фашизму, превращают народ в толпу; движения подобные Октябрьской революции, поднимают толпу до уровня народа. Это два противоположных потока сил, мировая борьба, перед которой битва Ормузда и Аримана — незначительный эпизод.

Не исторический подъём народных масс к самостоятельной деятельности, а те плотины, которые возникли перед этим движением на его пути, — действительная причина всех нравственных сдвигов, пугающих ум. Кто не желает иметь дело с иррациональными силами и демоническими инстинктами, тот должен стремиться к тому, чтобы эти плотины были устранены. Скажем более прямо: всё, что способствует освобождению скованной энергии людей, нравственно и хорошо; всё, что задерживает это движение казённым забором, в том числе и казённой проповедью добра, вызывающей в ответ демонический протест обманутой совести, всё это безнравственно и дурно.

Однако возможно ли нравственное возрождение человечества за пределами личных отношений? Ведь существует давно заведённый механизм, работающий на старый порядок вещей, особенно страшный в наше время именно потому, что мы живём в эпоху подъёма широких масс. Это механизм извращения демократии её уродливым двойником — демагогией, подъёма народных сил и талантов снизу — карьерой немногих, сплочения трудящихся — расколом людей по цвету кожи, национальности, религии и множеству других источников тёмной вражды, посредством которой всегда утверждали свою роковую власть реакционные силы.

Империалистическая война невозможна без переключения общественного недовольства во вне, без превращения бунта против тупого автоматизма жизни в ненависть к другим народам. Война нуждается в массовой базе, военной истерии. Она является продолжением реакционной утопии социал-империализма, вроде той, которую рисовали Джозеф Чемберлен и Сесил Родс. Такой утопией была и немецкая «революция справа» до Гитлера включительно, и то, что в англо-саксонских странах называют правым радикализмом, а у нас черносотенством. Не надо забывать, что само черносотенство, которое показало себя в этом веке опасным соперником марксизма, также является демагогическим извращением подавленной энергии.

«В нашем черносотенстве, — писал Ленин, — есть одна чрезвычайно оригинальная и чрезвычайно важная черта, на которую обращено недостаточно внимания. Это — тёмный мужицкий демократизм, самый грубый, но и самый глубокий»[7] (24, 18). И как ни отвратительно черносотенство, какие бы подлые интересы не скрывались под этой демагогией, раздувающей закоренелые предрассудки людей, сам по себе факт участия в нём массовой силы, испорченной и обманутой, отрицать нельзя. «Той или иной связи с народом приходится искать каждой политической партии, даже и крайним правым» (там же).

Современная буржуазная мысль, прошедшая через этот классовый опыт, превращает драму народной энергии в неразрешимый конфликт двусмысленной и порочной натуры человека. Несмотря на известную схему, согласно которой причины зла нужно искать в радиации слепых коллективных движений, какой-то инстинкт подсказывает сильным мира сего, что возможность искажения массовой энергии является последним резервом их обеспеченного положения в мире.

Реакционные политики давно изучили науку игры с этим опасным взрывчатым веществом. И та же наука по-своему выражается в самых тонких умственных построениях, отвечающих общему курсу современной буржуазной политики, основанной на учёте стихийных движений общественной психологии и управлении ими. Даже люди, разделяющие иллюзии буржуазного сознания искренне, без всякой задней мысли, ищут формулы для морального и эстетического оправдания бунта агрессивных инстинктов, которые сами они объявляют источником разложения, «дезагрегации» общества. Считается доказанным, что в человеке открыты глубины более тёмные, чем простое зло старой морали. Источником громадной, можно сказать, уличной славы так называемого психоанализа состоит в том, что это учение находит коренную двусмысленность в душе каждого человека, открывая ему, что он является носителем опасного и вместе с тем сладкого внутреннего бунта против цензора, сидящего в нём самом.

Чтобы развязать и выпустить на большую дорогу внутреннего зверя, способного растоптать элементарные основы общественности, есть последнее, хотя и рискованное средство удержания власти, о котором знали правящие классы ещё перед войной 1914 года, и не только в царской России. Сатрапы промышленности, как называл их Ленин, сидевшие в наших «Продаметах» и «Продуглях», были родные братья организаторов нового казённого мира на Западе. Эти хозяева жизни не могли не прибегнуть к попытке задушить единство рабочего класса волной черносотенного шовинизма, но они не предвидели, какой поворот может принять движение массовых сил, вызванных из глубины войной и объединённых самой обстановкой на фронтах. Драма скованной народной воли кончилась революцией.

Мировая война 1914 года и Октябрьская революция впервые с невиданной остротой столкнули два проявления массовой силы, накопленные ходом истории. Либо бессмысленная жестокость в кровавой схватке, которая легко могла стать новой тридцатилетней бойней и привести к гибели европейской культуры, либо сплочение людей труда против тех, кому выгодны раскол и взаимное озверение одних против других.

За этим противоречием двух путей стоял нравственный вопрос нашего времени во всей его полноте. Этот вопрос поставлен самой историей, поставлен не зря, не для внутреннего комфорта образованных людей, не для спасения души, как бы ни была она оскорблена и подавлена в здешнем мире. Это вопрос продолжения человеческой сказки в бесконечном времени, при условии, что история не сказка, рассказанная идиотом, как говорит Шекспир.

Если взглянуть на дело с этой единственно верной точки зрения, то всякий честный человек должен будет сказать, что Октябрьская революция означала не развязывание иррациональных сил и демонических инстинктов, а великую победу над ними. Революция сделала то, что не могли сделать ни пацифисты, ни гуманисты, ни квакеры, ни четырнадцать пунктов велеречивого президента Вильсона. Она рассеяла кровавый туман над Европой и показала дорогу к миру.

Накануне войны 1914 года паразитическая Европа созрела для катастрофы, подготовленной длинным рядом отсрочек и компромиссов. Царские портреты и хоругви на время оттеснили революционные лозунги. Воевали за Дарданеллы, за немецкую культуру, за французскую демократию, за последнюю войну. Нужен был гений Ленина, чтобы среди этого безумия предвидеть неизбежный перелом в настроении миллионов и звать народы не к возвращению в старый хлев империалистического мира, а к превращению испорченной, искажённой, но всё же выпущенной на свободу энергии масс в революционный энтузиазм гражданской войны против паразитов и милитаристов. «Раз война началась, — писал Ленин, — уйти от неё немыслимо. Надо идти и делать своё дело социалиста». Если случится при этом погибнуть, то лучше Heldentod, геройская смерть, чем подлая смерть. Лучше уйти в нейтральную страну и оттуда сказать правду, чем поддерживать шовинистический угар у себя дома[8].

Мы знаем, что эта позиция, сохранившая свою независимость в тесном товарищеском сплочении небольшой организации революционеров, устояла против течения. Она достигла невиданной широты, перешла в классовое сплочение, товарищество, братство миллионов по ту сторону мировой казармы, созданной для них стихийным экономическим развитием и нескончаемой цепью отвратительных заговоров против большинства с целью отстранить его от общественных дел и управления своей судьбой. Революционная нравственность Октябрьской революции наглядно показала, что нет абсолютной необходимости радикально-злого в человеческой природе, что отрицательный потенциал можно превратить в положительную величину.

Прекрасно писал Ромен Роллан в 1918 году: «Народы, ранее не знавшие друг друга или видевшие друг друга только на карикатурах, поняли за четыре года, проведённых в грязи окопов, что они — единая плоть, равно подверженная страданию. Никто не избежал испытания, оно объединило многих. И это чувство будет только расти. Ибо пытаясь предвидеть, какие перемены в отношениях между нациями произойдут после войны, люди недостаточно серьёзные думают о том, что после войны придут другие потрясения, которые могут изменить самую сущность наций. Пример новой России, каков бы ни был непосредственный результат, не останется без воздействия на другие народы. Глубокое единение рождается в душах народов, это гигантские корни, простирающиеся под землёй вопреки всем границам».

3.

Перед глазами историка тысячи документов революционной эпохи: резолюции местных органов Советской власти, наказы, речи депутатов… Кипящее море революционной активности масс, их праздничной энергии, исторического творчества. Какое удивительное единство воли, выраженное самобытно, всегда по-своему, несмотря на условные формы красноречия, принятые всеми! Какая искренняя жажда сплочения, начиная с окопного братства людей, узнавших на опыте, что они — единая плоть, и кончая организацией домашней прислуги, не желающей больше безропотно служить господам!

Главная идея всех документов первых лет Октябрьской революции — это идея сплочения. Сплочения наций, равно уставших от империалистической бойни, сплочения всех людей труда перед лицом разъединяющей их силы денег, сплочения рабочих и крестьян. Нас гнали, натравливали друг на друга, мы были разделены и были рабы. Мы больше не рабы, потому что едины — попробуй взять нас! Эта идея везде — она в речах о новой международной политике, открытой и честной, без подлостей тайной дипломатии, без провокаций и борьбы за престиж, она в призывах к самоорганизации для отпора классовому врагу, она и там, где крестьянский сход просит наладить обмен товаров с деревней.

Иногда встречаются наивные преувеличения, понятные в устах людей, впервые втянутых в политику. Солдат отпускник с турецкого фронта просит прислать в деревню красной литературы — «несколько программ и самых влиятельных, с тонкостями доказательств и разъяснений для пробуждения энергии к достижению социализма, блаженства на земле». Председатель чрезвычайного совещания делегатов от сёл и деревень глухого уезда Нижегородской губернии призывает крестьян «объединиться в единую семью», чтобы дать отпор врагам революции и сохранить её завоевания. «Стойте же, товарищи, дружно и смело и не сдавайте дорогую свободу, держите крепче и выше трудовое Красное знамя, которое скоро взовьётся над всем миром, и тогда на всём земном шаре настанет тот рай, который проповедовал Христос».

Наивно до крайности, но эти извлечённые из массы примеры рисуют грандиозный размах мечты о всеобщем братстве, захватившей миллионы. Такую наивность можно найти и в брошюре одного из старейших деятелей английского рабочего движения Джорджа Ленсбери «Что я видел в России» (1920). Ленсбери сравнивал Ленина с Толстым и советовал русской церкви объединиться с большевиками для совместной борьбы за «моральный подъём великой нации». Кто не помнит, что в поэме Блока «Двенадцать» призрачный образ Христа ведёт за собой в снежную даль ватагу красногвардейцев, изображённых без всякой лести, с теми чертами грубой реальности, которые пугали буржуазную интеллигенцию, осудившую поэта за его сочувствие «хамову племени»?

Но поэзия есть поэзия и её нельзя буквально перевести на язык политики. Если же взять этот язык в его собственных рамках, то сравнение Октябрьской революции с религиозным движением нужно признать сомнительным. Возможность такого сравнения со стороны самых искренних доброжелателей новой власти указывает лишь на присутствие в спектре нашей революции широкой нравственной полосы. Неисчислимы примеры массового героизма, забвения личных целей в общем подъёме революционной эпохи, и этот подъём ничто не может вычеркнуть из биографии нашей страны. Однако религия здесь ни при чём. Историк революционных нравов мог бы, скорее, показать естественную связь новой этики, угаданной великим поэтом в суровых сердцах его современников, с антирелигиозным направлением массового сознания и жаждой чисто научного просвещения. Не в книгах Владимира Соловьёва нашёл автор «Двенадцати» идею своей поэмы. Революционная нравственность не нуждается в санкции божества — ни церковного, ни придуманного какой-нибудь социалистической сектой для «религии человека». Сплочение лежащее в основе этой нравственности, растёт из реальных фактов жизни, или его нет.

Октябрьская революция не молилась за врагов своих и не благословляла проклинающих её, но она сделала реальные шаги к действительной солидарности большинства людей. Это была классовая нравственность, ибо, например, говоря о братстве народов, революция защищала прежде всего права угнетённых наций и национальных меньшинств. Это была нравственность, ибо Октябрьская революция осуществляла свои заповеди на деле и у себя дома, то есть обращала их на самоё себя. Революционная Россия пошла на такие большие уступки народам, входившим в состав прежней царской империи, что, по словам Ленина, это могло показаться даже толстовством.

Революция создала невиданный на земле нравственный климат, требуя особой деликатности по отношению к национальным чувствам обиженных раньше народов, больших и малых. Это было что-то действительно новое, убеждающее, и такие исторические факты не проходят даром. Ничто не может стереть их в сердцах людей — ни клевета, ни грязная проповедь раздора и шовинизма. Без классовой нравственности Октября не могло быть и тех явлений национального сотрудничества, которые замечаются ныне во всём мире.

Другой нравственной заповедью Октябрьской революции стало отвращение к нетрудовому образу жизни. Прежде гордились возможностью жить без труда, пользуясь услугами других. Теперь начали стыдиться своих преимуществ и, по крайней мере, прятать их от других людей. Даже наивные с нынешней точки зрения черты времени вытекали из убеждения в безнравственности всякого барства. Было неловко пользоваться трудом носильщика, официанта. Классовая мораль труда оказала большое влияние на все слои общества, и зажиточный крестьянин, как рассказывал Ленин в одной из своих речей, искренне не хотел, чтобы его считали буржуем.

Могут сказать, что жить за счёт общества, прикрываясь какой-нибудь общественной необходимостью, не лучше прежнего барства. Возможность такого лицемерия, рано возникшая в раздутых штатах советских учреждений, не прошла мимо внимания Ленина. Но презрение к паразитам крепко сидит в душе народа, и это не шутка!

Так же точно вошло в обычай неистребимое знание собственного человеческого достоинства, как бы оно не проявлялось. Слово чиновник стало презрительной кличкой, и быть чиновником или сановником, «совбуром», как называл их Ленин, начальником с приёмами Тит Титыча значило теперь извращать коренной принцип нового общественного строя. Люди узнали разницу между подавлением масс особой силой государства и подавлением угнетателей всеобщей силой большинства народа, рабочих и крестьян. А так как все посты в новом государстве стали занимать выходцы из этого большинства, не отличающиеся от других ни голубой кровью, ни наследственным капиталом, то презрение к Тит Титычам из своей среды стало естественным чувством миллионов. Только действительное сплочение на почве товарищеской дисциплины, не исключающей, конечно, единоначалия, принимается за чистую монету — будь то в строительстве, труде или под огнём врага.

Без рассуждений о милосердии новое общество признало право больного на заботу со стороны других людей, не унижающую его и обеспеченную законом. Без утешительных слов о нищих духом, их же царствие небесное, революция отвергла старый взгляд на образование как на источник привилегий и особого чванства. Всякое культурное преимущество, полученное за счёт общества, налагает обязанность поднимать на более высокую ступень людей труда, у которых в свою очередь есть чему поучиться самому образованному человеку. Впервые было официально признано революционной властью, что культура является средством соединения, а не разобщения нации. Это принцип, всё остальное — его нарушение.

Октябрьская революция заложила основу товарищеской солидарности всех людей без различия пола и возраста. Она проявила свой классовый характер, защищая не на словах, а на деле интересы женщины и ребёнка. Ибо новое государство признало себя обязанным восстановить справедливость по отношению к слабым и униженным. В своей известной речи на съезде союзов молодёжи Ленин выдвинул именно раскрепощение женщины от её трудной доли в качестве практического оселка, на котором можно проверить действенность коммунистической морали. Трудно с чем-нибудь сравнить эту заповедь века по важности её для действительного прогресса и позору её нарушения.

Лишь на почве революционной самодеятельности, открывающей молодёжи путь к влиянию на общественные дела, может быть решён спор поколений, которым занято в настоящее время внимание учёных и публицистов во всех странах мира. Вы не хотите хунвейбинов? Вы боитесь поджогов и бесчинств, стихийных, бессмысленных разрушений, разгула «демонических инстинктов»? Следуйте заветам Октябрьской революции. Никто не скажет, что это легко, но другого выхода нет.

У нас часто спорят о гуманизме абстрактном и неабстрактном. Действительно, сентиментальные елейные фразы о доброте никого не научат быть добрым. Они только помогут новым лицемерным хищникам обманывать дураков. Исполнение реальных заповедей Октябрьской революции — вот что нужно современному миру, чтобы оставить далеко позади законы Моисея и Магомета, слова сокрушения и любви блаженного Августина и святого Франциска.

Нет, не беден нравственным смыслом мир Октябрьской революции, и счастлив тот, в ком не погасли зажжённые ею огни. Многие великие истины, известные ещё с древних времён, получили новое крещение в дни Октября, и многие практические идеи нашей революции постепенно отразились в завоеваниях трудящихся далеко от нас.

4.

Но достаточно ли общественного здравоохранения, чтобы решить вопрос о человеческих отношениях в новом обществе без проповеди любви и милосердия? Не засохнет ли самое лучшее законодательство, не превратится ли оно в свою собственную противоположность, если люди будут нечестны и злы, лишены, по известному выражению, страха божия? На это можно ответить, что господство религиозной морали в течение многих тысячелетий никогда не мешало людям делать гадости, и всё же этот ответ не избавит нас от суда нравственной правды в её самом реальном, а потому и самом серьёзном содержании. Хотя Ленину были чужды слащавые речи этических социалистов, трудно переоценить то значение, которое он придавал моральному фактору в победе коммунизма.

Что такое нравственность? Это нить, связывающая людей друг с другом, то есть общественное отношение. Но не всякое общественное отношение есть нравственность. Пользуясь удачным словом, взятым из истории физики, можно сказать, что нравственность есть близкодействие общественных отношений. Она существует там, где люди связаны общественной нитью не через тысячи посредствующих звеньев, а непосредственно, конкретно, соприкасаясь друг с другом как индивидуумы, живые существа, имеющие плоть и кровь.

В классовом обществе большие массы людей сбиты в кучу железной властью интересов и потребностей. Человеческие муравейники, в которых они теснятся с тех пор, как началась цивилизация, созданы не нравственным сплочением, а, скорее, обратной величиной — разъединением, борьбой за частные интересы. Каким образом из этого разъединения возникли громадные общественные силы — рассказывает нам всемирная история. Но при такой форме прогресса для конкретного единства, для непосредственной теплоты нравственных отношений осталось немного места. Моя семья, мой сосед, мой друг, мой гость… В распространении на более широкие области сама атмосфера нравственности становится прохладной, разреженной.

Сила религиозной морали состоит в том, что она утоляет жажду непосредственной, добровольной связи между людьми. Люди ненавидят казёнщину своих отношений, им не хватает тепла. Религиозная мораль удовлетворяет эту потребность, но, что бы ни говорили её защитники, она удовлетворяет её бессильной грёзой. В праздничном целовании, условно подчёркнутом личном доброжелательстве, в общем преклонении перед аскетическим самопожертвованием немногих подвижников, искупающих грехи мирян, религиозная мысль создаёт отдушину, ничего не меняя по существу.

Религия исходит из глубокого разъединения людей, их коренного одиночества, не побеждённого обществом, а, напротив, усиленного им. Она, собственно, лишь утверждает человека в том, что он не может приблизиться к сердцу другого без посредников, земных и небесных. Даже в семье, первой ячейке собственности, нужен бог, чтобы предотвратить столкновение мужчины и женщины, старших и младших. Всякий компромисс, заключённый между неравными силами, нуждается в охране. Вот почему религиозная мораль при всём её обращении к душе содержит изрядную долю казёнщины, не согретой ничем. Все усилия различных сект и вольных религиозных обществ разбились об это препятствие, описанное в поэме о великом инквизиторе Достоевского.

Только на почве демократического подъёма и особенно в порывах энтузиазма народных восстаний реальное нравственное поле росло, сметая ничтожные преграды между людьми и обнажая от лицемерных фраз преграды действительные, требующие уничтожения. Революция есть слияние общественного дальнодействия с близкодействием. Это дружное вмешательство людей в их собственную, украденную у них жизнь. «Обнимитесь, миллионы!» — писал под влиянием революционных событий конца XVIII века Шиллер.

Прекрасные слова о всемирном братстве были сказаны поэтом в гимне, обращённом к свободе, но впоследствии Шиллер изменил своё произведение, назвав его «К радости». Произошло ли это потому, что французская революция не оправдала надежд лучших людей своего времени, или великий поэт не понял сложного зигзага истории, который начался ещё в дни террора и закончился личной властью Наполеона?

Разочарование революции, охватившее не только сочувствовавших ей немецких писателей, но и массы самих её участников, имело свои причины. Лозунг «Обнимитесь, миллионы!» становится фразой, если он не задевает реальные интересы множества личностей, образующих тело народа. Всё абстрактное слабо — шкурные интересы близки, а моральные назидания и в церковной, и в государственной форме далеки.

Не потому пала революционная власть во Франции, что она допустила крайности террора, а потому, что революция не нашла действительного ключа к единению массы, сплочению её против крупных и, что ещё опаснее, против мелких паразитов. Моральные декламации вождей якобинцев, поддержанные гильотиной, были бессильны перед стихией частных интересов, спекуляцией и воровством, бюрократизмом, продажностью государственных служащих, против эксцессов жестокости, творимых во имя революции бандой примкнувших к ней проходимцев и авантюристов. В известный момент сама революционная власть стала казённой по отношению к народу, возникли равнодушие и обратное движение, в котором поднялись на поверхность худшие элементы. Радикально-злое ещё раз восторжествовало над благороднейшим порывом к единству.

Между тем якобинскую диктатуру нельзя обвинить в том, что она забыла о страхе божьем. Чтобы обеспечить справедливость в своём идеальном царстве мелких собственников, Робеспьер создал гражданскую религию Высшего Существа. Но утверждённый на своём престоле справедливый народный «боженька» не помог, и сплочения людей не получилось, а получился раскол. На исходе французской революции победили шкурники, партия эгоистов, по выражению Буонарроти в его биографии Бабёфа.

Читая Ленина, мы видим, что пример французской революции был у него перед глазами и опасность победы шкурных интересов над единством народных масс казалось ему более серьёзной, чем военное столкновение с любой вражеской силой. Плуг Октябрьской революции пашет глубже, но чем глубже пошло разрушение старого, тем мельче осколки, тем острее необходимость в «новой, более высокой, общественной связи»[9]. Если, уничтожив крупных хищников, революция только развяжет мелкие аппетиты и откроет дорогу множеству мелких грабителей общественного добра, она не достигнет цели. Эта мысль красной нитью проходит через все статьи и речи Ленина послеоктябрьских лет. Религия, может быть, снова вернётся, чтобы освятить общественный раскол и перенести дело сплочения людей в мир частных отношений, но это не заменит действительного единства людей. «Боженька такого объединения не создаст», — сказал Ленин в своей речи о задачах союзов молодёжи[10].

Он отвергает в этой речи и отвлечённую мораль. Тысячелетия показали, что моральные правила — слишком слабое средство для достижения товарищеской солидарности между людьми. Ленин не мог, подобно чистейшим людям 1793 года, как Сен-Жюст, ограничиться защитой стоических революционных добродетелей против окружающей стихии. Проповедь высоких моральных ценностей, преданности и чистоты сама по себе не решает дела, даже если эти качества будут сохранены под угрозой смерти в избранной среде лучших, проверенных прежним опытом революционеров. «История знает превращения всяких сортов; полагаться на убеждённость, преданность и прочие превосходные душевные качества — это вещь в политике совсем не серьёзная. Превосходные душевные качества бывают у небольшого числа людей, решают же исторический исход гигантские массы, которые, если небольшое число людей не подходит к ним, иногда с этим небольшим числом людей обращаются не слишком вежливо»[11].

Трагедия прежних революций состояла в том, что они поднимали волну общественной солидарности лишь до известной черты. Дальше начинался уже неминуемый в прежних незрелых исторических условиях, более или менее резко обозначенный отношениями классов разрыв между революционной властью и неудовлетворённой массовой энергией. По мере того как эта власть незаметно заражалась казёнщиной старых государственных учреждений, единство общественной воли падало, переходило в равнодушие большинства и вражду к непрошеным благодетелям.

Оргии белого террора и поток ретроградных настроений, уход в личную жизнь, возвращение к богу — вот обычный исход таких обратных движений. Религия праздновала победу. Но торжество её с внутренней точки зрения — вовсе не торжество. Ведь истинная нравственность состоит в том, чтобы создавать условия подлинного единства людей, неспособного обернуться дьявольским раздором и взаимным утеснением.

5.

«Социалистическая революция началась, — сказал Ленин в начале 1918 года, — теперь всё зависит от образования товарищеской дисциплины, а не казарменной, не от дисциплины капиталистов, а от дисциплины самих трудящихся масс»[12]. Создать новую товарищескую дисциплину труднее, чем увлечь массы против помещиков и капиталистов, но хотя эта задача труднее — в ней и только в ней ключ ко всем действительным успехам коммунизма.

Новое общество может подсчитывать свои успехи лишь по мере того, как его законы, не оставаясь в области внешних фактов и книжных фраз, входят в конкретную жизнь людей, становятся их личным достоянием, делом нравственного близкодействия. Чем больше сошлись общие принципы коммунизма с непосредственным чувством товарищества, тем более они реализованы, тем дальше мы от казённой дисциплины старого типа. И где это достигнуто, там общественное здравоохранение — не только польза, но и добро, а без этого условия лучший порядок, установленный законом, останется только абстракцией и может даже утратить своё полезное действие.

Ленин прекрасно понимал, что нашей революции предстоит решить громадную человеческую проблему, ибо коммунизм, по его словам, сказанным ещё до Октября, «предполагает и не теперешнюю производительность труда и не теперешнего обывателя, способного «зря» — вроде как бурсаки у Помяловского — портить склады общественного богатства и требовать невозможного»[13]. Трудно даже представить себе масштабы этой задачи. Образ бурсака, проявляющего свою личность бессмысленным расточением общественных средств, презирающего казённую науку, которой его обучают, и знающего тысячи хитростей для уклонения от неё, отравленного чувством мести к обществу, опасного в своём произволе, коварстве, ничтожном властолюбии, имеет всемирно-историческое значение. В его реальных подобиях мы узнаём радикально-злое Канта — кошмар образованных людей времён французской революции.

Но откуда взялся этот обыватель, стоящий на пути к лучшему обществу? Откуда он на протяжении всей истории, со всеми странными, ужасными, иррациональными чертами, которые возникают в ней на каждом шагу? Это длинная повесть. Читатель Помяловского знает, что бурсак был несчастным созданием казарменной дисциплины старого общества, нашедший себе, казалось законченный образец в серых стенах царского учебного заведения.

Если это одичалое существо вырвется на свободу таким, каким его сделала старая бурса, многие ожидания, многие ожидания, записанные в книгу общественного бытия кровью героев, реальные с точки зрения объективной общественной необходимости, могут превратиться в насмешку. Всё лучшее на земле будет связано для него с воспоминанием о казённой долбёжке, и потому отвратительно, достойно поругания. Тут полетит голова великого химика Лавуазье, не устоят на своих местах и статуи страсбургского собора. Исторически террор французской революции понятен, но люди, творившие кровавые безобразия вроде «сентябрьских убийств», — бурсаки. Тёмный вандейский крестьянин, восставший против передового меньшинства, желающего силой вести его в царство Разума, — тоже бурсак. Солдат, сменивший революционный энтузиазм на культ императора, и множество других подобных явлений обманутой искажённой народной энергии — всё из того же мутного источника.

Чем глубже исторические сдвиги, тем опаснее эта примесь стихийных сил, зряшного отрицания, по известному выражению Ленина. Одержимые яростью уравнительного ничтожества китайские хунвейбины не могут быть понятны без тысячелетней бурсы старой небесной империи. По поводу некоторых особенностей общественного движения в Китае середины прошлого века Маркс писал: «Тайпин — это, очевидно, дьявол in persona, каким его должна рисовать себе китайская фантазия. Но только в Китае и возможен такого рода дьявол. Он является порождением окаменелой общественной жизни»[14]. С тех пор как были написаны эти строки, история показала, что такая дьявольщина возможна и в самых развитых странах. Но по существу Маркс оказался прав: толпа озверелых бурсаков, способных на всякую дичь, росла и в Европе, и в Америке по мере того, как общественная жизнь эпохи позднего капитализма при всей её кипящей подвижности принимала черты окаменелого казённого мира.

Октябрьская революция поставила человеческую проблему, которую отвлечённо решали все нравственные системы мира, на реальную историческую почву. Мечта казалась близкой, но достаточно обратиться к Ленину, чтобы увидеть с какой осторожностью он говорит о возможностях и сроках. Ведь тот образец человека, который ничем не похож на бурсака Помяловского, существовал разве в тесной среде немногих товарищей-революционеров, да и здесь, в своём ближайшем окружении Ленин отметил присутствие многих обычных недостатков и опасных человеческих свойств. Что же касается решающих измерений, то есть большой массы людей, всегда оказывающей своё влияние на деятелей первого плана, то мечтать о лёгкой победе над возрождением привычек старой бурсы в какой-нибудь новой форме было наивно.

Первые шаги советского строя совершались в обстановке одичания масс, вызванного мировой войной. Война развращает людей, она создаёт условия, благоприятные для «босяцких и полубосяцких элементов»[15]. На революцию они смотрят «как на способ отделаться от старых пут, сорвав с неё, что можно»[16]. Борьба с этими «элементами разложения старого общества»[17], широко разлившейся махновщиной — большая страница революционного героизма. Эта борьба много сложнее, глубже и внутреннее, если можно так выразиться, чем простое установление твёрдого революционного порядка.

Дисциплина капитала, опьяневшего от успехов империализма, создавала в мире атмосферу кризиса, который поставил под сомнение элементарные основы общественности. На почве растущей централизации экономической мощи ожили отсталые монархии от Берлина до Токио. Даже более передовые страны превращались, по словам Ленина, в «военно-каторжные тюрьмы для рабочих». И всё это вызвало ответную волну отвращения к безличной, принудительной и лицемерной цивилизации. Подобно тому как это было в Европе накануне французской революции, в эпоху «бури и натиска», но более широко, на самом плебейском уровне, сила отпора приняла многие анархические черты.

Особенно невыносимо было угнетение масс государством, тесно связанным с организациями крупного капитала, в царской России. «Невероятная застарелость и устарелость царизма создала (при помощи ударов и тяжестей мучительнейшей войны) невероятную силу разрушения, направленную против него»[18]. Куда повернёт эта сила в дальнейшем ходе революции? Будет ли она тем движущим началом, которое оживит и наполнит новые формы организации жизни, или эти формы станут казённой вывеской, скрывающей равнодушие и злобу обывателя, похожего на бурсака Помяловского? Не разнесёт ли стихия по кирпичику фабрики и заводы, дворцы и библиотеки старого мира? В апреле 1918 года Ленин сказал: «Капитализм оставляет нам в наследство, особенно в отсталой стране, тьму таких привычек, где на всё государственное, на всё казённое смотрят, как на материал для того, чтобы злостно его попортить»[19].

В старой России связанный с помещичьим землевладением и царской бюрократией крупный капитал властвовал над громадной массой разъединённого мелкобуржуазного населения. Возникшие в результате передела земли двадцать пять миллионов крестьянских дворов создали после революции новый атомный котёл мелкой собственности. С этим фактом приходится считаться во всех областях советского строительства. На I Всероссийском съезде по внешкольному образованию Ленин сказал: «Широкие массы мелкобуржуазных трудящихся, стремясь к знанию, ломая старое, ничего организующего, ничего организованного внести не могли»[20]. И винить их за это было бы исторически несправедливо — крестьянин, грабивший барскую библиотеку, привык отвечать на утеснения власти растаскиванием или даже бессмысленной порчей накопленного старыми классами общественного добра. Всё это было не своё, а чужое, казённое, и вековая ненависть к «казне» создавала особенно дикие формы бунта против неё. Совместного усилия хватало часто для разгрома старого, но не хватало для организации новой товарищеской связи, для защиты народного имущества и добровольного народного контроля.

В прежнем казённом мире даже простое преступление было примитивной формой протеста, вызывая сочувствие к осуждённому. Но привычка к отрицательным действиям, по терминологии Бакунина и его друзей, имевшая глубокие корни в жизни народа, неизбежно должна была стать препятствием на пути к более высоким целям коммунизма. Она грозила остановить общественный подъём в рамках очень размашистой и народной, но всё же только буржуазной революции. Ибо, как не раз объяснял Ленин, особенность буржуазной революции состоит именно в том, что ей достаточно отрицательных действий, то есть разрушения, ломки. Что касается приведения в порядок освобождённых от казённой обузы хаотических общественных сил, то об этом заботиться нечего — буржуазный порядок растёт сам по себе, его создаёт принудительный закон рыночных отношений.

Социалистическая революция не может рассчитывать на успех без добровольной организации подавляющего большинства, и самая решительная, самая глубокая ломка старого миропорядка ещё не служит гарантией от восстановления его в другой форме. Вот почему коммунистическое начало Октябрьской революции могло проявить себя только там, где на месте «российского бестолкового хаоса и нелепости»[21], этой оборотной стороны традиционного деспотизма, возникли первые сознательные общественные связи для объединения миллионов людей.

В широком народном море было и то, и другое. Две формы развязанной массовой энергии ещё раз столкнулись друг с другом в непримиримой противоположности. Именно здесь, а не в прямой схватке с военной силой помещиков и капиталистов прошёл главный водораздел. С одной стороны — сплочение масс в духе пролетарской солидарности под руководством коммунистического рабочего авангарда, с другой — распад на центробежные силы при переходе от праздничного энтузиазма революции к обыденной жизни, борьба за раздел добычи и зависть всякой мелкой собственности к более крупной, не идущая дальше уравнительного коммунизма и взаимного озлобления.

Октябрьский подъём развязал нравственный узел, туго стянутый предшествующей историей, и сознательный авангард страны должен был снова связать его, но связать правильно. Это была задача не из лёгких, ибо известно ещё со времён Добролюбова, что внешних турок победить легче, чем внутренних. Колчак и Деникин были внешние турки. Схватка с ними стоила громадных потерь, и всё же этим аршином мерить другие задачи, стоящие перед народом, идущим к более высокой общественной организации, нельзя.

Самый опасный враг находится здесь, близко, среди нас, говорил Ленин, повторяя свои предупреждения настойчиво, неутомимо. Это не прежний, ясный во всём своём классовом облике белогвардеец, капиталист. Нет, это хуже — хуже именно своей неясностью, неуловимостью. Но это — «враг, погубивший все прежние революции». Столкнувшись с ним, «революция стоит перед какой-то пропастью, на которую все прежние революции натыкались и пятились назад»[22].

Со всей присущей ему энергией мысли Ленин подчёркивал значение новых, особенно непонятных с точки зрения книжного марксизма явлений классовой борьбы. Выбросив за границу два миллиона белогвардейцев, нужно было овладеть своими собственными силами и побуждениями, перегореть самим, добиться торжества «над собственной косностью, распущенностью, мелкобуржуазным эгоизмом, над этими привычками, которые проклятый капитализм оставил в наследство рабочему и крестьянину»[23].

Слово эгоизм не раз встречается у Ленина, и несомненно, что в его словах о мелкобуржуазной стихии, неподдающейся разумной организации, моральный оттенок есть. Однако ленинская постановка вопроса не имеет ничего общего с тем осуждением эгоизма, которое превращает фразу о пережитках буржуазного общества в дисциплинарную мораль, направленную против интересов и влечений массы реальных лиц, образующих в совокупности народ. Напротив, адская кухня мелкобуржуазной стихии вовсе не исключает в глазах Ленина, такое блюдо, как возрождение в какой-нибудь новой форме прежней казённой дисциплины, подавляющей личность во имя государственной пользы или во имя самых революционных, но слишком общих идей.

Можно не сомневаться в том, что маоизм — наглядный пример бесцельных усилий победить анархию экономической разобщённости деспотизмом, основанным на социальной демагогии. С исторической точки зрения такие карикатуры сами являются искажением общественной воли в духе обывателя, похожего на бурсака Помяловского. В каждом выходце из старой бурсы, как бы ни был он сам по себе ничтожен, сидит маленький Наполеон, не знающий другой указки, кроме своего произвола. В его бунтарстве таится страшная жажда власти, и деспотизм одного есть равнодействующая множества частных явлений искажённой общественной воли, стремящейся в любом отдельном случае к личной гегемонии вместо товарищеского сплочения.

6.

Видимо, существуют такие стороны классовой борьбы, которые сами по себе выдвигают на первый план вопрос нравственный. Человеческие свойства имеют в последнем счёте историческое происхождение, но, раз возникнув, они становятся фактором жизни и оказывают своё влияние на ход истории. Именно после революции разница между людьми, отбор и его общественные формы приобретают самое большое значение. Ссылаться на козни помещиков и капиталистов часто уже нельзя. Начинается громадный, насыщенный глубокими противоречиями период практического анализа собственных сил, размежевания внутреннего, столкновения различных потоков, идущих из глубин на поверхность. «Познай самого себя», — говорит победителю история.

Поскольку приспособление к новому строю становится выгодным с материальной точки зрения и удобным для удовлетворения своего ущемлённого самолюбия за счёт других, для борьбы за престиж, возникает резко проведённая Лениным разграничительная черта между идейным коммунистом и бунтарём-обывателем, достаточно активным, чтобы участвовать в общественной перестройке, но неспособным к моральному сплочению, легко сворачивающим на свою собственную дорожку, карьеристом, хищником и демагогом, эксплуатирующим революционную обстановку в свою пользу. Словом возникает вопрос о мнимых друзьях народа, и это тоже не частный, а большой общественный вопрос, имеющий своё историческое содержание и свой, в конце концов, классовый контур.

«Всякий знает, — говорил Ленин, — что в числе «друзей» большевизма, с тех пор, как мы победили, много врагов. К нам часто примазываются элементы совершенно ненадёжные, жульнические, которые политически колеблются, продают, предают и изменяют. И мы это хорошо знаем, и это нас не меняет. Это исторически неизбежно. Когда меньшевики нас укоряют, что среди советских служащих масса примазавшихся, нечестных, даже в общегражданском смысле, элементов, мы говорим им: откуда же нам взять лучших, как сделать нам, чтобы лучшие люди сразу в нас поверили. Революция, которая сразу бы могла победить и убедить, сразу заставила поверить в себя, такой революции нет»[24].

Как видно из всей деятельности Ленина, он страстно искал возможность привлечь к управлению обществом лучшие элементы, имеющиеся в нём. Эти элементы он перечислил в своей последней статье: «Передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых, элементы действительно просвещённые, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, но слова не скажут против совести»[25]. Не раз высказывал Ленин также своё недоверие к «худшим элементам из интеллигенции», которые пользовались колебаниями тех, кто не сразу поверил в революцию, чтобы занять места в советских учреждениях. Обывателя, похожего на бурсака Помяловского, Ленин указывал безошибочно даже там, где обыватель чувствовал себя бунтарём и отрицателем старого, выдавая свои разрушительные фантазии за новую революционную культуру.

Часто является у Ленина и другая мысль великой глубины, развивающая в самых практических оттенках некоторые общие идеи Маркса и Энгельса. Старое классовое общество имело две стороны — лицевую, позитивную и оборотную, отрицательную. Законы его существования выступают в виде системы рациональных норм, абстрактных истин права и нравственности, но под этой внешней корой кипит стихия частных интересов, хаотическая борьба сил, не знающая пощады. Всякая мелкая собственность восстаёт против более крупной и становится, в свою очередь, консервативным оплотом порядка по отношению к «империализму голодранцев», как называли в эпоху первой мировой войны великодержавные претензии нищей Италии. В общем, «анархия — мать порядка», но порядка, основанного на борьбе всех против всех.

Вот почему не всякое отрицание старого имеет социалистическое содержание. Бунт и революция — не одно и то же. Более ста лет назад в связи с «философией бунта» одного из основателей анархизма Маркс и Энгельс перевели эту разницу понятий на язык действительной жизни. Бывает такое отрицание, которое может только усилить известный порядок вещей путём обновления его свежими силами в лице бунтарей, выскочек и анархистов, которым революция может сказать словами поэта — «ты для себя лишь хочешь воли».

Хотя дьявол является отрицанием божества, отвергает его благие предначертания и официальные добродетели, он, в конце концов, необходим божественному закону. Мало того — в опасный час он становится его последним прибежищем. Только сам чёрт может ещё спасти католическую церковь, сказал один из участников Констанцского собора. И Маркс приводит это изречение в связи с цезаризмом Луи Бонапарта, сумевшего ради классовых интересов буржуазии опереться на деклассированные элементы, подонки общества, солдатчину и все агрессивные, тёмные инстинкты мелкого собственника, подобно тому, как это впоследствии сделал Гитлер, как это делали и другие фюреры. «Только воровство может ещё спасти собственность, клятвопреступления — религию, незаконнорожденность — семью, беспорядок — порядок!»[26].

Тайную внутреннюю связь частной собственности и преступления, рациональных норм старого общества и его иррациональной стихии Ленин выразил в своих известных формулах, рассчитанных на понимание широкой массы людей: «Богатые и жулики, это — две стороны одной медали, это — два главных разряда паразитов, вскормленных капитализмом, это — главные враги социализма». «Те и другие, первые и последние — родные братья, дети капитализма, сынки барского и буржуазного общества, общества, в котором кучка грабила народ и издевалась над народом, — общества, в котором нужда и нищета выбрасывала тысячи и тысячи на путь хулиганства, продажности, жульничества, забвения человеческого образа»[27].

За этими простыми словами — громадный перелом, меняющий всю систему равновесия, все отношения нравственной жизни общества. В течение веков сложилось прочно вошедшее в быт убеждение, согласно которому подъём угнетённых классов снизу грозит обрушить своды возведённые всей предшествующей историей культуры. Сами защитники народных интересов выступали больше под знаменем «идеи отрицания», как писал Белинский, и это было оправдано. Ещё Лафарг назвал истину, добро и красоту великими проститутками. В зеркале всей общественной идеологии, включая сюда и художественную литературу, восставшие титаны или богоборцы, дети Земли, призванные взорвать светский порядок олимпийской цивилизации.

Теперь роли меняются. Старый мир богатства и угнетения вышел из полосы света, и его господствующая идеология погрузилась в хаос иррациональных представлений. Важные места заняли в ней идеи, принадлежавшие раньше анархизму. Ленин видел это уже в первые годы Октябрьской революции, хотя в те времена было ещё не ясно, что это явление со всеми его превращениями, и крайне-левыми, и крайне-правыми, со всеми свойственными ему взрывами социальной демагогии может окрасить собой целую эпоху.

В наши дни отрицать присутствие бунтарского элемента в самых реакционных идеологиях невозможно. Эти духовные сдвиги отвечают реальным изменениям исторической обстановки. Капитализму империалистическому с его новой казёнщиной сопутствует в качестве её оборотной стороны не простая игра частных интересов, а роковая борьба за место под солнцем, слегка прикрытая нравственным лицемерием, но далеко ушедшая от старины «нормального» капитализма прошлого века.

Так далеко тянутся нити, которые нужно отделить друг от друга, распутав сложный клубок человеческих отношений на пороге возникающего мира. Революционное отрицание старой организации жизни должно перейти в отрицание старой дезорганизации. Это обязательное условие. Социализм отвергает классовую мораль буржуазного строя, но он не может победить без укрощения ещё более опасного врага — присущего старому обществу аморализма, освобождённого от всяких норм. Задача, ясно очерченная Лениным, состояла в том, чтобы оградить здоровое ядро революции масс от всяких карикатур на общественные преобразования, от элементов распада прежнего общества, голого, «зряшного» отрицания с его атмосферой насилия, агрессивности хамства, выдаваемых часто за что-то неподкупно революционное, с его возвращением к идеалу мёртвого покоя в духе бюрократической утопии одного из учеников Хулио Хуренито, Карла Шмидта, или в духе известного нам «бравого нового мира». Долой бога, но долой и дьявола!

С этой точки зрения понятна также борьба Ленина за создание жизненной обстановки, в которой народные массы могли бы усвоить «вполне и настоящим образом» лучшие, классически развитые формы культуры вместо продуктов разложения этой культуры, сеющих только анархический бунт против неё. Устами Ленина Октябрьская революция объявила себя не восстанием разрушительных сил против человеческого образа жизни, созданного веками, а прочным оплотом истины, добра и красоты.

Нет ничего удивительного в том, что этот поворот революции к положительным ценностям человеческого мира, освобождённым от лицемерия и дряблости притоком нового народного содержания, это необходимое даже для простого сохранения жизни на Земле революционное отрицание отрицания навлекло на Ленина упрёки в консерватизме. Ещё в 1918 году эсер Камков кричал, что Ленин повернул назад — сегодня он говорит «не укради», а завтра скажет «не прелюбы сотвори»[28]. Борьба политическая удивительным образом сочетала в одном общественном потоке самые радикальные фразы мелкобуржуазной революционности и всякого рода отрицательные действия анархистов и полуанархистов с грубой стихией мошенничества, спекуляции и простого разбоя.

Тут поднял голову «некий маленький чумазый, число ему миллион»[29]. Этот новый паразит быстро приспособился к условиям жизни, и его защитная краска, отвечавшая цвету революционного знамени, хорошо помогала ему в борьбе за существование. «У богатого взял, а до других мне дела нет»[30]. «Нас всё время угнетали, нас давили всё время — ну, как же нам не воспользоваться ныне столь удобным моментом»[31]. Таковы были плебейские формулы бунтаря-обывателя, втайне стремившегося стать наследником Октябрьской революции. Среди этого «миллиона» были, конечно, люди, далёкие от сознания общественной природы своей активности. Они могли искренне чувствовать себя Маратами пролетарской революции. Но от их фанатических революционных жестов, так же как от всякой лишней, бесцельной ломки, тянулась нить к чему-то худшему — простому хулиганству, ради того чтобы показать свою независимость, и далее — к политическому авантюризму, насыщенному желанием командовать другими людьми, дорваться до личного произвола. За всем этим стояла опасность ещё большего масштаба — растущие во всём мире новые формы буржуазного самовластия, окрашенного социальной демагогией. Ибо, по словам Ленина, «из каждого мелкого хозяйчика, из каждого алчного хапателя растёт новый Корнилов»[32].

В психологии этого микроскопического претендента на личное возвышение была заложена и возможность насилия, якобы революционного, над массой трудящихся, насилия, обращённого против своих. «Надо избегать всего, — говорил Ленин, — что могло бы поощрить на практике отдельные злоупотребления. К нам присосались кое-где карьеристы, авантюристы, которые назывались коммунистами и надувают нас, которые полезли к нам потому, что коммунисты теперь у власти, потому, что более честные «служилые» элементы не пошли к нам работать вследствие своих отсталых идей, а у карьеристов нет никаких идей, нет никакой честности. Эти люди, которые стремятся только выслужиться, пускают на местах в ход принуждение и думают, что это хорошо. А на деле это приводит иногда к тому, что крестьяне говорят: «Да здравствует Советская власть, но долой коммунию!» (т.е. коммунизм). Такие случаи не выдуманы, а взяты из живой жизни, из сообщения товарищей с мест. Мы не должны забывать того, какой гигантский вред приносит всякая неумеренность, всякая скоропалительность и торопливость»[33].

Эта неумеренность, излишнее усердие за чужой счёт, чтобы выдвинуться и показать себя, преувеличение государственной целесообразности и пользы, ведущее к обратному результату, вера в приказ вместо органической работы над товарищеским сплочением масс в труде и управлении государством, — всё это связано, в глазах Ленина, с бюрократическим извращением Советской власти. Но откуда растёт бюрократизм в революционной обстановке? Это Gegenstuck крестьянства пишет Ленин в плане брошюры о продовольственном налоге[34], то есть подобие мелкого хозяина и вместе с тем дополняющая его противоположная крайность. Это надстройка над множеством мелких и одинаковых центробежных сил, попытка создать объединение самым лёгким, административно-казённым путём вместо действительно единства воли трудящегося большинства. Бюрократизм — лестница для подъёма тех социальных сил, которым нет и не может быть нормального выхода на почве советской демократии.

Анализ этой опасности в речах и произведениях Ленина останется навсегда образцом глубокой марксистской диалектики. Мы только в начале понимания тех философских и социальных оттенков мысли, которые вкладывал Ленин в свои выступления, вызванные всегда острой практической необходимостью. Эта практическая оболочка часто пугает своей простотой слабую мысль, умеющую ценить только дешёвые побрякушки профессорской науки. Между тем после Герцена и Достоевского именно Ленин, и притом в явлениях громадного масштаба, раскрыл удивительные изломы психологии взбесившегося обывателя, больного манией величия ничтожного Фомы Опискина и вообще маленького чумазого, имя ему миллион.

Но указав на то, что Октябрьская революция имеет своего опаснейшего врага, очень похожего на дьявола in persona, Ленин должен был также указать верный путь к победе над этим злом.

Любое богатство, любые успехи науки и техники и всё, что может отсюда произойти — телевизоры, холодильники, автомобили, сияние рекламы и лучшая организация обслуживания, ничто не спасёт человечество от страшных бедствий, от неожиданных падений в море крови и грязи, если люди не сумеют устроить свои внутренние, общественные дела, то есть заменить казённую дисциплину старого мира товарищеским сплочением масс трудящихся, открыть дорогу скрытой энергии миллионных масс. На вершине личного благополучия, среди временного сытого счастья каждое избранное меньшинство подстерегает жестокий вопрос — прочно ли это благополучие, и покоится ли оно на справедливой основе? Не имея желания впасть в библейский тон, мы всё же можем сказать о тех, кто слепо гордится своим копеечным раем, словами одного из героев Достоевского: «О, им суждены страшные муки, прежде чем достигнут царствия божия».

Ленин был сторонником материалистической философии и в царство божие не верил. Его анализ нашей эпохи исходит из реальных экономических отношений. Но он хорошо понимал, что общественная драма совершается не по ту сторону добра и зла, как думал Ницше. Нет, нравственный узел, связывающий между собой исторические явления, существует — за всё нужно платить. Последнее относится, конечно, не только к старому миру. Во время революции тоже делаются глупости — эти слова Фридриха Энгельса Ленин любил повторять. Делают и преступления. Но там, где зло совершается во имя революционных целей, — это неизбежный след их содержания. Там же где струя радикально-злого примешена историей к потоку революционного творчества, как это бывало и прежде во всех больших общественных движениях, ход вещей не остановится, пока не произведёт своего неизбежного размежевания.

«Восходящей силе всё помогает, — писал Герцен, — преступления и добродетели; она одна может пройти по крови, не замаравшись, и сказать свирепым бойцам: «Я вас не знаю, — вы мне работали, но ведь вы работали не для меня»[35].

7.

Противники Октябрьской революции отказывают ей в «метафизической глубине». Они сводят её духовное содержание к идеалам пользы, техники и силы. Но это может быть справедливо только по отношению к мнимым друзьям революции и людям, лишённым школы революционной теории, способным заблуждаться и понимать её более по-ницшеански, чем по-марксистски. Будущий историк общественного сознания покажет, какую отрицательную роль играло после Октября наметившееся ещё в эпоху первой русской революции смешение большевизма с «боевизмом». Все известные нам формы преувеличения целесообразности и насилия по своему историческому месту относятся больше к современному типу буржуазной идеологии с её культом дьявола, чем к нравственному миру Октябрьской революции. Это голос «маленького чумазого», которому никогда не бывает тепло, пока другому не холодно.

В период взятия власти Советами Октябрьская революция была наименее кровавой из всех, но вооружённое сопротивление реакционных сил, выстрелы террористов вызвали взаимное ожесточение и красный террор. Народное правительство России сделало попытку осуществить переход к новым общественным отношениям постепенно, без особой ломки. Однако противная сторона пустила в ход всё, чтобы, по словам Ленина, «толкнуть нас на самое крайнее проявление отчаянной борьбы»[36]. Возможно, сбылось то, что предсказывал Герцен, Чернышевский, Лавров ещё в XIX веке, предупреждая, что время не терпит и лучше имущим классам уплатить свой вековой социальный долг без задержки. Большую роль сыграли также последствия затянувшейся войны. В таком глубоком кризисе, который переживала страна, варварские методы борьбы были неизбежны — или белый террор, или красный.

Спор о насилии — одна из обычных тем современной общественной мысли. В открытом насилии не нуждаются классовые силы, господство которых достаточно прочно и без него, ибо это господство опирается на экономическую власть, разобщение нации, привычку к подчинению традиционному порядку вещей и другие подобные факторы. Но спокойствие силы не даёт сильному никакого морального права гордиться своим миролюбием, тем более что при первой необходимости он показывает зубы. Поэтому пропаганда буржуазного либерализма есть лицемерие, в лучшем случае — это наивность. Насилие само по себе отвратительно, однако решимость применить оружие в правом деле — признак мужества.

«Есть ли разница между убийством с целью грабежа и убийством насильника?» — спрашивал Ленин. И действительно, чем можно ответить на этот вопрос, требующий прямого выбора? Идеей мирного непротивления злу? Но даже сторонники этой теории завели у себя танки и самолёты, как только создали своё государство. Идеалом чистой науки? Но за последние десятилетия наука так запуталась в делах мира сего, что ею злоупотребляют не меньше, чем любой революционной идеей. Стоять же воплощённой укоризной над своей эпохой, придумывая для неё устрашающие определения, вроде «эпохи дезагрегации», «эпохи отчуждения», «эпохи страха», — это вообще не выход для серьёзной мысли, это нравственная поза, не более.

При известных обстоятельствах насилие есть неизбежная, хотя и тяжкая необходимость. Но только с обывательской точки зрения суть революции заключается в насилии. На деле это лишь одна из её сторон, и далеко не главная. Вот мысль, которую Ленин настойчиво стремился утвердить в сознании коммунистов, своих сторонников, ещё в те времена, когда вокруг бушевало пламя гражданской войны.

Можно ли обойтись без насилия? Такой путь есть. Он состоит в осуществлении на деле товарищеской дисциплины трудящихся масс вместо казённого подавления их самодеятельности, присущего старому обществу и вызывающего ответную реакцию безразличия, злобы взаимного ожесточения. Исторически рабочий класс, по выражению Ленина, является классом-объединителем. Такова его общественная роль по отношению к громадному большинству населения, состоящему из различных социальных типов мелкого самостоятельного хозяина или зависимого от других «маленького человека» вообще.

Что нужно делать для того, чтобы такое объединение, поднятое на громадную высоту великим порывом Октябрьской революции, превратило общество в сплочённую силу, а не распалось на отдельные части, знающие только своё и озлобленные против других частей и против самого общества? К этому сводится главное содержание известного выступления Ленина на съезде союзов молодёжи. «Воспитание коммунистической молодёжи должно состоять не в том, что ей подносят всякие усладительные речи и правила нравственности. Не в этом состоит воспитание». Воспитывать может только живое участие в общем деле, активной самоорганизации всех трудящихся против паразитов, эгоистов и мелких собственников.

Ленин не устаёт повторять эти простые слова широкой массовой политики, отражающие великий поворот неистраченной общественной энергии в сторону коммунистического товарищества и действительно всеобщего просвещения. Коммунист — слово латинское, оно происходит от слова «общий». Быть коммунистом — значит поднимать активные силы народа, объединять их, создавать сплочение, единодушие, добровольную организацию. Старая абстрактная мораль не оправдала себя — «для коммуниста нравственность вся в этой сплочённой солидарной дисциплине и сознательной массовой борьбе против «эксплуататоров»[37].

Перед нами громадный исторический факт. Неприкосновенный запас прочности, созданный Октябрьским переворотом вопреки всем усилиям врагов и мнимых друзей, оправдал себя на протяжении полувека и сохраняет своё значение до сих пор. Между тем испытания неслыханные, зигзаги великой сложности. Чего только не придумала старушка история за эти пятьдесят лет! Целые поколения сошли со сцены, и среди них люди, сохранившие превосходные душевные качества, и люди утратившие их, и люди просто случайные. Но исторический исход решают массы, даже когда на поверхности это не так. И самое главное — они продолжают его решать. Что бы ни было впереди, они решат его до конца.

Гарантией прочности нового строя были основания, заложенные в Октябре 1917 года, нашедшие отклик в сердцах миллионов людей, близкие им. Это не был прогресс из общественного далека, определяющий путь отдельного человека независимо от его собственной воли. Напротив, здесь прорвался поток деятельного участия необозримой массы людей в большой политике, возникло непосредственное единство их воли с ходом событий. Глубина достигнутых результатов всегда определяется тем, насколько общая схема исторического движения окрашена близкодействием, вошла в плоть и кровь людей, ибо только конкретное имеет силу и сохраняет её в самых удивительных превращениях.

Раз люди однажды почувствовали, что они могут быть товарищами по совместному управлению собственной жизнью, то вы не вышибите этого сознания из них топором, не оттолкнёте их от него любым лицемерием. Оно может иногда только дремать в них или находить себе неожиданный и странный выход, но присутствие его неоспоримо. Вот в чём основной капитал Октябрьской революции, и лишь по мере того как общество, созданное этой революцией, пользовалось им, прибыль росла. В этом последнем источнике общественного подъёма всё: и развитие промышленности, и успехи науки, и победа над внешним врагом, вооружённым до зубов.

На любых дистанциях и в любой обстановке, даже неслыханно сложной, сила сплочения, созданная Октябрьской революцией, продолжала действовать. Она действует даже там, где люди озлоблены и где они имеют достаточно основания для горького чувства. Многое против неё, но отрицать её существование может только слепой. В наши дни даже служители церкви и других религиозных организаций, проповедники непротивления злу насилием, выговаривая коммунистическому миру за его недостатки, вынуждены тесниться к нему ближе и ближе.

Полвека спустя после Октябрьской революции можно сказать, что человечество не нашло другого выхода и другой нравственной силы, которая ставила бы вопрос об оправдании человеческой жизни с такой неотразимой честностью, как трезвая, лишённая всякой позы революционная нравственность Ленина. Исполнение её декалога может быть ниже или выше, оно иногда бывает прямой насмешкой над её истинным смыслом, как это произошло, например, в Китае. Но без подлинной реализации нравственного примера Октябрьской революции мир никогда не найдёт дорогу из современного исторического чистилища — это теперь очевидно.

На Западе часто писали, что ожесточение борьбы есть специфическая черта русской истории, однако так называемый демократический социализм не избавил самые культурные страны, такие, как Австрия или Германия, от кровавых диктаторов типа Дольфуса и Гитлера, а весьма относительные успехи социалистических партий, отвергающих насилие, после 1945 года были бы не возможны без разгрома гитлеровской военной машины. Октябрьская революция со всеми её испытаниями, со всеми её противоречиями и со всей суровостью того пути, который пришлось пройти нашему народу, больше двинула человечество, чем гуманные речи мирных социалистов. Если на другой день после Октября не совершилась мировая революция, которую исступлённо ждали массы среди гражданской войны и разрухи, то совершилась мировая реформа, и это было побочным результатом неслыханных жертв, принесённых нашим народом для общего дела социализма.

Удержавшись на краю пропасти, владельцы акций, крупные собственники стали добрее, они пошли на уступки. Рабочие массы повсюду выиграли, ибо пример революционной России был слишком опасен. Повышение уровня жизни миллионов, расширив внутренний рынок, в свою очередь отразилось не более быстром развитии производительных сил. Никто не может отрицать прогрессивных завоеваний современного капитализма, никто не может отрицать и тот несомненный факт, что имущие классы были втянуты в этот прогресс насильно, против их воли. Однако не сила играла главную роль в исторических сдвигах нашего времени. Прежде всего, нельзя забывать, что в начале революционной эры материальные преимущества были на стороне реакционных классов. Советская власть казалась неизмеримо слабее своих противников, слабее в хозяйственном и военном отношении, слабее оружием и деньгами, но она далеко превосходила враждебный лагерь своим обаянием. История будто нарочно создала такое испытание, при котором моральное превосходство и материальный вес не совпадали. И Ленин, великий трезвый реальный политик, презирающий бессильные фразы отвлечённой морали, не раз подчёркивал это факт. Летом 1919 года он сказал английскому журналисту Уильяму Гуду, что морально советская система победила уже сейчас. Доказательство — тот страх, который испытывает перед идеями Октября международная буржуазия. Приблизительно ту же мысль выразил он в беседе с американским корреспондентом Линкольном Эйром в феврале 1920 года. Говоря о военном положении, Ленин сказал, что оно, «несомненно, свидетельствует об огромной моральной силе, которой мы обладаем»[38]. Эта сила более важная, чем экономическое могущество и нагромождение массы военных средств. В чём она? Весной 1921 года Ленин спрашивает о том, что помогло русскому рабочему перенести выпавшие на его долю неслыханные лишения. «Никогда страна не достигала такой усталости, изношенности, как теперь. Что же давало этому классу моральные силы, чтобы пережить эти лишения? Ясно, совершенно очевидно, что откуда-нибудь он должен был брать моральные силы, чтобы преодолеть эти материальные лишения. Вопрос о моральной силе, о моральной поддержке, как вы знаете, вопрос неопределённый, всё можно понимать под моральной силой и всё можно туда подсунуть. Чтобы избежать этой опасности, — подсунуть что-нибудь неопределённое или фантастическое под это понятие моральной силы, — я себя спрашиваю, нельзя ли найти признаков точного определения того, что давало пролетариату моральную силу перенести невиданные материальные лишения, связанные с его политическим господством? Я думаю, что если так поставить вопрос, то на него найдётся точный ответ». И Ленин отвечает на этот вопрос следующим образом. Рядом с революционной Россией стояли не отсталые, а передовые страны. «Моральной силой русского рабочего было то, что он знал, чувствовал, осязал помощь, поддержку в этой борьбе, которая была оказана ему пролетариатом всех передовых стран в Европе». И далее: «Опираясь на эту поддержку, наш пролетариат, слабый своей малочисленностью, измученный бедствиями и лишениями, победил, так как он силён своей моральной силой»[39].

Ещё более важно в теоретическом отношении определение моральной силы, которое Ленин даёт в другой речи 1921 года. «Материально в отношении экономическом и военном мы безмерно слабы, а морально, — не понимая, конечно, эту мысль с точки зрения отвлечённой морали, а понимая её, как соотношение реальных сил всех классов во всех государствах, — мы сильнее всех. Это испытано на деле, это доказывается не словами, а делами, это уже доказано раз, и, пожалуй, если известным образом повернётся история, то это будет доказано и не раз»[40]. Значит моральная сила имеет своё объективное содержание, только более всеобщее, безусловное, чем простое количество материальных средств, брошенных на чашу весов. Моральная сила есть отношение историческое, классовое, но всё же это величина, которая может расти, которую нужно беречь как зеницу ока, ибо её можно растратить попусту, зря и совсем потерять. А заменить эту великую драгоценность ничем нельзя — ни богатством, ни хитростью, ни оружием. Без неё всё это будет не к добру.

В оценке моральной силы столкнулись три точки зрения. Во-первых, старая сентиментальная обывательская позиция с её абстрактным пониманием свободы и справедливости то, что Ленин назвал «слепком с отношений товарного хозяйства». Всякого рода злоупотребления властью, безобразия и ошибки в строительстве новой жизни усиливали эту позицию психологически. С другой стороны, соблюдение формальной демократии могло бы дать более сильной стороне, то есть международной буржуазии и всем противникам советского строя внутри страны, возможность организации для контрреволюционного переворота. За общими благонамеренными фразами старой морали скрывались неравное отношение сил, кровавая расправа и восстановление капитализма. Не следует забывать об этом и теперь.

Другая точка зрения состояла в полном отрицании объективного и нравственного содержания общественной жизни во имя классовой позиции пролетариата, отвергающего всякие фетиши и признающего только язык целесообразности и силы. Такой взгляд представлен, например, во время профсоюзной дискуссии Троцким, но он может иметь и другие версии, вплоть до формулы «остриё против острия» современного маоизма. Несмотря на свою классовую пролетарскую внешность, эта антимораль принадлежит дьяволу in persona старой буржуазной идеологии, а не марксизму.

Третья точка зрения, выражающая основную линию Октябрьской революции, исходит из всеобщего отношения классов во всём мире. «Как вы могли, — пишет Ленин Г. Мясникову 5 августа 1921 года, — с общеклассовой оценки, т.е. с точки зрения оценки отношений между всеми классами, скатиться до оценки сентиментально обывательской? Это для меня загадка»[41]. Кто хорошо помнит «Что делать?» Ленина, тому не покажется новой такая постановка вопроса. Ибо для Ленина класс — не эгоистическая общественная группа, способная видеть себя только в зеркале своих интересов. Область истинно классового сознания есть всегда связь всеобщего, отражение классовых сил и отношений во всём обществе. В письме к Мясникову речь идёт о практической стороне этой общеклассовой оценки. В «Что делать?» Ленин рассматривал вопрос главным образом под углом зрения теоретического сознания рабочего класса, научного социализма. Но в обоих случаях исходный пункт один и тот же.

Таким образом, существует содержание моральной силы. Оно измеряется отношением данного класса к общественному целому. И так как оно объективно, его нельзя изменить простым напряжением воли заинтересованных общественных сил, при помощи насилия, хитрости или денег. С другой стороны, моральная сила может быть реализована в деятельном сплочении большинства против паразитов, и тогда взаимная поддержка, братское чувство делает чудеса, или же она может существовать только идеально, то есть как простая возможность. Для человеческой воли здесь открывается обширное поле деятельности. Лишь бы эта воля не вступала в безнадёжный конфликт с исторической моральной силой, не нарушала условия, при которых эта сила может быть реализована в действительном объединении и братском подъёме людей, не вызывала своими действиями обратных результатов.

Чудес в истории не бывает, но в ней бывают великие повороты, иногда неожиданные и настолько богатые историческим содержанием, что они могут казаться настоящим чудом. Невыносимость мировой казармы создала в наши дни громадную массовую силу, пугающую обывателя и действительно чреватую большими бедами, если она не получит свободного выхода. Но эта сила является также великой надеждой человечества. Она способна порвать кровавую сеть международных несправедливостей, поднять людей над уровнем их борьбы за преимущества, карьеру, существование, сплотить их в большинстве, несмотря на все различия, единой волей к светлой деятельности. Это возможно. Хотите видеть пример такого чуда? Взгляните на Октябрьскую революцию.

1 Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 29, с. 281-282.

2 Там же, т. 26, с. 102.

3 Там же, т. 26, с. 123.

4 Goodman P. Growing up absurd. Problems of youth in the organized system. N.Y., 1960, p. 231.

5 Heinemann F. Die Philosophie in XX Jahrhundert. 2. Aufl., Stuttgart, 1963, S. 451.

6 Rauch G. Geschichte des bolschevistischen Russland, S. 581.

7 Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 24, с. 18.

8 Там же, т. 26, т. 32, с. 11, с. 26.

9 Там же, т. 39, с. 17.

10 Там же, т. 41, с. 309.

11 Там же, т. 45, с. 94.

12 Там же, т. 35, с. 309-310.

13 Там же, т. 33, с. 97.

14 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 15, с. 532.

15 Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 35, с. 275.

16 Там же, т. 36, с. 7.

17 Там же, т. 36, с. 195.

18 Там же, т. 41, с. 12.

19 Там же, т. 36, с. 265.

20 Там же, т. 38, с. 330.

21 Там же, т. 38, с. 332.

22 Там же, т. 44, с. 162, с. 163.

23 Там же, т. 39, с. 5.

24 Там же, т. 37, с. 227-228.

25 Там же, т. 45, с. 391.

26 Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 8, с. 214.

27 Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 35, с. 201, 200.

28 Там же, т. 45, с. 126.

29 Там же, т. 36, с. 264.

30 Там же, т. 36, с. 256.

31 Там же, т. 36, с. 235.

32 Там же.

33 Ленин В.И. Полн. собр. соч. т. 38, с. 199.

34 Там же, т. 43, с. 384.

35 Там же, т. 16, с. 130.

36 Там же, т. 44, с. 202.

37 Там же, т. 41, с. 313.

38 Там же, т. 40, с. 155.

39 Там же, т. 43, с. 133-135.

40 Там же, т. 44, с. 300.

41 Там же, с. 80.
1967 г.

Мих. Лифшиц
[ Мих. Лифшиц. Собр. соч. в трёх томах. Том 3 . М . «Изобразительное искусство». 1988. С. 230. Более полный текст статьи, опубликованной в журнале «Коммунист», 1985, № 4. Статья была написана к 50-летию Великой Октябрьской социалистической революции, но в те времена в печати не появилась. — Примеч. ред.]

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Почему Февраль? Почему Октябрь?


Генрих Иоффе

Прежде чем попытаться ответить на вынесенные в заголовок нелегкие вопросы, хотелось бы сделать одно существенное замечание. Как это ни парадоксально, наша историография, долгое время развивавшаяся в рамках, установленных «Кратким курсом истории ВКП(б)», сама косвенно способствовала распространению концепции, согласно которой Октябрьскую революцию можно было и не «делать». Сколько трудов написали мы на тему «Подготовка и проведение Великой Октябрьской революции»! Несть им числа. И пока мы не откажемся от такого странного для марксистов взгляда на революцию, нам не следует вступать в полемику с нашими оппонентами. Революцию нельзя подготовить и «сделать»! Революция, предполагающая могучее движение радикализованных масс, стремящихся ниспровергнуть существующий режим, в основе своей всегда спонтанна. Это относится и к Февралю, и к Октябрю — к Октябрьской революции, если рассматривать ее как органическую часть революции 1917 г. и сводить к Октябрьскому восстанию.

Справедливости ради следует сказать, что бытовала не только «антиоктябристская», но и другая — «антифевралистская» точка зрения. Так, П. Струве считал, что не нужен был не только Октябрь, но и Февраль, что оппозиционным силам следовало затормозить борьбу с «традиционной властью» — царизмом, способствовать ее «мирной трансформации». Февраль, по его убеждению, породил Октябрь. Если принять утверждение, согласно которому следовало «остановиться» на черте Февраля, то с тем же основанием можно принять мнение, что не надо было и подходить к этой черте.

Однако произошли и Февраль, и Октябрь. И важно уяснить факторы, повернувшие эволюционное развитие страны к тем социальным взрывам, которые называются революциями.

В начале XX в., на протяжении жизни только одного поколения Россию потрясли три революции: в 1905—1907 гг. и в 1917 г. Уже только одно это заставляет задуматься над вопросом о случайности или обусловленности той революционной полосы, через которую прошла страна в начале XX в. Значит, существовали корни, была почва и подпочва. Их следует искать далеко в дофевральской России. «Верхи» здесь господствовали, может быть, особенно грубо и цинично. Их социальный и политический эгоизм, как и эгоизм их власти — царизма, тормозил и ограничивал проведение даже тех преобразований, необходимость которых становилась властной потребностью времени. Великая реформа 1861 г., с большим запозданием освободив крестьян, фактически лишила их земли. Однако силы, вызванные к жизни этой реформой, уже начали действовать. Либерально-буржуазная оппозиция расширялась и крепла. На политическом горизонте маячил еще более грозный враг — революционный демократизм. Как же в этих условиях действовала власть?

В 1894 г. после вступления на престол нового царя — Николая II тверские либералы верноподданно просили его разрешить общественным учреждениям — земству — выражать свое мнение по вопросам, их касающимся. В короткой ответной речи 17 января 1895 г. молодой царь назвал тверских и других земцев людьми, увлекающимися бессмысленными мечтаниями, и заявил, что будет твердо охранять начала самодержавия. Тогда же Струве — в то время он принадлежал еще к антицаристскому лагерю, был марксистом — написал «Открытое письмо Николаю II». В нем, между прочим, говорилось: «Русская общественная мысль напряженно и мучительно работает над разрешением коренных вопросов народного быта, еще не сложившегося в определенные формы со времени великой освободительной эпохи и недавно в голодные годы (речь идет о голоде 1891—1892 гг. — Г. И.) переживавшего тяжелые потрясения… И вот в такое время… представители общества… услышали лишь новое напоминание о Вашем всесилии и вынесли впечатление полного отчуждения царя от народа…» И Струве делал вывод, что при таком положении дело самодержавия «проиграно», что «оно само роет себе могилу и раньше или позже, но во всяком случае в недалеком будущем падет под напором живых общественных сил». Почему? Потому, отвечал Струве, что позиция, занятая главой режима — царем, лишь «обострит решимость бороться с ненавистным строем всякими средствами». «Вы первый начали борьбу, — предсказывал Струве, — и борьба не заставит себя ждать».

Так и произошло. 9 января 1905 г. началась первая российская революция. Самодержавный режим затрещал и зашатался. Только тогда он решился на некоторые уступки.

Царский манифест 17 октября 1905 г., может быть, с неменьшим запозданием, чем отмена крепостничества, «даровал» некоторые демократические свободы. Но как только натиск революционной атаки ослаб, они стали выхолащиваться и сводиться на нет. Это было воспринято как обман. «Вместо того чтобы внять истине и остановиться, — писал позднее В. Короленко, — царское правительство только усиливало ложь, дойдя, наконец, до чудовищной нелепости, «самодержавной конституции», т. е. до мечты обманом сохранить сущность абсолютизма в конституционной форме». Но, как говорил Т. Карлейль, чаще всего правительства погибают от лжи…

Так или иначе решение многих кардинальных проблем вновь откладывалось и затягивалось. Они уходили вглубь и там все более обострялись. Происходила консервация застоя и отсталости, сквозь которые мучительно, тяжело пробивались ростки прогресса. Социальные контрасты и противоречия от этого только усиливались, приобретали особенно болезненный характер. В начале XX в. земский врач, кадет, будущий министр Временного правительства А. Шингарев в книге «Вымирающая деревня» констатировал: «Низкий культурный уровень населения и его ужасающая материальная необеспеченность и безземелие стоят в непосредственной зависимости от социальных ошибок прошлого времени и от общих современных условий русской жизни, лишивших ее свободного развития, самодеятельности и просвещения…» И Шингарев призывал к немедленной широкой «переоценке ценностей», призывал «открыто и громко заявить о полной негодности существующего всевластного бюрократизма, указать вопиющие факты постепенного разорения народных масс». В противном случае Шингарев предсказывал неминуемые «грядущие потрясения». Это писал либерал, кадет, в общем отвергавший насилие как метод социального переустройства. К Шингареву не прислушивались. Слушали больше тех «верноподданных» из черносотенных рядов, которые уверяли, что самодержавие искони присуще русскому народу. Слышали то, что хотелось слышать…

Теперь, после всего пережитого — трагической гражданской войны, репрессий сталинщины, разложения периода застоя — дореволюционная Россия иногда видится в ностальгически благостных картинах. Но разве исторично смотреть на прошлое сквозь толщу тяжелых наслоений того, что произошло впоследствии? Разве не искажает такой взгляд «чистоту», подлинность восприятия прошлого? Лучший исторический источник — творения наших великих писателей от Пушкина и Гоголя до Чехова и Горького. Какой же в их произведениях отражена русская жизнь, сдавленная «оковами самовластья»?

Блок был поэтом, пожалуй, особенно обостренно чувствовавшим и осознававшим «ход истории» и «исторический момент». В 1909 г. он писал матери после того, как совершенно потрясенный вернулся домой с чеховских «Трех сестер»: «Это — угол великого русского искусства, один из случайно сохранившихся, каким-то чудом не заплеванных углов моей пакостной, грязной, тупой и кровавой родины… Несчастны мы все, что наша родная земля приготовила нам такую почву для злобы и ссор друг с другом. Все живем за китайскими стенами, полупрезирая друг друга, а единственный общий наш враг — российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники не показывают своего лица, а натравливают нас друг на друга». Можно сказать, эти слова продиктованы поэтической эмоциональностью Блока. Но вот ум не менее нравственно чистый, но, может быть, более холодный. Короленко писал об эпохе последних лет царизма: «Общественная мысль прекращалась и насильно подгонялась под ранжир. В земледелии воцарился безнадежный застой, нарастающие слои промышленных рабочих оставались вне возможности борьбы за улучшение своего положения. Дружественная народу интеллигенция загонялась в подполье, в Сибирь, в эмиграцию…»

Такие вот горькие слова, и таково было восприятие многих честных, порядочных людей, болевших, страдавших за свою страну и свой народ. Они его плохо знали? Может быть, но они искренне вели борьбу за новую, свободную Россию.

Но надо быть справедливым: уже первая революция показала суровый, грозный лик восставшего народа, униженного и оскорбленного, ультралевизну, экстремизм некоторых революционных групп, вставших на путь террора. И многие из тех, кто еще вчера причислял себя к противникам самодержавия, испугались этого лика. Тот же Струве впоследствии, уже в эмиграции, писал: «Начиная с декабря 1905 г., с момента московского вооруженного восстания, — как бы ни оценивать политику правительства в период 1905—1914 гг. — реальная опасность свободе и правовому порядку грозила в России уже не справа, а слева…» Но, по словам Струве, ни либеральная оппозиция, ни власть не поняли, не осознали этого. И перед лицом «стихии революционного максимализма», поднимающего «низы», они не пошли по пути взаимных уступок, причем со стороны оппозиции эти уступки, как считал Струве, «должны были быть гораздо более глубокими и решительными, чем со стороны исторической верховной власти». «Pecatum est intra et extra muros», — сокрушался Струве («грех был и на защитниках стен, и на штурмующих»).

Все, о чем писал Струве спустя годы, уже вскоре после первой революции, нашло свое выражение в «веховстве» — идейном течении, возникшем в некоторых интеллигентско-либеральных кругах. Его главная мысль — ненужность, бесполезность революции как рычага, способного изменить общество; единственный путь к такому изменению — культурно-религиозное возрождение. «Веховство» требовало отказа от революции, от борьбы с «исторической властью». Ленин назвал его «либеральным ренегатством» (Полн. собр. соч. Т. 19. С. 167—171). Он не верил, что, оставаясь рабом, человек внутренне может стать свободным. «Веховский» и революционный пути еще и сегодня ведут спор между собою, хотя наш горький опыт мог бы сказать многое…

Но разве практически не был испробован «веховский» путь? И каковы же были его результаты? Отмена крепостного права в 1861 г. и царский манифест 17 октября 1905 г. — два важнейших шага на этом пути, открывая дорогу прогрессу, тут же сопровождались шагом, а то и двумя назад, к исходному «самодержавному началу». По словам В. Ключевского, реформы меняли старину, но и старина меняла реформы. Режим, страшась крутых перемен, пребывал как бы в состоянии качающегося маятника, проводил «центристскую» политику в такой исторический период, когда требовались смелые, радикальные решения. Он оказывался как бы в заколдованном круге: «надо, но нельзя, нельзя, но надо…». В таких условиях, может быть, требовался реформатор с пионерским духом Петра I, но, по словам В. Шульгина, «съездившийся» правящий класс уже не был способен рождать таких лидеров. Николай II в лучшем случае мог лишь маневрировать. Это раздражало даже сторонников самодержавия, правых, видевших в таком «качании» слабость, нерешительность власти. В одном из писем царю группа черносотенных политиков писала: «Полумера только раздражает… Решительная мера ударяет сильно, но с ней сразу примиряются». В левом же лагере крепла мысль о том, что накопившиеся проблемы надо не развязывать, а разрубать. Еще Н. Чернышевский писал: «Штука в психологической невозможности уступок без принуждения». Может быть, тут проявлялось и то, что Ю. Трифонов назвал нетерпением. («История, — говорит в его романе А. Желябов, — движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать».) Но так думается нашим «холодным умом» спустя много десятков лет. Тогда думалось и чувствовалось иначе. О революции мечтало не одно поколение лучших людей России…

Однако как бы ни было велико значение идейной борьбы в предшествующие революции периоды, сама по себе эта борьба не могла ее вызвать. Важнейшим фактором, обусловившим Февральскую революцию, стала, конечно, война, долгая, малопонятная, жестокая, мучительная. Оторванность огромных масс наиболее трудоспособного мужского населения от работы, родного дома, семьи. Упадок хозяйства, расстройство транспорта, продовольственные трудности. Это — в тылу, а на фронте — несравненно хуже. Скошенные германскими пулеметами роты, раненые и калеки, беспросветность отступлений по длинным, разбитым дорогам, залитые водой окопы за колючей проволокой… Многие тогда, говоря о войне, о ее последствиях и влиянии на нравственный уровень народа, не страшились произнести слово «одичание». М. Горький писал: «Третий год мы живем в кровавом кошмаре и озверели и обезумели… За эти годы много посеяно на земле вражды, пышные всходы дает этот посев!»

«Человек с ружьем» воевать с «германцем» не хотел, да уже и не мог. Это превращало его в мощный фактор политической реальности, способный круто изменить ее. И все-таки, несмотря на все более грозный характер нарастания массового недовольства, на все усиливавшееся революционизирование масс, не исключено, что эти процессы могли бы и не проявиться с такой огромной силой, если бы не наличие еще одного фактора: ослабления, а можно сказать, и дискредитации правящих верхов, царской власти. Ее неспособность руководить в столь сложный, ответственный период, когда отсталая, еще далеко не завершившая буржуазной модернизации страна подверглась таким жестоким испытаниям, как мировая война, становилась очевидной. Престиж власти катастрофически падал. Распутин и распутинщина сыграли в этом процессе роль катализатора. Расхожая поговорка «Россия под хлыстом» имела двойной смысл: под хлыстом самодержавия и под «хлыстом» — Гришкой Распутиным (подозревали, что он принадлежал к секте «хлыстов»).

Идея чуть ли не патологической бездарности правительства последнего царя, этой, по выражению А. Гучкова, «жалкой, дрянной, слякотной власти», неплохо послужила обоснованию необходимости ее устранения. Было бы, конечно, упрощением объяснять все одним только «коварным» пропагандистско-политическим расчетом либеральных и фрондирующих групп. Нельзя не учитывать общей атмосферы негодования, которое вызывалось тяжелыми поражениями русской армии, экономическими трудностями и неурядицами в стране. В своих воспоминаниях кадет В. Оболенский замечает: «Ощущение, что Россия управляется в лучшем случае сумасшедшими, а в худшем — предателями, было всеобщим». Развал власти, безусловно, облегчил победу Февральской революции, ускорил ее. Как писал Ленин, понадобился один из крутых поворотов истории, чтобы «телега залитой кровью и грязью романовской монархии могла опрокинуться сразу» (Полн. собр. соч. Т. 31. С. 13).

Стремительное крушение царизма, приведшее к тому, что вчерашняя самодержавная Россия, по словам Горького, внезапно «обвенчалась со свободой», способствовало формированию фактора, который сыграл непосредственную роль в повороте событий от Февраля к Октябрю, — небывалой по глубине радикализации масс. Рабочие, средние городские слои, крестьяне, солдаты осознали и почувствовали свою силу. Триумф победы, еще недавно казавшейся почти невероятной, рождал веру в неограниченные революционные возможности. Требования безотлагательного решения не только политических, но и социальных проблем — мира, земли, рабочего контроля — звучали все настойчивее. Они стали вызовом, испытанием для всех партий, претендовавших на руководство массами, — от кадетов до большевиков. И как кадеты, так и правые социалисты (правые эсеры и меньшевики) по разным практическим и теоретическим соображениям пошли по пути поддержки не народа, а Временного правительства, стремившегося ввести революцию в «спокойные берега», остановить ее на «февральском рубеже».

Что же получилось? Один из лидеров меньшевизма, И. Церетели, уже после Октября с горечью признал: «Все, что мы тогда делали, было тщетной попыткой остановить какими-то ничтожными щепочками разрушительный стихийный поток». Беспощадная, но верная оценка. К массам и с массами, такими, какими они были — раскрывшими свою душу революции, — пошли только большевики. Бывший марксист, а впоследствии кадет и монархист Струве уже в эмиграции писал: «Логичен в революции, верен ее существу был только большевизм, и потому в революции победил он». Кадет П. Милюков дополнял Струве: «Пойти по этому пути могли лишь железные люди… по самой своей профессии революционеры, не боящиеся вызвать к жизни всепожирающий бунтарский дух». Значит, если уж сетовать на то, что Февральская революция «не остановилась», а пошла к октябрьским рубежам, то эти сетования нужно обратить не к большевикам, а к их противникам: осуществи они чаяния масс, и Октябрь, возможно, был бы не нужен… Позднее, в марте 1920 г., Ленин, обращаясь к меньшевикам и эсерам, спрашивал: «Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы начали социальную реформу?» (Полн. собр. соч. Т. 40. С.179).

А. Керенский впоследствии уверял, что Временное правительство уже почти обрело устойчивость, почти контролировало ситуацию и Россия как никогда близко подошла к триумфу демократической государственности. Но это были жалкие слова, говорившиеся для самооправдания. За полгода своего правления буржуазные и правосоциалистические партии, представители которых входили в состав Временного правительства, показали почти «тотальную» неспособность руководить страной. Уже к осени 1917 г. она фактически лежала в руинах. Многие великие ожидания Февральской революции не оправдались. Временное правительство не бралось кардинально решить земельный вопрос, проклятая война продолжалась, промышленная разруха росла, продовольственный кризис усиливался, окраинные народы не получили свободы.

Несбывшиеся надежды — грозный революционный потенциал. Они рождают отчаянную решимость, которая может быть использована двояко. По убеждению многих политических деятелей — от Ленина до Милюкова, — реальная политическая альтернатива все более сводилась к следующему: либо победа левых сил и переход власти в руки большевизировавшихся Советов, готовых осуществить требования народа, либо победа контрреволюции, которая, воспользовавшись растущим недовольством масс, под лозунгом «твердого порядка» попыталась бы установить военную диктатуру, а возможно, и реставрировать монархию. Позднее Милюков четко сформулировал эту альтернативу: «Ленин или Корнилов?» Так ли это? Не слишком ли много тут категоричности? Возможно, и Керенский мог бы идти путем «посредине», если бы не наделал столько ошибок. Возможно…

Корниловщина была не чем иным, как открытой попыткой контрреволюции переломить ход событий 17-го года в свою пользу посредством силы, т. е. на путях гражданской войны. Не удалось. Столкнувшись со сплотившимися в этот критический момент в единый фронт революционно-демократическими массами, корниловщина потерпела крах. Поражение корниловщины могло стать исключительным моментом в истории всей революции, направить ее в русло мирного развития. Ленин от имени большевистской партии предложил эсерам и меньшевикам взять власть, сохранить единство революционно-демократического фронта. Но меньшевики и эсеры прошли мимо этого предложения, опасаясь стремительного роста большевизма, начавшегося после крушения корниловщины. И вновь протянули руку Временному правительству, ранее явно попустительствовавшему корниловщине, а теперь повернувшему фронт против «левой опасности», против большевиков. Раскол, разъединение верхов революционной демократии, обозначившиеся на Демократическом совещании в сентябре, имели пагубные последствия. Ленин считал бесспорным фактом, что «исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками… сделал бы гражданскую войну в России невозможной» (Полн. собр. соч. Т. 34. С. 222). Увы, этого не произошло…

Поражение Корнилова нарушило весь «баланс сил», доселе с трудом удерживаемый Временным правительством. Тяжелый удар по правому флангу резко усилил и выдвинул левый фланг. Теперь Керенский, Временное правительство оказались перед прямой угрозой «левой опасности»: движением масс за переход власти к Советам, возглавляемым большевиками. Обуздать эту опасность, как удалось в случае с корниловщиной, было задачей несравненно более трудной и, как показали дальнейшие события, невыполнимой. Опереться на правые (прокорниловские) силы было уже невозможно: корниловщина, хотя и не была раздавлена, но подавлена, бесспорно, была. Протянуть руку помощи Керенскому устоявшие корниловцы, главным образом военные, не могли, да и не хотели. В критический для Временного правительства момент они показали это с очевидностью: лишь несколько казачьих сотен удалось наскрести Керенскому в конце октября для похода на Петроград…

«Левое крыло» керенщины — социалистические партии (меньшевики и правые эсеры) перед лицом «большевистской опасности» еще пытались подвести под Временное правительство «демократические подпорки» (Предпарламент), а когда это не удалось, толкнуть Керенского на осуществление мер, способных, по их мнению, выбить почву из-под ног большевиков: объявить о мирных переговорах, наделить крестьян землей и т. д. Это, однако, было несовместимо с позицией Керенского, суть которой состояла в балансировании и лавировании между правыми и левыми. Временное правительство было обречено — это чувствовали и понимали многие. По остроумному выражению одного из бывших корниловцев, при виде министров казалось, что даже брюки сидели на них, как на покойниках.

Но каким ударом должно было быть сметено правительство: правым, контрреволюционным, или левым, ультрареволюционным? Реакционеры, потрясенные провалом корниловщины, по всем данным, решили не торопиться. Их тактика, по-видимому, исходила из того, что приближающийся окончательный распад режима неизбежно вызовет разлив анархии, что и создаст благоприятную почву для установления «твердой власти». А если при этом большевики даже и придут к власти, не страшно, долго им все равно не удержаться. Они лишь усилят бушующую анархию… Девиз этих кругов был: «Чем хуже, тем лучше».

Ленин сознавал грозную опасность, нависавшую над революцией и партией. Неудовлетворенность, разочарование масс легко могли перейти в апатию и усталость — благоприятную почву для анархических бунтов. Революционный, политически сознательный авангард в этих условиях мог быть захлестнут волной анархистской стихии. В чем мог быть ее источник? В революции и демократии, как уверяли контрреволюционные элементы. Но «…было бы ошибочно думать, — писал Горький, — что анархию создает политическая свобода, нет… свобода только превратила внутреннюю болезнь в болезнь духа — в накожную. Анархия привита нам монархическим строем, это от него унаследовали мы заразу».

Большевистские силы должны были действовать немедленно. Так родился Октябрь 1917 года. Выбор момента для него оказался максимально благоприятным. В этом была заслуга Ленина, своими аргументами и своей волей сумевшего преодолеть сопротивление и колебания многих членов ЦК. Лидера, равного Ленину, не было ни у одной другой партии. Как знать, может, и прав был Л. Троцкий, который писал: «Если бы большевики не взяли власть в октябре-ноябре, они, по всей вероятности, не взяли бы ее совсем. Вместо твердого руководства массы нашли бы у большевиков все то же уже опостылевшее им расхождение между словом и делом и отхлынули бы от обманувшей их ожидание партии в течение 2-3 месяцев, как перед тем отхлынули от эсеров и меньшевиков. Одна часть трудящихся впала бы в индифферентизм, другая сжигала бы свои силы в конвульсивных движениях, в анархических вспышках, в партизанских схватках, в терроре мести и отчаяния. Полученную таким образом передышку буржуазия использовала бы для заключения сепаратного мира с Гогенцоллерном и разгрома революционных организаций».

Легко ли далось ленинское решение, открывавшее во многом неизвестный путь в будущее? Мы знаем, что нет. Такие видные большевики, как Л. Каменев и Г. Зиновьев, выступали против, приведя в обоснование своей точки зрения, казалось бы, весьма серьезные доводы. Многие сознавали, и Ленин не меньше других, что «революция всегда рождается в больших муках» (Полн. собр. соч. Т. 36. С. 482), что большевики возьмут на себя «тяжелую задачу», при решении которой придется сделать «много ошибок». Но, как считал Ленин, «бывают моменты в истории, когда отчаянная борьба масс даже за безнадежное дело необходима во имя дальнейшего воспитания этих масс и подготовки их к следующей борьбе» (Полн. собр. соч. Т. 14. С. 379). Таков был образ мышления Ленина…

Большевики решились, и часть масс пошла за ними, веря, что переход власти к Советам откроет наконец путь к лучшей, достойной жизни. И как писал один из наблюдателей событий, Временное правительство пало, «не успев даже крикнуть «уф!».

Власть перешла ко II съезду Советов, собравшемуся в Петрограде. Он отменил смертную казнь, провозгласил Декреты о мире и о земле, создал Советское правительство.

Кроме большевиков на съезде присутствовали и другие социалистические партии, в том числе меньшевики и правые эсеры. Для них победа Октябрьского вооруженного восстания была свидетельством поражения тактики соглашения с буржуазными партиями. Они демонстративно ушли со съезда, рассчитывая путем изоляции большевиков вынудить их к капитуляции. Уход этих партий со съезда, их политические маневры и ультиматумы в процессе последовавших переговоров о формировании однородно социалистического правительства также способствовали созданию у нас однопартийной политической системы.

С точки зрения сказанного, Октябрьское вооруженное восстание было, конечно, актом гражданской войны. Ленин не раз говорил об этом, например в выступлении на VII съезде РКП(б) (см.: Полн. собр. соч. Т. 36. С. 4). Но, как показывают дальнейшие события, Октябрь отнюдь не повлек за собой полномасштабную гражданскую войну, ту войну, которая сопровождалась огромными материальными и моральными потерями и которая наложила свой отпечаток на последующую историю страны. Советская власть относительно быстро устанавливалась на всей огромной территории Российской империи. Примерно к февралю-марту 1918 г. «мы, — писал Ленин, — в несколько недель, свергнув буржуазию, победили ее открытое сопротивление в гражданской войне. Мы прошли победным триумфальным шествием большевизма из конца в конец огромной страны» (Полн. собр. соч. Т. 36. С. 79). Это произошло и потому, что к Октябрю контрреволюция не успела еще консолидировать свои силы после провала корниловщины и пребывала в определенной деморализации.

Те вооруженные сопротивления, с которыми сталкивалась Советская власть в ходе этого «триумфального шествия», несмотря на порой драматическое восприятие их современниками, имели все-таки ограниченный, локальный характер. Поход Керенского-Краснова, в котором участвовали несколько казачьих сотен, окончился провалом. Упорными были бои, происходившие в Москве, но сегодня совершенно очевидно, что кратковременная московская контрреволюция не имела серьезных шансов на успех. Без особого труда была ликвидирована Ставка в Могилеве, где жертвой солдатского самосуда пал верховный главнокомандующий генерал Н. Духонин. Даже мятежи атаманов А. Каледина (на Дону), поддержанный Украинской Радой, и А. Дутова (на Южном Урале), так же как и некоторые другие, при всей их несомненной опасности не представляли собой серьезной угрозы существованию Советской власти. Очень скоро они пошли на убыль. Что же в таком случае означал переход от отдельных вспышек гражданской войны, вызванных Октябрьским вооруженным восстанием, к той гражданской войне, которая по крайней мере на три года разделила страну на противоборствующие лагери, втянула в нее внешние, иностранные силы?

Дантон говорил, что революцию по-настоящему может любить тот, кто вышел из народа. Это, наверное, справедливо. Революция — праздник для угнетенных и униженных. Однако общество состоит не только из них, хотя их, конечно, большинство. В обществе, помимо привилегированных классов, существуют и такие слои, которые, не сознавая своей угнетенности или униженности, смиряются с существующими порядками и, главное, приспосабливаются к ним. Для них революция — разрушение, потеря благополучия и положения, разными путями создававшихся годами, десятилетиями, утрата надежд, крах планов на будущее. Кроме того, в обществе было немало и тех, кто до революции хаял и проклинал существовавший режим, но когда настало его крушение, испугался: лицо у реальной революции действительно оказалось намного суровее воображаемого. Горький в дни революции писал: «Было очень удобно верить в исключительные качества души наших каратаевых… Теперь, когда наш народ свободно развернул перед миром все богатства своей психики, воспитанной веками дикой тьмы, отвратительного рабства, звериной жестокости, мы начинаем кричать: «Не верим в народ!» Но Ленин, большевики верили. Как же должны были поступить они, если история теперь делалась не в тихих и уютных кабинетах, а в промерзших окопах, разоренных деревнях, голодающих городах? Надо было идти с массами, иного пути не было…

Мы часто пишем и говорим, что всякая революция, и в том числе, конечно, наша российская революция, — неизбежное, закономерное явление. Но если это так, то с тем же правом мы должны сказать о неизбежности и, если хотите, закономерности контрреволюции, о ее почвенности, ее глубоких социальных корнях. Ленин писал о «связи между революцией и контрреволюцией в России», понимал их как «одно целое общественное движение, развивающееся по своей внутренней логике». «Революция без контрреволюции не бывает и быть не может» (Полн. собр. соч. Т. 12. С. 171).

Очень скоро стало ясным, что расчеты на быстрое крушение Советской власти не оправдались: практически она легко побеждала по всей стране. Зимой 1918 г. надежды всех разномастных антисоветских и антибольшевистских сил в той или иной степени сконцентрировались на Учредительном собрании. Им казалось, что правоэсеровское Учредительное собрание сумеет продиктовать свою волю большевикам и отстранить их от власти. Советское правительство распустило Учредительное собрание.

Но надо признать, что для значительных кругов населения — интеллигенции, выражавшей настроения мелкобуржуазных слоев, да и для некоторой части рабочих, крестьян и солдат, — понятие демократии все еще связывалось с всеобщностью выборов, с парламентаризмом. Правые эсеры, получившие в Учредительном собрании большинство и потому «законно» рассчитывавшие на власть, естественно, оказались политическим центром этих настроений. Их лозунг «Вся власть Учредительному собранию!» сплачивал против большевиков не только вчерашних корниловцев, но прежде всего широкие круги вчерашней революционной демократии — левый фланг рухнувшей керенщины. Меньшевик И. Майский (впоследствии известный советский дипломат и историк) дал этому течению, этому лагерю довольно парадоксальное название «демократическая контрреволюция».

И все-таки роспуск Учредительного собрания, как бы отрицательно он ни был воспринят частью общества, сам по себе еще не предрешал неизбежность полномасштабной гражданской войны.

Не менее существенным обстоятельством было и то, что лидеры «демократической контрреволюции» — правые эсеры — не обладали достаточными силами, способными оказать вооруженное сопротивление Советской власти. Их боевые дружины фактически были незначительны. Потребовался антисоветский мятеж чехословацкого корпуса в мае 1918 г., чтобы создать благоприятную почву для развертывания сил «демократической контрреволюции» на востоке страны. За этим мятежом стояли антисоветские круги Антанты, но не исключено, что более гибкая политика по отношению к эвакуировавшемуся из России чехословацкому корпусу могла предотвратить мятеж. Впрочем, мы забежали вперед…

Одним из важнейших событий, способствовавших повороту к гражданской войне, стал, как нам кажется, Брестский мир. Да, он также был необходим, так как спас Советскую власть, революцию. Выбора у нее не было. Но не забудем, что Ленин называл его не только грабительским, похабным, но и несчастным. И несчастье его заключалось не только в том, что он отрезал от России огромную территорию, принес ей невероятный материальный ущерб. Он сильно ударил по чувствам тех людей, которые традиционно воспитывались в духе российского патриотизма. Прежде всего, конечно, это было офицерство, вышедшее из дворянской и разночинной среды, интеллигенция, тесно связанная со старым государственным строем и «верхними» классами, а также часть мелкобуржуазной массы. Герой «Хождения по мукам» А. Толстого офицер Вадим Рощин, пожалуй, лучше всего дает нам представление об этой уязвленной, оскорбленной среде. Но именно эта среда и обладала боевыми кадрами, которые отсутствовали у правых эсеров. Она и сформировала то, что позднее получило название «белое дело». Летом 1917 г. она уже проявила себя в корниловщине; в 1918 г. стала концентрироваться на Дону и Кубани. Формировавшаяся здесь Добровольческая армия рассматривала свою борьбу с Советской властью как продолжение войны с кайзеровской Германией. Большевики для многих добровольцев были лишь… ее агентами.

Таким образом, роспуск Учредительного собрания, а затем Брестский договор постепенно консолидировали два антибольшевистских движения: «демократическую контрреволюцию» с ее лозунгами передачи власти Учредительному собранию и возврата к завоеваниям Февральской революции и «белое дело», выступавшее под лозунгом «непредрешения» государственного строя до ликвидации Советской власти, что ставило под вопрос не только октябрьские, но и февральские завоевания революции. Антиоктябризм одних неизбежно должен был соединиться с антиоктябризмом и антифеврализмом других, хотя это соединение и не могло стереть социальное и политическое различие между ними.

Именно после Бреста усилилось размежевание классовых, политических сил. По одну сторону оказался советский лагерь, возглавляемый большевиками, по другую — антисоветский, антибольшевистский, часть которого на первых порах действовала либо соединенным (эсеро-белогвардейским) фронтом, либо только белогвардейским. Географически эти лагеря со временем распределились примерно следующим образом: в центре страны — советский лагерь; на востоке — правоэсеровско-белогвардейский, а затем только белогвардейский (Колчак), на юге — «чисто» белогвардейский (Деникин), на северо-западе — белогвардейский (Юденич), на севере — правоэсеровско-белогвардейский, затем «чисто» белогвардейский (Миллер). Страна распалась на отдельные регионы, столкнувшиеся в смертельной схватке. Внутри их тоже развернулась ожесточенная борьба, и ожесточение ее нарастало. Диктаторские тенденции власти усиливались в обоих противоборствующих лагерях.

Советская власть, укрепляя сложившуюся однопартийную систему, перешла к политике «военного коммунизма» как в городе, так и в деревне. Антисоветские, антибольшевистские силы неуклонно правели. В конце 1918 г. «всероссийская власть» — обосновавшаяся в Омске кадетско-эсеровская Директория — была сметена офицерами-монархистами. Установилась контрреволюционная военная диктатура «верховного правителя» Колчака. «Военному коммунизму» контрреволюция пыталась противопоставить «военный антикоммунизм». Если до Октября 1917 г. одна из альтернатив политической борьбы фактически формулировалась как «Ленин или Корнилов?», то для периода гражданской войны ее можно было сформулировать как «Ленин или Колчак?». Сражавшиеся стороны все более уверовали в то, что борьба между ними может кончиться только смертельным исходом для одной из них. Советская власть победила, однако из этой борьбы Россия, по точному словарю Артема Веселого, вышла «кровью умытая».

В 1921 г. начался, наконец, поворот от гражданской войны к гражданскому миру. Даже в эмигрантских кругах крепла мысль о том, что перед новой Россией открываются широкие возможности. Движение «сменовеховства» обозначило поворот некоторых эмигрантских кругов к сотрудничеству с Советской властью. Многие стали возвращаться в Россию. Сотрудничество сил, пробужденных к жизни революцией, и сил, все более осознававших, что от вражды к большевикам надо переходить к их поддержке, открывало определенные перспективы. Преждевременная смерть Ленина, вероятно, нанесла по ним жестокий удар.

Мы не ответили на поставленные в названии статьи вопросы. Рассуждая, мы лишь хотели предложить некоторые варианты возможных ответов. Историческая наука — это постоянный спор, приближающий к истине. Но как тяжел этот путь! Где его окончание? Или право старое изречение: «От ложного знания к истинному незнанию»?

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , ,

Бывший чекист Вениамин и легенда о женщине-палаче Доре


Олег Капчинский

25 сентября (8 октября по новому стилю) 1919 года в «Одесских новостях» было сообщено, что контрразведкой арестован секретарь чрезвычайки Веньямин Сергеев, который предаётся военно-полевому суду. Спустя три недели теперь уже «Одесский листок» писал, что приговорённый к 10 годам каторжных работ секретарь местной чрезвычайки товарищ Веньямин (Бенцеста Гордон; тут для разнообразия была дана его настоящая фамилия, хотя и в несколько искажённом виде; на самом деле — Бендетта-Гордон, но сложные фамилии газетчики нередко каверкали — О.К.) привлекается в виде обнаружения собственноручных расстрелов нескольких заложников[1]. Впрочем у читавших эти сообщения мог возникнуть вполне резонный вопрос, почему за время, прошедшее между их выходом, нигде не появилась информация о заседании военно-полевого суда и вынесении приговора крупному чекистскому деятелю?

А арестванный бывший чекист Степан Тогобицкий увидел Вениамина в тюрьме, но отнюдь не в качестве сокамерника. Как он показал на допросе в деникинской Особой комиссии, в первых числах сентября, когда уже сидел в тюрьме, её обходила некая комиссия из 3-х человек, двоих в офицерской форме и одного — в чиновничьей. Зашли они и в камеру, где содержался Тогобицкий, задав каждому из заключённых вопрос, за что их арестовали. Лицо и голос одного из них — офицера с тремя звездочками на погонах — показались знакомыми, но откуда, он вспомнить не мог. Когда же комиссия удалилась, кто-то из сокамерников сказал, что в тюрьме был бывший секретарь ЧК Вениамин, и тут только до Тогобицкого дошло, кем был этот офицер; правда теперь тот был не безусым блондином, как раньше, а усатым брюнетом[2].

Во время эвакуации секретарь ЧК остался в Одессе, якобы для организации подпольного Военного отдела большевиков, но в первые же дни деникинской власти явился с повинной к начальнику контрразведывательного отделения полковнику Г.А. Кирпичникову и предложил свои услуги. И произошло неожиданное. Вскоре Вениамин, ещё совсем недавно являвшийся фактически вторым лицом в карательном учреждении большевиков, стал штатным контрразведчиком и, более того, был произвёден в поручики, хотя в царской армии не то что офицером — рядовым, скорее всего, не служил, да и призывной возраст наступил у него только в 1917 году (впрочем, непонятно и как сам Кирпичников за пять лет поднялся от вольноопределяющегося до полковника). Каких только метаморфоз не знала история гражданской войны! Но Одесса даже на этом фоне была уникальной: сегодня главарь разбойничьей шайки — завтра командир Красной армии, сегодня проводник красного террора, а менее чем через месяц это же лицо участвует в белом. Вениамин провалил военный отдел большевистского подполья, в котором был за начальника разведки[3]. Благодаря ему было арестовано много подчинённых.

Вениамин явился одним из главных авторов до сих пор гуляющей по книгам и статьям о красном терроре легенде о женщине-палаче ЧК Доре, собственноручно расстрелявшей от 300 от 700 офицеров (откуда их вообще могло взяться столько в городе при красных, да ещё быть арестованными?!). Роль Доры для белогвардейских фотографов и кинооператоров (премьера хроникального фильма «Жертвы одесской чрезвычайки» состоялась в Одессе в последних числах сентября 1919 года) играла… жена Вениамина. Выяснится это уже после возвращения Советской власти. 20 февраля 1920 года одесские «Известия» поместили заметку об аресте бывшего секретаря ОГЧК Вениамина и его жены, которая «разыгрывала роль вымышленной Доры». Оба они через несколько месяцев ревтрибуналом, слушавшим дело в открытом заседании, были приговорены к расстрелу и казнены.

Комбинация, проведенная Кирпичниковым и Вениамином для создания образа Доры, была довольно сложной. Базировалась она на слухах слухи о женщинах-палачах в ЧК, которые циркулировали ещё до ухода советской власти, и поэтому для мистификации была подготовлена весьма благодатная почва. 30 июня/13 июля Вера Муромцева-Бунина передала в своём дневнике разговор с почетным академиком Дмитрием Овсянико-Куликовским:

«Рассказывает, что на днях он чуть не потерял сознание на улице:

— Уж очень действуют на меня расстрелы и издевательства в чрезвычайке…

— Говорят, что расстреливают, и особенно свирепо, две молоденькие девушки…»[4].

Вскоре девушка-палач в дневниках Буниных обрела имя «товарищ Лиза». 1528 августа уже при белых Вера Николаевна записала:

«Вчера вели в бывшую чрезвычайку женщину, брюнетку,. хромую, которая всегда ходила в матроске — “товарищ Лиза”. Она кричала толпе, что 700 человек она сама расстреляла и ещё расстреляет 1000. Толпа чуть не растерзала её. При Яне провели ту хорошенькую еврейку, очень молоденькую, которую мы видели на бульваре в тот день, когда Ян совершенно пришёл в уныние, увидя на её руке повязку с буквами Ч.К.».

На следующий день появилась новая запись по поводу женщины-палача:

«Товарищу Лизе, которая выкалывала глаза перед расстрелом, лет 14-16. Что за выродок. Около чрезвычайки волнуется народ. Настроен антисемитски… Говорят, что палачей будут вешать на площади…»[5].

В отличие от еврейки с чекистской повязкой, «палача Лизу» сами Бунины, судя по дневнику, воочию не видели и сведения о ней записали с чьих-то слов.

Следует обратить внимание на одну деталь её одежды: матроску. Для многих одесситов, в том числе Буниных, матросская одежда была почти синонимом облачения чекиста-палача. Заметка в газете об аресте Доры Гребенниковой появилась спустя почти месяц после дневниковой записи у Муромцевой-Буниной, притом говорилось лишь о службе Гребенниковой в ЧК, но не об участии в расстрелах, хотя вряд ли газета могла пройти мимо такой подробности. Впоследствии, наоборот, главным женщиной-палачом сделали Дору, которой приписывался расстрел стольких лиц, сколько в дневнике Буниной Лизе. Однако это имя в качестве палача одесской ЧК больше не фигурировало. Зато в 1920-е годы в некоторых эмигрантских публикациях к Доре был добавлен ещё один палач женского пола — некая 17-летняя проститутка Саша…

Реальная чекистка Лиза (точнее, одна из двух ответственных сотрудниц губчека, носящих это имя) упоминается в мемуарах Алинина в связи с делом Равицкого, но при этом не говорится, что она участвовала в самоличных расстрелах. В другом, правда, месте, ссылаясь на рассказ «по пьяной лавочке» Абаша Алинин писал следующее:

«В расстрелах… принимали участие “любители” — сотрудники ЧК. Среди них Абаш упоминал какую-то девицу, сотрудницу чрезвычайки, лет 17. Она отличалась страшной жестокостью и издевательством над своими жертвами»[6].

Однако следует отметить, что воспоминания увидели свет в Одессе уже при белых, когда вовсю уже ходили рассказы о садистке-палаче ЧК. И, вполне возможно, Алинин задним числом лишь «вставил в уста» Абаша «нужную» информацию, при этом нарочно не называя её ни Лиза, ни Дора.

11 (24) сентября 1919 года «Одесский листок» напечатал сообщение, что арестована Дора Гребенникова, работавшая в ЧК, которая когда-то играла на сцене под псевдонимом «Далина». Вскоре, однако, фамилия «Гребенникова» из печати исчезает и вместо неё появляется «Явлинская» (иногда «Евлинская»). Затем, в вышедшей в 1920 году в Кишиневе книге С.А.Авербуха «возвращается» Гребенникова, но теперь называется она Верой, а имя Дора указано как псевдоним[7]. На самом же деле арестованную чекистку Гребенникову звали не Дора и не Вера, а Елена. «Одесский листок» мог просто ошибиться или перепутать, но, скорее всего, уже тогда арестованную «переименовали» контрразведчики, подбросившие в газету эту информацию, желая, видимо, причислить её к евреям.

Чем руководствовался Вениамин, дав созданному им образу женщины-палача достаточно распространённое среди евреев имя и не очень распространённую фамилию[8]? Осмелимся предположить, что «Явлинская» могла быть девичьей фамилией жены Сергеева. Однако звали её не Дора, а Мария. Возможно именем «Дора» контрразведчики хотели придать истории о женщине-палаче антисемитскую направленность, хотя сам Вениамин был евреем. Правда, свидетель Филипп Иванов упоминал об участвовавшей в допросе одного полковника, впоследствии расстрелянного, Доре Соколовской, «исполнявшей в ЧК роль прокурора», дёргавшей допрашиваемого за бороду, требуя признания в убийстве евреев[9]. Любопытно отметить, что это был едва ли не единственный случай применения физических мер воздействия к подследственному в Одесской ЧК, зафиксированный Особой комиссией. Как показывали некоторые бывшие заключённые, пытки на следствии здесь носили скорее моральный характер. Впрочем, Иванов на волне ходивших слухов мог перепутать имя, и речь вполне могла идти о секретаре губкома Елене (её настоящее имя было Софья) Соколовской, которая была отнюдь не еврейкой, а дочкой русского дворянина. В Одессе она осуществляла надзор за деятельностью ЧК и, таким образом, исполняла в какой то мере роль прокурора (официально в советское время институт прокуратуры был воссоздан только в 1922 году).

Была ещё Дора Ароновна Камергородская (1899-1978), член партии с 1918 года, которая в 1919 году работала в губчека и губпродкоме, в августе 1919 года в составе коммунистического батальона участвовала в подавлении восстания немцев-колонистов под Аккаржей. В декабре 1919 года была арестована в Одессе деникинцами, но подпольным Красным Крестом (разумеется, посредством внесения определенной суммы) была освобождена[10]. Ф. Зинько пишет со ссылкой на «Одесские новости» от 16(30) сентября 1919 года об аресте сотрудницы ЧК некоей Доры Ровенской[11]. Но больше о ней в газетах, судя по всему, никаких сообщений не появлялось. Что же касается комсомольской активистки Доры Вульфовны Любарской, расстрелянной белыми в январе 1920 года в числе 9 молодых подпольщиков по так называемому «делу 17-ти», то вопреки встречающемуся в литературе утверждению, в ЧК она вообще никогда не работала, и к тому же в советский период 1919 года пребывала в Херсоне.

Арестованная Елена Федоровна Гребенникова была русской и, более того, потомственной дворянкой, дочерью полковника царской армии, а двое её братьев были белыми офицерами. Ещё во время интервенции она, по всей видимости, через родственников, устроилась переводчицей с французского языка в возглавляемый Константином Глобачевым Информационный отдел градоначальства. С мая по август Гребенникова работала следователем одесской ЧК. А затем устроилась по заданию большевистского подполья на работу в офицерское общежитие «Золотая рыбка» на улице Преображенская, 48. Там она получила информацию о перевербовке белой контрразведкой бывшего секретаря губчека, которую передала все той же Соколовской[12].

Поэтому делом Гребенниковой контрразведка «убивала сразу двух зайцев»: убирала опасного для Вениамина свидетеля и придавала как бы реальную основу для пропагандистских историй о «чекистске-садистке». На заседании военно-полевого суда она отвергла обвинения в собственноручных расстрелах, признав лишь то, что, будучи следователем, «расстрельные» дела докладывала чекистскому руководству (среди которого, кстати, был и служивший теперь у белых Вениамин), которое выносило соответствующий приговор. Суд приговорил Гребенникову к смертной казни, и 4 декабря 1919 года она была повешена[13]. Любопытно, что Глобачев спустя месяц после казни Гребенниковой сменит погибшего Кирпичникова на посту начальника контрразведки, возможно, не узнав, что его бывшая переводчица была большевистским агентом. Случай с Вениамином и Гребенниковой показывает довольно нетипичную даже для гражданской войны ситуацию, когда бывший руководящий чекист и к тому же еврей, становится работником спецслужбы белого движения, заражённого антисемитскими настроениями, а затем прилагает руку к казни своей подчинённой-дворянки, чьи близкие родственники к тому же являются офицерами Вооружённых сил Юга России.

История о том, что в производстве было дело знаменитой женщины палача Доры рассказывается и в мемуарах бывшего контрразведчика Сергея Устинова[14]. Однако при прочтении данного эпизода в глаза бросаются некоторые странности. Во-первых, автор ничего не говорит о своём участии в этом деле, не приводит никаких деталей следствия и не называет фамилии Доры; а, главное, рассказ о ней явственно выпадает из общего контекста книги как формально-текстуально, будучи отчёркнутым, так и стилистически, нарушающим чёткое мемуарное изложение материала, поданный в сильно беллетризованном виде. Создаётся впечатление, что история с Дорой при подготовке книги была вообще дописана кем-то из эмигрантских литературных сотрудников. В таком случае, цели этого понятны: с одной стороны, придать мемуарам более читабельный характер, а с другой — как бы уравновесить негатив в описании деятельности белой контрразведки зверствами противоборствующей спецслужбы противника — ЧК.

Любопытно, что текст Устинова о Доре практически полностью совпадает с рассказом на эту же тему бывшего начальника белой контрразведки периода интервенции Владимира Орлова (в «деникинский» период власти в Одессе его там не было)[15]. Если учесть, что вышедшие в России в 1998 году его воспоминания были переводом с издания на английском языке, то можно вообще сделать вывод о полной идентичности текстов Устинова и Орлова. Однако, орловские мемуары были опубликованы 6 годами позже. Если следовать логике, то нужно предположить, что рассказ о Доре были просто списан у Устинова. Но дело в том, что стилистически он как раз соответствует тексту Орлова. Отсюда можно сделать неподтверждённое предположение, что в текст воспоминаний Устинова при публикации был вставлен рассказ Орлова — задолго до его публикации последним в отдельной книге. Ведь Орлов в эмиграции долгое время собирал, а иногда и отправлял в прессу, материалы, справедливо или несправедливо компрометирующие большевиков и чекистов (иногда это были просто фальшивки) и рассказ о Доре, напечатанный в какой-либо газете, мог перекочевать оттуда в мемуары Устинова или вообще в неопубликованном виде мог каким-либо образом быть ему «подкинут» автором. Этот вопрос нуждается в дальнейшем исследовании.

В качестве вывода хотелось бы сослаться на мнение доктора исторических наук В.П. Булдакова. В своей фундаментальной монографии, посвященной «красной смуте», он пишет: «Говаривали, что едва ли не при каждой губернской ЧК есть своя женщина-палач — чаще еврейского или латышского происхождения. Скорее всего, это отголосок архаичного представления о том, что отмщение материализуется в виде женщины»[16][17]. Таким образом, Кирпичников и Вениамин явились своеобразными «скульпторами», вылепившими в пропагандистских целях подобный образ из материала народного сознания.

Любопытно, что 16 сентября 1919 в сводке Информационной части Отдела пропаганды Вооруженных сил Юга России было указано, что «особенным изуверством отличался секретарь одесской чрезвычайки товарищ Веньямин, находивший удовольствие в копании ран у расстрелянных и даже полуживых людей»[18]. Знал ли находящийся в Ростове-на-Дону руководитель Информационной части статский советник Ю. Шумахер, что упомянутый в его сводке чекистский «маньяк и садист» спокойно работает в белогвардейской контрразведке (впрочем, Вениамин сам мог быть причастен к данной информации, как и к ранее упомянутым сообщениям в одесских газетах)? Впрочем, в подобных материалах на реальные факты очень часто накладывалась масса выгодных для антибольшевистской пропаганды слухов. Так, в той же сводке говорилось, что председателем большевистского Совета обороны состоял дамский портной Краевский, который отличался невероятной жестокостью и лично (собственноручно?! — О.К.) расстрелял десятки людей, а помощником его был некий Камарин[19]. Во главе Совета обороны действительно стоял Краевский, правда не портной, а обувщик по дореволюционной специальности. Но остальное носило уже чисто пропагандистский характер, к тому же, с серьёзным искажением фамилии помощника: «Камарин» вместо «Гамарник». Но Краевский и Гамарник, в отличие от Вениамина хотя бы не работали в белогвардейской контрразведке!

Константин Глобачев писал:

«В среде офицерства, выброшенного на улицу, в это время начинает вырабатываться весьма недостойный тип агента политического и уголовного розыска, который, в большинстве случаев не имея под собой никакой идейной подкладки, является просто профессией. Впоследствии этот тип перерабатывается в контрразведчика для Белого движения и чекиста — для красного. Многим из такого рода агентов полная беспринципность позволяет в равной степени служить обеим сторонам и продавать ту, которая в данный момент менее опасна и выгодна. Это так называемые дублёры»[20].

И Вениамин в Одессе как раз вполне подходил под выведенный Глобачевым тип такого «дублёра», разве только офицером он не был, хотя в контрразведке офицерскую форму носил.

===============================================================================

Примечания

1. Зинько Ф. Кое-что из истории Одесской ЧК. Одесса, 1998. С. 7.

2. ГАРФ. Ф. 470. Оп.2. Д. 157. Л. 86.

3. Летопись революции 1930. № 1. С. 241.

4. Устами Буниных. Т. 1. М. 2004. С. 230.

5. Там же. С. 253-254.

6. Алинин К. «ЧЕКА». Личные воспоминания об Одесской чрезвычайке. Одесса, 1919. Приводится по изданию: Красный террор глазами очевидцев. М., 2009. С. 158.

7. Авербух С.А. Одесская чрезвычайка. Кишинев, 1920. С. 36.

8. Неслучайно Владимир Жириновский в 2003 году во время предвыборных теледебатов бросил Григорию Явлинскому упрек, что его бабушка Дора расстреливала в одесской ЧК.

9. ГАРФ. Ф. 470. Оп. 2. Д. 157. Л. 16-21.

10. Участники борьбы за власть Советов и большевистского подполья в гор. Одессе. 1917-1920 гг. Фотоальбом. Москва, 1987. Хранится в РГАСПИ.

11. Зинько Ф.З. Кое-что из истории Одесской ЧК. С. 8.

12. Коновалов В.Г. Елена. Одесса, 1969. С. 203.

13. Там же. С. 204-205.

14. Устинов С.М. Записки начальника контрразведки. Ростов-на-Дону, 1990. С. 91-92.

15. Орлов В. Г. Двойной агент. Записки русского контрразведчика. М., 1998. С. 100-101.

16. Булдаков В.П. Красная смута: Природа и последствия революционного насилия. М., 2010. С. 464.

17. Этот вывод В.П. Булдакова представляется довольно странным. Какие именно архаические представления имеются в виду, непонятно — на территории России подобные мифологические сюжеты не имели распространения. Учитывая этническую принадлежность и пол мифических чекисток, логичнее было бы сделать вывод о том, что подобные слухи — отголосок насаждавшихся в Российской империи дискриминационных представлений об инородцах и «нигилистках». — Прим. «Скепсиса».

18. Красный террор в годы гражданской войны: По материалам Особой следственной комиссии по расследованию злодеяний большевиков. М. 2004. С. 290-291.

19. Там же. С. 291.

20. Глобачев К.И. Правда о русской революции: Воспоминания бывшего начальника Петроградского охранного отделения. М., 2009. С. 173.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

1917 год: была ли альтернатива?


Павел Волобуев

Вечером 24 октября (6 ноября) 1917 г., когда в столице революционной России — Петрограде неудержимо раскручивался маховик вооруженного восстания против буржуазного Временного правительства, произошло событие, которое хотя и не оставило заметного следа в истории, но бросило яркий свет на бесплодность попыток реформистского решения наиболее жгучих проблем страны. По инициативе эсеровской и меньшевистской фракций Временного Совета Республики (так называемого Предпарламента) была принята резолюция (согласно терминологии того времени — «формула перехода» к очередным делам). В ней, помимо осуждения большевистского восстания, Временное правительство призывалось — с целью ликвидации почвы для восстания — к немедленному изданию декрета о передаче земли в ведение земельных комитетов и решительному выступлению во внешней политике — с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры.

Уже давно эта резолюция справедливо оценена советскими историками как попытка мелкобуржуазных реформистов-меньшевиков и эсеров сорвать начавшееся восстание, спекулируя на популярных лозунгах о земле и мире. Это была, так сказать, демократическая альтернатива социалистической революции с весьма гипотетическими шансами на успех. Но, во-первых, она явно запоздала. Сам лидер эсеров В. М. Чернов тогда же заметил тщетность подобных попыток: «Уж если не удержался за гриву — за хвост и подавно не удержаться». Во-вторых, глава Временного правительства А. Ф. Керенский, ознакомившись с «формулой перехода», не сумел оценить ее и с порога отверг рекомендацию Предпарламента. Тем самым «последний шанс» на спасение буржуазной власти был утрачен.

Любопытны и некоторые лишь сравнительно недавно установленные детали этой истории. Как выяснил современный исследователь русско-американских отношений Р. Ш. Ганелин, примерно за неделю до Октябрьского переворота идею «украсть лозунг большевиков» о передаче земли крестьянам внушали Керенскому официальные представители США, выступавшие под флагом миссии Красного Креста, У. Б. Томпсон и Р. Робинсон. Мы далеки от мысли в духе наших недавних правил приписывать авторство «формулы перехода» агентам американского империализма и рассматриваем этот эпизод как попытку многоопытного старшего брата поучить политическому маневрированию молодую русскую демократию. Впрочем, идея что-то срочно предпринять по вопросу о земле и мире витала тогда в воздухе.

Вроде бы малозначительный на фоне грандиозных событий Октября эпизод с голосованием в Предпарламенте (питерские рабочие презрительно называли его предбанником) позволяет поставить действительно крупную проблему, а именно: была ли в 1917г. альтернатива Октябрьской революции?

Не боясь впасть в преувеличение, можно сказать, что этот вопрос, вынесенный и в заглавие статьи, ныне стал одним из самых модных в исторической публицистике.

Дискуссии об альтернативах, стоявших перед нашей страной в 1917 г., в 1921-м, в конце 20-х годов и так далее, делаются компонентом не только нашей научной жизни, но и нового исторического сознания народа.

В условиях перестройки разработка проблемы исторических альтернатив имеет и огромное практическое значение, ориентирует нас на поиск наиболее благоприятных форм и методов общественных преобразований.

Среди советских обществоведов, в том числе историков, единого мнения по вопросу: была ли в 1917 г. альтернатива Октябрю — нет. Одни считают, что ее не существовало и не могло существовать, так как Октябрьская революция и переход к социализму были исторической неизбежностью, порожденной всем ходом общественно-исторического развития.

Другие полагают, что альтернативы не возникло из-за реального соотношения общественных сил: осенью 1917 г. решающий перевес был на стороне Советов, большевиков.

Третьи исходят из того, что только свержение буржуазии и переход к социализму открывали выход из глухого тупика, в котором оказалась Россия в 1917 г. вследствие отсталости, войны и разрухи, и позволяли разрешить в интересах большинства народа острейшие проблемы — о мире, о земле, о национальном освобождении.

Если первая точка зрения воспроизводит, в сущности, наши прежние догматические стереотипы о «железной» непреложности действия общественных закономерностей, наперед исключающих иные варианты, кроме революционной развязки кризиса, то две последние кажутся мне основанными на различном понимании исторической альтернативы. Они, во всяком случае, не должны были бы вести к однозначному выводу об отсутствии в 1917 г. альтернативы Октябрю. (Для сравнения: общепринято и, по сути, бесспорно положение, что в нынешних условиях в нашей стране альтернативы перестройке нет. Но это вовсе не значит, что в реальной действительности нет иных вариантов развития.)

Читателю, вероятно, интересно будет узнать точку зрения зарубежных историков-немарксистов. Они начали разрабатывать вопрос об альтернативах Октябрю раньше нас и ведут исследования более активно. Делаются попытки воссоздать картину возможного развития России без Октябрьской революции и социализма. При этом за образец, как правило, берется «западный путь» капитализма и буржуазной демократии.

Историки-немарксисты в большинстве своем считают, что в 1917 г. не только была буржуазно-демократическая альтернатива социалистической революции, но более предпочтительны для России были бы капитализм и буржуазная демократия. Лишь отдельные американские исследователи видят в истории 1917 г. и другие упущенные возможности — например, образование однородно социалистического правительства, составленного из большевиков, меньшевиков и эсеров. Надо заметить, что и известная часть советской интеллигенции, устав от наших догматических постулатов и победоносных схем, стала в годы застоя внимательнее вглядываться в предреволюционное прошлое и даже задним числом примерять к России западноевропейскую модель развития.

Мои размышления о 1917 г. (а впервые я задумался над проблемой выбора путей общественного развития более 30 лет назад) привели к выводу, что альтернатива Октябрьской революции действительно была, но она не была реализована.

Исходный пункт — Февральская буржуазная демократическая революция.

Известно, что после поражения первой российской революции 1905—1907 гг. между классами и партиями целое десятилетие шла борьба вокруг двух возможностей буржуазного развития: либо Россия путем реформ «сверху» превращается в конституционную буржуазную монархию, либо новая революция сметает царизм. Либеральная буржуазия, возглавляемая партией конституционных демократов (кадетов; официальное наименование — партия народной свободы), стремилась направить развитие страны по первому пути и тем предотвратить революционные потрясения. Но своей цели она старалась достигнуть путем соглашения и раздела власти с царизмом, добиваясь от него уступок в политической области и рассчитывая на «благоразумие» правящих кругов. «До последней минуты я все-таки надеялся, — говорил позднее один из кадетских лидеров, А. И. Шингарев, — ну вдруг просветит господь бог — уступят… Согласие с Думой (то есть буржуазно-помещичьей оппозицией. — П. В.), какая она ни на есть, последняя возможность избежать революции».

Но Николай II и дворцовая камарилья во главе с Распутиным непримиримостью к буржуазной оппозиции, нежеланием поступиться хотя бы частицей власти наглухо заблокировали возможность каких-либо реформ. Февральский взрыв стал исторической неизбежностью. А с ним и альтернатива: или социалистическая революция, или буржуазно-реформистское преобразование, очищающее социальные и экономические структуры страны от остатков феодализма и утверждающее буржуазно-демократический строй.

Итак, почему же не состоялся в 1917 г. буржуазно-реформистский путь развития? Почему Россия, не завершив еще буржуазной эволюции к зрелому и свободному от остатков феодализма капитализму, не закрепив демократического строя, круто повернула, причем раньше передовых стран Запада, на новый, социалистический путь?

Февральская революция, свергнув царизм, превратила Россию по политическому строю в одну из передовых демократических стран мира и тем не менее не разрешила давно назревших задач. В самом деле, и при новом, буржуазном правительстве продолжалась тяжелейшая, ненавистная народу война. Оставался нерешенным вопрос о земле, обостряя вековой конфликт между многомиллионным крестьянством и горсткой помещиков. Рабочий класс подвергался варварской эксплуатации, а его основные требования (о введении 8-часового рабочего дня, о повышении заработной платы и т. п.) осуществлялись правительством и капиталистами при сильнейшем напоре снизу. День ото дня усиливалась хозяйственная разруха. Крайне острыми были и противоречия между чаяниями народов национальных районов России и великодержавно-шовинистической политикой русской буржуазии. Народные массы, организовавшись вокруг возникших по всей стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, стремились к удовлетворению своих требований и установлению подлинного народовластия. Буржуазия, напротив, жаждала скорейшего восстановления «порядка» и «твердой власти».

«На бирже знали, — писал позднее крупный деятель московской торгово-промышленной буржуазии П. А. Бурышкин, — что революция только начинается, а до чего она дойдет — неизвестно».

Придя к власти, буржуазия хотела либо оттянуть разрешение неотложных задач, либо пойти на реформы, но такие, которые не затрагивали бы коренных интересов и привилегий капиталистов и помещиков. В отличие, например, от французской буржуазии в 1793 г., русская не смогла пожертвовать отжившим свой век помещичьим землевладением и потому лишилась поддержки крестьянства. Точно так же правящая буржуазия не хотела отказаться и от продолжения войны, в сущности, из-за химерических планов империалистических захватов. Совсем не случайно лидер кадетов П. Н. Милюков, в бытность его министром иностранных дел в первом Временном правительстве, получил прозвище Милюков-Дарданелльский.

Временное правительство, называвшееся временным именно потому, что управляло страной до Учредительного собрания, всячески саботировало его созыв: буржуазия резонно опасалась, что в обстановке демократической революции это собрание окажется слишком левым. Поэтому, по словам одного из кадетских деятелей, следовало вести дело так, чтобы Россия пришла к Учредительному собранию «измученная и обессиленная, растерявшая по пути значительную часть революционных иллюзий».

В отношении социальных реформ буржуазия заняла однозначную позицию: «сначала успокоение, а потом реформы». Она близоруко рассчитывала, как выразился один из ее авторитетнейших представителей, П. П. Рябушинский, что «все обойдется и русский народ никого не обидит». Не обошлось! Прав был Джон Рид, когда в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир» отметил: «…буржуазии следовало бы лучше знать свою Россию». История свидетельствует, что за незнание страны и народа, игнорирование его нужд правителям рано или поздно приходится расплачиваться…

До осени 1917 г. в народном движении главенствовали демократические партии — меньшевики и эсеры, с 5 мая они входили во Временное правительство, то есть стали наряду с кадетами правящими и правительственными партиями. Их целью было решить назревшие задачи реформистскими методами, вывести страну из кризиса и обеспечить ее развитие по буржуазно-демократическому пути. Меньшевики были убеждены, что Россия в силу ее отсталости еще не созрела для социализма, и считали, что «пределом возможных завоеваний… является полная демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений».

В. И. Ленин так оценивал намерения эсеро-меньшевистского блока: «Партии эсеров и меньшевиков могли бы дать России немало реформ по соглашению с буржуазией». Но «реформами не поможешь. Пути реформ, выводящего из кризиса — из войны, из разрухи нет» (Полн. собр. соч. Т. 32. С. 386, 407). Действительно, ситуация, сложившаяся в 1917 г., особенно в июле — октябре, после мирного периода развития революций, оставляла мало места для реформистских решений основных проблем. Во-первых, крайняя острота классовых противоречий затрудняла наведение реформистских мостов и достижение консенсуса между имущими классами и трудящимися. Во-вторых, узел многочисленных и сложных проблем был затянут так туго, что его реформистская «развязка» требовала большого искусства и времени. В-третьих, практика показала крайнюю слабость буржуазии и мелкобуржуазных демократов, их неспособность реализовать реформистские возможности.

Меньшевики и эсеры возлагали надежды на опыт, знания и созидательно-организационные способности русской буржуазии. Но она не оправдала и не могла оправдать их надежд. Сформировавшаяся в условиях царского абсолютизма и потому политически малоопытная, консервативная, экономически исключительно узкокорыстная, лишенная, в отличие от западноевропейской, какого-либо престижа в глазах народных масс, предрасположенная не к уступкам народу, а к авторитарным методам правления — такая буржуазия менее всего была пригодна стать носителем реформизма.

В связи с этим вспомним глубокое наблюдение Н. Г. Чернышевского: «Есть в истории такие положения, из которых нет хорошего выхода — не оттого, чтобы нельзя было представить его себе, а оттого, что воля, от которой зависит этот выход, никак не может принять его».

Конечно, неправильно не видеть, как мы это делали раньше, что русская буржуазия кое-чему научилась в ходе революции. Уровень ее политической сознательности заметно вырос. Она, например, быстро овладевала опытом политического блокирования с реформистскими партиями. Достаточно напомнить, что, когда в дни апрельского кризиса власть Временного правительства повисла в воздухе, правящие буржуазные круги совершили искусный маневр, проверенный опытом Запада, — пошли на создание коалиционного правительства с участием «умеренных социалистов» — меньшевиков и эсеров. И все же буржуазии по-прежнему роднее и ближе были старые, царистские — грубые и насильственные — формы политической борьбы и государственного управления. И уже в апреле, если не раньше, она затосковала по военной диктатуре. А после июльских дней и временного поражения большевиков орган крупной московской буржуазии — газета «Утро России» поставила вопрос ребром: «Нечего бояться слова “диктатура”. Она необходима!» В своей печально знаменитой речи на II Всероссийском торгово-промышленном съезде в Москве 3 августа Рябушинский цинично заявил, что «нужна костлявая рука голода и народной нищеты» для ликвидации «разных комитетов и советов».

Народные массы верно поняли смысл этого наглого призыва — революционный народ собирались удушить голодом. В свою очередь, в анархически настроенных кругах раздавалось — «сделать из буржуев антрекот». Нужно ли говорить, что подобные выступления лишь углубляли пропасть между имущими и трудящимися классами?!

Близорукая политическая позиция буржуазии предопределила и банкротство реформистской политики эсеров и меньшевиков. Предпринимавшиеся ими робкие попытки реформ разбивались о сопротивление и саботаж буржуазии, ее министров и старого чиновничьего аппарата. Осенью 1917 г. это вынуждены были признать сами вожди меньшевиков и эсеров. Так, один из руководителей меньшевиков, Б. О. Богданов, в речи на Демократическом совещании 14 сентября, заявив о своей принципиальной приверженности коалиции с буржуазией, сказал: «Одна часть правительства (буржуазная. — П. В.) непрерывно тормозит работу другой (социалистической. — П. В.); то обстоятельство, что все реформы тормозятся, оторвало правительство от широких слоев народа». А бывший министр Временного правительства В. Чернов, оценивая на страницах эсеровской газеты «Дело народа» деятельность правительства, заявил, что «оно оказалось пораженным творческим бесплодием». Соглашательство с буржуазией связывало по рукам и ногам и реформаторскую деятельность мелкобуржуазных демократов. Так, левоменьшевистская газета «Новая жизнь» писала о двойственности, фактически о двуличии политики эсеров в земельном вопросе: «Для народа — громы и молнии против помещиков. А на деле нечто иное». Разработанный эсерами в Главном земельном комитете проект земельной реформы предусматривал сохранение помещичьего землевладения. «Главные реакционные гнезда», «главная опора старого режима — помещики — будут на своих местах».

В конечном счете лидерам меньшевиков и эсеров пришлось, по сути, отказаться от программы социальных реформ, принеся их в жертву политике сотрудничества (соглашательства, по терминологии того времени) с буржуазией. А ведь массы, особенно крестьяне и солдаты, в первые месяцы революции доверяли эсерам и меньшевикам, надеялись, что можно будет все вопросы разрешить ко всеобщему благу посредством реформ и соглашения с буржуазией.

Немалые шансы решить животрепещущие проблемы путем реформ существовали в первые месяцы революции. Но для этого буржуазия должна была пойти на компромисс с народом. Она этого не сделала и не смогла даже найти общего языка по вопросу о земле с зажиточной, кулацкой частью крестьянства.

В России 1917 г. вообще трудно давался политический диалог и неохотно заключались компромиссные соглашения. Так, известно, что руководящие центры меньшевиков и эсеров, кичившиеся своей политической культурой, отказались от компромисса, предложенного им большевиками после поражения корниловщины, — от перехода власти к эсеро-меньшевистским Советам и разрыва блока с буржуазией (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 244). Сейчас трудно судить, какую перспективу политического развития это открыло бы перед страной, но одно несомненно: удалось бы избежать раскола революционных и демократических сил (или отсрочить его), а значит, предотвратить гражданскую войну.

Под влиянием официальной исторической науки у нас десятилетиями складывались представления о большевиках как бескомпромиссных и беспощадных революционерах. Но именно они в марте — октябре 1917 г. были единственной политической силой в стране, которая проявляла готовность к диалогу с демократическими партиями. Кстати, именно политический блок с левыми эсерами и компромисс с трудящимся крестьянством позволили Второму Всероссийскому съезду Советов принять знаменитый Декрет о земле и обеспечили победу Октября.

За восемь месяцев пребывания буржуазии и соглашателей у власти ни земли, ни мира, ни хлеба, ни закона о 8-часовом рабочем дне, ни ослабления хозяйственной разрухи народные массы не получили. А ведь ради этого они боролись и проливали кровь в Февральской революции! Что касается Учредительного собрания, то о перспективах его созыва меньшевистская газета «Свободная жизнь» писала в начале сентября: «Не везет Учредительному собранию! Его откладывают, о нем забывают, к нему не готовятся». Оно отложено на девять месяцев — «страшно длинный срок, какого не знала ни одна европейская революция».

Как видим, причин для роста народного недовольства было более чем достаточно.

Чувствуя приближение развязки, эсеровская газета «Дело народа» 14 октября 1917 г. заклинала правительство: «…нужно дать, наконец, массам почувствовать осязательные результаты революции, ибо семь месяцев революционного бесплодия привели к разрухе, к анархии, к голоду». Добавим, что из-за военных поражений и политической нестабильности внутри страны резко ослабли международные позиции России и она, по сути, перестала быть великой державой. Более того, ей угрожало территориальное расчленение и удушение со стороны империалистических государств. По поводу этой угрозы били тревогу большевики, о ней заговорила и меньшевистская печать.

Большевистская партия трезво оценила катастрофическое положение страны осенью 1917 г. и указала на революционный выход из тупика как верный путь национального спасения. Если меньшевики и эсеры, хотя и считали себя революционерами, испытывали страх перед «революционными потрясениями» и «взбунтовавшейся чернью», то большевики, напротив, открыто провозгласили неотложную необходимость социалистической революции. Ленин и большевики рассматривали переход к социализму не как некий сверхъестественный «прыжок в неведомое», а как практический выход из кризиса буржуазно-помещичьего строя, то есть как конкретный ответ на конкретные проблемы общественного развития.

В самый канун Октября произошла резкая поляризация классовых и политических сил на два противостоящих друг другу фронта: революции и контрреволюции. Такова, как показывает опыт истории, логика революционных кризисов в буржуазном обществе — они подводят все классы и партии к альтернативной формуле: либо диктатура пролетариата, либо диктатура контрреволюционной военщины. В таких ситуациях открытой конфронтации революционных и контрреволюционных сил у средних элементов, сторонников реформистского пути, шансы на промежуточное решение падают до нуля. Это, в частности, показала судьба «формулы перехода» Предпарламента, о которой мы вели речь в начале статьи.

На повестку дня выдвигаются новые альтернативы. Русская буржуазия, давно уже жаждавшая военной диктатуры, осенью 1917 г. окончательно отказывается от буржуазной демократии и, следовательно, от всяких реформистских идей. Позднее, находясь в эмиграции, это признал лидер кадетской партии П. Н. Милюков. Он писал, что в стране тогда создалось «парадоксальное положение»: буржуазная республика защищалась «одними социалистами умеренных течений», утратив в то же время «последнюю поддержку буржуазии». Вот политический портрет резко поправевшего к осени 1917 г. русского либерализма, нарисованный не большевистским, а левоменьшевистским публицистом: «Выглянула на свет божий никому до сих пор неведомая ипостась либерала: искаженное бессмысленной злобой лицо без всяких признаков не только «благородства» или «культуры», но и какой-либо вообще мысли на челе; широко отверстые уста, брызжущие ядовитой слюной, извергающие целые потоки базарной ругани, самой нелепой лжи и клеветы, требующие жестокой расправы с волнующимися крестьянами, рабочими, солдатами и в особенности с агитаторами, злонамеренности которых приписываются все беды переживаемой нами «анархии». Буржуазия взяла курс на подготовку контрреволюционного мятежа — «второй корниловщины».

Теперь народным массам фактически приходилось выбирать не между властью Советов и буржуазной демократией (в лице резко поправевшего и ненавистного Временного правительства), как в первые четыре месяца революции, а между властью Советов и диктатурой контрреволюционной военщины. Суть сложившейся в канун Октября альтернативной ситуации вождь большевиков выразил так: «Выхода нет, объективно нет, не может быть, кроме диктатуры корниловцев или диктатуры пролетариата» (Полн. собр. соч. Т. 34. С. 406). Исторически бесспорно, что если бы большевики промедлили со взятием власти и не упредили контрреволюцию, то слабое правительство Керенского сменила бы военная клика. Наступили бы десятилетия жесточайшего белогвардейского террора (вероятно, не уступающего сталинскому), социального, экономического и культурного регресса.

Одновременно осенью 1917 г. грозные очертания приобрела и новая альтернатива: возможность анархистского бунта — «бессмысленного и беспощадного», говоря словами А. С. Пушкина. О нарастании анархистского движения в стране с тревогой сообщали все левые газеты и со злорадством — правые. Стихийный бунт был чреват гибелью культуры и в конечном счете также обернулся бы иностранным вмешательством и торжеством контрреволюционной диктатуры. Одной из причин, почему Ленин торопил большевиков со взятием власти, были опасения, что стихийный взрыв анархии опередит все расчеты и планы.

Императив истории оказался таким: Россия, чтобы остаться Россией, должна стать социалистической.

Буржуазные историки в рассуждениях о нашей революции обходят главное — степень вероятности реформистской альтернативы. Мы, напротив, считаем необходимым подчеркнуть, что в условиях российской действительности 1917 г. она была невелика (неизмеримо меньше откровенно контрреволюционной).

Никому не возбраняется вздыхать по несостоявшимся буржуазным альтернативам Октября. Но реалии таковы: перевес сил был на стороне революционного народа, и он решил вопрос о выборе пути в свою пользу, избрав социализм.
1991г.
Опубликовано в: Октябрь 1917: Величайшее событие века или социальная катастрофа? Под ред. П.В. Волобуева — М.: Политиздат, 1991. — С. 65-85.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

#Варвара хочет к дяде Саше #Караулова #ВарвараКараулова #ФСБ #СКР #Бастрыкин #ИГИЛ #Сирия #ИГ


Защита Карауловой просит передать ее дело из ФСБ в СК
17:38 18/11/2015
В данный момент следствие не допускает защиту к Варваре Карауловой, обвиняемой в попытке вступить в ряды террористической группировки «Исламское государство».

Что такое «Следственный комитет России» — известно хорошо, поэтому в поведении защиты Карауловой нет почти ничего удивительного: не получив помощи от путинской ФСБ, она, защита, обращается к ведомству Бастрыкина, в надежде, что уж эти-то путинские гвардейцы как-нибудь смогут выручить «простую студентку», работавшую связной между «питерскими» и «террористами ИГИЛ». Удивительно во всей этой истории, пожалуй, лишь одно: всё делается почти в открытую, с освещением в официозе. И тут, на мой взгляд, вариантов объяснения два: либо обнаглели, — либо по-настоящему припекло; второй вариант представляется более правдоподобным, поскольку, «питерских», в самом деле, припекает.

 

Метки: , , , , , , , ,

Пензенский филиал Ростелекома продолжает…


Для начала напомню о том, что писалось ранее по этому поводу: Уроды из Пензенского филиала Ростелекома vs пензенское УФСБ vs пензенское УМВД и Microsoft перебралась в Россию, поэтому до Windows Update ping`и не доходят?. А теперь посмотрите вот на этот скриншот:

Очень хочется сходить по адресу 95.152.43.23 и набить ебало, а также отпидарасить в особо извращенной форме! То же самое хочется сделать по адресу ll header: 00000000: 00 22 69 19 61 37 и отрезать пидарасам яйца, ибо они им без надобности!
Звонил в техподдержку Ростелекома, обещали ситуацию исправить в течение аж 48 часов! Вот это оперативность! Интересно, а Ростелеком с пензенским УФСБ сами будут договариваться?

Никитушкин Андрей.

21 ноября 2015 года.

 

Метки: , , , , , , ,