RSS

Архив за день: 2015/11/22

На Качканарском ГОКе снова зреет бунт


Новый социальный взрыв зреет на Качканарском ГОКе, входящем в «ЕВРАЗ-Холдинг». От руководства, пока в письменной форме, требуют индексации зарплат в соответствии с инфляцией.

Как сообщил «Уралинформбюро» председатель профсоюза рабочих Анатолий Пьянков, работодатель не выполняет условия коллективного договора. Изначально было заключено соглашение о заморозке зарплат в 2015 году при сохранении вакансий. Однако последнее условие не выполняется.

«Как только человек увольняется, вакансию ликвидируют. Кроме того, нельзя сказать, что на предприятии нет сокращений. Их проводят в такой завуалированной форме — либо на пенсию отправляют, либо делают так, чтобы человек сам написал заявление», — рассказал А.Пьянков.

При этом, как подчеркивает профсоюзный лидер, комбинат далеко не бедствует — продукция востребована: «НТМК, основной потребитель продукции Качканарского ГОКа, вышел на международный рынок, объемы увеличиваются».

Открытое письмо от профсоюза с требованиями коллектива направлено президенту «ЕВРАЗ-Холдинга» Александру Фролову.

Стоит отметить, что рабочие ГОКа уже показывали руководству «кузькину мать». Два года назад и в марте текущего они устраивали «итальянскую забастовку». Она предусматривает четкое выполнение всех должностных инструкций и требований безопасности, что в условиях российской реальности означает остановку производства.

uralinform.ru 20.11.15

Реклама
 

Метки:

Водители автобусов в Махачкале отказываются выходить на работу


Водители автобусов 20 ноября в Махачкале отказались выходить на работу. На рейс не вышли около 40 автобусов из 68.

По словам начальника Управления промышленности, транспорта и дорожного хозяйства администрации города, большая часть водителей отказалась выходить на работу, требуя снижения суточной нормы заработка с 5500 до 4500 рублей. «Водители утверждают, что повышенная планка ежедневного заработка непосильна для них», — отметил источник.

Муниципальный парк был обновлен новыми автобусами НЕФАЗ в декабре 2014 года. Всего в Дагестане порядка 120 подобных автобусов.

ag.aif.ru 20.11.15

 

Метки: , ,

Дело джалал-абадских школьников. К истории молодежных антисталинских организаций


Документы, С. Печуро, В. Булгаков

ПРИГОВОР

Именем Киргизской советской социалистической республики 1941 года февраля 9 дня Джалал-Абадский областной суд КиргССР в составе председательствующего Карелина, народных заседателей Ашмарина, Ярмантович, при секретаре Макаровой, с участием сторон: прокурора Джиенвекова, защиты Москалева, рассмотрев в закрытом судебном заседании дело по обвинению:

1. Яцук Иван Иванович, рождения 1922 года 9 октября, уроженец Ташкентской области Мерзачульского р-на село Сырновороссийск, происхождение из крестьян, соц. положение — учащийся, исключен по данному делу из членов ВЛКСМ, холост, со слов ранее не судим, до ареста учился в школе №1 г. Джалал-Абад в 10 классе, проживал г. Джалал-Абад Осоавиахимовский переулок дом №15, обвиняется по ст.ст.58-10 ч.1-я и 58-11 УК РСФСР, находится под стражей с 19/XII-40 г.

2. Шокк Юрий Вильгельмович, рождения 28/VI-1922 г., уроженец г. Ленинграда, по национальности русский, б/партийный, учащийся, происхождение из рабочих, отец в 1937 г. осужден за к-р преступление, мать в 1938 г. выслана из Ленинграда, со слов ранее не судим, учился в школе №1 г. Джалал-Абада в 10 классе, проживал г. Джалал-Абад, Курортный пер., д.№20, обвиняется по ст.ст.58-10 ч.1-я и 58-11 УК РСФСР, под стражей находится с 19/ХП-40 г.

3. Елин Александр Иванович, рождения 1-го октября 1924 г., уроженец Саратовской обл. б/Екатерининский р-н Ольшинского с-сове-та, соц. происхождение из крестьян, б/партийный, по национальности русский, не судим, учащийся, учился в школе №1 в 10 классе г. Джалал-Абада. Проживал в г. Джалал-Абаде ул. Пограничная д. №73, обвиняется по ст.ст.58-10 ч. 1-я УК и 58-11 УК РСФСР, под стражей находится с 19 декабря 1940 г.

4. Губайдулин Шамиль Ибрагимович, рождения 13/V-1923 г., уроженец Киргизской ССР, Ошской области, гор. Узгена, по национальности татарин, соц. происхождение из служащих, учащийся, исключен по данному делу из членов ВЛКСМ, холост, не судим, учился в школе №1 в 10 классе г. Джалал-Абада, проживал на Курорте г. Джалал-Абад, обвиняется по ст.ст.58-10 ч.1-я и 58-11 УК РСФСР, под стражей находится с 23 декабря 1940 г.

5. Салахутдинов Камиль Минухайлович, рождения 29 октября 1923 г., уроженец г. Читы, соц. происхождение из семьи служащих, по национальности татарин, исключен из членов ВЛКСМ по данному делу, не судим ранее, учащийся, учился в школе №1 г. Джалал-Абада, проживал в г. Джалал-Абад, ул.Торговая, №13, обвиняется по ст.ст.58-10 ч.1-я и 58-11 УК РСФСР, под стражей находится с 26 января 1941 г.

На судебном следствии заслушаны показания обвиняемых, свидетелей; обозрев материал предварительного следствия, суд установил:

Вышеуказанные обвиняемые Яцук, Шокк, Елин, Губайдулин и Салахутдинов в октябре месяце 1940 г. организовали контрреволюционный кружок под названием «Истинных коммунистов», ставившие своей целью борьбу с мероприятием партии и Советского правительства.

Массовое вовлечение в данный кружок членов из молодежи из среды морально неустойчивых, чтение антисоветской литературы, агитация среди населения путем выпуска контрреволюционных листовок.

Организаторами данного кружка являются Яцук и Шокк, которые стали заниматься вербовкой данного антисоветского кружка.

На своих сборищах кружка вырабатывали деятельность данного кружка, обсуждали с антисоветской к-р целью мероприятия партии и сов. правительства.

Обвиняемые все виновными себя признали, заявили, что они, будучи политически неразвитыми, не понимали отдельных вопросов политики партии и советского правительства, исходя из изложенного, суд считает, что предъявленное обвинение всем обвиняемым по ст.ст.58-10 ч.1-я и 58-11 УК установлено, поэтому, руководствуясь ст.ст.319-320 УПК, суд приговорил:

Яцука Ивана Ивановича, Шокк Юрия Вильгельмовича на основании ст.58-10 УК подвергнуть мере наказания лишения свободы сроком на 10 лет (десять) каждого и по ст.58-11 УК также подвергнуть наказанию на десять лет (10 л.) каждого, на основании ст.49 УК оставить Яцук Ивану Ивановичу и Шокк Юрию Вильгельмовичу 10 лет (десять) лишения свободы с последующим поражением в избирательных правах сроком на пять лет каждого.

Предварительное заключение с 19-го декабря 1940 г. Яцук И.И. и Шокк Ю.В. зачесть.

Елина Александра Ивановича, Губайдулина Шамиля Ибрагимовича на основании ст.58-10 ч. 1-я УК подвергнуть наказанию лишением свободы сроком на 8 лет (восемь) каждого. По ст.58-11 УК Елина А.И. Губайдулина Ш.И. подвергнуть мере наказания лишением свободы сроком на 8 лет (восемь) каждого и на основании ст.49 УК оставить меру наказания Елину А.И., Губайдулину Ш.И. по 8 л. (восемь) с последующим поражением в избирательных правах сроком на 3 г. (три г.) каждого. Предварительное заключение Елину с 19/XII-40 г. и Губайдулину с 23/XII-40 г. зачесть.

Салахутдинова Камиля Минухайловича, на основании ст.58-10 ч. 1-я УК подвергнуть мере наказания лишением свободы сроком на 6 лет (шесть), по ст.58-11 УК подвергнуть наказанию лишением свободы сроком на 6 лет (шесть). На основании ст.49 УК оставить 6 лет (шесть лет) лишения свободы с поражением в правах на два года (2 г.), предварительное заключение с 26 января 1941 г. зачесть.

Приговор окончательный, но может быть обжалован в Верховный суд КиргССР в течение 72-х часов с момента вручения копии приговора осужденным.

Меру пресечения всем осужденным до вступления приговора в законную силу оставить содержанием под стражей.

Пл. председательствующий — Карелин

нар. заседатели — Ашмарин и Ярмантович.

=========================================================================

Вопрос, в какой степени можно доверять обвинениям по 58-ой статье, предъявлявшимся на следствиях и судах сталинской эпохи, как правило, не встает перед современным читателем. Полная — от начала до конца — сфальсифицированность обвинений кажется ему несомненной. Оно и естественно. В этой мысли его каждодневно укрепляют многочисленные публикации (мемуары, статьи историков, литературные произведения), которые единодушно рисуют картину террора, перемалывающего миллионы лояльных советских граждан. Такое представление о сталинских репрессиях ведет свое начало от разоблачений времен хрущевской оттепели. Мысль о том, что участие в действительной, а не выдуманной следователями борьбе с режимом возвышает, а не порочит человека, звучала в ту пору вполне крамольно. В результате в общественном сознании укоренилась легенда, согласно которой в эпоху всеобщего страха и дурмана, окутавшего страну, не было и не могло быть людей, усомнившихся в непогрешимости «вождя народов», осознавших порочность господствовавшей системы. А если таковые и обнаруживались — единицы! — то уж наверняка не было никого, кто решился бы на отчаянное и безнадежное сопротивление. Легенда эта живет и сейчас (с поправкой на Рютина и некоторых других партийцев) и иногда используется в целях, весьма далеких от стремления к истине (мы имеем в виду, например, кампанию вокруг книги А.Жигулина «Черные камни»).

Правда же, на наш взгляд, заключается в том, что сопротивление сталинизму все-таки существовало. И не только в 20-е годы в многочисленных и разнообразных формах, но и в начале 30-х (в первую очередь, надо тут говорить о крестьянских восстаниях, связанных с коллективизацией), и позднее. После войны, давшей, несомненно, сильнейший толчок к его развитию, оно возникло с новой энергией.

Оставим в стороне мощные национальные движения на Украине и в Прибалтике — о них, как и о сопротивлении в лагерях мы знаем сравнительно много. Куда менее известны факты сопротивления сталинизму в городах России, Средней Азии, Белоруссии, Закавказья. Большинство здесь были конечно одиночки — «неорганизованные» критики строя («болтуны», «писатели»). Но возникают в послевоенные годы и организации, подпольные группы, почти исключительно молодежные. Их создание было неизбежным следствием и характерным признаком одного из внутренних противоречий тоталитарного строя. Он вынужден создавать героическую легенду о борьбе за правду. Воспитанное на ней поколение начинает искать ей практическое применение, быстро понимает всю глубину несоответствия лозунга и практики и оказывается «по ту сторону» баррикад. Молодежь начала создавать подполье так же естественно и с таким же жаром, с каким вступала в комсомол, бежала в Испанию или на фронт. Участники подпольных организаций — обычно школьники старших классов или студенты-младшекурсники. Задачи, которые они перед собой ставили, как правило, нисколько не соответствовали их реальным возможностям — ни больше ни меньше как перемена всей государственной политики. Развернуть свою деятельность они не успевали (дальше разработки организационных принципов, обсуждения программ, впрочем, изредка и первых листовок, дело, сколько мы знаем, не заходило), довольно быстро следовали аресты, жестокие допросы и расправа. Молодежные группы исповедовали преимущественно марксистско-ленинскую идеологию. Позднее, в лагерях, у многих участников сопротивления она, после встреч со всем спектром идейных конструкций, отошла на задний план и заменилась, так сказать, чистым антисталинизмом: вот скинем Сталина, потом разберемся.

Не преувеличивая реального значения (и тем более — объема деятельности) молодежных антисталинских групп, мы все-таки считаем, что в их существовании был не только символический (достаточно очевидный), но и реальный смысл. По оценке первого исследователя проблемы В.В. Иофе, они, несмотря на скоротечность существования и несоразмерность целей наличным силам, все же «оказали подспудное влияние на внутреннюю жизнь СССР, и, хотя механизмы этого воздействия скрыты от глаз (от секретных решений наверху до разнослойных и разновременных слухов), учет влияния тайных политических организаций послевоенных лет на жизнь страны — необходим» (Память: Исторический сб. Вып.5. Париж, 1982. С.227).

О молодежных группах мы знаем с разной степенью достоверности и подробности.

О «Коммунистической партии молодежи», созданной в Воронеже в 1948 г., говорить не будем, отсылая интересующихся к уже названной книге Анатолия Жигулина «Черные камни».

В 1950 году в Москве несколько месяцев существовал «Союз борьбы за дело революции». Группа студентов и школьников, объединившаяся в организацию с таким названием, ставила своей целью как можно более широкую агитацию против диктатуры Сталина и подготовку в будущем условий для активной революционной борьбы за возвращение страны к ленинским принципам построения общества. Представления о будущем устройстве общества базировались, главным образом, на книге В.И. Ленина «Государство и революция».

Руководитель организации, 18-летний студент-историк Борис Слуцкий написал «Программу», в которой дал определение существующему режиму как бонапартистскому. Программа определяла цели и задачи борьбы и была отпечатана на самодельном гектографе. Члены организации вели агитацию, главным образом, среди сверстников, и, как правило, встречали полное понимание и согласие.

«Союз борьбы за дело революции» был уничтожен в январе-марте 1951 года. Были арестованы не только участники, но и некоторые их знакомые, которые не являлись членами организации. После 13-ти месячного одиночного заключения и мучительного следствия Военная Коллегия Верховного суда СССР приговорила Бориса Слуцкого, Владлена Фурмана и Евгения Гуревича к высшей мере наказания, которая была приведена в исполнение. (В 1955 г., при пересмотре дела, им заменили посмертно расстрел 10 годами заключения). 11 человек получили по 25 лет лагерей с последующим поражением в правах, и двое — по 10 лет.

Достойно внимания, что одного из авторов настоящего текста, тогда 17-летнюю школьницу, проходившую по этому делу, усиленно допрашивали о несуществующем «центре», который якобы направляет деятельность подобных групп. В этом, как нам кажется, проявилось не столько стремление устроить громкий процесс, сколько нежелание власти признать возможность собственно молодежного протеста, попытка все списать на «вражеское влияние».

27 января 1950 года Военный трибунал Южно-Уральского военного округа приговорил по аналогичному делу к разным срокам заключения группу студентов: Ивана и Анатолия Лариных, Геннадия Подкопаева, Петра Кузякина, Бориса Арсентьева и Юрия Лукьянова. Сведения об этой организации сообщены «Мемориалу» Юрием Лукьяновым.

Наиболее поздняя из известных нам подростковых групп называлась «Армия революции». Эти 16-17-летние московские мальчики разработали программу будущего государственного устройства, в основе которой лежала все та же «настольная книга» юных революционеров — «Государство и революция». Группа продержалась по тем временам долго: более 2-х лет. В ночь с 4 на 5 марта 1953 г. (!) был арестован лишь один из них (Виктор Булгаков). Имен остальных следствию добиться не удалось.

В г. Мытищи Московской обл. живет М.С. Захарова — участница молодежной организации, которую мы можем считать (пока) первой из всех известных нам послевоенных организаций. «Рыцари удачи», как они себя назвали, действовали с начала 1945 года, и были арестованы только в конце февраля 1947 г. У них была программа и даже устав. Они (по классическому образцу) делились на «пятерки» и ставили своей целью агитацию против сталинского режима. Муза Сергеевна была студенткой МИСИ, остальные участники тоже, в основном, студентами. «Рыцари удачи» действовали не только в Москве. Так, активную агитацию проводил в Харькове Георгий Семенов, создавший там, по словам М. Захаровой, довольно сильную группу.

От нее же стало известно еще об одной группе 1945-46 гг. В нее входили московские школьники, совсем еще дети, 14-15 лет. Они писали и распространяли антисталинские листовки. Во главе этой группы стояла девочка лет 15, по имени Майя. Ребят после ареста держали на Лубянке и в Лефортово, допрашивали, как рассказывает Муза Сергеевна, в присутствии учителей и дали «детские» сроки: по 3-4 года. Сейчас в Москве живет один из участников этой группы, Иван Сухов, но, к сожалению, по состоянию здоровья он ничего уже не может рассказать.

Сведения об организации, называвшейся «Всероссийским демократическим Союзом», получены от одного из участников — Израиля Аркадьевича Мазуса, живущего сейчас в Москве.

«Союз» состоял из двух групп: московской и воронежской и действовал с сентября-октября 1948 по ноябрь 1948 — январь 1949 гг. Конечная цель — создание демократического общества на основе марксистской идеологии. Основную часть составляли студенты философского и филологического факультетов ВГУ. Состав «Союза»: Белкин Виктор — руководитель (сейчас живет в Сибири), Черепинский Семен, Винокурова Анна, Михайлова Людмила, Гаркавцев Василий, Климов Василий. Кроме них, московские студенты: Мазус Израиль, Тарасов Александр, Воробьев Борис (умер), Заводова Анна.

Приговоры участникам этой организации еще сравнительно «мягкие» — 8-10 лет.

В тюрьмах, лагерях, на пересылках, в этапах ходило множество легенд о юных подпольщиках. Сам факт их распространения говорит уже о многом и характеризует настроения и чаяния общества последних лет сталинского правления.

Со слов заключенных Малой Лубянки и Бутырок мы знаем о группе студентов МГПИ им. Ленина во главе со студентом II курса биофака Сергеем Шевченко. Все участники группы получили большие сроки, а Сергей Шевченко вскоре после суда умер от энцефалита, привитого ему, по словам соседей по камере, во время следствия.

В Бутырках нам приходилось слышать — одной в 1952 г., другому в 1953 — один и тот же рассказ: о подростках-москвичах 14-16 лет, создавших группу «ОСИП» («Общество свободы и правды»). По рассказам, мальчишки держались стойко. А приходя в общие камеры, обращались к находившимся в них с вопросом: «А есть здесь учителя? Кто-нибудь может нас учить? А то ведь мы в школу не ходим…»

В лагерях Инты тогда же рассказывали о группе ленинградских школьников во главе с 16-летней Майей Клешиной, смелой девочкой, обводившей следователей вокруг пальца.

Участники лагерного восстания в Норильске 1953 года упоминали о школьнице из Якутска Вале Ивановой, участнице молодежной организации, вошедшей в повстанческий комитет и погибшей при подавлении восстания.

Имеются сведения и о других студенческих организация Москвы, Ленинграда, Тбилиси, Казани, Минска и т.д.

Характерны названия молодежных организаций. Кроме уже перечисленных «Коммунистической партии молодежи», «Союза борьбы за дело революции», «Армии революции», это — «Юные ленинцы», «Юные коммунисты», «Молодая гвардия», «Ленинская гвардия» и т.д. А школьники из Ульяновска назвали свою организацию «Всесоюзной партией против Сталина».

Рассматривая в контексте всего известного нам по этой теме опубликованный выше Джалал-Абадский приговор, мы пришли к убеждению, что организация, за создание которой судили юношей — не «липа», придуманная бериевскими следователями. И «классическое» название — «Истинные коммунисты», и возраст участников, и присутствие среди них ленинградского юноши из сосланной семьи, и упоминание о листовках — все это, соединенное вместе, — несомненные приметы подлинности.

Особая ценность публикуемого документа в том, что он представляет нам одну из предвоенных оппозиционных молодежных групп. О них известно очень мало. Кроме приговора «Истинным коммунистам», мы располагаем лишь одним свидетельством. Недавно в «Мемориал» пришло письмо от жены тяжело больного жителя Тайшета Виктора Михайловича Савиных. Он — единственный оставшийся в живых из группы, в которую входило 9 сибирских школьников в возрасте от 14 до 17 лет. Эти ребята были арестованы в мае 1940 года за то, что написали письмо Сталину «о недопустимости отправки фашистской Германии эшелонов с зерном в то время, когда советские люди голодают». Дети, пройдя через пытки, получили по 10 лет лагерей и погибли на Колыме. А о скольких молодых людях, которые смели «свое суждение иметь», мы не знаем? Как, к сожалению, не знаем и дальнейшей судьбы школьников из Джалал-Абада.

Послесловие С.Печуро и В.Булгакова

Опубликовано в: Звенья. Исторический альманах. Вып. 1. М.: Прогресс ― Феникс ― Atheneum, 1991. С. 528-535.

 

Метки: , , ,

Как судили райком


И. Науменко

Страшный документ лежит передо мной. Он датирован последними днями уходящего 1932 года и называется «Приговор Днепропетровского областного суда». Нет, это еще не приговор «двойки», «тройки», Особого Совещания (ОСО) НКВД. Все формальности соблюдены: судья, заседатели, прокурор, защитники. А на скамье подсудимых, как говорит приговор, почти весь состав Ореховского райкома партии бывшей Днепропетровской (ныне это территория Запорожской) области во главе с секретарем В. П. Головиным и председателем райисполкома М. С. Памарчуком. Всего шестнадцать человек. И все они обвиняются в том, что «стали во главе организованного кулацкого саботажа хлебозаготовки» и «своими контрреволюционными, вредительскими действиями, попустительством кулачеству и другим белогвардейским, петлюровским элементам, рвачам и мошенникам пытались сорвать государственные задания по заготовке хлеба». Одним словом, враги.

Уже через три дня после начала процесса четырнадцать человек из них под дулами винтовок поведут улицами этого тихого украинского местечка, не забывшего, как здесь еще каких-то двенадцать лет назад высекали искры копыта коней Бориса Думенко, пылили тачанки Нестора Махно, печатали шаг бойцы Отдельной интернациональной бригады Красной Армии, и среди них — Матэ Залка, впоследствии герой испанских событий «генерал Лукач». Помнят ореховские улицы и красных латышских стрелков и кремлевских курсантов – кстати, одна из них и сегодня названа их именем. А вот имена тех, кто прошел в декабре тридцать второго года, покрыты, увы, пылью забвения… и не только по воле времени.

Никто из стоявших вдоль улиц не смел даже шепнуть что-то ободряюще-прощальное уходящим в небытие товарищам. Да какие они «товарищи», когда лозунги на улицах призывали: «Выше меч диктатуры пролетариата над врагами народа!». Но это был меч не пролетариата, а сталинский меч, занесенный и падающий с гильотинной неумолимостью на рабочий класс и крестьянство, на интеллигенцию, рубивший головы настоящих коммунистов.

Как известно, к тому времени страна (далее цитирую преамбулу судебного приговора) «во главе с вождем партия и рабочего класса тов. Сталиным достигла неслыханных успехов в деле социалистического строительства». Правда, эти «неслыханные успехи» привели прежде всего к нравственному и физическому уничтожению большой части крестьянства из-за сталинской политики принудительной коллективизации. Крестьяне не могли уже кормить страну, и Сталин объявляет им настоящую войну, в чем нетрудно убедиться, прочитав его выступление на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 11 января 1933 года, где он, во-первых, буквально разносит местные партийные и советские органы, разрешающие колхозам создавать различные хлебные фонды: для собственных нужд, фуражный, страховой. А во-вторых, сообщает, что в колхозы проникли враги и используют их (колхозы) для борьбы с Советской властью. 7 августа 1932 года Сталин лично пишет документ, названный в народе «законом о пяти колосках», согласно которому за несколько унесенных с поля колосьев виновного ожидало тюремное заключение и даже расстрел… за расхищение социалистической собственности.

Анализируя политику того времени, еще не смея назвать ее сталинской, Матэ Залка в дневнике за 11 — 13 июня 1932 года (отрывки из него опубликованы только в 1988 году) писал: «Признаки тяжелого заболевания налицо. Украина, несмотря на нормальный урожай, обречена на голод». А в записи за 13 августа того же года встречаем такие горькие слова писателя-интернационалиста: «Мы боимся сказать правду. Никто не смеет начать первым. Между городом и деревней партия вбивает клин».

И вот в такое время Ореховский райком партии возглавил 29-летний рабочий из города Никополя Василий Петрович Головин. Он, как и другие члены бюро райкома и активисты, видел, что если не оставить в колхозах хотя бы прожиточный минимум хлеба, посевной фонд, это приведет к массовому голоду, к вымиранию людей. Об этом они постоянно говорят руководителям области (первым секретарем был М. М. Хатаевич), пишут руководителям республики. Но ответ один: «хлеб — государству!»

Уполномоченным по хлебозаготовкам на Украину прибывает с неограниченным полномочиями «ближайший соратник)» Сталина — Молотов. Такая же цепная реакция идет от ЦК КП(б)У в области и районы, а оттуда — в села и хутора.

…Но, как гласит приговор, некоторые уполномоченные отказывались ехать реализовывать планы, а другие, как подсудимые Ордельян, Пригода, Скичко, Медвидь, Вялых, Андрющенко и Луценко, не проводили работы по сдаче хлеба.

«Сам Головин, — говорится в приговоре, — ездил по колхозам, созывал партийные собрания и там, агитируя за принятие планов, говорил, что «РПК (райпарткому.— И. И.) известно, что планы нереальны, но план нужно принять, выполнить на 40— 50 процентов, а там на нет и суда нет».

Ошибался Василий Петрович, пытаясь хоть таким образом оставить последний кусок хлеба у крестьянских детей. И на нет был суд. Сталинский суд. Позволю себе обратиться к странице «Правды» за 16 сентября 1988 года «Коллективизация: как это было». Вот о чем она свидетельствует: «Когда Сталину доложили, что руководителя Ореховского района Днепропетровской области разрешили колхозам оставить себе фонды на посев, засыпать страхфонд, он впал в неистовый гнев. 7 декабря 1932 года за его подписью всем партийным органам был разослан циркуляр, в котором Сталин объявил этих руководителей «обманщиками партии и жуликами, которые искусно проводят кулацкую политику под флагом своего «согласия» с генеральной линией партии». Он потребовал «немедленно арестовать и наградить их по заслугам, то есть дать им от 5 до 10 лет тюремного заключения каждому».

Так что выездная сессия Днепропетровского областного суда действовала не именем республики, а выполняла «высочайшее указание вождя» и даже перевыполнила.

Государственный агроном райземуправления Анистрат Иван Андреевич был приговорен к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу, секретарь райкома партия Головин Василий Петрович, председатель райисполкома Паламарчук Михаил Сергеевич (он на суде был со значком члена ВУЦИК — высшего законодательного органа Украины.—И. Н.), председатель РКК — РКИ Ордельян Федор Елисеевич, заведующий РЗУ Луценко Иван Иванович, председатель райколхозсоюза Пригода Иван Андреевич были осуждены на 10 лет «лагерей отдельного назначения в далеких местностях Союза». На сроки от трех до восьми лет пребывания в таких лагерях были осуждены члены райкома директор МТС Г. Т. Медвидь, заведующий организационным отделом райкома Е. Е. Скичко, редактор районной газеты «Ленинським шляхом» («Ленинским путем») И. И. Андрющенко, заместитель председателя райисполкома Ф. С. Вялых, заведующий филиалом «Заготзерно» С.В. Бурковский, председатель Егорьевского сельсовета Д. М. Бутовицкий, секретарь Юрковской партячейки А, П. Гришко, государственный агроном района А. Л. Мохнорыло — всего 14 человек.

Можно только удивляться, что этот суд освободил из-под стражи двух подсудимых—участкового агронома И. М. Демьяненко и женорга райкома М. В. Базилевич-Скипян. Они остались живыми. И благодаря Марии Владимировне Базилевич-Скипян, прикованной к постели, но еще живой свидетельнице тех событий, я узнал подробности.

Учиненным судом над райкомом не закончился этот процесс. Как свидетельствует бывший заведующий отделом пропаганды и культуры Ореховского райкома Г. Л. Семенов, «из районной партийной организации был исключен каждый третий коммунист» (среди них и сам Григорий Лаврентьевич — ныне пенсионер союзного значения). Многие из них были осуждены, многие, как н беспартийные, умерли от голода зимой и весной 1933 года. Пишу «многие», так как точных сведений ни по району, ни по республике, ни по стране до сих пор не опубликовано.

Но поверим снова Матэ Залка, записавшему 6 марта 1933 года в дневнике:

«В стране миллионы голодающих, Гадко коммунисту, который видит ошибки и не может об этом сказать».

И поверим экономистам, располагающим данными о том, что в 1932 году из страны было экспортировано столько хлеба, сколько хватило бы, чтобы спасти от голода десять миллионов человек.

А какой ценой был добыт хлеб на экспорт, свидетельствует этот суд над райкомом, над коммунистами, которые сделали робкую попытку не дать смерти дотянуться до шеи кормильца страны. Но не смогли.

Да, все они реабилитированы в шестидесятых годах. Но в живых, наверное, уже никого не осталось, за исключением названных мной выше М. В. Базилевич-Скипян —члена КПСС с 1927 года и Г. Л. Семенова — члена КПСС с 1925 года. Но память-то должна жить и о тех, кого нет.

Статья опубликована в газете «Неделя», 1989, №30.
Сканирование и обработка: Вадим Плотников.

=============================================================================

 

Метки: , , ,

Голод 1932—1933 годов в деревнях Поволжья


Виктор Кондрашин

Одной из самых трагических страниц в истории поволжской деревни явился голод 1932—1933 годов. Долгое время эта тема была запретной для исследователей. Когда запреты были сняты, появились первые публикации, касающиеся этой темы [1]. Однако до сих пор не использовались для ее раскрытия нетрадиционные для историков источники. Это хранящиеся в архивах ЗАГС Саратовского и Пензенского облисполкомов и 31 архиве ЗАГС райисполкомов указанных областей книги записей актов гражданского состояния о смерти, рождении и браке за период с 1927 по 1940 г. по 582 сельским Советам. Кроме того, в 46 деревнях 28 сельских районов Саратовской и Пензенской областей был проведен с использованием специально составленной анкеты «Свидетель голода 1932—1933 годов в деревне Поволжья» опрос испытавших на себе все его тяготы и невзгоды. Она содержит три группы вопросов: причины голода, жизнь деревни во время голода, последствия голода. Всего получено и обработано 277 анкет.

Районы Саратовской и Пензенской областей занимают примерно треть Поволжья. В начале 30-х годов их территория была разделена между Нижне-Волжским и Средне-Волжским краями; на значительной части современной территории Саратовской области располагались кантоны Автономной республики Немцев Поволжья (НП АССР). Специализировавшаяся на производстве зерна и являвшаяся одним из наиболее плодородных регионов страны, эта часть Поволжья в 1932—1933 гг. оказалась во власти голода. Смертность на территории всех исследованных сельских Советов в 1933 г. по сравнению с ближайшими предыдущими и последующими годами резко возросла. В 40 бывших районах Нижне-Волжского и Средне-Волжского краев в среднем в 1933 г. по сравнению с 1927—1932 и 1934—1935 гг. она повысилась в 3,4 раза. Такой скачок мог быть вызван лишь одной причиной — голодом.

Известно, что в голодающих районах из-за отсутствия нормальной пищи люди вынуждены были питаться суррогатами и это приводило к росту смертности от болезней органов пищеварения. Актовые книги за 1933 г. показывают резкое ее увеличение (в 2,5 раза). В графе «причина смерти» появились записи: «от кровавого поноса», «от геморройного кровотечения вследствие употребления суррогата», «от отравления затирухой», «от отравления суррогатным хлебом». Значительно увеличилась смертность и в связи с такими причинами, как «воспаление кишечника», «желудочная боль», «болезнь живота» и т. д.

Другим фактором, вызвавшим рост смертности в 1933 г. в данном районе Поволжья, стали инфекционные болезни: тиф, дизентерия, малярия и др. Записи в актовых книгах позволяют говорить о возникновении здесь очагов эпидемий тифа и малярии. В с. Кожевино (Нижне-Волжского края) в 1933 г. из 228 умерших 81 умер от тифа и 125 — от малярии, О масштабах трагедии села говорят следующие цифры: в 1931 г. там умерло от тифа и малярии 20 человек, в 1932 г. — 23, а в 1933 г. — свыше 200 [2]. Острые инфекционные (тиф, дизентерия) и массовые инвизионные (малярия) заболевания всегда сопутствуют голоду.

В актовых книгах обозначены и другие причины смерти населения в 1933 г., отсутствовавшие в прошлом, а теперь определявшие рост смертности и прямо указывающие на голод: многие крестьяне умерли «от голода», «от голодовки», «от бесхлебия», «от истощения организма на почве голодания», «с недоедания хлеба», «от голодной смерти», «от голодных отеков», «от полного истощения организма на почве недостаточного питания» и т. д. В с. Алексеевка из 161 умершего 101 погиб от голода [3].

Из 61 861 акта о смерти, имеющегося в просмотренных актовых книгах, голод в качестве непосредственной ее причины отмечают лишь 3043 акта на территории 22 из 40 обследованных районов. Это, однако, не означает, что в остальных районах в 1933 г. никто не умер от голода, напротив, и здесь резкий скачок смертности свидетельствует об обратном. Несоответствие записи в актах о смерти и реальной ее причины объясняется тем, что на работу органов ЗАГС в голодающих районах влияла общая политическая обстановка в стране. Устами Сталина на всю страну и на весь мир заявлялось, что в 1933 г. «колхозники забыли о разорении и голоде» и поднялись «на положение людей обеспеченных» [4].

В этих условиях большинство работников загсов, регистрировавших смерти, просто не вписывали запретное слово «голод» в соответствующую графу. О том, что оно было недозволенным, свидетельствует распоряжение ОГПУ г. Энгельса городскому загсу о запрещении в 1932—1933 гг. фиксировать диагноз «умер от голода». Обосновывалось это тем, что «контрреволюционные элементы», якобы засорявшие статистический аппарат, «пытались всякий случай смерти мотивировать голодом, в целях сгущения красок, необходимого для определенных антисоветских кругов» [5]. Работники загсов при регистрации умерших от голода были вынуждены подменять причину смерти. По Сергиевскому сельсовету в 1933 г. 120 из 130 умерших были зарегистрированы умершими «по неизвестным причинам». Если учесть, что в 1932 г. там умерло всего 24 человека и причины их смерти были в актовых книгах точно определены, а на следующий год смертность возросла более чем в 5 раз, то напрашивается вывод о наступлении сильного голода, жертвами которого стали умершие по «неизвестным причинам» [6].

Факт наступления голода в 1932—1933 гг. в исследуемых районах подтверждается и таким демографическим показателем, всегда свидетельствующим о голоде, как падение рождаемости. В 1933—1934 гг. рождаемость здесь существенно упала по сравнению с ближайшими предыдущими годами. Если в 1927 г. на территории Первомайского сельсовета было зарегистрировано 148 рождений, в 1928 г. — 114, в 1929 г. —108, в 1930 г. — 77, в 1931 г. — 92, в 1932 г. — 75, то в 1933 г. всего 19, а в 1934 г. — 7 рождений [7].

В Новобурасском, Энгельсском, Ровенском, Красноармейском, Марксовском, Дергачевском, Озинском, Духовницком, Петровском, Балтайском, Базарно-Карабулакском, Лысогорском, Ершовском, Ртищевском, Аркадакском, Турковском, Романовском, Федоровском, Аткарском, Самойловском районах Саратовской обл. и в Камешкирском, Кондольском, Някольском, Городищенском и Лопатинском районах Пензенской обл. в 1933—1934 гг. рождаемость упала в 3,3 раза по сравнению с ее средним уровнем за 1929—1932 годы. Причинами этого явления были высокая смертность во время голода потенциальных родителей; отток взрослого населения, уменьшивший число потенциальных родителей; снижение у взрослого населения способности к воспроизводству потомства вследствие физического ослабления организма в результате голодания.

Повлиявшая на уровень рождаемости в 1933—1934 гг. повышенная смертность в 1933 г. такой категории потенциальных родителей, как молодежь, подтверждается значительным уменьшением в те годы в сельской местности числа зарегистрированных браков. Например, число браков, зарегистрированных в 1927—1929 гг. в Петровском, Аткарском, Ровенском, Калининском, Марксовском, Балашовском, Ершовском, Турковском, Аркадакском районах Саратовской обл. уменьшилось в среднем в 2,5 раза.

Эпицентр голода, характеризующийся наивысшим уровнем смертности и самой низкой рождаемостью, находился, видимо, на территории Саратовской обл., на Правобережье и в левобережных кантонах Автономной республики Немцев Поволжья. В 1933 г. уровень смертности сельского населения на Правобережье по сравнению со средним уровнем смертности в 1927—1932 и 1934—1935 гг. увеличился в 4,5 раза, на Левобережье — в 2,6 раза, на территории исследованных районов НП АССР — в 4,1 раза. Рождаемость в 1933—1934 гг. по сравнению с ее средним уровнем в 1929—1932 гг. упала на Правобережье в 4 раза, на Левобережье — в 3,8 раза, в районах НП АССР — в 7,2 раза. В результате голода были существенно подорваны жизненные силы поволжской деревни. Об этом свидетельствует резкое падение рождаемости во многих саратовских и пензенских деревнях: судя по записям в актовых книгах, во многих деревнях уже не игралось столько свадеб и не рождалось столько детей, сколько в предшествующие коллективизации и голоду годы.

Голод 1932—1933 гг. оставил глубокий след в народной памяти. «В тридцать третьем году всю поели лебеду. Руки, ноги опухали, умирали на ходу», — вспоминали старожилы саратовских и пензенских деревень частушку, в которой отразилась народная оценка этой трагедии. В ходе анкетного опроса 99,9% подтвердили наличие голода в 1932—1933 гг., подтверждают и то, что он был слабее голода 1921—1922 гг., но сильнее голода 1946—1947 годов. Во многих районах масштабы голода были очень велики. Такие деревни, как Ивлевка Аткарского района, Старые Гривки Турковского района, колхоз им. Свердлова Федоровского кантона НП АССР, почти полностью вымерли. «В войну не погибло столько в этих деревнях, сколько погибло во время голода», — вспоминали очевидцы.

Во многих деревнях были общие могилы (ямы), в которых, нередко без гробов, иногда целыми семьями хоронили умерших от голода. У 80 из более 300 опрошенных во время голода умерли близкие родственники. Очевидцами были засвидетельствованы факты людоедства в таких селах, как Симоновка, Новая Ивановка Баландинского района, Ивлевка — Аткарского, Залетовка — Петровского, Огаревка, Новые Бурасы — Новобурас-ского, Ново-Репное — Ершовского, Калмантай — Вольского районов, Шумейка — Энгельсского и Семеновка — Федоровского кантонов НП АССР, Козловка — Лопатинского района.

Американский историк Р. Конквест высказал суждение, что на Волге голод разразился «в районах, частично населенных русскими и украинцами, но больше всего поражены были им немецкие поселения». На этом основании он делает вывод, что НП АССР, «видимо, и была главной мишенью террора голодом» [8]. Действительно, в 1933 г. уровень смертности сельского населения в исследованных районах этой республики был очень высоким, а рождаемость в этом и последующих годах резко упала. О сильном голоде, фактах массовой смертности населения сообщала в специальном письме Сталину бригада писателей во главе с Б. Пильняком, вероятно, побывавшая там в 1933 году [9]. В голодающих кантонах были зафиксированы факты людоедства [10]. Воспоминания о голоде как немцев, так и представителей других национальностей, проживавших в то время на территории республики, говорят о массовом голоде, наступившем там в 1932—1933 годах.

Сравнительный анализ анкетных данных, полученных в результате опроса свидетелей голода в мордовском с. Осановка Балтайского р-на, мордовско-чувашском с. Еремкино Хвалынского р-на, чувашском с. Калмантай Вольского р-на, татарском с. Осиновый Гай и литовском с. Черная Падина Ершовского р-на, в украинских селах Шумейка Энгельсского и Семеновка Федоровского кантонов и в 40 русских селах, показал, что острота голода была очень сильна не только в районах НП АССР, но и во многих саратовских и пензенских деревнях, расположенных вне ее границ.

«Что это было: организованный голод или засуха?», — этот вопрос прозвучал в письме в редакцию журнала «Вопросы истории» А. А. Орловой [11]. Наступление голода в Поволжье, в том числе в исследуемых районах, обычно (в 1921 и 1946 гг.) было связано с засухами и недородами. Засуха здесь явление закономерное. 75% опрошенных отрицали наличие сильной засухи в 1932—1933 гг.; остальные указали, что засуха была в 1931 и 1932 гг., но не такая сильная, как в 1921 и 1946 гг., когда привела к недороду и голоду. Специальная литература в основном подтверждает оценку климатических условий 1931—1933 гг., данную свидетелями голода. В публикациях на эту тему при перечислении длинного ряда засушливых лет в Поволжье 1932 и 1933 гг. выпадают. Засуху, среднюю по принятой классификации и более слабую, чем засухи 1921, 1924, 1927, 1946 гг., ученые отмечают только в 1931 году. Весна и лето 1932 г. были обычными для Поволжья: жаркими, местами с суховеями, не идеальными для посевов, особенно в Заволжье, но в целом погода оценивается специалистами как благоприятная для урожая всех полевых культур [12]. Погода, конечно, влияла на снижение урожайности зерновых, но массового недорода в 1932 г. не было.

Опрошенные старожилы саратовских и пензенских деревень засвидетельствовали, что, несмотря на все издержки коллективизации (раскулачивание, лишившее деревню тысяч опытных хлеборобов; резкое сокращение численности скота в результате его массового убоя и т. д.), в 1932 г. все же удалось вырастить урожай, вполне достаточный, чтобы прокормить население и не допустить массового голода. «Хлеб в деревне в 1932 г. был», — вспоминали они. В1932 г. валовой сбор зерновых культур по всем секторам сельского хозяйства в Нижне-Волжском крае составил 32 388,9 тыс. ц, лишь на 11,6% менше, чем в 1929 г.; в Средне-Волжском крае —45 331,4 тыс. ц, даже на 7,5% больше, чем в 1929 году [13]. В целом урожай 1932 г. был средним за последние годы. Его было вполне достаточно, чтобы не только не допустить массового голода, но и определенную часть сдать государству.

Коллективизация, существенно ухудшившая материальное положение крестьянства и приведшая к общему упадку сельского хозяйства, однако массового голода в данном районе Поволжья не вызвала. В 1932—1933 гг. он наступил не вследствие засухи и недорода, как это было прежде в Поволжье, и не из-за сплошной коллективизации, а в результате принудительных сталинских хлебозаготовок. Это был первый в истории поволжской деревни искусственно организованный голод.

Лишь 5 из более чем 300 опрошенных очевидцев событий 1932—1933 гг. не признавали связи хлебозаготовок с наступлением голода. Остальные либо назвали их в качестве главной причины трагедии, либо не отрицали их негативного влияния на продовольственное положение деревни. «Голод был потому, что хлеб сдали», «весь, до зерна, под метелку государству вывезли», «хлебозаготовками нас мучили», «продразверстка была, весь хлеб отняли», — говорили крестьяне.

К началу 1932 г. деревня была ослаблена коллективизацией, хлебозаготовками 1931 г., не совсем благоприятными погодными условиями прошедшего года, вызвавшими в некоторых районах недород. Многие крестьяне уже тогда голодали. Очень тяжело проходили основные сельскохозяйственные работы. Начался интенсивный уход крестьян в города, другие районы страны, напоминавший бегство. И в этой ситуации руководство страны, которому было известно о положении в Поволжье, утвердило в 1932 г. явно завышенные планы хлебозаготовок для Нижней и Средней Волги. При этом не учитывались трудности организационно-хозяйственного становления только что созданных колхозов, о чем красноречиво свидетельствовали массовые протесты председателей колхозов и сельсоветов, районных партийных и советских органов, направляемые краевому руководству.

Несмотря на энергичные усилия партийно-хозяйственного руководства, практиковавшего в сентябре — ноябре снятие с работы и исключение из партии руководителей районов, «срывавших план»; занесение на «черные доски» не выполняющих план колхозов, населенных пунктов, районов; объявление им экономического бойкота и другие меры, планы хлебозаготовок не выполнялись [14]. Ситуация изменилась в декабре 1932 г., когда в регион по указанию Сталина прибыла комиссия ЦК ВКП(б) по вопросам хлебозаготовок во главе с секретарем ЦК партии П. П. Постышевым. Думается, что оценка работы этой комиссии и ее председателя, которая имеется в литературе [15], требует уточнения, если не пересмотра.

Комиссия и лично Постышев (так же как В. М. Молотов, побывавший на Украине, и Л. М. Каганович — на Украине и Северном Кавказе) несут ответственность за искусственно организованный голод в рассматриваемом районе Поволжья. Именно под давлением комиссии ЦК ВКП(б) (в ее состав кроме Постышева входили Зыков, Гольдин и Шкляр) местное руководство, опасаясь репрессий за срыв хлебозаготовок, чтобы выполнить план, пошло на изъятие хлеба, заработанного колхозниками на трудодни и имевшегося у единоличников. Это в конечном итоге и привело к массовому голоду в деревне [16].

О методах работы Постышева и его комиссии, требовавших любой ценой выполнить план хлебозаготовок, говорят следующие факты. Только в декабре 1932 г. за невыполнение плана хлебозаготовок решениями бюро Нижне-Волжского крайкома партии, на заседаниях которого присутствовали члены комиссии ЦК и сам Постышев, были сняты с работы 9 секретарей райкомов и 3 председателя райисполкомов [17]; многих впоследствии исключили из партии и отдали под суд. Во время совещаний с местным партийно-хозяйственным активом по вопросам хлебозаготовок (об этом рассказали участники таких совещаний в г. Балашове И. А. Никулин и П. М. Тырин) прямо в зале, где проходили эти заседания, по указанию Постышева, за невыполнение плана хлебозаготовок снимали с работы секретарей райкомов партии и работники ОГПУ арестовывали председателей колхозов. На словах, в печати Постышев выступал против изъятия хлеба у выполнивших план колхозов, против нарушения законности во время проведения хлебозаготовок, на деле же занимал жесткую позицию, которая толкала местное руководство на противозаконные меры в отношении тех, кто не выполнял план.

В конце декабря 1932 — начале января 1933 г. началась настоящая война против колхозов и единоличных хозяйств, не выполнявших план. В решении бюро Нижне-Волжского крайкома партии от 3 января указывалось: «Крайком и крайисполком требуют от райисполкомов и райкомов районов, сорвавших план, безусловного выполнения плана хлебозаготовок к 5 января, не останавливаясь перед дополнительными заготовками в колхозах, выполнивших план, допуская частичный возврат от колхозников авансов» [18]. Районным советским органам было разрешено начать проверку «расхищенного хлеба» колхозниками и единоличниками [19].

О том, каким образом в саратовских и пензенских деревнях выполнялись данные директивы, говорят многочисленные свидетельства очевидцев. У крестьян отбирали хлеб, заработанный на трудодни, в том числе и оставшийся с прошлых лет; хлеб на трудодни не выдавали; вывозили семенной хлеб. Нередко в ходе хлебозаготовок к крестьянам применялось насилие. В с. Боцманово Турковского района уполномоченный по хлебозаготовкам из Балашова Шевченко, чтобы «выбить» хлеб, посадил в амбар под замок почти все село (свидетельствует М. Е. Дубровин, проживающий в рабочем поселке Турки Саратовской обл.). «Приходили, хлеб силком забирали и увозили», «дали, а потом отобрали», «ходили по домам, забирали хлеб и картошку; тех, кто противился, сажали на ночь в амбар», «из печки [хлеб] вытаскивали», — вспоминали старожилы саратовских и пензенских деревень.

Чтобы выполнить план, хлеб вывозили не только на лошадях, но и на коровах. Председателю Студено-Ивановского колхоза Турковского района М. А. Горюнову (проживает в Турках) уполномоченный по хлебозаготовкам приказал выделить колхозных лошадей для оказания помощи соседнему колхозу в вывозе хлеба. Лошади сделали два рейса, прошли свыше 100 км; посылать их в третий рейс председатель не соглашался: «Угробим лошадей!» Его заставили подчиниться, и вскоре 24 лошади пали. Председателя отдали под суд за то, что он отказался признать виновными в гибели лошадей колхозных конюхов (мол, плохо кормили), как ему советовал уполномоченный. Применялось насилие и при выполнении плана засыпки семян в общественные амбары. Местные активисты нередко ходили по дворам и искали хлеб; все, что находили, отбирали.

Организаторы заготовок объясняли крестьянам, что хлеб пойдет рабочему классу и Красной Армии, но в деревне ходили упорные слухи, что на самом деле хлеб отбирают для того, чтобы вывезти его за границу. Именно тогда в деревне появились невеселые частушки, поговорки: «Рожь, пшеницу отправили за границу, а цыганку-лебеду — колхозникам на еду», «Дранку, барду, кукурузу — Советскому Союзу, а рожь, пшеницу отправили за границу», «Наша горелка хлебородная — хлеб отдала, сама голодная». Хлебозаготовки и наступивший голод многие крестьяне связывали с именами Сталина и Калинина. «В 1932 году Сталин сделал засыпь, поэтому и наступил голод», — говорили в деревнях. В частушках, за пение которых грозило тюремное заключение, звучали слова: «Когда Ленин был жив, нас кормили. Когда Сталин поступил, нас голодом морили».

В 1933 г. в поволжской деревне ходили слухи, что проводится «сталинская выкачка золота»: голодовка сделана для того, чтобы через магазины Торгсина за бесценок, в обмен на продукты питания отобрать у населения золото, серебро, другие ценности. Организацию голода с помощью хлебозаготовок крестьяне объясняли стремлением Калинина наказать их за нежелание добросовестно работать в колхозах, приучить крестьян к колхозам. В саратовских и пензенских деревнях в 1933 г. шла молва, что подобно известному дрессировщику Дурову, который голодом приучал животных к повиновению, Калинин решил голодом приучить крестьян к колхозам: перенесут голод, значит, привыкнут к колхозам, будут лучше работать и ценить колхозную жизнь.

В ходе хлебозаготовок 1932 г., обрекавших деревню на голод, открытого массового сопротивления крестьян не было. Большинство опрошенных объясняло это страхом перед властью и верой в то, что государство окажет помощь деревне. И все-таки исключения встречались. В дер. Красный Ключ Ртищевского р-на, свидетельствует С. Н. Федотов (проживает в г. Ртищево Саратовской обл.), узнав о решении вывезти семенной хлеб, у амбара, где он хранился, собралась почти вся деревня; крестьяне сорвали замок и зерно разделили между собой. В с. Потьма того же района (рассказал проживающий в г. Ртищево И. Т. Артюшин) произошло массовое выступление крестьян, которое было подавлено милицией.

Основными формами протеста крестьян против принудительных хлебозаготовок стали скрытые действия: нападения на «красные обозы», вывозившие хлеб из деревень, воровство хлеба с этих обозов, разборка мостов. Отдельные крестьяне открыто высказывали организаторам хлебозаготовок недовольство; к ним применялись репрессивные меры (свидетельства М. А. Федотова из рабочего поселка Новые Бурасы, С. М. Берденкова из дер. Трубечино, Турковского р-на, А. Г. Семикина из рабочего поселка Турки Саратовской обл.).

Таким образом, данные архивных документов и опросы очевидцев событий свидетельствуют: принудительные хлебозаготовки 1932 г. оставили поволжскую деревню без хлеба и стали главной причиной трагедии, которая разыгралась там в 1933 году. Вызванный проведенными с нарушением закона и морали хлебозаготовками массовый голод, унесший десятки тысяч крестьянских жизней и подорвавший здоровье оставшихся в живых, является одним из тягчайших преступлений сталинщины, ее организованной антигуманной акцией.

Опубликовано в журнале «Вопросы истории», № 6, 1991. — С. 176-181.
OCR: Владимир Шурыгин

=========================================================================

Примечания

1. См., напр., ЗЕЛЕНИН И. Е. О некоторых «белых пятнах» завершающего этапа сплошной коллективизации. — История СССР, 1989, № 2, с. 16—17; Проблемы устной истории в СССР (тезисы научной конференции 28—29 ноября 1989 г. в г. Кирове). Киров. 1990, с. 18—22.

2. Архив ЗАГС Петровского райисполкома Саратовской области, актовые книги о смерти по Кожевинскому сельсовету за 1931—1933 годы.

3. Архив ЗАГС Новобурасского райисполкома Саратовской области, актовая книга о смерти по Ново-Алексеевскому сельсовету за 1933 год.

4. Ленин и Сталин о труде. М. 1941, с. 547, 548, 554, 555.

5. Центральный государственный архив народного хозяйства (ЦГАНХ) СССР, ф. 8040, оп. 8, д. 5, лл. 479, 486.

6. Архив ЗАГС Аркадакского райисполкома Саратовской области, актовые книги о смерти по Сергиевскому сельсовету за 1932—1933 годы.

7. Архив ЗАГС Ртищевского райисполкома Саратовской области, книги записей актов гражданского состояния о рождении по Первомайскому сельсовету за 1927—1934 годы.

8. КОНКВЕСТ Р. Жатва скорби. Советская коллективизация и террор голодом. Лондон. 1988, с. 409, 410.

9. ЦГАНХ СССР, ф. 8040, оп. 8, д. 5, лл. 479-481, 483, 485, 486, 488.

10. Центральный партийный архив Института марксизма-ленинизма при-ЦК КПСС (ЦПА ИМЛ), ф. 112, оп. 34, д. 19, л. 20.

11. Вопросы истории, 1988, № 12, с. 176—177.

12. Суховеи, их происхождение и борьба с ними. М. 1957, с. 33; Засухи в СССР, их происхождение, повторяемость и влияние на урожай. Л. 1958, с. 38,45,50,166—169; КАБАНОВ П. Г. Засухи в Саратовской области. Саратов. 1958, с. 2; Климат юго-востока Европейской части СССР. Саратов. 1961, с. 125; КАБАНОВ П. Г., КАСГРОВ В. Г. Засухи в Поволжье. В кн: Научные труды НИИ сельского хозяйства Юго-Востока. Вып. 31. [Саратов]. 1972, с. 137; Сельское хозяйство СССР. Ежегодник. 1935. М. 1936, с. 270—271.

13. Сельское хозяйство СССР. Ежегодник. 1935, с. 270—271.

14. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 21, д. 2550, лл. 29 об., 305; д. 3757, л. 161; д. 3767, л. 184; д. 3768, лл. 70, 92; д. 3781, л. 150; д. 3782, л. 11; Волжская коммуна, 12—14. XI. 1932; Поволжская правда, 15,29. X. 1932; Саратовский рабочий, 2.1. 1933; Борьба, 30. XI. 1932.

15. См. История СССР, 1989, № 2, с. 16—17.

16. ЦПА ИМЛ, ф. 17, оп. 21, д. 3769, л. 9; д. 3768, лл. 139,153.

17. Там же, д. 3768, лл. 118 об., 129,130 об., 148,153.

18. Там же, д. 3769, л. 9.

19. Там же, д. 3768, лл. 139,153.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Открытое письмо Сталину


Я правду о тебе порасскажу такую,
Что хуже всякой лжи…

Сталин, вы объявили меня «вне закона». Этим актом вы уравняли меня в правах – точнее, в бесправии – со всеми советскими гражданами, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.

Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вам не поможет, если награждённый орденом, уважаемый революционер-народоволец Н.А. Морозов подтвердит, что именно за такой «социализм» он провел пятьдесят лет своей жизни под сводами Шлиссельбургской крепости.

Стихийный рост недовольства рабочих, крестьян, интеллигенции властно требовал крутого политического маневра, подобно ленинскому переходу к нэпу в 1921 году. Под напором советского народа вы «даровали» демократическую конституцию. Она была принята всей страной с неподдельным энтузиазмом.

Честное проведение в жизнь демократических принципов демократической конституции 1936 года, воплотившей надежды и чаяния всего народа, ознаменовало бы новый этап расширения советской демократии.

Но в вашем понимании всякий политический манёвр – синоним надувательства и обмана. Вы культивируете политику без этики, власть без честности, социализм без любви к человеку.

Что сделали вы с конституцией, Сталин?

Испугавшись свободы выборов, как «прыжка в неизвестность», угрожавшего вашей личной власти, вы растоптали конституцию, как клочок бумаги, выборы превратили в жалкий фарс голосования за одну единственную кандидатуру, а сессии Верховного Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя. В промежутках между сессиями вы бесшумно уничтожали «зафинтивших» депутатов, насмехаясь над их неприкосновенностью и напоминая, что хозяином земли советской является не Верховный Совет, а вы. Вы сделали всё, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали социализм. Вместо того, чтобы пойти по линии намеченного конституцией поворота, вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Постепенно заменив диктатуру пролетариата режимом вашей личной диктатуры, вы открыли новый этап, который в истории нашей революции войдёт под именем «эпохи террора».

Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста, никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели.

Как во время извержения вулкана огромные глыбы с треском и грохотом рушатся в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и падают в пропасть.

Вы начали кровавые расправы с бывших троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, потом перешли к истреблению старых большевиков, затем уничтожили партийные и беспартийные кадры, выросшие в гражданской войне, вынесшие на своих плечах строительство первых пятилеток, и организовали избиение комсомола.

Вы прикрываетесь лозунгом борьбы «с троцкистско-бухаринскими шпионами». Но власть в ваших руках не со вчерашнего дня. Никто не мог «пробраться» на ответственный пост без вашего разрешения.

Кто насаждал так называемых «врагов народа» на самые ответственные посты государства, партии, армии, дипломатии?

– Иосиф Сталин.

Прочитайте старые протоколы Политбюро: они пестрят назначениями и перемещениями только одних «троцкистско-бухаринских шпионов», «вредителей» и «диверсантов». И под ними красуется надпись – И. Сталин.

Вы притворяетесь доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-то карнавальные чудовища в масках.

– Ищите и обрящете козлов отпущения, – шепчете вы своим приближённым и нагружаете пойманные, обречённые на заклание жертвы своими собственными грехами.

Вы сковали страну жутким страхом террора, даже смельчак не может бросить вам в лицо правду.

Волны самокритики «не взирая на лица» почтительно замирают у подножия вашего пьедестала.

Вы непогрешимы, как папа! Вы никогда не ошибаетесь!

Но советский народ отлично знает, что за всё отвечаете вы, «кузнец всеобщего счастья».

С помощью грязных подлогов вы инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинения знакомые вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм.

Вы сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, М. Горький умер естественной смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос.

Зная, что всё это ложь, вы поощряете своих клеветников:

– Клевещите, клевещите, от клеветы всегда что-нибудь останется.

Как вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. Я и сейчас не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой. Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером. Я не верю и никогда не поверю в его сговор с Гитлером и Гессом.

Вы — повар, готовящий острые блюда, для нормального человеческого желудка они не съедобны.

Над гробом Ленина вы принесли торжественную клятву выполнить его завещание и хранить как зеницу ока единство партии. Клятвопреступник, вы нарушили и это завещание Ленина.

Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы.

А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко?

Вы арестовали их, Сталин.

Где старая гвардия? Её нет в живых.

Вы расстреляли её, Сталин.

Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей.

В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги.

Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию «Ленина-Сталина», которая служит удачным прикрытием вашего единовластия.

Вы создали её не на базе общей теории и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным для её членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением любви к Сталину.

Вы – ренегат, порвавший со вчерашним днём, предавший дело Ленина. Вы торжественно провозгласили лозунг выдвижения новых кадров. Но сколько этих молодых выдвиженцев уже гниёт в ваших казематах? Сколько из них вы расстреляли, Сталин?

С жестокостью садиста вы избиваете кадры, полезные, нужные стране. Они кажутся вам опасными с точки зрения вашей личной диктатуры.

Накануне войны вы разрушаете Красную Армию, любовь и гордость страны, оплот её мощи. Вы обезглавили Красную Армию и Красный Флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и гражданской войн, во главе с блестящим маршалом Тухачевским.

Вы истребили героев гражданской войны, которые преобразовали Красную Армию по последнему слову военной техники и сделали её непобедимой.

В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров.

Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров?

Вы арестовали их, Сталин.

Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная Армия стала ещё сильней.

Зная, что закон военной науки требует единоначалия в армии от главнокомандующего до взводного командира, вы воскресили институт военных комиссаров, который возник на заре Красной Армии и Красного Флота, когда у нас еще не было своих командиров, а над военным специалистами старой армии нужен был политический контроль.

Не доверяя красным командирам, вы вносите в Армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину.

Под нажимом советского народа вы лицемерно вскрываете культ исторических русских героев: Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь, что в будущей войне они помогут вам больше, чем казнённые маршалы и генералы.

Пользуясь тем, что вы никому не доверяете, настоящие агенты гестапо и японская разведка с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной вами воде, подбрасывая вам в изобилии подложные документы, порочащие самых лучших, талантливых и честных людей.

В созданной Вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнутрдела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят – или притворяются, что верят, – как неоспоримому доказательству.

Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа1 в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии – от шофера М. И. Казакова до военного атташе В. Т. Сухорукова.

Вы уничтожаете одно за другим важнейшие завоевание Октября. Под видом борьбы с текучестью рабочей силы вы отменили свободу труда, закабалили советских рабочих, прикрепив их к фабрикам и заводам. Вы разрушили хозяйственный организм страны, дезорганизовали промышленность и транспорт, подорвали авторитет директора, инженера и мастера, сопровождая бесконечную чехарду смещений и назначений арестами и травлей инженеров, директоров и рабочих как «скрытых, еще не разоблаченных вредителей».

Сделав невозможной нормальную работу, вы под видом борьбы с «прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать бичами и скорпионами жестоких и антипролетарских декретов.

Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских трудящихся, которых за малейшую провинность с волчьим паспортом увольняют с работы и выгоняют с квартиры.

Рабочий класс с самоотверженным героизмом нёс тягость напряжённого труда и недоедания, голода, скудной заработной платы, жилищной тесноты и отсутствия необходимых товаров. Он верил, что вы ведёте к социализму, но вы обманули его доверие. Он надеялся, что с победой социализма в нашей стране, когда осуществится мечта светлых умов человечества о великом братстве людей, всем будет житься радостно и легко.

Вы отняли даже эту надежду: вы объявили – социализм построен до конца. И рабочие с недоумением, шёпотом спрашивали друг друга: «Если это социализм, то за что боролись, товарищи?».

Извращая теорию Ленина об отмирании государства, как извратили всю теорию марксизма-ленинизма, вы устами ваших безграмотных доморощенных «теоретиков», занявших вакантные места Бухарина, Каменева и Луначарского, обещаете даже при коммунизме сохранить власть ГПУ.

Вы отняли у колхозных крестьян всякий стимул к работе. Под видом борьбы с «разбазариванием колхозной земли» вы разоряете приусадебные участки, чтобы заставить крестьян работать на колхозных полях. Организатор голода, грубостью и жестокостью неразборчивых методов, отличающих вашу тактику, вы сделали всё, чтобы дискредитировать в глазах крестьян ленинскую идею коллективизации.

Лицемерно провозглашая интеллигенцию «солью земли», вы лишили минимума внутренней свободы труд писателя, учёного, живописца. Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовство запуганной вами цензуры и понятная робость редакторов, за всё отвечающих своей головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать своё личное мнение, не отмеченное казённым штампом.

Вы душите советское искусство, требуя от него придворного лизоблюдства, но оно предпочитает молчать, чтобы не петь вам «осанну». Вы насаждаете псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает вашу пресловутую, набившую оскомину «гениальность».

Бездарные графоманы славословят вас, как полубога, «рождённого от Луны и Солнца», а вы, как восточный деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести.

Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично вам неугодных русских писателей. Где Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где Михаил Кольцов? Где Тарасов-Родионов? Где Галина Серебрякова, виновная в том, что была женой Сокольникова?

Вы арестовали их, Сталин.

Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг.

Я видел своими глазами рассылаемые советским библиотекам огромные списки книг, подлежащих немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был полпредом в Болгарии, то в 1937 г. в полученном мною списке обречённой огню литературе я нашёл мою книгу исторических воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году». Против фамилий многих авторов значилось: «Уничтожать все книги, брошюры, портреты».

Вы лишили советских учёных, особенно в области гуманитарных наук, минимума свободы научной мысли, без которого творческая работа учёного становится невозможной.

Самоуверенные невежды интригами, склоками и травлей не дают работать в лабораториях, университетах и институтах.

Выдающихся русских учёных с мировым именем — академиков Ипатьева и Чичибабина, вы на весь мир провозгласили «невозвращенцами», наивно думая их обесславить, но опозорили только себя, доведя до сведения всей страны и мирового общественного мнения постыдный для вашего режима факт, что лучшие учёные бегут из вашего «рая», оставляя вам ваши благодеяния: квартиру, автомобиль, карточку на обеды в совнаркомовской столовой.

Вы истребляете талантливых русских учёных.

Где лучший конструктор советских аэропланов, Туполев? Вы не пощадили даже его. Вы арестовали Туполева, Сталин!

Нет области, нет уголка, где можно было бы спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссёр, выдающийся деятель искусства Всеволод Мейерхольд не занимался политикой. Но вы арестовали и Мейерхольда, Сталин.

Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел.

Уничтожая везде и всюду золотой фонд нашей страны, её молодые кадры, вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих дипломатов.

В грозный час военной опасности, когда острие фашизма направлено против Советского Союза, когда борьба за Данциг и война в Китае – лишь подготовка плацдарма для будущей интервенции против СССР, когда главный объект германо-японской агрессии – наша Родина, когда единственная возможность предотвращения войны – открытое вступление Союза Советов в Международный блок демократических государств, скорейшее заключение военного и политического союза с Англией и Францией, вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь, как маятник, между двумя «осями».

Во всех расчетах вашей внешней и внутренней политики вы исходите не из любви к Родине, которая вам чужда, а из животного страха потерять личную власть. Ваша беспринципная диктатура, как гнилая колода, лежит поперёк дороги нашей страны. «Отец народов», вы предали побеждённых испанских революционеров, бросили их на произвол судьбы и предоставили заботу о них другим государствам. Великодушное спасение жизни не в ваших принципах. Горе побеждённым! Они вам больше не нужны.

Европейских рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства, вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними дверь нашей страны, которая на своих огромных просторах может гостеприимно приютить многие тысячи эмигрантов.

Как все советские патриоты, я работал, на многое закрывая глаза. Я слишком долго молчал. Мне было трудно рвать последние связи не с вашим обречённым режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл без малого 30 лет, а вы разгромили её в три года. Мне было мучительно больно лишаться моей Родины.

Чем дальше, тем больше интересы вашей личной диктатуры вступают в непрерывный конфликт и с интересами рабочих, крестьян, интеллигенции, с интересами всей страны, над которой вы измываетесь как тиран, дорвавшийся до единоличной власти.

Ваша социальная база суживается с каждым днём. В судорожных поисках опоры вы лицемерно расточаете комплименты «беспартийным большевикам», создаёте одну за другой привилегированные группы, осыпаете их милостями, кормите подачками, но не в состоянии гарантировать новым «калифам на час» не только их привилегий, но даже права на жизнь.

Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить.

Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов.

17 августа 1939 г.

Опубликовано: «Новая Россия» 1939г., также см. Неделя. 1988. № 26 и в кн.: Открывая новые страницы… Международные вопросы: события и люди / Сост. Н.В. Попов – М.: Политиздат, 1989. – с. 313-320.

========================================================================

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

О деле «союза марксистов-ленинцев»


Постановлениями коллегии ОГПУ в 1932—1933 гг. в несудебном порядке были привлечены к уголовной ответственности с назначением различных мер наказания M. Н. Рютин, М. С. Иванов, В. Н. Каюров, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, П. А. Галкин, В. И. Демидов, П. П. Федоров, Г. Е. Рохкин, П. М. Замятин, Н. И. Колоколов, В. Л. Лисянская, В. Б. Горелов, А. Н. Слепков, Д. П. Марецкий, Н. И. Васильев, Б. М. Пташный, Я. Э. Стэн, П. Г Петровский, И. С. Розенгауз, Я. В. Старосельский, Б. А. Карнаух, С. В. Токарев, М. И. Мебель, А. В. Каюров, П. А. Сильченко, И. Н. Боргиор, А. С. Зельдин, А. И. Козловский и M. Е. Равич-Черкасский.

Все они обвинялись в том, что в целях борьбы с Советской властью и восстановления капитализма в СССР создали контрреволюционную организацию «союз марксистов-ленинцев », подготовили программный документ этой организации и активно занимались антисоветской деятельностью.

Суть «дела» заключалась в следующем.

В начале 1932 г. M. Н. Рютин, бывший секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) г. Москвы, которого в 1930 г. ЦКК исключила из партии, как говорилось в решении, «за пропаганду правооппортунистических взглядов», а затем работавший экономистом «Союзэлектро», и старые большевики — В. Н. Каюров, член партии с 1900 г., руководитель плановой группы Центроархива, и М. С. Иванов, член партии с 1906 г., руководитель группы Наркомата рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, обеспокоенные широко распространившимися грубыми нарушениями внутрипартийной демократии, насаждением в руководстве партийными и государственными делами административно-командных методов, решили в письменной форме изложить свои взгляды на создавшуюся обстановку.

Непосредственным исполнителем этого стал M. Н. Рютин. В марте 1932 г. им были подготовлены проекты двух документов под названием «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» и обращение «Ко всем членам ВКП(б)». В редактировании этих материалов приняли участие М. С. Иванов, В. Н. Каюров и его сын, член партии с 1914 г., старший инспектор Наркомснаба СССР А. В. Каюров.

21 августа 1932 г. в деревне Головино под Москвой, на частной квартире члена партии электротехника стройтреста П. A. Сильченко (в его отсутствие) была проведена встреча с участием Мартемьяна Никитича Рютина, Михаила Семеновича Иванова, Василия Николаевича Каюрова, Александра Васильевича Каюрова и его коллеги Николая Ивановича Колоколова, Натальи Павловны Каюровой, секретаря правления «Союзмолоко», Павла Андриановича Галкина, директора 26-й Московской типографии, Петра Михайловича Замятина, инструктора треста «Нарпит» Краснопресненского района, Павла Платоновича Федорова, профессора Московского торфяного института, Василия Ивановича Демидова, начальника административно-хозяйственного отдела московского автозавода, Григория Евсеевича Рохкина, научного сотрудника ОГИЗа, Виктора Борисовича Горелова, директора треста «Киномехпрома» Союзкино, Бориса Михайловича Пташного, начальника управления Наркомснаба УССР, харьковчан Николая Ивановича Васильева, управляющего объединением «Гипрококс», и Семена Васильевича Токарева, заместителя управляющего объединением «Гипрококс».

Участники встречи обсудили вопросы:

1. Доклад M. Н. Рютина «Кризис партии и пролетарской диктатуры».

2. Утверждение платформы организации и воззвания.

3. Организационные вопросы (выборы).

Участники совещания приняли за основу платформу и обращение ко всем членам партии, доложенные M. Н. Рютиным. Утвержденные документы было решено передать на окончательное редактирование комитету, избранному на этом совещании в составе: М. С. Иванов — секретарь и члены комитета — В. Н. Каюров, П. А. Галкин, В. И. Демидов и П. П. Федоров. M. Н. Рютин, по его же просьбе, в состав комитета не вошел, как беспартийный и по причинам конспиративного характера. Было условлено дать создаваемой организации название «союз марксистов-ленинцев».

На втором заседании комитета, проходившем на квартире М. С. Иванова, было принято решение распространять программные документы «союза» среди членов партии путем личных контактов и рассылки почтой, выяснять их отношения к этим материалам. Так, вскоре с ними были ознакомлены Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Я. Э. Стэн [1] бывший секретарь Московского комитета ВКП(б) Н. А. Угланов[2] и ряд других лиц в Москве и Харькове. Всего комитет провел несколько заседаний, на которых подводились итоги распространения материалов «союза».

Анализ содержания «платформы» и так называемого манифеста «союза марксистов-ленинцев» — обращения «Ко всем членам ВКП(б)» — показывает, что в них давалась оценка тяжелого экономического положения, в котором оказалась страна из-за допущенных сталинским руководством перегибов в вопросах форсирования темпов индустриализации и сплошной коллективизации, сопровождавшихся насилиями над крестьянами, говорилось о необходимости демократизации внутрипартийной и государственной жизни, восстановления ленинских норм и принципов, об отказе от насильственной коллективизации, о стихийных проявлениях недовольства и восстаниях крестьян (Северный Кавказ, Закавказье, Сибирь, Украина) и рабочих некоторых промышленных центров (Иваново, Вичуга), делался вывод, что трудно ждать кардинальных изменений, пока во главе Центрального Комитета ВКП(б) находится И. В. Сталин. Шла речь о таких явлениях, как усиление бюрократизма, извращение сущности пролетарской диктатуры, принижение роли Советов, профсоюзов, комсомола. Для восстановления пролетарской диктатуры, ленинских принципов жизни и деятельности партии, повышения активности ее членов, выхода страны из тяжелого экономического положения предлагалось осуществить организационные изменения в руководстве партии, сместить И. В. Сталина с поста Генерального секретаря. И. В. Сталин характеризовался при этом как «великий агент, провокатор, разрушитель партии», «могильщик революции в России».

В принятом обращении «Ко всем членам ВКП(б)», в частности, говорилось:

«Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его кликой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана, клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола и поставил Советский Союз на край пропасти….Авантюристические темпы индустриализации, влекущие за собой колоссальное снижение реальной заработной платы рабочих и служащих, непосильные открытые и замаскированные налоги, инфляцию, рост цен и падение стоимости червонца; авантюристическая коллективизация с помощью невероятных насилий, террора, раскулачивания, направленного фактически главным образом против середняцких и бедняцких масс деревни, и, наконец, экспроприация деревни путем всякого рода поборов и насильственных заготовок привели всю страну к глубочайшему кризису, чудовищному обнищанию масс и голоду как в деревне, так и в городах… Всякая личная заинтересованность к ведению сельского хозяйства убита, труд держится на голом принуждении и репрессиях, насильственно созданные колхозы разваливаются. Все молодое и здоровое из деревни бежит, миллионы людей, оторванных от производительного труда, кочуют по стране, перенаселяя города, остающееся в деревне население голодает… В перспективе — дальнейшее обнищание, одичание и запустение деревни…

На всю страну надет намордник, бесправие, произвол и насилие, постоянные угрозы висят над головой каждого рабочего и крестьянина. Всякая революционная законность попрана!.. Учение Маркса и Ленина Сталиным и его кликой бесстыдно извращается и фальсифицируется. Наука, литература, искусство низведены до уровня низких служанок и подпорок сталинского руководства. Борьба с оппортунизмом опошлена, превращена в карикатуру, в орудие клеветы и террора против самостоятельно мыслящих членов партии. Права партии, гарантированные Уставом, узурпированы ничтожной кучкой беспринципных политиканов. Демократический централизм подменен личным усмотрением вождя, коллективное руководство — системой доверенных людей.

Печать, могучее средство коммунистического воспитания и оружие ленинизма, в руках Сталина и его клики стали чудовищной фабрикой лжи, надувательства и терроризирования масс. Ложью и клеветой, расстрелами и арестами… всеми способами и средствами они будут защищать свое господство в партии и стране, ибо они смотрят на них, как на свою вотчину.

Ни один самый смелый и гениальный провокатор для гибели пролетарской диктатуры, для дискредитации ленинизма не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики…».

14 сентября 1932 г. в ЦК ВКП(б) поступило заявление от членов ВКП(б) Н. К. Кузьмина[3] и Н. А. Стороженко[4], в котором сообщалось, что ими получено для ознакомления от А. В. Каюрова обращение «Ко всем членам ВКП(б)». Текст его прилагался. 15 сентября М. С. Иванов, В. Н. Каюров, А. В. Каюров, В. Б. Горелов, а потом M. Н. Рютин и другие лица, имевшие какое-либо отношение к деятельности или материалам «союза», были арестованы органами ОГПУ.

27 сентября 1932 г. Президиум ЦКК принял решение исключить из партии 14 человек, известных к этому моменту как участники организации «союза марксистов-ленинцев». В постановлении Президиума ЦКК (оно было подписано секретарем партколлегии ЦКК Е. М. Ярославским) ставилась задача:

«ЦКК предлагает ОГПУ выявить невыявленных еще членов контрреволюционной группы Рютина, выявить закулисных вдохновителей этой группы и отнестись ко всем этим белогвардейским преступникам, не желающим раскаяться до конца и сообщить всю правду о группе и ее вдохновителях, со всей строгостью революционного закона».

С учетом этой директивы органы ОГПУ еще больше активизировали свою работу. Круг привлекаемых к ответственности расширялся. Через несколько дней после решения Президиума ЦКК вопрос о группе M. Н. Рютина был вынесен на объединенный Пленум ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б).

2 октября 1932 г. объединенный Пленум ЦК совместно с Президиумом ЦКК ВКП(б) принял постановление, подписанное И. В. Сталиным:

«1. Одобрить постановление ЦКК об исключении из партии членов контрреволюционной группы Рютина-Слепкова[5] именовавшей себя “союзом марксистов-ленинцев”. 2. Пленум ЦК ВКП(б) и Президиум ЦКК поручают Политбюро и Президиуму ЦКК принять самые решительные меры для полной ликвидации деятельности белогвардейской контрреволюционной группы Рютина-Слепкова, их вдохновителей, их укрывателей. 3. Пленум ЦК ВКП(б) и Президиум ЦКК считают необходимым немедленное исключение из партии всех, знавших о существовании этой контрреволюционной группы, в особенности читавших ее контрреволюционные документы и не сообщивших об этом в ЦКК и ЦК ВКП(б), как укрывателей врагов партии и рабочего класса».

В результате этой директивы были репрессированы многие коммунисты.

Уже через несколько дней, 9 октября 1932 г. на вновь созванном под председательством Я. Э. Рудзутака Президиуме ЦКК ВКП(б) было принято постановление об исключении из рядов партии 24 человек как

«членов и пособников контрреволюционной группы Рютина-Иванова-Галкина, как разложившихся, ставших врагами коммунизма и Советской власти, как предателей партии и рабочего класса, пытавшихся создать подпольным путем под обманным флагом “марксизма-ленинизма” буржуазную кулацкую организацию по восстановлению в СССР капитализма и, в частности, кулачества».

Постановление было опубликовано в «Правде» 11 октября 1932 г.

На заседании Президиума ЦКК предоставили слово Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву, которым было предъявлено обвинение в том, что они знали о существовании этой организации, знакомились с ее документами, но не сообщили о ней в ЦК ВКП(б) или ЦКК ВКП(б). Несмотря на высказанное Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым «сожаление о содеянном», их в числе других также исключили из рядов ВКП(б). Позднее по тем же мотивам были исключены из партии П. А. Сильченко и А. И. Козловский[6].

Исключив участников «союза марксистов-ленинцев» из рядов партии, ЦКК ВКП(б) передала дальнейшее решение их судьбы в ОГПУ. 11 октября 1932 г. коллегией ОГПУ все они были осуждены к различным срокам тюрьмы, заключения и ссылки. Наибольший срок получил M. Н. Рютин. Он был приговорен к 10-летнему тюремному заключению. Всего по делу о так называемом «союзе марксистов-ленинцев» было привлечено к партийной и судебной ответственности в 1932—1933 гг. тридцать человек.

В дальнейшем часть уже осужденных вновь была привлечена к уголовной ответственности по тем же самым обвинениям с ужесточением ранее вынесенных приговоров, в том числе M. Н. Рютин, М. С. Иванов, П. А. Галкин, П. П. Федоров, Г. Е. Рохкин, Я. Э. Стэн, М. И. Мебель, П. М. Замятин, А. В. Каюров, И. Н. Боргиор, Д. П. Марецкий, П. Г. Петровский, которых приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Большинству других были увеличены сроки лишения свободы. Некоторым из этих лиц приговоры дважды и трижды пересматривались в сторону ужесточения.

К настоящему времени Верховным судом СССР со всех них полностью сняты обвинения в совершении уголовно наказуемых деяний, дела производством прекращены за отсутствием в их действиях состава преступления. Как сказано в решении Верховного суда СССР, расследование по этому делу проводилось с грубыми нарушениями закона. Следственные действия были проведены без возбуждения уголовного дела, а Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву обвинения вообще не предъявлялись. Проходившие по делу были лишены возможности защищать себя от предъявленного обвинения, репрессированы они были внесудебным органом, без проверки материалов предварительного следствия.

«Союз марксистов-ленинцев» ко времени пресечения его деятельности находился в стадии организационного оформления и выработки программных документов, никаких практических действий по осуществлению содержащихся в них установок, за исключением распространения «манифеста» и политической платформы, его участники не совершили. В состав каких-либо антисоветских организаций или объединений члены «союза» также не входили.

Органы предварительного следствия и коллегия ОГПУ не располагали подлинными экземплярами «манифеста» и «платформы» «союза марксистов-ленинцев», а только их копиями, изъятыми при арестахиобыскена квартире П. А. Сильченко 15 октября 1932 г. Дошедшие до нас экземпляры документов являются копиями с копий, сделанных в ОГПУ в те годы, и подлинная их идентичность с необнаруженными оригиналами спорна: документы ходили по рукам в московской и харьковской партийных организациях, их размножали, дописывали, редактировали. Были тут и явные заимствования из контрреволюционных воззваний и антисоветских листовок, белоэмигрантских документов, что вряд ли могло соответствовать настроениям M. Н. Рютина. Еще в сентябре 1930 г., защищаясь от ложного доноса, он писал в ЦКК ВКП(б): «О термидоре и забастовках я ни слова не говорил. Тут все вымышлено от начала и до конца. Я не троцкист и не устряловец[7] чтобы городить такую чепуху». А такой «чепухи» в этом документе оказалось много — группе хотели придать характер гигантского заговора внутри партии и государства, который охватил будто бы миллионы советских людей. Эту платформу, простое знакомство с нею вменяли в вину многим даже в 1937—1938 гг., в том числе и Н. И. Бухарину.

Что же касается политических воззрений и теоретических взглядов, изложенных в программных документах так называемого «союза марксистов-ленинцев», то, надо сказать, они носили дискуссионный характер и не содержали призывов к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти. Эти взгляды безусловно расходились с той практикой, которую поддерживала и восхваляла официальная пропаганда, но отнюдь не противоречили марксистско-ленинской концепции социализма.

Представление о содержании документов дает приобщенная к делу схема платформы, написанная M. Н. Рютиным в процессе следствия, состоящая из следующих разделов: 1. Маркс о роли личности в истории; 2. Сталин как беспринципный политикан; 3. Сталин как софист; 4. Сталин как вождь; 5. Сталин как теоретик; 6. Классовая борьба и марксизм; 7. Простое, расширенное воспроизводство и марксизм-ленинизм; 8. О построении социалистического общества; 9. Ленинизм и борьба с оппортунизмом; 10. Уроки внутрипартийной борьбы в свете истекших лет; 11. Оценка взглядов пролетарской диктатуры на современное положение вещей в СССР; 12. Кризис Коминтерна; 13. Кризис пролетарской диктатуры (экономический кризис, кризис партии, кризис Советов и приводных ремней пролетарской диктатуры).

К этому необходимо добавить, что сложившаяся к тому времени в партии и стране обстановка жестокого преследования инакомыслящих не позволяла, как это было при В. И. Ленине, открыто высказывать свое мнение, если оно расходилось с мнением партийного руководства и особенно И. В. Сталина. У В. Н. Каюрова и М. С. Иванова было намерение отправить письмо с изложением своих взглядов на обстановку в партии и стране в ЦК ВКП(б). Но позднее они от этого отказались, понимая, к каким последствиям это может привести.

Среди организаторов «союза марксистов-ленинцев» выделяются фигуры В. Н. Каюрова и M. Н. Рютина. В. Н. Каюров относился к старой большевистской гвардии, активно участвовал в партийной работе, до революции возглавлял большевистскую организацию петербургского завода «Эриксон», после Февральской революции был председателем Выборгского районного Совета рабочих и солдатских депутатов. В июльские дни 1917 г. он в числе тех, кто укрывал В. И. Ленина от разгулявшейся реакции. 6 июля 1917 г. В. И. Ленин находился на квартире В. Н. Каюрова на Выборгской стороне. После Октябрьской революции активно боролся за укрепление Советской власти, пользовался особым доверием у В. И. Ленина, получал от него важные задания. Именно он привез в июле 1919 г. из Москвы письмо В. И. Ленина «Питерским рабочим». В 1921—1924 гг. В. Н. Каюров работал в Сибири и на Урале, затем в «Грознефти», в 1925—1930 гг. консультант Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, в 1930—1932 гг. руководитель группы Центрархива. Пользовался авторитетом в партии.

К известным партийным деятелям принадлежал и M. Н. Рютин. Он вступил в ленинскую партию в 1914 г., принимал участие в революционном движении. После окончания учительской семинарии был народным учителем. В 1917 г. возглавил Харбинский Совет рабочих и солдатских депутатов, участвовал в становлении Советской власти на востоке страны, был командующим войсками Иркутского округа, командиром партизанских отрядов в Прибайкалье, председателем Иркутского губкома партии, делегатом X съезда РКП(б). Впоследствии был на ответственной работе в Восточной и Западной Сибири, Дагестане. В 1924—1928 гг. работал секретарем Краснопресненского райкома партии г. Москвы, участвовал в борьбе с «новой» и троцкистско-зиновьевской оппозицией. На XV съезде ВКП(б) в 1927 г. был избран кандидатом в члены ЦК партии.

В острой внутрипартийной полемике, возникшей после этого съезда между группой И. В. Сталина, с одной стороны, и Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым, М. П. Томским, с другой, о путях и методах строительства социализма в нашей стране, развития советской деревни, M. Н. Рютин в вопросе применения чрезвычайных мер к крестьянству фактически поддержал Н. И. Бухарина. Хотя в письме в ЦКК 21 сентября 1930 г. он и отмечал, что

«целиком никогда не был с группой Бухарина. Теоретических взглядов Бухарина и его последователей в области исторического материализма (теория равновесия и пр.) я никогда не разделял, то же самое должен сказать и о теории организованного капитализма, о теории “мирного врастания кулацких кооперативных гнезд” в социализм, о теории самотека».

После острой беседы в 1928 г. с И. В. Сталиным M. Н. Рютина обвинили в примиренческом отношении к правым: об этом говорилось в заявлении группы членов райкома и членов бюро райкома, с которым они обратились в Московский комитет партии 15 октября 1928 г.

16 октября 1928 г. объединенное заседание Секретариата ЦК и Секретариата МК ВКП(б) с участием председателя ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, членов президиума МКК приняло решение снять M. Н. Рютина с работы в московской организации партии. В тот же день такое же решение вынесло и бюро МК ВКП(б). Объединенный пленум МК и МКК ВКП(б), заслушав 18—19 октября 1928 г. вопрос о положении в московской парторганизации, освободил M. Н. Рютина от обязанностей секретаря Краснопресненского райкома партии и члена бюро МК.

В постановлении не указана причина освобождения. Но, как сказано в докладе секретаря МК Н. А. Угланова, претензии к M. Н. Рютину выражались в том, что

«он допустил при споре на закрытом заседании бюро Краснопресненского райкома ошибку, которая для него, кандидата ЦК, недопустима, которая умаляла его достоинство и которая умаляла руководящих товарищей. В споре о руководстве партией на заседании бюро PK товарищ Рютин, споря против тенденций дальнейшего отсечения руководящих товарищей от руководства, говорил: “Что вы ставите вопрос о тов. Сталине? Мы знаем, что у тов. Сталина есть свои недостатки, о которых говорил тов. Ленин”. Этого нельзя было говорить потому, что еще раньше нам об этом говорили троцкисты.

И второе: у него в резолюции, предложенной на активе, отсутствовал момент борьбы с примиренчеством. Из секретарей райкомов он в теоретическом отношении является наиболее квалифицированным членом партии. Эту ошибку, конечно, ему следует поставить в большую вину, чем другому».

Выступая на пленуме, M. Н. Рютин признал эти претензии справедливыми и назвал в числе своих политических просчетов еще одну ошибку, а именно, что он занимал так называемую буферную позицию во время обсуждения в ЦК вопросов о правом уклоне. M. Н. Рютин говорил:

«Споры в ЦК вызывали у нас, у многих членов бюро Московского комитета, беспокойство за сплоченность руководящего органа ЦК. И я стал на ту точку зрения, что низовые партийные организации, районные должны будут соответствующим образом воздействовать на руководящих товарищей, чтобы в их рядах были устранены разногласия, трения, которые возникли. Теперь приходится признать, что наш опыт показал, что буфер не только тогда, когда он возникает в среде самих спорящих, но и тогда, когда этот буфер возникает со стороны, он не оправдывает своей роли. Это создало некоторую отчужденность, некоторую замкнутость Московской организации или, точнее, руководящей группы работников Московской организации от Центрального Комитета».

На второй день заседания этого пленума неожиданно приехал И. В. Сталин, участвовал в его работе и выступил с речью[8].

22 октября 1928 г. пленум Краснопресненского PK освободил M. Н. Рютина от обязанностей секретаря райкома партии. Вскоре он был назначен заместителем редактора газеты «Красная звезда», затем работал председателем Управления фотокинопромышленности, членом президиума ВСНХ.

В 1929 г. M. Н. Рютин едет уполномоченным ЦК ВКП(б) по коллективизации в Восточную Сибирь, где сталкивается с грубыми искажениями ленинской линии, с фактами насилия и перегибов в колхозном строительстве. Записка в Политбюро ЦК, написанная им по возвращении в Москву, вызвала гнев у И. В. Сталина и Л. М. Кагановича, ведавшего вопросами сельского хозяйства. Однако вскоре принципиальные положения и главные мысли своей записки M. Н. Рютин увидел на страницах «Правды» в статье И. В. Сталина «Головокружение от успехов» и в письме ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении».

Казалось бы, конфликт был исчерпан. Но И. В. Сталин не забывал обид. 21 января 1930 г. в статье «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса», опубликованной в газете «Красная звезда», он «одернул» M. Н. Рютина, опубликовавшего в той же газете на ту же тему двумя номерами раньше передовую статью, основной темой которой была мысль — осуществляемый в деревне курс расходится с линией XV съезда партии. В сентябре того же года Президиум ЦКК исключил M. Н. Рютина из рядов ВКП(б), с формулировкой — за «предательски-двурушническое поведение в отношении партии и за попытку подпольной пропаганды правооппортунистических взглядов, признанных XVI съездом несовместимыми с пребыванием в партии».

Поводом для возникновения персонального дела M. Н. Рютина послужило заявление в ЦК ВКП(б) знавшего его по работе в Краснопресненском райкоме члена партии А. С. Немова, который сообщал, что, будучи в августе 1930 г. в отпуске в г. Ессентуки, встретил там M. Н. Рютина, и тот будто бы резко отрицательно отзывался о политике ЦК во главе с И. В. Сталиным, считая ее губительной для страны, оценивал материальное положение трудящихся в стране как очень тяжелое, высказывался против мер по насильственной коллективизации, осуждал расправу с членами партии, которые выражали какое-либо несогласие с мнением И. В. Сталина, неодобрительно отзывался о проводимой линии в братских партиях.

При разборе персонального дела и в своем письменном объяснении в адрес ЦКК ВКП(б) M. Н. Рютин категорически отрицал приписываемые ему высказывания, утверждая, что суть их извращена. Других свидетелей указанных бесед M. Н. Рютина и А. С. Немова в Ессентуках не было. Однако в ходе рассмотрения персонального дела на заседании Президиума ЦКК ВКП(б) 23 сентября 1930 г. доводы M. Н. Рютина во внимание приняты не были, в основу обвинения было положено заявление А. С. Немова. Судя по выступлениям Е. М. Ярославского, и особенно А. С. Енукидзе[9] и М. Ф. Шкирятова[10], главная вина M. Н. Рютина усматривалась в критике им действий И. В. Сталина при решении вопроса об освобождении в 1928 г. M. Н. Рютина от должности секретаря Краснопресненского райкома ВКП(б) г. Москвы, о чем он написал и в своем объяснении.

«Сталина даже тогда, когда я в 28-м году выступил против него на бюро Краснопресненского райкома,— писал M. Н. Рютин в ЦКК,— я считал самым крупным вождем партии, способным проводить в жизнь ленинские принципы. Я тогда допустил отступления от линии в вопросе о темпах и в оценке положения в деревне. Я считаю, что т. Сталин напрасно ошельмовал меня и ловким маневром вышвырнул с партийной работы. Я считаю это нечестным с его стороны по отношению ко мне».

M. Н. Рютин из партии был исключен, а затем арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде и агитации. Однако 17 января 1931 г. даже коллегия ОГПУ вынуждена была признать обвинение недоказанным, и M. Н. Рютин был освобожден. Последние полтора года, до нового ареста в сентябре 1932 г., он работал экономистом в «Союзэлектро».

В 1936 г. M. Н. Рютина, находившегося в Верхне-Уральском политизоляторе, переводят в Москву. Ему предъявляют новое обвинение — в терроризме — на материалах ранее написанных им нелегальных «документов» — «платформы» и «манифеста-обращения» «союза марксистов-ленинцев».

В письме Президиуму ЦИК СССР от 4 ноября 1936 г., хранящемся в его деле, M. Н. Рютин просит снять с него эти обвинения и защищает свое достоинство гражданина. Вот полный текст этого документа.

«Президиуму Центрального исполнительного комитета Союза ССР

Заключенного Внутренней тюрьмы НКВД — M. Н. РЮТИНА

ЗАЯВЛЕНИЕ

В настоящее время после отбытия почти пяти лет своего десятилетнего заключения я вновь НКВД привлечен к уголовной ответственности за то, что, во-первых, теперь отдельные места и выражения написанных мною в свое время нелегальных “документов” истолковываются ведущими следствие, как призыв к террору и, во-вторых, что на основе этих документов где-то якобы образовались и раскрыты правые террористические группы.

По существу предъявленного мне нового обвинения считаю необходимым сообщить Центральному Исполнительному Комитету следующее:

1. Я не признаю себя виновным ни в чем, кроме того, за что я несу уже длительный срок наказания. Я никогда террористом не был, не являюсь и не буду. Никогда террористических взглядов и настроений не имел и не имею. Нигде, никогда, никому никакого сочувствия террору не высказывал и относился к нему всегда враждебно. Новое “толкование” отдельных цитат из “документов” как террористических — является явно пристрастным и тенденциозным.

К этому считаю необходимым добавить, что от своих взглядов, изложенных в “документах”, я уже четыре года тому отказался. С тех пор ни к каким политическим партиям, группировкам и течениям не принадлежу. От всякой политической борьбы и политической деятельности навсегда отказался.

2. Я осужден (и приговор до сих пор никем не отменен) и отбыл почти половину своего заключения за всю совокупность своих взглядов, изложенных в “документах”; как-бы ни толковать эти “документы” или отдельные их места, за всю совокупность “документов”, вплоть до последней строчки, до последнего слова, до последней буквы, за все это я уже осужден, приговор никем не отменен и новое привлечение меня к ответственности за эти же “документы” или отдельные их места и выражения является явно незаконным, произвольным и пристрастным.

3. Я осужден и отбываю уже пятый год наказания за всю совокупность своих действий (и за все их последствия), в том числе и за распространение “документов” и за все последствия этого распространения в виде возможности и образования на основе и под влиянием этих документов через месяц, через год, через пять, через десять лет после их распространения каких-либо нелегальных групп и ячеек. Новое привлечение меня к ответственности за те же действия и их последствия является явно незаконным, произвольным и пристрастным.

4. Ни одно уголовное законодательство, начиная с римского права и вплоть до наших дней во всех странах, в том числе и советское уголовное законодательство, не допускают привлечения к ответственности и наказания преступника два раза за одно и то же преступление, хотя бы второй раз и под другим названием.

Самый факт вторичного привлечения меня к ответственности за то же преступление, за которое я отбыл почти пятилетнее заключение, за те же самые “документы” или отдельные их места и те же последствия их распространения — является чудовищным. История судебных процессов и карательной политики Европы и Америки в течение последних столетий, насколько мне известно, не знает подобного чудовищного случая!

5. Статьи Уголовного кодекса, по которым я был осужден, обнимали и обнимают, несомненно, всю совокупность совершенных мною преступных деяний и моих преступных взглядов, но в этих статьях не содержится никакого обвинения в терроре. Следовательно ни в моих “документах”, ни в моих действиях не было и нет ничего “террористического”. В противном случае на мне были бы применены другие соответствующие статьи Уголовного кодекса.

6. Политбюро ЦК ВКП(б) во время моего дела, несомненно, знакомилось или по крайней мере его знакомили и с написанными мною преступными “документами”, и со всей совокупностью совершенного мною преступления. И однако же Политбюро не нашло в них никаких данных для обвинения меня в терроре. В противном случае оно, несомненно, дало бы соответствующие указания Коллегии ГПУ, и я был бы привлечен за террор. Я не был привлечен за террор, следовательно, ни в моих взглядах, ни в моих действиях не было ничего террористического.

7. Коллегия ГПУ, осудившая меня на десять лет заключения, несомненно, в свою очередь внимательно знакомилась с написанными мною нелегальными “документами” и тщательно изучала все мельчайшие детали моего дела. Она также не нашла в них ничего “террористического”, иначе я был бы привлечен по соответствующим статьям за террор. Я не был привлечен, следовательно, в моих взглядах и действиях не было найдено и не было ничего террористического.

8. Начальник СПО ГПУ Молчанов, ведший надо мной следствие, опять-таки бесспорно изучал внимательно все мельчайшие детали моих “документов” и всего дела. Он также не нашел в нем никаких данных для предъявления мне обвинения в терроре и не предъявил его. Следовательно, и это свидетельствует о том, что в моем деле не было ничего террористического.

А теперь тот же Молчанов по тем же документам или отдельным их местам, за те же действия (распространение документов и его последствия) предъявляет мне обвинение в терроре! Чудовищно!

9. Печать, газеты в течение ряда месяцев после моего дела вели по нему обстоятельную разъяснительную кампанию. Они действовали, не подлежит сомнению, на основе полученных директив и были достаточно осведомлены. Они также не нашли в моем деле никаких следов террора и не отмечали его. Неужели и они “слона-то и не приметили”.

10. Наконец, Президиум ЦИК СССР, как высший законодательный орган, контролирующий деятельность всех исполнительных органов власти, в том числе и ГПУ (НКВД), в порядке контроля также, бесспорно, знакомился с моим делом. Он также не нашел в нем инкриминируемого мне теперь обвинения в терроре. Иначе он дал бы соответствующим органам указание отменить приговор Коллегии ГПУ и предъявить мне новое соответствующее обвинение.

Таким образом, самые высшие советские и партийные органы, самые авторитетные лица страны во всей совокупности моего дела не нашли ничего террористического и в том числе Молчанов, а теперь тот же Молчанов, по тому же делу, после отбытия мною почти половины своего десятилетнего заключения предъявляет обвинение в терроре!

На основании всего вышеизложенного с полной очевидностью и бесспорностью следует:

Во-первых, что в моих взглядах, документах, действиях и во всей совокупности дела не содержалось и не содержится никаких данных нового обвинения меня в терроре и поэтому предъявление подобного обвинения является явно незаконным, произвольным, тенденциозным и пристрастным.

Во-вторых, если бы в моем деле и заключалось что-либо террористическое (чего в действительности нет), то я за это уже осужден, ибо я осужден за каждую строчку и слово моих “документов”, при каком угодно толковании, за каждое произнесенное мною слово, за малейшее свое действие, за каждый свой шаг по распространению “документов” и его последствия, каковы бы они ни были, приговор не отменен, я отбыл уже длительный срок наказания и поэтому новое привлечение меня к ответственности за то же самое является опять-таки совершенно незаконным, произвольным и пристрастным.

По существу инкриминируемых мне вновь отдельных выражений из “документов”, как призыва к террору я также смог убедительно, думаю, доказать явную пристрастность и абсурдность их нового “толкования”. (Не случайно самые высшие партийные и советские органы, самые авторитетные лица и приговор Коллегии ГПУ не нашли в них ничего террористического), но я, к сожалению, крайне ограничен местом, так как мне, несмотря на все мои настойчивые просьбы, администрация тюрьмы, очевидно, по указанию ведущего следствие, решительно отказала дать бумаги столько, сколько необходимо и ограничила меня этим листком, и поэтому вынужден отказаться от этого желания.

На основании всего вышесказанного, будучи глубочайше убежден в своей невинности в том, в чем меня теперь обвиняют, находя это обвинение абсолютно незаконным, произвольным и пристрастным, продиктованным исключительно озлоблением и жаждой новой, на этот раз кровавой расправы надо мной, я, естественно, категорически отказался и отказываюсь от дачи всяких показаний по предъявленному мне обвинению. Я не намерен и не буду на себя говорить неправду, чего бы мне это не стоило.

Ко всему сказанному в заключение считаю необходимым добавить, что самые методы следствие, применяемые ко мне, являются также совершенно незаконными и недопустимыми. Мне на каждом допросе угрожают, на меня кричат, как на животное, меня оскорбляют, мне, наконец, не дают даже дать мотивированный письменный отказ от дачи показаний, а разрешают написать только — “отказываюсь от дачи показаний”, без всякой мотивировки, что явно преследует цель, получив такой немотивированный отказ, толковать его потом так, как будет наиболее выгодно ведущему следствие. Этим самым нарушаются самые элементарные права подследственного, ибо последний имеет право писать любые письменные заявления, касающиеся его дела, следственным, судебным и законодательным органам власти. Все это вместе взятое граничит с вымогательством личных показаний.

На основании всего вышеизложенного я прошу Центральный Исполнительный Комитет СССР:

1. О защите меня, как заключенного, отбывающего уже длительный срок заключения и как человека от незаконной расправы надо мной, от незаконного нового привлечения меня к ответственности за то дело, за которое я несу уже наказание, с новым сложным и пристрастным его использованием и даче указаний соответствующим органам об отмене нового незаконно предъявленного мне обвинения и о возвращении меня в нормальные условия заключения для продолжения отбывания моего наказания.

2. О защите меня от дальнейших угроз, обращения со мной, как с животным, оскорблений и криков, каким я подвергаюсь.

Я, само собой разумеется, не страшусь смерти, если следственный аппарат НКВД явно незаконно и пристрастно для меня ее приготовит. Я заранее заявляю, что я не буду просить даже о помиловании, ибо я не могу каяться и просить прощения или какого-либо смягчения наказания за то, чего я не делал и в чем я абсолютно неповинен. Но я не могу и не намерен спокойно терпеть творимых надо мной беззаконий и прошу меня защитить от них.

В случае неполучения этой защиты я еще раз вынужден буду пытаться защищать себя тогда теми способами, которые в таких случаях единственно остаются у беззащитного, бесправного, связанного по рукам и ногам, наглухо закупоренного от внешнего мира и невинно преследуемого заключенного.

М. РЮТИН.

4.XI — 1936 года.

Москва, Внутренняя тюрьма особого назначения НКВД».

Это письмо M. Н. Рютина Н. И. Ежов немедленно направил И. В. Сталину. Ответа не последовало.

Мартемьяна Никитича Рютина судила военная коллегия Верховного суда СССР 10 января 1937 г. с применением чрезвычайного закона от 1 декабря 1934 г., без участия обвинения и защиты. Он был приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

8 июня 1988 г. судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР отменила приговор коллегии ОГПУ от 11 октября 1932 г., а 13 июня 1988 г. пленум Верховного суда СССР отменил судебные приговоры за отсутствием состава преступления в отношении лиц, осужденных по делу так называемого «союза марксистов-ленинцев», а затем вновь привлеченных к уголовной ответственности по тем же и другим надуманным обвинениям.

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС

Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС

В подготовке материалов по делу так называемого «союза марксистов-ленинцев» принимали участие И. Донков, О. Молоканкина, Р. Нестеров.
Опубликовано в Известиях ЦК КПСС. 1989. № 6.

Сканирование и обработка: Евгений Лискин.

==========================================================================

Примечания

1. Я. Э. Стэн — член партии с 1914 г., в 1932 г. профессор Института красной профессуры и сотрудник АН СССР.

2. Н.А. Угланов — член партии с 1907 г., в то время начальник сектора Наркомтяж-прома СССР.

3. H. К. Кузьмин — член партии с 1918 г. В 1937 г. расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

4. H. А. Стороженко — член партии с 1917 г. В 1937 г. расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

5. A. H. Слепков — член партии с 1919 г., профессор Ростовского педагогического института.

6. А. И. Козловский — врач ВЦСПС.

7. H. В. Устрялов — политический деятель, юрист, член кадетской партии. После гражданской войны— эмигрант. Выдвинул программу так называемой «смены вех», в которой говорилось о буржуазном перерождении советского строя.

8. См. И. В. Сталин, соч., т. 11, сс. 222—238.

9. А. С. Енукидзе — секретарь Президиума ЦИК СССР.

10. М. Ф. Шкирятов — секретарь партколлегии ЦКК ВКП(б).

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

«Мы, на смерть идущие, вам клянёмся…»


Борис Костин

Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь…
Иди и гибни безупречно.
Умрешь не даром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь…

Н.А. Некрасов

Утро 15 июня 1862 г. для государева наместника в Царстве Польском генерал-адъютанта Лидерса началось с обычной процедуры туалета. Лидерc любил эти минуты. Глядя на своё изображение в зеркале, он наблюдал за ловкими движениями парикмахера, который, будто садовник, ухаживающий за редкой посадкой, придавал его усам законченно-грозный вид. Возле двери, вытянувшись во фрунт, в безмолвии стояла шеренга денщиков, державших в руках предметы одежды наместника: мундир, голубую ленту с поблёскивавшими орденами, шляпу, шпагу и трость.

Парикмахер давно закончил свой труд, но наместник продолжал оставаться в кресле. Он никак не мог отделаться от мысли, что сегодняшнее утро не принесло желаемого настроения.

Лидерc был человеком неглупым и решительным. И хотя он знал, что государю доносят о его пагубных страстишках к танцовщицам, но в управлении беспокойной российской провинцией он был истинный «слуга царю». Что же касается второй половины крылатой фразы, то здесь Лидерc невольно поморщился; стоявшие в нескольких шагах солдаты были чрезвычайно далеки от его помыслов.

И вот этих-то солдат пытались подбить к бунту офицеры, которым он вчера подписал смертный приговор. Арнгольдт, Сливицкий, Ростковский — словно на телеграфной ленте, в мозгу отпечатались фамилии.

Из переписки А.Н. Лидерса и военного министра Д.А. Милютина

Считаю совершенно необходимым приговор над офицерами 4-го батальона привести в исполнение без всякого смягчения. Крайне нужен пример строгости. Полагал бы исполнить в Новогеоргиевске, чтобы устранить демонстрации[1].

По утрам Лидерc непременно прогуливался по Саксонскому саду, где выпивал один-два стакана минеральной воды, и возвращался в замок к завтраку. Не изменил он привычке и в этот день. Вежливо раскланивался с дамами, с небрежностью повелителя кивал офицерам и штатским. Когда он поравнялся со статуей, изображавшей Клио — покровительницу истории, прогремел выстрел. Лидерс схватился за лицо, по рукам потекла кровь. Раздались крики: — Убили! Убили!

Неизвестный автор сообщал о подробностях покушения.

«Колокол» № 143 от 1 сентября 1862 г.

Этот выстрел был сделан в Саксонском саду в 8 часов утра, в десяти шагах, посреди гуляющей публики, военной и гражданской. Стрелявший хладнокровно продул пистолет, положил его в карман и вышел через кондитерскую из сада. Гулянье продолжалось, никто из публики не тронулся остановить его. Полиция и общее мнение приписывают выстрел русскому, движимому чувством мести за утверждение приговора о расстрелянии, и поэтому правительство, чтобы не показать, что трусит, поторопилось расстрелять приговоренных.

Покушавшимся был подпоручик 15-го пехотного Шлиссельбургского полка Андрей Афанасьевич Потебня. Только ли месть руководила им? Без сомнения, гибель друзей по Комитету русских офицеров в Польше, который он возглавлял, требовала отмщения. Но в то же время этот выстрел был согласованным шагом русских и польских революционеров в ответ на террор властей в Варшаве. Сразу же после покушения Потебня пришел на квартиру другого руководителя Комитета — Ярослава Домбровского и, сильно волнуясь, сказал: «Я всадил ему в башку Арнгольдта и Сливицкого».

Из списка военных политических преступников

№п/п, звание, фамилия:
Подпоручик Потебня Шлиссельбургского полка

В каких преступлениях замешан и где воспитывался:
Согласно информации ген.-адъют. Крыжановского, оказался замешанным в деле Ковальского, подозреваемого в покушении на жизнь графа Лидерса. Этот офицер скрывается и вычеркнут из списков. Воспитан в Константиновском кадетском корпусе[2].

Поднявший руку на одного из высших имперских чиновников и внесённый в черный список, Андрей Потебня был юн, твёрд в убеждениях и полон надежд…

Родился он 19 августа 1838 г. в небольшом хуторке Перекоповцы близ города Ромны, Полтавской губернии. С раннего детства рос в атмосфере постоянной заботы о хлебе насущном. Небольшое жалованье отца, штабс-капитана в отставке, и доходы от имения с пятью душами крепостных вряд ли могли служить источником сытости и праздности. Афанасий Ефимович слыл в округе «добрым барином» и не препятствовал сближению детей, которых, кроме Андрея, было ещё трое, с крестьянами. Среди них прошли первые семь лет его жизни.

В восьмилетнем возрасте мальчик был отдан в Орловский кадетский корпус, но незадолго до конца второго года обучения вынужден прервать учебу и отправиться в сопровождении отца в далекое путешествие в Полоцк. Мог ли предположить Афанасий Ефимович, что к переводу его сына в Полоцкий кадетский корпус приложил руку сам Николай I? Точнее, Потебня-младший оказался лишь одной из песчинок, сорванных с места волей государя, узнавшего о нарушении национального равновесия в корпусах и о недостаточном усердии, с которым воплощается его идея о русификации юных дворян из западных губерний Российской империи.

Из «Наставления для образования воспитанников военно-учебных заведений»

Христианин, верноподданный, русский, добрый сын, надежный товарищ, скромный и образованный юноша, исполнительный, терпеливый и расторопный офицер — вот качества, с которыми воспитанник военно-учебных заведений должен переходить со школьной скамьи в ряды императорских армий, с чистым желанием отплатить государю за его благодеяния честной службой, честной жизнью и честной смертью[3].

Среди воспитанников Полоцкого кадетского корпуса выходцы из богатых семейств составляли лишь малую часть. Большинство кадетов только по документам считались потомственными дворянами. В 1840 г. в корпус были приняты первые малолетние шляхтичи, а ко времени появления в нём Потебни поляки составляли почти одну треть. Именно незнатность происхождения сблизила кадетов различных национальностей.

Об Андрее Потебне в корпусе сложилось мнение, что он честен и прям, пытается дойти до всего сам, не предаст товарища, готов постоять за себя и за других, твёрдо отличает правду от лжи, ненавидит подлиз и шпионов, в меру набожен. Очевидно, потому к нему тянулись те, кто хотел обрести уверенность в себе, нуждался в защите от тирании старших.

Как несомненно одаренный человек, Потебня своим образованием, умением разбираться в людях и явлениях обязан был только самому себе. Казарменная обстановка вряд ли способствовала его нравственному и духовному развитию. Во многом компенсировали этот вакуум произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Белинского, Мицкевича, проникавшие в корпус контрабандой и зачитывавшиеся до дыр.

Потебня и его друзья взрослели, но сложившееся в роте братство по духу не смогли разрушить ни ябедники, ни подзатыльники и розги, ни карцер. И неспроста, наверное, товарищи Потебни Мельхиор Чижик, Иоаким Обезерский, Александр Снежко-Блоцкий, Владимир Галлер стали видными борцами за свободу. От них Андрей узнал, как звучит надпись на знамени польских повстанцев, они помогли ему выучить польский язык.

В июле 1854 г. после успешной сдачи выпускных экзаменов А. Потебня в числе сорока трёх кадетов направляется в Петербург, в Дворянский полк для завершения образования. И хотя полковой распорядок дня до мелочей размерял день «от полудни и после», но в нём, к удовольствию юноши, нашлось место и для прогулок по городу.

Всякий раз Андрей ловил себя на мысли, что более всего его тянет на Сенатскую площадь. Живое слово, которое, как известно, и калёным железом не выжжешь, проникало через корпусные стены. Пламенные, страстные, призывные стихи поэтов-декабристов, рассказы о восстании 14 декабря находили отклик в молодых сердцах.

Дворянский полк располагал прекрасно подготовленными и прогрессивно настроенными педагогами. Немалая заслуга в воспитании у будущих офицеров чувства любви к Отечеству, к народу принадлежит Петру Лавровичу Лаврову, преподававшему математику. Зарождавшиеся у него мысли «о сознательном участии молодёжи в общественной жизни, о неоплатном долге» перед простыми людьми во многом предопределили путь кадетов Дворянского полка (в 1856 г. он был переименован в Константиновский кадетский корпус). Среди тех, кто учился здесь вместе с Андреем Потебней, мы находим имена Ярослава Домбровского, Зыгмунта Падлевского, Павла Огородникова, Петра Краснопевцева.

Согласно распределению, восемнадцатилетний прапорщик Андрей Потебня направлялся в Шлиссельбургский пехотный полк, квартировавший в Царстве Польском.

Судьба польского национально-освободительного движения была сложной, противоречивой, полной драматических событий. От восстания Костюшко до создания тайных патриотических организаций начала XIX в., так называемых «национальных масонов», близких к декабристам и поддерживавших их идею братской конфедерации славянских народов; от «консервативной революции» 1831 г., в которой откровенное предательство аристократической партии привело к кровавой развязке, до создания Демократического общества — центра прогрессивной части эмиграции; от вооружённых восстаний 1846 и 1848 гг. в Кракове и Познани до постепенной консолидации сил для нового наступления — таковы наиболее важные исторические вехи на пути освобождения Польши. Время приезда Потебни в полк совпало с началом нового пробуждения страны к политической жизни.

Новичка встретил офицерский коллектив, жизнь которого между разводами, смотрами, учениями была заполнена кутежами, игрой в карты и весёлыми похождениями. Но среди этой компании выделялись молодые люди, тяготившиеся присутствием на батальонных и полковых вечеринках. Потебня быстро сошелся с ними. Собирались на квартирах, читали стихи, говорили о необходимости перемен, об облегчении участи солдат. Идеи освобождения легко воспринимались армейской молодежью, чьё происхождение и образ жизни были сходными с разночинскими. В умах офицеров незримо зрел бунт, и репрессивные меры начальства здесь были бессильны. За молодые сердца успешно сражался герценовский «Колокол». Для Потебни он служил не только важнейшим источником информации, но и побуждал к глубоким размышлениям. На его страницах он находил многие ответы на волновавшие вопросы.

Случилось так, что Потебне на время пришлось оставить Польшу. В ноябре 1858 г. он был направлен в Царскосельскую стрелковую школу, где в течение года проходили усовершенствование пехотные офицеры. Перевод этот Андрей встретил с радостью — из Петербурга шли вести об офицерских кружках, в которых наверняка были и его друзья по кадетскому корпусу. Он отправлялся в столицу с багажом двухлетней армейской службы, с намерением сблизиться с передовыми людьми России. И это ему удалось.

У каждого человека есть периоды, оставляющие значительный след в жизни. Для Потебни поворотным стал год учёбы в Царском Селе. В Петербурге на молодого офицера обрушился поток печатных изданий: правительственных, коммерческих, литературных. Но он уже обладал достаточным опытом и остановил свой выбор на «Современнике», в котором сотрудничали Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов, воспитавшие подцензурными статьями целое поколение настоящих революционеров, остроумном сатирическом журнале «Искра» и «Военном сборнике», выступавшем против крепостнических порядков в армии.

Как и рассчитывал Потебня, в столице оказались многие, кого он знал по совместной службе, но встреча с Домбровским была наиболее приятной. Ярослав готовился к вступительным экзаменам в Николаевскую академию Генерального штаба, а между занятиями организовывал литературные вечера, на которые собиралось множество народу.

В квартире, снимаемой Домбровским, было шумно, накурено, до хрипоты спорили об освобождении человечества, мечтали о времени, когда можно будет свободно излагать мысли, обсуждали новые литературные произведения, строили всевозможные проекты.

Из выводов следственной комиссии по делу о литературных вечерах, проводившихся на квартире штабс-капитана Домбровского

По мнению С.-Петербургского обер-полицмейстера… обстоятельство дает повод подозревать, что… действительно существовали в здешней столице под именем литературных вечеров сборища, имевшие другие цели[4].

Истинные цели вечеров были известны немногим. Через Домбровского Потебня, ставший их постоянным участником, познакомился с членами петербургских кружков: Василием Каплинским, Людвигом Звеждовским, Петром и Николаем Хойновскими, офицерами Артиллерийской и Инженерной академий. В декабре 1858 г. он организовал кружок в Стрелковой школе.

На занятиях в школе Потебня с жадностью впитывал новое, особенно когда их проводил полковник Обручев, рассказывавший о готовящейся реформе в армии, внушавший слушателям уважение к солдату.

Офицер Генерального штаба Николай Николаевич Обручев имел как бы две жизни. Одна — это та, которой он жил в служебное время: заседания, советы, чтение лекций; о другой знали немногие. Встречи с Чернышевским и Добролюбовым, переписка с Герценом и Огарёвым, визиты в Лондон под видом знакомства с постановкой военного дела в Англии и, наконец, опека «Потебниного общества», как называли себя кружковцы Стрелковой школы. Мы не располагаем свидетельством, что именно Обручев познакомил Потебню с Чернышевским, но знаем точно, что знакомство такое состоялось.

Из воспоминаний А.А. Слепцова, одного из будущих руководителей тайного революционного общества разночинцев «Земля и воля»

После знакомства с Потебней (у Чернышевского) мы стали работать с ним в одной пятерке[5].

Произошло это, по всей видимости, в период обучения в Стрелковой школе. Пятерка была руководящим звеном революционной организации «Земля и воля», непосредственную принадлежность к которому, как теперь установлено, имел Чернышевский. Но в 1859 г. организации еще не существовало, и поэтому эти строчки наводят на мысль о продолжительном и прочном знакомстве Потебни и Чернышевского. Беседы с Николаем Гавриловичем укрепили в Андрее мысль о жертвенном служении добру. Отныне он отчётливо видел перспективы революционной деятельности, в которой на первый план выступало русско-польское содружество. Ему были понятны и близки мысли организатора офицерского кружка в Петербурге Сераковского о том, что братство, любовь, взаимное уважение к личности лежат в основе наших нравственных понятий. Дальнейшее необходимое развитие мыслей о братстве между людьми — есть мысль о братстве между народами. Наши сыновья или внуки увидят, может быть, тесные союзы всех народов — германского, славянского и, наконец, общий европейский союз.

За время отсутствия Потебни в Польше освободительное движение сделало шаг вперёд, в самой же России складывалась революционная ситуация. Тульские, тверские, саратовские, полтавские, вологодские и другие помещики торопили царя Александра II с отменой крепостного права сверху. Волновалась крестьянская Русь, и отголоски этих волнений стали доходить в Польшу.

Ещё в 1831 г. крупное полуфеодальное польское дворянство объединилось в партию «белых». Польские магнаты выдвигали программу пассивной легальной оппозиции. В противовес аристократам революционные силы сплачивались в свою организацию. Она получила название партии «красных». Состав её был неоднороден: мелкопоместная шляхта, средние буржуа, рабочие, ремесленники, крестьяне имели различные взгляды на будущее Польши. Внутри партии шла острая борьба по вопросам ликвидации феодализма, предоставления независимости литовскому, белорусскому и украинскому народам.

Движение вылилось в форму демократических манифестаций, которые не единожды завершались кровопролитием.

Потебня, как мог, разъяснял солдатам суть происходящего, пытался вызвать в них сострадание к выступлениям польского народа. Офицеры-патриоты пока ещё не стали по ту сторону баррикад, но их выбор был уже сделан, выбор решительный и окончательный. Кровавые события в Польше активизировали деятельность имеющихся и создание новых офицерских кружков. Задачу их объединения успешно решали Василий Каплинский и Андрей Потебня. Идейной основой такого объединения стал «Колокол», к издателям которого обратились офицеры, но, по всей вероятности, первое письмо не дошло. Выдержки из второго опубликованы Герценом и Огарёвым.

М(илостивый) Г(осударь). В своём воззвании к русским войскам в Польше в (18)54 г. Вы писали: «Мы скажем вам, что делать, когда придёт час». По нашему крайнему убеждению, этот час пришёл; что можно было сделать, сделано; если Вы имеете верное понятие о положении дел в Польше, Вы должны знать также и дух войска в Польше; мы настолько сблизились с патриотами польскими, что во всяком случае примем прямое участие в близком восстании Польши; но мы настолько привыкли уважать Ваше имя, что хотели бы знать Ваше мнение по этому вопросу. Я уже писал Вам раз, по поручению своих товарищей; тогда я ещё не знал, что пропаганда будет так легка и так успешна; теперь войско, квартирующее в Варшаве, стоит на такой ноге, что готово драться со своими, если б они вздумали идти против поляков… От имени многих русских офицеров обращаюсь к Вам с просьбой уведомить нас о Вашем мнении о положении нашем в Польше.

С декабря 1861 г. в Варшаве в должности полкового квартирмейстера 4-й пехотной дивизии проходил службу Ярослав Домбровский. Вместе с Каплинским и Потебней им была намечена программа действий, все усилия сосредоточились на подготовке революционного выступления. Сложность заключалась в разбросанности сил, в отсутствии шрифтов для печатания прокламаций, в невозможности получать нелегальную литературу. Вчерашние выпускники кадетских корпусов, безусые прапорщики, поручики, штабс-капитаны представляли в организации, названной Комитетом русских офицеров в Польше, русских, украинцев, белорусов, поляков, латышей, литовцев. Интернациональное братство жило единой целью — свержением царизма. К концу 1861 г. в нём насчитывалось около двухсот членов. В этот период Андрей Потебня решается подать в отставку.

Из верноподданнейшего прошения А.А. Потебни об увольнении его от военной службы по домашним обстоятельствам

…С усердием и ревностию желал бы и далее продолжать столь лестную для меня воинскую вашего императорского величества службу, но домашние мои обстоятельства вынуждают оставить оную…

…Я, нижеподписавшийся, даю сей реверс в том, что если по всеподданнейшей моей просьбе разрешится мне увольнение от службы, то я ни о каком казённом пропитании просить нигде не буду. Жительство по отставке буду иметь в Полтавской губернии в г. Ромны. Марта 20 дня 1862 года г. Варшава[6].

Потебня явно лукавил. В Ромны он не собирался. Свобода необходима была ему для более активного участия в революционном движении.

Сухие строчки прошения об отставке не передают того драматизма ситуации, в которой оказался Андрей Потебня. В феврале 1862 г. Комитету был нанесён первый удар.

Из рапорта генерала Крыжановского военному министру Милютину

У поручика 4-го стрелкового батальона Каплинского найдена была зловредная брошюра, которую он хранил при себе. Как из содержания этой брошюры видно, что она писана одним из артиллерийских офицеров и для артиллерии, то … временно главнокомандующий армией поручил начальнику артиллерии армии распорядиться производством строжайшего следствия для открытия сочинителя упомянутой брошюры[7].

Каплинский был арестован, на допросах держался мужественно, принадлежность ему тетради с записями листовки «Великорус», выдержек из статьи Герцена «С кем Литва?», ответа Огарёва на «Ответ “Великорусу”» и комментариев к ним отрицал, никого из товарищей не назвал. После ареста Каплинского руководство армейской организацией легло на плечи Андрея Потебни.

При его непосредственном участии был переработан текст распространявшейся с осени 1861 г. прокламации «К молодому поколению», написанной Шелгуновым и Михайловым. «Довольно дремать, довольно заниматься пустыми разговорами, — обращался Потебня к офицерам, — наступает пора действовать!»

Известно: беда не приходит в одиночку, и следом за Каплинским в казематах Варшавской цитадели оказались ближайшие помощники Потебни по Комитету поручики Арнгольдт, Сливицкий, Абрамович, штабс-капитан Непенин, подпоручик Плешков. Приговор был очень жесток. Вот тут и раздался выстрел Потебни, после которого он вынужден был перейти на нелегальное положение.

И всё же организация не была сломлена. Более того, наметившийся русско-польский союз усилиями Домбровского и Хмеленского стал прочнее и действеннее, и на повестку дня выдвинулся вопрос о вооружённом восстании. По плану Домбровского, оно должно начаться с захвата арсеналов Варшавской цитадели и крепости Модлин, где в гарнизонах было много членов Комитета. Дальше восстание должно было охватить всю Польшу. План Домбровского имел все шансы на успех, поскольку опирался на вовлечение в борьбу крестьянства. Выступление намечалось на август 1862 г.

Но случилось непредвиденное. План подвергся жестоким нападкам как соглашателей партии «красных», так и членов кружка «сибиряков» — бывших ссыльных, возвратившихся из Сибири. Немалую лепту в очернение предложенного варианта внёс член партии «белых» Кароль Маевский, позёр, имевший, однако, авторитет в студенческой массе. Фактически ему удалось переформировать Центральный национальный комитет[I]. Противники вооруженного выступления с первых дней пребывания в ЦНК взяли под сомнение силы армейской организации и настояли на проверке их готовности, что и было поручено Гиллеру и Косковскому. Потебня и Домбровский были вне себя. Больше всего задели слова Агатона Гиллера на встрече с руководителями армейских революционеров:

«Помните, господа, что, если, рассчитывая главным образом на помощь военных, мы её не получим и вследствие этого наше восстание будет подавлено, вы будете в ответе не только за бесполезно пролитую кровь, но и за отдаление независимости Польши и свободы России»[8].

По докладу Гиллера и Косковского ЦНК отложил восстание на неопределённый срок.

Нетрудно представить, что переживал в эти дни Потебня. На глазах рушилось создаваемое тяжким трудом единство, без которого, как он полагал, невозможен успех в борьбе за национальное возрождение Польши. И хотя они с Домбровским не опустили рук, но благоприятный момент был упущен. К тому же полиция арестовала Маевского, чьё слабоволие могло раскрыть планы подпольщиков. Очевидно, кое-что стало известно и русскому командованию, начавшему перетасовку частей.

Домбровскому удалось восстановить равновесие в ЦНК, где возобладало решение об организации террористических актов против высших представителей царской администрации в Польше. 21 июня в великого князя Константина, ставшего наместником вместо Лидерса, стрелял Людвиг Ярошинский. Великий князь был легко ранен, а Ярошинский схвачен. 24 июня во всех церквах по случаю спасения наместника были назначены молебны. Но в походной церкви Ладожского пехотного полка панихида состоялась совсем по другому поводу. Поминали казнённых офицеров Арнгольдта и Сливицкого (Ростковский был католик).

Из доноса священника Виноградова командиру 4-го армейского корпуса генералу Хрулёву

Я не хотел служить панихиды, но поручик Огородников подошёл ко мне с таким угрожающим видом, что я перепугался, полагая, что он хочет убить меня. Он действительно мог убить меня, потому что сочувственно относился к политическим убийствам и дерзко судил о правительстве. Терпение и смирение поручик Огородников называет «добродетелью баранов»[9].

Священник упустил немаловажную деталь. Тот же Огородников передал ему немалую сумму, которую собрали в складчину офицеры. Так или иначе, по доносу святого отца Огородников (поручик 6-го стрелкового батальона), Зейн (поручик Олонецкого пехотного полка) были приговорены к годичному заключению в казематы Новогеоргиевска, Готский-Данилович (поручик 5-го стрелкового батальона) отправился туда же на 9 месяцев, более 20 участников этой панихиды были переведены в различные части в глубь империи.

Потебня понимал опасность открытого излияния чувств, но не стал отговаривать товарищей — память погибших требовала воздаяния хотя бы христианских почестей. Без сомнения, потери не могли пройти бесследно для армейской организации, и здесь понадобилось всё умение Потебни сплачивать офицеров и возрождать деятельность кружков там, где она постепенно угасала. Андрей Афанасьевич стал готовиться к отъезду в Лондон, предварительно наметив с Домбровским и руководителями кружков вопросы, которые необходимо было обсудить с Герценом и Огарёвым.

До портового бельгийского города Остенде Потебня, снабжённый документами, изготовленными польскими друзьями, добрался по железной дороге. В сутане, с небольшой бородой, с чётками и евангелием в руках он был похож на молодого монаха, скромного и набожного. Соседи по купе и подумать не могли, что под личиной приверженца веры скрывается руководитель революционной организации, розыск которого объявлен в Польше, а агенты заграничных бюро III Отделения получили указания немедленно арестовать его и препроводить в Россию. Но до Лондона Потебня добрался успешно и с волнением перешагнул порог небольшого особняка, где жил Герцен.

Беседы с «лондонским изгнанником» оставили глубокий след в душе. Потебня рассказал об организации, о росте её влияния на солдатские массы, о том, что офицеры готовы отдать жизнь во имя свободы России и Польши. Герцен слушал внимательно, но был впервые в нерешительности: цели армейских революционеров были благородны, но невыполнимы… из-за слабости русско-польского союза. Александр Иванович опасался, что, призвав офицеров к действию, он толкнёт их на явную гибель.

Потебня был представлен Огарёву и Бакунину. Каждый из них имел собственный взгляд на перспективы революционного движения. И если Герцен и Огарёв были сдержанны в отношении польского восстания и понимали, что для успеха требуются благоприятные условия и тщательная подготовка, то Бакунин, по словам Герцена, принимал «второй месяц беременности» в развитии событий в Польше за «девятый».

И всё же убеждённость, с которой Потебня говорил о силе и влиянии партии «красных», доказывал необходимость участия русских в польском освободительном движении, возымела действие. В памяти Герцена, Огарёва, Бакунина, сотрудника редакции «Колокола» Кельсиева Андрей Афанасьевич остался человеком «без ран, без сомнений, без фраз», который «так и дышит верою и всё это так просто, без рисовки».

Молодость Потебни не помешала сближению с видными революционерами, наоборот, вызвала у людей с огромным жизненным опытом симпатию и уважение. В руководителе армейских революционеров они увидели достойного продолжателя традиций 1825 г., а в самой организации явно просматривалась преемственность их исторического опыта.

Домбровский с нетерпением ждал возвращения друга и был необычайно рад результатам поездки. 24 июня 1862 г. Центральный национальный комитет издал инструкцию для повстанческих подпольных организаций, которая открыто объявляла о подготовке к вооружённому восстанию. Но 26 августа армейская организация и ЦНК лишились Домбровского. Он был арестован полицией, которая продолжала расследовать покушение на Лидерса и попутно искала компрометирующие факты по литературным вечерам.

Потебня опасался, что с арестом Домбровского нарушаются связи армейских революционеров с партией «красных», и опасения эти имели под собой реальную почву. В ЦНК постепенно утвердилось влияние Агатона Гиллера и умеренных, считавших вовсе не обязательным поддерживать контакты с Комитетом русских офицеров в Польше. Чувствуя, чем это грозит движению, узник Александровской цитадели Домбровский советовал вызвать из-за границы члена ЦНК Зыгмунта Падлевского. В те нелегкие дни поддерживать налаженные контакты Потебне помогал Бронислав Шварце — решительный сторонник русско-польского союза. Ему и Падлевскому стоило больших усилий восстановить пошатнувшееся единство. А доказательством того, что армейская организация существует и борется и в ответ на наступление реакции сплачивает свои ряды, стала листовка от 18 августа 1862 г.

Из листовки, не получившей названия

Оставьте его (трон. — Б.К. ) на мгновение, государь, спуститесь в душные казармы, пройдитесь между группами солдат, нижайших ступенек вашего трона, разбирающих жадно по складам слова правды, охотно подаваемые их старшими товарищами, а вашими благодарными слугами, следите всюду за солдатом, и каждый ваш шаг усилит в вас уверенность, что это не николаевский воин… что солдат если не совсем ещё понимает, то предугадывает, что не отечество для царя, а царь для отечества. Не помогут казни, цепи Каплинских не окуют нас всех, обыски не вырвут у нас мысли… И потому продолжайте свое, и мы не остановимся, а с надеждою на бога, которого вы так обманываете, и с уверенностью в справедливость начатого, а следовательно, и в силу нашу и успех дела нашего, пойдем вперёд[10].

В листовке обращение к царю занимает едва ли не треть. Что это? Отголоски глухих надежд на человеколюбие монарха, ореолом которого с момента восшествия на престол увенчан Александр II, или расписка в слабости организации? Не то и не другое. И подготовленный затем текст адреса к великому князю Константину, то есть опять к представителю высшей власти, инициатором которого был Андрей Потебня, и сбор подписей под ним есть не что иное, как свидетельство высоких нравственных качеств каждого из почти трёхсот членов Комитета русских офицеров в Польше, поставивших свои фамилии под этим документом.

Не следует забывать, что все они были дворяне, пусть небогатые, но дворяне, и сознание отступничества от присяги, в которой звучали близкие им слова «честь», «вера», «Отечество», накладывало особый отпечаток на деятельность офицеров.

Не питая иллюзий о результатах обращения к царю, Потебня и его товарищи всё же решаются ещё раз просить представителя высшей власти предотвратить кровавую драму.

Между тем она назревала с каждым месяцем. Маркиз Велепольский, поставленный во главе гражданской администрации в Варшаве, действовал лукаво и изворотливо, пытаясь привлечь к себе сторонников и отвратить их от партии «красных». Но расчёт на то, чтобы вбить клин в отношения ЦНК с народом, не оправдался. Авторитет Центрального национального комитета рос день ото дня.

Ненадолго в Варшаву заехал Сераковский, направлявшийся в заграничную командировку. Среди новостей одна была наиболее значительна — разрозненные кружки и организации России слились в единое общество «Земля и воля».

Из печатного обращения «Свобода» № 1

…Комитет, естественным течением обстоятельств поставленный во главе русского революционного движения, ответствует пред каждым из членов «Земля и воля» в том, что он будет неуклонно и постоянно вести дело к предположенной цели — к разрушению императорского самодержавия и к торжеству народных интересов[11].

Потебня понимал, что в условиях роста польских конспиративных организаций, расширения сети кружков Комитета русских офицеров, создания всероссийского тайного общества необходимость союза русских и польских революционеров окончательно созрела и становилась неотложной. ЦНК в Лондоне должны были представлять Падлевский и Гиллер, эмигрантское общество польской молодёжи, имевшее штаб-квартиру в Париже, — Милевич. Намеревались прибыть из Петербурга и представители землевольцев, но по неизвестной причине их приезд в Лондон не состоялся. Комитет русских офицеров делегировал в столицу Англии Потебню.

За чайным столом у Герцена шли жаркие споры. Отрывок из «Былого и дум» в полной мере передает атмосферу этих переговоров:

«Как-то в конце сентября пришёл ко мне Бакунин особенно озабоченный и несколько торжественный. — Варшавский Центральный комитет, — сказал он, — прислал двух членов, чтобы переговорить с нами…

Тогда набирался мой ответ офицерам. — Моя программа готова — я им прочту моё письмо. — Я согласен с твоим письмом, ты это знаешь… но не знаю, всё ли понравится им; во всяком случае, я думаю, что этого им будет мало.

Вечером Бакунин пришёл с тремя гостями вместо двух. Я прочёл мое письмо…

Я видел по лицам, что Бакунин угадал и что чтение не то чтоб особенно понравилось. — Прежде всего, — заметил Гиллер, — мы прочтём письмо к вам от Центрального комитета.

Читал М[илевич]; документ этот… был написан по-русски — не совсем правильным языком, но ясно. Говорили, что я его перевёл с французского и переиначил, — это неправда. Все трое говорили хорошо по-русски.

Смысл акта состоял в том, чтоб через нас сказать русским, что слагающееся польское правительство согласно с нами и кладёт в основание своих действий “признание [права] крестьян на землю, обрабатываемую ими, и полную самоправность всякого народа располагать своей судьбой”. Это заявление… обязывало меня смягчить вопросительную и “сомневающуюся” форму в моём письме. Я согласился на некоторые перемены и предложил им с своей стороны посильнее оттенить и яснее высказать мысль об самозаконности провинций — они согласились. Этот спор из-за слов показывал, что сочувствие наше к одним и тем же вопросам не было одинаково.

На другой день утром Бакунин уже сидел у меня. Он был недоволен мной, находил, что я слишком холоден, как будто не доверяю. — Чего же ты больше хочешь? Поляки никогда не делали таких уступок… — Мне всё кажется, что им до крестьянской земли, в сущности, мало дела, а до провинций слишком много… — Ты точно дипломат на Венском конгрессе,— повторял мне с досадой Бакунин, когда мы потом толковали у него с представителями жонда[II] придираешься к словам и выражениям. Это — не журнальная статья, не литература. — С моей стороны, — заметил Гиллер, — я из-за слов спорить не стану; меняйте, как хотите, лишь бы главный смысл остался тот же. — Браво, Гиллер! — радостно воскликнул Бакунин.

“Ну этот, — подумал я, — приехал подкованный и по-летнему и на шипы, он ничего не уступит на деле и оттого так легко уступает на словах”»[12].

При всей ограниченности программы издатели «Колокола» в общем оценили её положительно. Идея братского русско-польского революционного союза целиком и полностью поддерживалась ими, и это нашло своё отражение в ответе ЦНК. В нём говорилось, что «письмо ваше к нам, помещённое в прошлом листе “Колокола”, отмечает новую эпоху в великой эпопее польской борьбы за независимость».

В заключительный день переговоров обсуждались вопросы практического взаимодействия русских и польских революционеров. Внимательно были выслушаны предложения Потебни, сводившиеся к следующему: до начала восстания армейская организация будет действовать в тесном союзе с партией «красных», сохраняя при этом свою самостоятельность, а в ходе его будет всячески помогать восставшим. В повстанческой армии будет сформирован русский легион, который примет участие в сражениях не только за свободу Польши. По предложению Потебни было решено, что та часть русского войска, которую удастся увлечь идеями свободы и правды, присоединится к польскому восстанию, но что после первой победы — если будет победа — она воспользуется любым удобным случаем для того, чтобы выйти из польских пределов и чтобы под знаменем «Земли и воли» идти подымать на русской земле мужицкий бунт за землю и за волю.

Потебня был доволен итогами переговоров, по завершению которых Герцен вручил ему послание «Русским офицерам в Польше» — долгожданный ответ на его письмо. Он видел, насколько Герцен, Огарёв и Бакунин обеспокоены судьбами молодых офицеров, исходом борьбы. Андрей Афанасьевич помнил послание почти наизусть:

«Вы должны стремиться к тому, чтобы ваш союз с Польшей двинул бы наше земское дело. Не распускаться в польском деле, а сохранить себя в нём для русского дела»[13].

Он был полностью согласен с Герценом, что наметившийся к 1861 г. в России революционный подъём заметно пошёл на убыль и расчёты на крестьянское восстание строить нереально. Но если восстание в Польше, рассуждал Потебня, начнётся раньше весны 1863 г., когда должно вступить в силу «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости», вдруг обстоятельства сложатся таким образом, что выбора — начинать или откладывать восстание — не будет? Что тогда?

И словно в подтверждение его опасений в печати появился указ о рекрутском наборе молодёжи «по приговору старших и большей частью дурного поведения». Так Велепольский намеревался искоренить заразу бунта и в несколько недель задушить возможные выступления. Указ поставил ЦНК и офицерскую организацию в трудное положение. Потебня и Падлевский с трудом сдерживали порыв, доказывая, что восстание — это не любительский спектакль, который можно начать без подготовки, и что такая кровавая импровизация чревата серьёзными жертвами.

В то время когда Потебня и Падлевский находились в Лондоне, в Польше от имени ЦНК было выпущено воззвание, в котором говорилось, что восстание начнётся до рекрутского набора и молодёжь будет спасена от солдатчины. История появления этого воззвания до сих пор не выяснена. ЦНК приходилось либо отказаться от него, что грозило полной потерей авторитета, либо вступить в вооружённую борьбу.

Из письма Герцена в ЦНК

…Произведите набор рекрутов, но не делайте демонстрации там, где нет ни малейшей надежды на успех. Через 2—3 года рекруты проникнутся духом свободы; они повсюду, где бы ни оказались, приобщатся к общему делу. Если вы… поступите иначе, вы поведёте этих бедняг на заклание, как животных, и остановите движение в России ещё на полвека; что же касается Польши, то в таком случае вы её безвозвратно погубите[14].

Потебня сознавал серьёзность доводов Герцена, но среди хора, ратовавшего за скорейшее начало восстания, трезвые голоса звучали неубедительно. На армейскую организацию и её руководителя легла огромная ответственность. Андрей Афанасьевич был неутомим в собирании сил, но, к сожалению, не везде удавалось связаться с польскими организациями. В такой сложной обстановке понадобилась еще одна поездка в Лондон в надежде получить обстоятельный совет.

В третий раз отправились в опасный путь Потебня и Падлевский, но Герцена не застали — он на несколько дней отлучился. Огарёв и Бакунин встретили друзей тепло и сердечно, но с явным беспокойством. Визит не был запланирован, и, следовательно, на то имелись серьёзные причины. Рассказав о них, Потебня и Падлевский выслушали такие слова:

«Отклоните восстание до лучшего времени соединения сил… Если ваши усилия останутся бесплодными, тут больше делать нечего, как покориться судьбе и принять неизбежное мученичество, хотя бы его последствием был застой России на десятки лет»[15].

Огарёв и Бакунин настаивали, чтобы Потебня сам обратился от имени Комитета к офицерам. Одно дело, когда из Лондона пишут издатели «Колокола», другое — когда к ним взывает их товарищ. Потебня согласился. Так появилось обращение, чётко и ясно характеризующее обстановку, цели и задачи польского движения, обосновывающее необходимость участия в нём русских. Заканчивалось оно словами Арнгольдта, произнесёнными перед казнью: «Товарищи! Мы, на смерть идущие, вам клянёмся!..»

Побыв несколько дней в Варшаве, Потебня и Падлевский отправились в Петербург. Их приняли члены Центрального комитета «Земли и воли» Слепцов и Утин.

Исхудавший от постоянного напряжения, большеглазый, обросший густой бородой, Потебня выглядел старше своих лет. Он говорил негромко, каждая мысль была глубокой и продуманной. Заявил о решении офицерской организации присоединиться к российскому обществу «Земля и воля», Слепцов и Утин одобрили этот шаг, и отныне Комитет стал его составной частью.

Из меморандума о петербургских переговорах представителей Центрального национального комитета и Центрального комитета «Земли и воли» от 23 ноября 1862 г.

1. Основные принципы, изложенные в письме Центрального национального комитета к гг. Герцену и Бакунину, приняты за основание союза двух народов: русского и польского.

2. Центральный национальный комитет признаёт Комитет свободной России единственным представителем русской революции, а Комитет свободной России, со своей стороны, признаёт Центральный национальный комитет единственным представителем польской нации…

4. Центральный национальный комитет признаёт, что Россия ещё не так подготовлена, чтобы сопровождать восстанием польскую революцию, если только она вспыхнет в скором времени. Но он рассчитывает на действенную диверсию со стороны своих русских союзников, чтобы воспрепятствовать царскому правительству послать свежие войска в Польшу…

5. Русские военные, которые находятся в Польше и примут участие в заговоре, объединятся в один корпус, организованный и управляемый Комитетом, который будет иметь своего представителя в Варшаве и при котором будет находиться представитель Комитета свободной России. Этот представитель сможет придать новой организации национальный характер в смысле борьбы за дело русской независимости и свободы. До нового распоряжения все расходы по военной организации принимает на себя Центральный национальный комитет[16].

Впервые в истории зарождался союз революционеров, о котором мечтали ещё декабристы. Как равноправные его члены вошли в него землевольцы, на знамени которых были написаны слова «земля» и «воля», и польские революционеры, сохранившие лозунг повстанцев 1831 г. «За нашу и вашу свободу». Европа ещё не знала такого союза, и участники переговоров понимали, как важно было всячески укреплять его на первых порах. Но в то же время все они прекрасно сознавали, что основные испытания ждут союз впереди.

О переговорах в Петербурге Потебня известил издателей «Колокола» письмом:

«Я только что возвратился. Я не могу Вам писать теперь подробно о результате этой поездки, но вообще она оказалась лучшей, нежели мы могли предположить. События приближаются, работы слишком много у каждого, а у меня в особенности, а между тем моё положение со дня на день становится труднее, за мной просто охотятся, и не знаю, долго ли можно будет скрываться от них»[17]…

Январские снегопады были сильными. Вьюги заносили санные пути, мороз безраздельно властвовал на огромных просторах империи. Но вот стихия успокоилась, унеслись в своё логово студёные ветры, и наступило долгожданное затишье. Страна вступила в 1863 год.

«Что нас ждёт в новом году? — задавали вопрос крестьяне, которые должны были стать из временнообязанных свободными землепашцами.— Будет ли воля? И если будет, то какая? Будет ли земля? И если будет, то сколько?»

Тревога терзала миллионы ревизских душ.

«Что принесёт нам новый год? Откуда ждать подвоха?» — загадывали верхи и пытались уловить ответ в морозной тишине первых дней 1863-го.

«Каким он будет, новый, 1863 год? — с волнением думали революционеры.— Станет ли он концом самодержавия или оно укрепится на костях восставших за свободу? Возьмёт ли народ в руки рогатину, поднимется ли против тиранов? В каком из уголков империи прорвётся недовольство? Откликнется ли на него страна?»

И взоры их обращались к Польше. Сообщений из неё ждали, официальные газеты моментально раскупались. Все понимали, что объявление о рекрутском наборе равнозначно взрыву, и надеялись, что случай предотвратит его. Одни — из страха за собственную шкуру, другие — из чувства сострадания к судьбам польских патриотов.

Готовилась к наступлению реакция, готовились к решительной схватке с царизмом польские и русские революционеры. Перед Комитетом фактически уже не существовало выбора, приходилось начинать восстание.

Заседания ЦНК проводились почти ежедневно и были полны драматизма. На членов Комитета смотрели десятки тысяч глаз молодых поляков. Стала наконец известна и дата набора — 14 января. Но Велепольский и здесь опередил революционеров и внезапно перенес срок на 3 января. Роковой час настал.

Из статьи маркиза Велепольского «Dziennik Powsechny» № 6 от 19 января 1863 г.

Никогда ещё в продолжение 30 лет новобранцы не исполняли столь охотно своей повинности, они бодры и веселы, многие радуются тому, что, поступив в школу порядка, каковою будет для них военная служба, они покинут жизнь праздную и беспутную, которая им была в тягость.

Ложь Велепольского несомненна. В руки властей в основном попали лица, непригодные к военной службе, а молодые и здоровые укрылись в Свентокшижских горах и Беловежской пуще.

На совещании ЦНК было решено начать восстание через неделю после объявления набора. На встрече с представителями повстанческих организаций Падлевский произнёс речь:

«После долгого сна нация проснулась и начала жить… Молодёжь должна пожертвовать собою для спасения простого народа, для разрешения крестьянского вопроса… Как солдат регулярной армии, я понимаю всю трудность нынешнего положения, я знаю, что не смогу сделать ничего лучшего, как погибнуть, неся крестьянину своей собственной рукой то, что ему принадлежит…»[18].

Потебня слушал друга и с горечью думал: «Да, лучшее, что мы можем сделать, — это погибнуть, на другое просто нет. времени. Время! Ну хоть бы один-два месяца. Но их у нас нет. И не только их. Нет денег и нет оружия».

Незадолго до начала восстания в Варшаву приехал Слепцов. Он направлялся в Лондон к Герцену. Чтобы поближе познакомиться с обстановкой, Слепцов задержался в Варшаве на несколько дней и был поражён услышанным от Потебни и Падлевского. Он знал, что восстание не готово, но не предполагал, что настолько. Восставшие были обречены. Более того, центр, которому по замыслу поручалась координация действий польских и русских революционеров, так и не был создан, и это сказалось незамедлительно.

Потебня рассылал своих связных в надежде, что удастся наладить взаимодействие армейских революционеров с повстанцами. Он выезжал вместе с Падлевским в пункты их сбора, убеждал командиров и стремился выполнить своё обещание: привести на сторону восставших батальон.

Из письма Бакунину(а?) в ЦНК

Центральный комитет в Варшаве, дороживший сначала союзом с революционной Россией и сильно рассчитывающий на сочувствие расквартированных в Польше войск, в последнюю минуту, по-видимому, изменил свою точку зрения, он решил, что было бы безумием полагаться на положительные и вполне обоснованные уверения наших офицеров, что следовало воспользоваться их нравственным потрясением и естественно вызванным колебанием, чтобы застигнуть врасплох и обезоружить. Я думаю, что Центральный варшавский комитет ошибся в своих расчётах: он не приобрёл таким путём большого количества оружия, но одним взмахом разрушил работу целого года, он лишил себя существенной, я скажу, огромной поддержки против русского правительства[19].

И всё же, спасая честь русской демократии, десятки русских солдат и офицеров с оружием в руках переходили на сторону повстанцев. Они воспринимали дело освобождения Польши как своё кровное и не щадили за него жизней. Нет, не напрасно соединял и направлял усилия армейской организации на практическую помощь повстанцам её руководитель Андрей Потебня. Не напрасно вело свою работу революционное общество «Земля и воля». Через полицейские кордоны, минуя конные разъезды, спешили со всей России люди под знамёна восстания.

Потебня принял решение отправиться в Лондон. Всё в том же доме, как и раньше, звучал его не потерявший уверенности голос: «Присоединение русского войска к польскому для нас вопрос нравственной реабилитации и чести». Бакунин горячо поддержал его: «Один факт существования легиона стоил бы нескольких побед на поле брани». Он же предложил свои услуги и написал рекомендательное письмо Мариану Лянгевичу, возглавлявшему повстанческие отряды на юге Польши. Во время его короткого пребывания в Лондоне на свет появилось обращение «Офицерам всех войск от общества “Земля и воля”», которое заканчивалось словами: «До свиданья, товарищи! До торжественного свиданья, там, где мы с разных концов все сойдемся и где Земский собор утвердит за народом землю и волю»[20]. Под ним стояла печать, на которой были изображены две руки в дружеском рукопожатии.

Отряд Лянгевича располагал свои силы в районе Кракова. Это был наиболее значительный из повстанческих отрядов; его численность превышала 3000 человек, и действовал он на фоне других польских отрядов относительно успешно…. Сражённый пулей в грудь, погиб великодушный русский за свободу несчастной Польши! Мы чтим память благородного Андрея Потебни и ставим его примером самых возвышенных идей и чести. Польше не забыть его сердца.

Итальянский революционер, фанатичный и суровый Джузеппе Мадзини писал Н.А. Огарёвой:

«…Помните ли вы русскую фамилию Потебня? Ваши друзья знали и любили его, восхищаясь им; я тоже видел его, он вполне заслуживал этого. Он кончил свою жизнь, посвящённую на пользу его родины — России, как известно, на поле битвы»[23].

В одном из писем Мадзини сообщал, что у него находится бумажник Потебни. В скором времени он передал эту реликвию Герцену. С волнением Александр Иванович открыл его и нашел письма Н.П. Огарёва и М.А. Бакунина, написанные в ноябре, когда Потебня в третий раз приезжал в Лондон. Листки были потертыми, видно было, что их неоднократно доставали.

Страстным «Надгробным словом» откликнулся на страницах «Колокола» на смерть Андрея Потебни Н.П. Огарёв.

Надгробное слово! ( Сокращённо)

Друзья, юноши!

Великая скорбь и великое упование нудят меня говорить с вами. Надгробным словом хочу звать вас к усиленному труду на постройку новой жизни. Память Потебни — ничем лучше не могу почтить. Он погиб ради этой новой жизни, уверенный, что его смерть послужит примером и заветом. Я не встречал юноши преданнее общему делу больше, отбросившего всякие личные интересы и такого безустального в своей постоянной работе — основать общество русских офицеров и солдат для завоевания русскому народу земли и воли. Судьба его поставила в Польше, где он и основал комитет русских офицеров. Вскоре потом он приезжал к нам. По желанию его друзей мы напечатали адрес офицеров к великому князю и адрес офицеров к офицерам.

«Я еду, — писал он нам на возвратном пути в Польшу, — а в ушах у меня раздаётся: “Мы, на смерть идущие, вам клянёмся!”»

Но нам ещё раз суждено было увидеться. Приехавши в Польшу, он соединил общество русских офицеров с главным обществом «Земля и воля» в России. А как он жил в Польше? Для того чтобы не быть прикованным к месту, он уже давно оставил свой полк и долго скитался, являясь то тут, то там, где только требовали обстоятельства, ежели нужно, подвергаясь опасности быть узнанным и расстрелянным. Он глубоко чувствовал трудность положения русского в Польше, весь ужас драться против своих и всю необходимость отпора петербургскому гнёту. Он глубоко чувствовал позор, который ляжет на имя русское, если в войске не найдётся ни одного свободного голоса, ни одного свободного подвига, а только палачество да палачество…

Но что можно было сделать? Собрать русский отряд, сначала пристать с ним к польскому восстанию и потом идти в Россию подымать народ за землю и волю и, вероятно, погибнуть, заявить, что нашлись солдаты и офицеры, которые не хотели быть палачами в Польше, не хотели сложить головы, чтобы кликнуть первый клич на всю Русь — о слушной поре, когда земля русская должна быть отдана безусловно вольному русскому народу.

Потебня собрал отряд.

Несчастный случай разрушил его… Но теперь мы не станем говорить об этом, много причин заставляет молчать. Вы это поймете, друзья-юноши! Придёт время — мы скажем, в летописях пропуска не останется. Положение становилось невыносимо. Потебня приехал к нам, чтобы сколько-нибудь одуматься. Через несколько дней он поехал в Польшу, давши нам слово, во всяком случае, сохранить комитет русских офицеров и его связь с обществом «Земля и воля».

Друзья-юноши! Дайте волю моей личной скорби. Я любил его как сына. Я чувствовал, что он погибнет за дело чужое, по многой розни в постановке общественных вопросов, — но своё, потому что оно дело свободы; я чувствовал, что он едет на убой, а всё же с мыслью, что его уже нет на свете, — не могу ужиться. Знаю, что плакать некогда, а слезы душат. Гляжу на его портрет: он его прислал нам за несколько дней до битвы. Мы напечатаем снимок, чтобы вы его знали и помнили и показывали народу русскому, во искупление которого от грехов петербургского императорства он сложил голову. Гляжу на его диплом, он мне оставил на память, чувствуя, что уже не вернется. Да еще два-три письма. Вот и всё, что от него осталось…

И где его труп? И долго ли он страдал, подстреленный русской пулей? И кто, и где похоронил его?…

И то, что он сказал перед кончиной,
из слушавших его не понял ни единый.

Я знаю, что он сказал… Он сказал, что с радостью отдаёт свою жизнь за оправдание имени русского в надежде, что своей смертью заставит встрепенуться много юношей и идти на завоевание народу русскому земли и воли. Только этой мыслью он и жил, стало быть, он с ней и замер.

Друзья! Отслужите по нем такую панихиду, которая его достойна, дайте друг другу слово продолжать его дело.

Вы, которые его знали, не расторгайте своей связи, как бы вы ни были рассыпаны по пространству земли русской, сохраните свято офицерский кружок, которого влияние должно сделаться силой по своему русскому войску. Не разъединяйтесь с обществом «Земля и воля». Сплотитесь в единый крепкий союз, которого работа соединила всё войско и всё крестьянство в одно стремление, в одну мысль, в одно дело. Отомстите за его смерть стройным сооружением русской свободы.

Как был хорош Потебня в неусыпной деятельности собирания строя! Условия, в которых он находился, не дали ему выбора, он не мог не идти на преждевременную смерть. Утрата его для дела огромна. Спешите заступить на его место, вы, юноши-офицеры, вы — подобно ему страдальцы кадетских корпусов, которых узкое, тупое, нечеловеческое воспитание домучило до понимания свободы, — не оставляйте военной службы. Как бы она ни была тяжела, терпите и идите в войско создавать ту силу, которая несокрушимо станет за землю и волю народную.

Друзья-юноши! Дайте ваши руки! Да разделите же вы со мной мою скорбь, потому что у нас и скорбь общая, и соединимся в одно упование на одну работу, и когда придёт время, вместе пойдёмте через все опасности на торжество вольного, землевладеющего русского народа[24].

…Эти места поляки называют «Польской Швейцарией». Среди скалистых гряд и живописных высот заметно выделяется Пяскова Скала, невдалеке от которой находится старинный замок, превращённый после последней войны в историко-краеведческий музей. Сюда в 1953 г. перенесли прах Андрея Потебни и повстанцев, павших вместе с ним в бою у местечка Скала. На гранитной плите надпись:

«Здесь почили шестьдесят пять неизвестных повстанцев 1863 года и среди них русский капитан Андрей Афанасьевич Потебня, который кровью своей скрепил дружбу между поляками и русскими. Вечная слава борцам за вашу и нашу свободу!»

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

=====================================================================

Примечания

1. Русско-польские революционные связи. М., 1963. Т. 1. С. 406. (Далее: РПРС.)

2. ЦГВИА. Ф. 395. Оп. 297/857. 1862. Канц. 2-й стол. Д. 40. Л. 26.

3. Ростовцев Я.П. Наставление для образования воспитанников военно-учебных заведений. Спб., 1849. С. 2.

4. РПРС. Т. 1. С. 255—256.

5. Чернышевский Н.Г. Статьи, исследования и материалы. Саратов, 1962. С. 274.

6. ЦГВИА. Ф. 395. Оп. 54/578. 1 отд. 3-й стол. Д. 652. Л. 76—78.

7. РПРС. Т. 1. С. 385.

8. Дьяков В.А., Миллер И.С. Революционное движение в русской армии и восстание 1863 г. М., 1964. С. 240.

9. Огородников П. Дневник заключённого. Исторический вестник. 1882.

10. РПРС. Т. 1. С. 429—430.

11. РПРС. Т. 2. С. 65.

12. Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 11. С. 368—370.

13. Колокол. 1862. № 147. 15 окт.

14. Дьяков В.А., Миллер И.С. Революционное движение в русской армии и восстание 1863 г. С. 136.

15. Литературное наследство. М., 1953. Т. 61. С. 539.

16. РПРС. Т. 1. С. 562—564.

17. Колокол. 1863. № 162. 1 мая.

18. Цит. по: Герои 1863 года. М., 1964. С. 196.

19. Письма М.А. Бакунина к А.И. Герцену и Н.П. Огарёву. Спб., 1906. С. 213.

20. РПРС. Т. 2. С. 14.

23. Литературное наследство. Т. 61. С. 538.

24. Колокол. 1863. № 162. 1 мая.

I. Центральный Национальный комитет (ЦНК) — в 1861—63 гг. руководящий польский повстанческий центр.

II. Жонд народовы (польск. — национальное правительство) — центральный коллегиальный орган повстанческой власти.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Александр Шляпников


Юрий Аксютин

Среди тех, кого рабочий класс в ходе трёх революций выдвинул в первые ряды борцов за свободу, кем он заслуженно гордился и кому доверил после своей победы важный государственный пост, был и Александр Гаврилович Шляпников. Между тем имя его долгое время если и упоминалось, то лишь с набором таких ярлыков, как «анархо-синдикалист», «оппозиционер», «прямой капитулянт» и т.п. Да, были у него и заблуждения, причём серьёзные, случалось ему находиться в оппозиции, даже возглавлять её, и обвинял его Ленин в уклонизме, — всё так. Но было в его жизни и нечто иное, гораздо более значимое: выполнение личных поручений Владимира Ильича, осуществление связи между ним и Русским бюро ЦК, членство в последнем, руководство самым боевым профсоюзом — металлистов, пост народного комиссара труда в первом Советском правительстве, членство в Реввоенсовете Каспийско-Кавказского фронта, работа в политическом и торговом представительстве СССР во Франции…

Родился Шляпников в 1885 г. в Муроме. (В других источниках приводятся иные даты — 1883 и 1884 г.; разнобой объясняется просто: чтобы приняли на работу мальчишку, приходилось годик-другой прибавлять.) Отец его занимался различными ремёслами: был и мельником, и чернорабочим, и плотником, затем выбился в железнодорожные кондукторы. Через несколько месяцев после рождения четвёртого ребёнка (Саша был третьим, ему не исполнилось тогда и трёх лет) семья лишилась кормильца, и матери пришлось искать заработка. Бралась за любую работу. Даже в зимние вечера её часто видели на берегу Оки полоскающей чужое бельё. Дети были предоставлены самим себе, и в их воспитании значительную роль играла улица с её ссорами и драками, жестокими побоищами взрослых.

В трёхгодичной народной школе выучился Саша читать и писать, но никаких светлых воспоминаний у него о ней не осталось: учителя частенько прибегали к кулачной расправе, а преподаватель закона божия, знавший, что Шляпниковы — старообрядцы поморского толка (беспоповцы), после каждого праздника ставил его на колени за непосещение церкви, лишал обеда. Как вспоминал позже сам Александр Гаврилович «религиозные преследования, преследования улицы, преследования в школе, бедность и лишения в семье — всё это располагало мои детские мечты и настроения на борьбу и мученичество»[1]. Вот эта-то настроенность на борьбу и мученичество стали весьма существенными чертами его характера.

Обучившись грамоте, он с 11 лет начинает трудиться: просеивает песок в литейке, не брезгует и другими чёрными — не по возрасту — работами, добывая по 15–20 копеек за 12-часовой рабочий день. Познакомившись с заводской жизнью, с мастеровыми старого закала, сам захотел стать токарем по металлу… Удаётся попасть сначала к строгальному станку на фабрике стальных изделий в селе Ваче, затем перебраться за токарный станок в Сормове. Наконец он отправляется в далёкий Петербург, где после долгих мытарств поступает подручным слесаря на Невский (Семянниковский) судостроительный завод.
Под именем Ноэ и Беленина

8 мая 1901 г. на заводе вспыхнула забастовка солидарности с соседями-обуховцами. 15-летний Сашка Шляпников принимает в ней самое активное участие, сгруппировав вокруг себя подростков из всех мастерских. Набив карманы гайками, болтами, кусками железа, они стаями проносились по докам и мастерским, выгоняя оттуда тех, кто не хотел подчиниться общему решению о стачке; тех же, кто отказывался, осыпали градом стальных осколков, заставляя таким образом примкнуть к большинству. Конные и пешие полицейские награждали ребят подзатыльниками, стегали нагайками, но это только подогревало боевую злость.

Естественно, когда движение было подавлено, Шляпников в числе других его активных участников был уволен, мало того — попал в чёрные списки. Все попытки поступить на другой завод кончались неудачей. Пришлось довольствоваться работой в конторе, по ремонту общественных бань. Через год, с огромным трудом скопив денег на дорогу, Александр возвращается на родину.

По пути, в Сормове, ему дают с собой социал-демократические брошюры и листки. И, устроившись токарем, он начинает вести пропаганду среди рабочих своего завода и окрестных текстильных фабрик. В 1903 г. организуется Муромский комитет РСДРП. В начале следующего года — провал: полиции, осведомлённой провокаторами, удаётся схватить 10 человек, в том числе и Шляпникова. Однако жандармам так и не удалось собрать достаточных улик, и через девять месяцев, проведённых в одиночке, его освобождают под надзор полиции.

Начало революции 1905 г. ознаменовалось в Муроме и его окрестностях целым рядом стачек. 9 июля местные социал-демократы устроили массовку в память расстрелянных перед Зимним дворцом рабочих. Полиция пыталась разогнать её, но, побитая, бежала, а возбуждённые победители весь вечер беспрепятственно манифестировали по городу. Через неделю власти пришли в себя, арестовали Шляпникова и его товарищей и отправили их во Владимирскую центральную каторжную тюрьму.

Всеобщая политическая стачка в октябре 1905 г. парализовала жизнь в стране. Царским манифестом от 17 октября была провозглашена и амнистия политическим заключённым. Правда, когда открылись ворота Владимирского централа, освобождённых встретили и избили местные черносотенцы. С «вещественными доказательствами» на лице Шляпников возвращается домой и приступает к созданию Совета рабочих депутатов.

А.Г. Шляпников. Фото не позднее 1913 г.

Ему исполняется 20 лет, и его призывают в армию. Но он отказывается принять присягу на верность… В ночь на рождество (25 декабря) 1905 г. его снова арестовывают и бросают в тюрьму. Спустя год с лишним суд приговаривает его к двум годам крепости, но освобождает временно, до утверждения приговора, под залог в 300 рублей. Шляпников едет в Москву, работает там в партийной организации Лефортовского района, случайно попадает в облаву, устроенную в техническом училище на эсеров-террористов; через месяц, разобравшись, его отпускают, и он перебирается в северную столицу. Становится организатором Песковского района и членом Петербургского комитета РСДРП.

В начале 1908 г. Шляпников вынужден уехать за границу. Шесть лет пришлось скитаться по заводам Франции, Англии, Германии… Когда в России поднимается новая волна революционного движения, возвращается туда с паспортом французского гражданина Ноэ. Устроился токарем на завод Лесснера, затем к Эриксону. Выполнял различные поручения Петербургского комитета и думской фракции РСДРП. На банкете, устроенном в июне 1914 г. в честь одного из вождей II Интернационала Э. Вандервельде, переводил речь Г.И. Петровского, а затем по поручению депутатов-большевиков взял слово в ответ на жалобы меньшевиков Н. Чхеидзе и Ф. Дана о расколе.

— В своей повседневной борьбе, — сказал он, — рабочий класс идёт под знаменем Питерского комитета нашей партии, несмотря на интриги меньшинства, могущего представляться большинством только на банкетах… Возьмите любую форму рабочего движения: профессиональные союзы — за нами, страховое дело — наше дело, наше большинство и там. Единство у нас достижимо легко, следует только обязать меньшинство подчиняться воле большинства. Заявите это здесь, от имени Интернационального Социалистического бюро, председателем коего являетесь вы, и обяжите плачущих об единстве последовать вашему предложению, — тогда мы не оттолкнём от организации никого из них, и не будет раскола у нас[2].

Июль 1914 г. начался в Петербурге стачками рабочих, в которых участвовало до 300 тысяч человек, демонстрациями, а кое-где и баррикадами. Хозяева ответили локаутом, а правительство — всеобщей мобилизацией и усилением репрессий. В разгромленном профсоюзе металлистов захвачена рукопись готовившейся к печати книги «По заводам Франции и Германии», написанной Шляпниковым ещё в эмиграции, в короткие промежутки между вечерним и утренним гудком и в долгие дни вынужденной безработицы. В ней, опираясь на статистические данные, он рассказывал о положении в различных отраслях металлической промышленности этих стран, о внутреннем распорядке в мастерских, о формах организации и оплаты труда (в том числе о только что появившейся системе Тейлора), о рабочем быте, законодательной охране труда и профсоюзах, о положении иностранных рабочих.

В самый день мобилизации, 19 июля 1914 г., ПК наскоро печатает на гектографе и распространяет листовку:

«Солдаты и рабочие! Вас призывают умирать во славу казацкой нагайки, во славу отечества, расстреливающего голодных крестьян, рабочих… Нет, мы не хотим войны, — должны заявить вы. — Мы хотим свободы России! Вот должен быть ваш клич… Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует революция!»[3].

Прокламацию эту написал Шляпников.

В конце сентября 1914 г. Шляпникову пришлось снова покинуть Россию: Петербургский комитет и думская фракция большевиков поручают ему организовать регулярную связь с ЦК РСДРП, с социал-демократическими партиями других стран. По приезде в Стокгольм ему удаётся тотчас связаться с Лениным и Зиновьевым, подробно описать им положение дел в стране. 10(23) ноября Шляпников под именем Беленина выступает на съезде Шведской социал-демократической партии и, разъясняя позицию большевиков, говорит об измене лидеров германской социал-демократии делу Интернационала. Вместе с А.М. Коллонтай он ведёт большую разъяснительную работу среди левого крыла этой партии, а после ареста Александры Михайловны и высылки её из страны следует за ней сначала в Данию, потом в Норвегию…

Да, она была на двенадцать лет старше его. Но никому, кто видел их вместе, не могла прийти в голову мысль о подобной разнице в возрасте, — настолько эффектно выглядела всегда Александра Михайловна… Она стала для него образцом постоянной неустанной работы над собой, — касалось ли это чтения серьёзной литературы по экономическим и социальным проблемам, изучения иностранных языков, совершенствования в ораторском искусстве и журналистском мастерстве, умения просто, но со вкусом одеваться. Кстати, последнее качество было, как правило, мало свойственно большинству русских революционеров, причём не только пролетарского происхождения. Пренебрежение ко всему, что связано с бытом, казалось многим из них непременным отличием подлинного рабочего вожака. Даже интеллигентнейший А.В. Луначарский, описывая обстановку на одном из международных социал-демократических форумов, не мог удержаться от довольно язвительного замечания: «В числе гостей имеется в пух и прах разодетая Коллонтайша»[4]. Но, как бы там ни было, искусство выглядеть «по-буржуазному» не раз помогало Шляпникову ускользать от наблюдения агентов царской охранки…

В августе 1915 г. Коллонтай и Шляпников временно расстаются: она отправляется в агитационную поездку за океан, а он, будучи кооптирован в ЦК РСДРП, нелегально переходит границу и поздней осенью опять приезжает в Петроград, где устанавливает связь с ПК и пытается привлечь к его деятельности бывших сотрудников «Правды». Связывается с несколькими рабочими кружками, разъясняя им вызывавший кривотолки лозунг «поражение царской монархии», а порой и вступая в полемику с теми, кто, как, например, член партии М.И. Калинин на заводе Айваза, скатывался на позиции оборонцев и выступал за «разгром» немцев. Наконец, он организует Русское бюро ЦК, в которое вошли: два представителя ПК — И.И. Фокин и В.Н. Залежский, председатель группы большевиков, работающих в страховых больничных кассах, Г.И. Осипов, немного позже — бывший «правдист» К.М. Шведчиков, которому была поручена партийная касса, транспортировка, хранение и распределение литературы.

Александр Гаврилович едет в первопрестольную, где устанавливает связь с членами Московского областного бюро РСДРП П.Г. Смидовичем, И.И. Скворцовым-Степановым, М.С. Ольминским и В.Н. Яковлевой. Договаривается с В.П. Милютиным о работе в Поволжье, Ю.X. Лутовиновым — на Юге и с М.А. Савельевым — на фронте. Через А.М. Горького связывается и привлекает к партийной работе товарищей, по тем или иным причинам оказавшихся вне революционного движения. Приходилось встречаться с членами Государственной думы меньшевиком Н.С. Чхеидзе и трудовиком А.Ф. Керенским, обсуждать с ними итоги международной конференции интернационалистов в Циммервальде.

Не всё было гладко, не всё получалось. Часто за одно и то же дело приходилось браться по нескольку раз. Отрицательно сказывалось и стремление из-за боязни провокации до всего дойти самому, всё сосредоточить в своих руках. На этой почве начались недоразумения с членами ПК, которые вынуждены были пожаловаться Ленину на «крайне ненормальные отношения» с его представителем.

Работы было так много и встречаться приходилось с таким большим количеством лиц, что трудно было избежать внимания царской охранки. Арестовали Залежского и одного из членов ПК. Усилились разговоры о провокации. Называли и имя члена Исполнительной комиссии ПК Мирона (Черномазова). Товарищи настаивали на скорейшем отъезде Шляпникова. Собрав богатый материал, документы, он в феврале 1916 г. снова покидает Питер и нелегально переходит границу.

В Стокгольме он застал Н.И. Бухарина и Г.Л. Пятакова, которые вели ожесточённую полемику со «швейцарцами» — Лениным и Зиновьевым — по национальному вопросу и о составе редакции журнала «Коммунист». Шляпников полагал, что можно иметь своё мнение по тому или иному пункту программы, можно бороться за его признание, но «не хотел понимать необходимости вражды при несогласии, а пуще всего вредить этой враждой и самому рабочему делу». В этом он видел некую особенность российской интеллигенции, которая, по его словам, «в области ограждения “принципов” доходит до доктринёрства, не останавливаясь даже перед уходом от дела». Пришлось стать чем-то вроде «буфера» в их разногласиях, напоминая спорящим о том, что тормозится издание литературы для России. В течение добрых двух месяцев вёл он «соглашательскую» линию, но вынужден был отойти в сторону, так как, по его мнению, стороны начали проявлять мелочность.

Как на это реагировал Ленин? Возвращая, например, Зиновьеву одно из писем Шляпникова, он писал в конце марта 1916 г.:

«Ясно, что сплетня “бабы” (т.е. Е.Б. Бош. — Ю.А.) работает вовсю и на 9/10 осилила Александра… Как быть с этим письмом?.. Если будете писать, надо очень обдумать. Советую напасть на “бабу” изо всех сил: вся сплетня от неё».

Крупская же ниже сделала приписку:

«Состава бюро Александр так до сих пор и не прислал. Не ожидала от него такой нелояльности — вместо того чтобы списаться, сразу поверил всем глупостям Н. Ив. о Малиновском, Каменеве и пр. Теперь мы уж и в транспорте виноваты, что не развили его путей! О том, что он делал в России (кроме склоки с ПК) — ни слова… До чёрта обидно»[5].

Правда, в мае 1916 г. Шляпников уже жалуется Ленину на несговорчивость Е. Бош и Ю. Пятакова в издательских делах. Владимир Ильич тут же сообщает Зиновьеву: «Ну, теперь даже Александр увидал, как видно, что с Ю. и Ко каши не сваришь»[6].

Летом 1916 г. в поисках средств для партии Шляпников побывал в Соединённых Штатах Америки, затем, нагрузившись литературой, не без приключений пробирается обратно в Питер. А там уже «пахнет порохом». То и дело вспыхивают забастовки. Неспокойно в казармах. Разгорается борьба между правительством и Думой, обе стороны клеймят друг друга «изменниками». Частое исчезновение хлеба, дороговизна и хвосты в очередях за продуктами втягивали в политику новые слои населения. Между тем работники Русского бюро ЦК РСДРП к этому времени выбыли из строя: одни сидели в тюрьме, другие находились в ссылке. Пришлось заново создавать сеть нелегальных квартир для явок и хранения литературы, налаживать поездки за ней в Финляндию. Вскоре он сумел разыскать бежавших из ссылки В.М. Скрябина (Молотова) и П.А. Залуцкого. Втроём они и составили коллегию Бюро. Первый из них ведал типографией и литературой, второй вёл работу в ПК, а на долю Шляпникова досталось представительство, а также связь с провинцией и заграницей. На этот раз удалось установить сравнительно тесную связь с Москвой, Нижним Новгородом, Киевом, Тулой, Воронежем, Донецким бассейном и некоторыми заводами на Урале.

Февраль и Октябрь 1917 г.

17 февраля 1917 г. вспыхнула забастовка на гигантском (около 25 тысяч рабочих) Путиловском заводе. 22 февраля его правление объявило о локауте. А утро следующего дня (8 марта по новому стилю) началось с митингов на фабриках, посвящённых Международному дню работниц, устроенных по призыву ПК и Межрайонного комитета РСДРП. Значительную часть этого дня Шляпников провёл на Выборгской стороне, в квартире бывшего сормовича Д.А. Павлова, куда стекались сведения со всего района. Под вечер Александр Гаврилович решает отправиться на Невский, в эпицентр движения…

События нарастали с каждым днём. Для членов Русского бюро ЦК и ПК становилось всё очевиднее, что Россия «тронулась» и революция началась. К ним то и дело обращались с требованием добыть оружие.

— Хоть несколько револьверов, товарищи! — умоляли представители районов.

Однако Шляпников возражал:

— Достать можно, и сравнительно легко. Однако ведь не револьвер решает дело. Вооружением царское правительство богаче нас. Боюсь, что нетактичное употребление нами револьверов повредит делу. Разгорячённый товарищ, выстрелив в солдата, только спровоцирует войска, даст повод властям натравить их на рабочих. Надо вовлекать солдат в движение и этим путём добывать оружие. Во время уличных встреч с воинскими частями следует быть крайне осторожным и не нападать на них, а стараться вступать в разговоры, стремиться к братанию с ними, распылять солдат в толпе, изолировать их от офицеров[7].

События подтвердили преимущество такой позиции. Победа пришла 27 февраля, когда к рабочим присоединилось большинство солдат Петроградского гарнизона. Вечером того же дня в Таврическом дворце собрались делегаты с заводов и фабрик. Они объявили себя Петроградским Советом рабочих депутатов и утвердили состав временного Исполнительного комитета, в который вошли Беленин и Залуцкий.

1 марта на чердаке Биржи труда (Кронверкский проспект) собрался большевистский актив — человек 50. Шляпников сделал доклад о последних событиях и о задачах партии. Решено было сконструировать временный ПК из всех имевшихся налицо его членов. От Русского бюро ЦК туда вошёл А.Г. Шляпников. В тот же день Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов решал вопрос о власти. Большевики настаивали, чтобы будущее правительство было сформировано здесь же, в Исполкоме, и только из представителей партий, входящих в Совет. Однако большинство склонилось к среднему пути: раз революция буржуазная, то революционной демократии не следует ни брать власть в свои руки, ни входить в буржуазное правительство, а ограничиться тем, чтобы подталкивать и контролировать его…

2 марта Совет рабочих и солдатских депутатов поддержал эту точку зрения. Для Шляпникова и его товарищей было особенно огорчительно, что из 400 присутствовавших за их предложение было подано всего лишь 19 голосов, хотя сами они полагали, что в зале находится 40 большевиков.

4 марта Бюро ЦК РСДРП выбрало редакцию газеты «Правда», которая уже на следующий день возобновила свой выход. Затем оно стало пополняться за счёт кооптации. Решили избрать президиум. В него вошли: бывший член Государственной думы М.К. Муранов, получивший 11 голосов, В.М. Молотов и Е.Д. Стасова, собравшие по 8 голосов, а также М.С. Ольминский и А.Г. Шляпников — по 6 голосов. После этого Муранов берёт на себя общее руководство «Правдой» и вводит в состав её редакции Л.Б. Каменева и И.В. Сталина, только что вернувшихся из ссылки. Это вызвало резко отрицательную реакцию других членов Русского бюро ЦК, в том числе и Шляпникова. Каменеву они не могли простить его поведения во время суда над большевиками — членами Государственной думы. Сталин же не устраивал их некоторыми чертами своего характера.

Члены Петербургского комитета РСДРП (б) первого легального состава (1917 — 1918 гг.) на X Всероссийском съезде Советов в декабре 1922 г. Стоят: А.Г. Шляпников, Н.К. Антипов, К.И. Шутко, П.И. Стучка. Сидят: Н.Ф. Агаджанова, М.И. Калинин, В.В. Шмидт, К.Н. Орлов, В.Н. Залежский.

Тем временем 18 марта в Петроград приезжает из Скандинавии А.М. Коллонтай. Она привезла ленинские «Письма из далека». А 3 апреля она и Шляпников выезжают навстречу Ленину в Белоостров. На следующий день в Таврическом дворце Александра Михайловна выступает в защиту только что произнесённого Владимиром Ильичём доклада «Задачи пролетариата в данной революции». А вот Александр Гаврилович при обсуждении Апрельских тезисов в ЦК стал утверждать, что они не содержат практических лозунгов. И оказался, таким образом, в одной компании с Каменевым, заявившим, что Ленин не даёт никаких конкретных указаний и неверно оценивает момент, ибо буржуазная революция ещё не завершилась.

Почему так произошло? Может быть, в какой-то степени ответ на этот вопрос подскажет нам характеристика, данная Шляпникову неплохо знавшим его с дореволюционных времён меньшевиком Н.Н. Сухановым:

«Партийный патриот и, можно сказать, фанатик, готовый оценивать всю революцию с точки зрения преуспеяния большевистской партии, опытный конспиратор, отличный техник-организатор… он меньше всего был политик, способный ухватить и обобщить сущность создавшейся конъюнктуры».

Политические ли разногласия, разница в возрасте, или какие-то иные обстоятельства, привели в то время к охлаждению в отношениях между Шляпниковым и Коллонтай. К тому же вскоре её сердце («большое, как капуста», по ироничному замечанию Е.Д. Стасовой) было отдано другому — руководителю балтийских матросов П.Е. Дыбенко.

Разногласия тогда, в начале апреля 1917 г., обнаружились не только в ЦК, но и в редакции «Правды», и в ПК, и в МК. После нескольких совещаний пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия, дав, таким образом, материал для собиравшейся в конце апреля VII Всероссийской конференции РСДРП (б).

Однако Шляпникову не пришлось принять в ней участие: автомобиль, в котором он ехал на один из многочисленных тогда митингов, столкнулся с трамваем. Александр Гаврилович был контужен и две недели пролежал в госпитале. Выйдя оттуда, продолжил свою работу в Исполкоме. Петроградские рабочие-металлисты избрали его председателем правления своего профсоюза. А через три месяца, когда образовался Всероссийский союз рабочих-металлистов, Шляпников возглавил его временный Центральный комитет. На I Всероссийском съезде Советов он избирается членом ЦИК, участвует в работе Государственного совещания в Москве в августе и Демократического совещания в Петрограде в сентябре, становится товарищем председателя Заводского совещания Петроградского района — территориального органа государственного регулирования промышленности.

Всё лето 1917-го он находился в центре борьбы 220 тысяч питерских металлистов за установление минимума заработной платы (8 рублей) за восьмичасовой рабочий день. Еженедельные собрания профсоюзных делегатов проходили иногда очень бурно: упорство предпринимателей и поднимавшая голову реакция крайне возбуждали массы. Усиливались требования объявить всеобщую стачку. Однако большевики (правда, не без труда) удерживали профсоюз от этого шага. В руководстве экономической борьбой пролетариата они проявляли чрезвычайную осторожность.

«Всеобщая стачка металлистов Питера, — отмечал Шляпников, — было слишком крупное орудие борьбы. Мы были против того, чтобы ради пятачка, который на другой же день будет отнят первым спекулянтом, поднимать такое оружие. Но мы вовсю использовали этот конфликт для разоблачения политики буржуазии и соглашательского правительства. Мы втянули в борьбу за наш минимум Министерство труда, Министерство торговли и промышленности, а также и Военное министерство, которые прошли перед рабочими в ролях защитников капитала. И мы тогда же откровенно говорили, что мы за всеобщую забастовку, но не ради пятака… а за всеобщую стачку против коалиционного правительства. И только этим лозунгом сдерживали напор»[8].

Много шума наделал инцидент, происшедший на Демократическом совещании во время появления на нём Керенского. Встреченный аплодисментами, он направился к президиуму и стал по очереди здороваться с каждым. Театральный жест главы Временного правительства должен был продемонстрировать «братство всей демократии». Когда очередь дошла до Шляпникова, тот, переглянувшись с сидевшими неподалёку Каменевым и Мдивани, резко отпрянул назад от протянутой ему через стол руки.

Вскоре он получает секретное приглашение на нелегальное собрание партийных работников, созываемое ЦК на 16 октября 1917 г. Приняв меры предосторожности, тёмным вечером он направляется в Лесное. С места сбора его направляют в районную думу. Там гостей встречает председатель районной управы старый знакомый Михаил Иванович Калинин. В двух затемнённых комнатах собралось человек 20–25. Стульев не хватило, так что большинство пришедших расположились прямо на полу. Ленин огласил резолюцию ЦК от 10 октября и, мотивировав её, заключил:

— Из политического анализа классовой борьбы и в России, и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооружённым восстанием.

Затем докладывали представители с мест. Я.М. Свердлов говорил, что рост партии достиг гигантских размеров:

— Можно считать, что теперь она объединяет не менее 400 тысяч.

Г.И. Бокий проанализировал положение в рабочих районах Петрограда. Н.В. Крыленко — в полках столичного гарнизона, В.В. Шмидт — в профсоюзах. Последнего дополнил Шляпников:

— В союзе металлистов влияние большевиков преобладает, но большевистское выступление непопулярно; слухи об этом вызвали даже панику. Настроение и по России у металлистов преобладает большевистское, но сознания самим организовать производство нет. Перед союзом стоит борьба за повышение заработной платы. В связи с этой борьбой будет поставлен вопрос о контроле[9].

Большинством голосов совещание постановило всецело поддержать резолюцию ЦК, призвав все организации и всех рабочих к усиленной подготовке вооружённого восстания.

25 октября 1917 г. Шляпников созывает в Смольный на совместное заседание Центральное и Петроградское правления Всероссийского союза рабочих-металлистов. Обсудив текущий момент, то есть начавшееся в Петрограде восстание рабочих и солдат, несмотря на протесты меньшевиков, постановили: ассигновать на поддержку деятельности Петроградского Совета 50 000 рублей; предоставить в распоряжение Совета весь технический персонал правления; обратиться ко всем рабочим-металлистам с кратким разъяснением смысла событий и призвать их объединиться под лозунгами, выдвинутыми Петроградским Советом. Шляпников тут же пишет воззвание и, получив одобрение, рассылает его для опубликования в газеты.

А вечером он поднимается на третий этаж Смольного, чтобы в актовом зале присутствовать на открытии II Всероссийского съезда Советов… На следующий день ему передают, что состоялось заседание ЦК РСДРП (б), обсуждавшее состав будущего правительства, и что его кандидатура выдвинута на пост главы Министерства труда, но что ведомством этим ещё надо «овладеть». Получив в Военно-революционном комитете мандат, Шляпников направляется на Марсово поле, где находился Мраморный дворец, занимаемый Министерством труда. Двери его оказались запертыми. Сторожа объяснили, что все служащие объявили забастовку в знак протеста против «насилия над демократией». Но двери отперли. Вместе с несколькими курьерами прошёл по помещениям, осмотрел кабинет министра, рабочий стол, запер его, ключ взял с собой и поспешил снова в Смольный, на второе заседание съезда, где единодушно были приняты декреты о мире и земле, отменена смертная казнь и, после некоторых прений, утверждён список рабоче-крестьянского правительства (СНК). Народным комиссаром труда в нём значился А.Г. Шляпников.

Между тем борьба с силами Временного правительства перенеслась на равнины между Гатчиной и Царским Селом. Мимо Мраморного дворца туда, навстречу войскам Керенского — Краснова, тянулись отряды рабочих-красногвардейцев и революционных солдат. И нередко в те дни приходилось Шляпникову видеть председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ленина за штабной картой, планирующего какую-то очередную операцию. Частенько и ему самому приходилось пускаться на розыски то колючей проволоки, то ещё чего-либо, необходимого для ведения военных действий.

Тревожные сообщения приходили и из Москвы. Развёртывавшаяся гражданская война пугала и многих большевиков. Выходом им казалось возвращение к идее «единого социалистического министерства», как называл его Шляпников, или, по крайней мере, соглашение с левыми эсерами. Переговоры с ними шли ещё со времени II съезда Советов, но Каменев и Зиновьев жаловались на «упорство» Ленина в этом вопросе. 4 ноября Шляпникова срочно вызвали в Смольный к председателю ВЦИК Л.Б. Каменеву. В его кабинете, принадлежавшем ранее Чхеидзе, он застал наркомов В.П. Ногина, А.И. Рыкова, В.П. Милютина, И.А. Теодоровича и других товарищей, что-то возбуждённо обсуждавших. Ему объяснили:

— Вопрос о соглашении окончательно потерпел крах в Центральном Комитете, а поэтому товарищи решили сообщить нашей фракции ВЦИК о своём отношении и уходе с государственных постов.

— Я солидарен с вами в вопросе о соглашении,— ответил Шляпников.— Но как можно отказываться от работы? Согласиться с этим нельзя.

Между тем его помощники Фёдоров и Ларин ставят свои подписи под заявлением. Шляпников присоединяется к ним, но с оговоркой: «Считаю недопустимым сложение с себя ответственности и обязанностей». И предупреждает:

— Против ухода от работы я буду решительно возражать и на фракции ВЦИК.

Так он и поступил. Но потом жалел, что в тот момент положился исключительно на информацию части членов ЦК, что не сумел прежде выяснить у Владимира Ильича, как стоял этот вопрос в ЦК[10]. А выяснив, по поручению ЦК и председателя Совнаркома принялся подыскивать кандидатов на освободившиеся посты. Вместе с Лениным «уламывали» они Г.И. Петровского, чтобы он взял на себя руководство Народным комиссариатом внутренних дел. Долго искали подходящего товарища на пост наркома торговли и промышленности. Через Коллонтай связались с Л.Б. Красиным — членом партии с 1890 г. и членом её ЦК в 1905–1907 гг., затем, однако, отошедшим от активной политической деятельности. Но его отношение к работе с большевиками теперь было отрицательным. Переговорил и с инженером А.П. Серебровским. Тот согласился сотрудничать, но только как «техническая сила».

Между тем 1200 служащих Министерства торговли и промышленности, расположенного на Тучковой набережной, продолжали бастовать, и десятки тысяч рабочих, занятых на предприятиях этого ведомства, не могли получить зарплату. Надо было срочно овладеть аппаратом министерства. Совнарком поручил это Шляпникову.

Когда Александр Гаврилович явился на Тучкову набережную, ему удалось собрать главным образом сторожей, истопников и курьеров. С ними-то да с Д.А. Павловым, на квартире которого Шляпников до революции находил приют, и пришлось налаживать работу министерского аппарата. Эту историю он позже часто вспоминал, когда ему необходимы были доводы, чтобы доказать, будто интеллигенция в массе своей была и осталась враждебной рабочему классу.

В отделе законодательных предположений Министерства труда обнаружился запылившийся проект закона о 8-часовом рабочем дне. Его тут же, подправив, провели 29 октября в виде декрета. Было внесено несколько проектов по организации рабочего контроля над производством. Один из первых написан Владимиром Ильичём. «Комиссия труда» остановилась на разработанном Шляпниковым варианте, и он был представлен в Совет Народных Комиссаров, а затем во ВЦИК, где 14 ноября 1917 г. «Положение о рабочем контроле» и было утверждено.

В Наркомат труда приходили делегаты от фабрично-заводских комитетов. Одних интересовали условия рабочего контроля, других — порядок демобилизации промышленности и перехода на производство мирной продукции, третьих — заработная плата… Однажды профсоюз химиков Шлиссельбургского порохового завода явился утверждать выработанные им ставки, намного превышавшие заработок и тарифы наиболее квалифицированных рабочих-металлистов. Завод работал на войну, а потому, в силу существовавших ещё при царе порядков, повышение заработка шло за счёт казны. Шляпников отказался удовлетворить это требование:

— Казна теперь наша, общая, и подобные требования могут пустить всех нас по миру.

Но делегаты продолжали настаивать на своём:

— Рабочие недовольны существующей оплатой, и если мы их не удовлетворим, то могут натворить бед: подвыпьют — а спирта у нас много — и пойдут палить порох!

— Как у вас поставлена охрана? — спросил Шляпников представителя завкома. — Тут не до шуток: весь Питер до основания можно разрушить! Выпустите весь спирт, а если потребуется ещё охрана, немедленно заявите сюда. Повысить вам зарплату мы можем только в пределах ставок Союза металлистов, самых сейчас высоких.

7 (20) января 1918 г. в Петрограде открылся I Всероссийский съезд профсоюзов. Его делегаты представляли более 2,5 миллиона организованных рабочих; самым крупным и авторитетным был профсоюз металлистов, насчитывавший 650 тысяч членов. И вполне понятно, что его руководитель Шляпников председательствовал на первом заседании съезда, активно участвовал в его работе.

Итак, рабочий класс России овладел теперь властью в стране. Но многие его представители всё ещё не чувствовали себя хозяевами. Для некоторых из них было характерно желание «хапнуть» и уйти. А озверение и одичание, сопровождающее всякую долгую и реакционную войну, усиливали стихийный анархизм масс, свойственный любой мелкокрестьянской стране.

На заседании ВЦИК 20 марта 1918 г. Шляпников с тревогой говорил о продолжающемся падении трудовой дисциплины и производительности труда среди рабочих:

— В общем, положение таково, что необходимо немедленно восстановить дисциплину… Для безболезненного проведения в жизнь этой идеи является необходимость в том, чтобы все рабочие, все служащие были заинтересованы в правильной эксплуатации железных дорог, мастерских, фабрик и заводов. Для этого необходима организация сдельных работ[11].

Ленин и Шляпников, избранный на VII съезде партии кандидатом в члены ЦК РКП (б), выступили против требования руководства профсоюза железнодорожников предоставить ему полную свободу действий в организации и управлении железнодорожным делом. Тогда же Владимир Ильич подробно аргументировал необходимость твёрдой дисциплины и перехода на сдельщину в работе «Очередные задачи Советской власти».

За сдельщину ещё в январе высказался возглавляемый Шляпниковым Всероссийский съезд Союза металлистов (ВСМ). 31 марта эту идею одобрили московские рабочие-металлисты, 2 апреля — тверские. 3 апреля резолюцию о трудовой дисциплине принял Всероссийский центральный совет профсоюзов (ВЦСПС). 9 мая на Брянском заводе были вывешены временные правила внутреннего распорядка, разработанные совместно завкомом и администрацией. Ознакомившись с ними, Ленин выразил желание, чтобы они были узаконены на всех металлообрабатывающих заводах, подлежащих национализации.

21 мая 1918 г. Шляпников, докладывая на заседании Совнаркома о работе II Всероссийского съезда комиссаров труда, сообщил, что съезд этот присоединился к резолюции профсоюзов о трудовой дисциплине и нормах производительности. По его приглашению на следующий день там выступил Ленин. Он сказал:

— Может быть, не сразу широкая рабочая масса поймёт, что мы стоим перед катастрофой. Нужен крестовый поход рабочих против дезорганизации и против укрывания хлеба. Нужен крестовый поход для того, чтобы трудовая дисциплина, о которой вы принимали решение, о которой говорили в пределах фабрик и заводов, чтобы она распространилась по всей стране, чтобы самые широкие массы поняли, что другого выхода нет[12].

Между тем на страну надвинулся голод. Чтобы облегчить продовольственное положение в городах, было решено послать самых сознательных рабочих за хлебом в деревню. 28 мая Ленин на заседании Совнаркома пишет записку Шляпникову:

«ЦК постановил переправить максимум партийных сил в продовольствие. Ибо мы явно погибнем и погубим всю революцию, если не победим голода в ближайшие месяцы. Вас необходимо временно направить в продовольствие (оставив в звании наркома труда). Я уверен, что Вы директиву ЦК исполните. Думаю, Вам надо поехать на Кубань, чтобы помочь выкачать оттуда хлеб»[13].

31 мая 1918 г. В.И. Ленин подписывает постановление о назначении наркомов И.В. Сталина и А.Г. Шляпникова руководителями продовольственного дела на юге России, облечёнными чрезвычайными полномочиями. И Александр Гаврилович получает мандат, в котором говорится:

«Местные и областные совнаркомы, совдепы, ревкомы, штабы и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-телеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Шляпникова».

За два с лишним месяца удалось заготовить свыше миллиона пудов хлеба. Но вывозу его мешают военные действия. Поэтому помимо забот о продовольствии приходилось одновременно принимать участие в организации власти и вооружённых сил. 25 августа Шляпников возвращается в Москву.

В Наркомате труда вспыхнул конфликт, вызванный тем, что Шляпников восстановил на работе двух сотрудников, уволенных в его отсутствие на основании декрета о недопустимости совместной службы родственников в советских учреждениях. Возмущённый этим замнаркома В.П. Ногин добился приёма у Ленина. Выслушав членов коллегии и ознакомившись с представленной ими докладной запиской, Владимир Ильич отвечает им:

— Никто не имеет права изменять декреты СНК, кроме самого СНК и Президиума ВЦИК. Но вопрос об отношениях между сотрудниками и наркомом нуждается в тщательном выяснении, и этим займётся специальная комиссия из представителей ЦК РКП (б) и профсоюзов.

Конфликт, однако, не затихал. И ЦК был вынужден прибегнуть к радикальным мерам. 16 сентября на пост наркома труда был выдвинут Василий Шмидт, секретарь ВЦСПС, — то есть человек, непричастный к внутриаппаратной склоке. Но это не помогло. И тогда было решено, что ни Шляпников, ни Ногин не могут оставаться в руководстве наркомата. В то же время по предложению Я.М. Свердлова отмечалось: Шляпников был не прав в своих отношениях с коллегией и другими ответственными работниками наркомата; но, с другой стороны, и сама коллегия поступила неправильно, подавая заявление о приостановке работы.

Александр Гаврилович поступает в распоряжение председателя РВС Республики Л.Д. Троцкого и едет на Южный фронт. А там в самом разгаре конфликт между командующим фронтом «военспецом» П.П. Сытиным и членом РВС фронта И.В. Сталиным. 19 октября 1918 г. последний был отозван в Москву, Шляпников же на следующий день занял его место. Но в Козлове, где располагался РВС фронта, он долго не задерживается, а отправляется в Астрахань, через которую тогда осуществлялась связь с советскими войсками, сражавшимися против Деникина на Северном Кавказе. Там он вместе с особоуполномоченным РВС Республики и командующим флотилией С.Е. Саксом создаёт и входит в Реввоенсовет Каспийско-Кавказского отдела Южного фронта (с 8 декабря этот отдел выделен в самостоятельный фронт). И бомбардирует центр просьбами о подкреплении и сетованиями на местных работников.

12 ноября 1918 г. Ленин отвечает ему на одну из таких просьб:

«Всё возможное делается. Налегайте на дружную работу, на оздоровление Совета и профессиональных союзов в Астрахани. Вместе с Саксом налегайте на военное дело и завоевание Каспия, равно помогая Северо-Кавказской армии. Уезжать и не думайте без разрешения отсюда»[14].

Просьбы о помощи, вести об успехах и неудачах в борьбе с вооружённой контрреволюцией перемежались жалобами на неважное здоровье и мольбами отпустить его оттуда. Ленин просит в ответ «не уезжать из Астрахани без особого сношения с Троцким и со мной», предлагает подготовить заместителей на тот случай, если всё же придётся из-за болезни уехать, обещает помощь в укреплении фронта вооружением и снаряжением. «Насчёт Ваших просьб и поручений звонил, просил и повторял. Надеюсь, часть — и самая существенная — будет исполнена. Всего, конечно, не под силу выполнить»[15].

Александру Гавриловичу выпала печальная миссия известить Москву о судьбе бакинских комиссаров. 14 ноября он телеграфирует: «Получены сведения, что товарищи Шаумян, Джапаридзе и двадцать пять других лучших работников Баку и Кавказа расстреляны в Асхабаде»[16]. Зато вести из Баку более обнадёживающие. 6 февраля 1919 г. Шляпников сообщал Ленину, что там растут враждебные настроения против английских интервентов, что рабочие готовы поднять восстание в случае подхода Красной Армии, а моряки — признать Советскую власть.

Интересы защиты революции ставились большевиками превыше всего. Но они не были ангелами. Между ними складывались непростые, а порой и очень сложные личные отношения. И Астрахань в этом плане не была исключением. Там член губкома и особоуполномоченная по политработе среди красноармейцев и краснофлотцев Евгения Бош «воевала» с командующим флотилией и членом РВС Саксом. Его активно поддержал Шляпников. И хотя вскоре Бош отозвали в Москву, склока между некоторыми членами РВС фронта и губкома РКП (б) не прекращалась. Ленин и Свердлов указывают Шляпникову на недопустимость конфликта с партийным комитетом. «Примите все меры к дружной, согласованной работе, — призывают они. — Все члены партии независимо от занимаемого ими поста должны входить в местную организацию». Губкому же предложено не вмешиваться в деятельность учреждений, непосредственно подчинённых центру, ибо он «имеет право лишь представлять свои соображения Цека»[17].

Для расследования конфликта в Астрахань была направлена специальная комиссия. Шляпникова же 14 февраля 1919 г. отозвали в Москву.

14 марта 1919 г. ЦК РКП (б) решил выдвинуть Л.Б. Красина на пост наркома путей сообщения. Обсуждался и новый состав коллегии НКПС. Первым в списке стоял А.Г. Шляпников. Через день Ленин сообщил, что Красин соглашается со всеми кандидатурами, кроме И.Д. Чугурина. Однако в утверждённой Совнаркомом 20 марта коллегии НКПС не оказалось не только Чугурина, но и Шляпникова. Что случилось в эти несколько дней? Переменил ли своё мнение о нём новый нарком? Или сам Александр Гаврилович отказался в последний момент? Если да, то почему: не показалось ли ему обидным сотрудничество с человеком, который полтора года назад не желал даже вести речь о совместной работе с большевиками, а теперь собирается наводить жёсткий порядок на железных дорогах? Ответом на эти вопросы мы пока не располагаем…

Одновременно ЦК РКП (б) сменил и руководство Наркомата государственного контроля. Во главе его по совместительству встал наркомнац И.В. Сталин. 3 апреля 1919 г. Совнарком утвердил трёх членов коллегии Госконтроля. Среди них был и А.Г. Шляпников. Чем он конкретно занимался и как справлялся со своими обязанностями, нам не ведомо. Известно только, что осенью им были написаны тезисы, в которых он высказался за то, чтобы оставить партии и Советам политику, а профсоюзам предоставить руководство экономикой.

8 ноября 1919 г. Политбюро обсуждает просьбу Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) рассмотреть вопрос об отправке Шляпникова за границу. Но 13 ноября его вновь назначают на фронт — членом РВС 16-й армии Западного фронта. Однако, едва прибыв в Смоленск, он обращается с личной просьбой к Ленину направить его на организационно-партийную работу или вернуть в профсоюз металлистов. Проходит ещё месяц, и, сообщая Ленину по телеграфу о положении на фронте в районе действий 8-й стрелковой дивизии, Александр Гаврилович пользуется этим, чтобы изложить свою новую просьбу: освободить его с 22 декабря для участия в пленуме ЦК Союза металлистов.

1 февраля 1920 г. Шляпников наконец-то освобождается от обязанностей на фронте. 6 февраля Политбюро обсуждает его заявление о предоставлении ему отпуска для лечения. А по Москве тем временем распространяются написанные им к предстоящему партийному съезду тезисы «Задачи экономических организаций российского пролетариата». Ознакомившись с ними, Ленин пишет на последней странице: «Шляпников Таганка Казанская площадь театр Вулкан 12–5 (завтра)». Вполне возможно, что он собирался послать туда кого-нибудь послушать, о чём пойдёт речь. А может быть, и сам намеревался сделать это.
«Рабочая оппозиция»

Положение в профсоюзах к этому времени резко изменилось. Причём, как считал Шляпников, далеко не в лучшую сторону. Свойственные политике «военного коммунизма» методы администрирования привели к тому, что коллегиальное управление отраслями и отдельными предприятиями, в котором немалая доля принадлежала представителям профсоюзов и фабзавкомов, заменялось единоначалием, то есть назначаемыми сверху управляющими и директорами, рядом с которыми, а порой и над ними ставили ещё и комиссаров, обладавших правом прямо вмешиваться в дела рабочих организаций, подменять их выборные органы.

Шляпников же предлагал передать всё дело управления народным хозяйством профсоюзам как не только, по его мнению, наиболее заинтересованным, но и наиболее компетентным в этом деле:

«Всероссийский Центральный Совет профсоюзов должен стать ответственным организатором промышленности… Местное строительство и управление фабриками, заводами, мастерскими и т.п. промышленными предприятиями базируется на местных отделениях всероссийских производственных объединений».

Многократно переписывая свои тезисы, он стал самостоятельно распространять их. Они стали ходить по рукам профсоюзных деятелей (профессионалистов, как тогда говорили). В партийных же органах, в том числе в ЦК РКП (б), начали поговаривать об опасности синдикализма. Тогда председатель ВЦСПС М.П. Томский разработал свои тезисы о задачах профсоюзов. При обсуждении их в комфракции ВЦСПС раздавались голоса: не касаться тезисов Шляпникова, «не трогать этой стряпни». А через какое-то время бюро фракции решает рекомендовать коммунистам — членам ЦК профсоюза металлистов избрать другого председателя[18].

Имя Шляпникова в связи с его тезисами неоднократно склонялось на разные лады делегатами IX съезда РКП (б), проходившего 29 марта — 5 апреля 1920 г. Сам он в это время уехал за границу на конференцию рабочих-металлистов Норвегии, но даже и эта командировка стала на съезде предметом дискуссии. Так, член МК РКП (б) К.К. Юренев обвинил ЦК в том, что тот якобы специально удалил Шляпникова как представителя оппозиции именно перед съездом. Отвечая на этот упрёк, Ленин заявил:

— Когда мы установили, что товарищ Шляпников едет, то мы в Политбюро сказали, что мы не даём ему директив перед отъездом… Таким образом, до товарища Юренева дошёл просто-напросто слух, и он его распространяет.

— Шляпников говорил мне это лично, — возразил Юренев.

— Я не знаю, как он мог вам говорить это лично, когда он перед отъездом был у меня и говорил, что он едет не по директивам ЦК. Да, конечно, если бы ЦК ссылал оппозицию перед съездом, это недопустимо. Но когда вообще говорят о ссылке, то я говорю: потрудитесь тогда выбрать ЦК, который бы мог правильно распределять силы, но который отнял бы возможность жаловаться. Как можно так распределять, чтобы каждый был доволен? Если не будет этого распределения, то тогда зачем говорить о централизме?[19]

В принятой единогласно резолюции «По вопросу о профессиональных союзах и их организации» съезд, констатировав, что при диктатуре пролетариата «задачи профсоюзов лежат, главным образом, в области организационно-хозяйственной и воспитательной», в то же время отметил, что задачи эти они «должны выполнять не в качестве самодовлеющей, организационно изолированной силы, а в качестве одного из основных аппаратов Советского государства, руководимого Коммунистической партией». Что же касается форм участия профсоюзов в хозяйственном аппарате, съезд, признав их «весьма компетентными организациями», которые «составляют основную базу хозяйственных организаций, управляющих промышленностью» и «снизу доверху участвуют в организации производства», вместе с тем сделал существенную оговорку, что делать это профсоюзы должны, «отнюдь не заведуя целиком и исключительно хозяйством Советской республики», не вмешиваясь «непосредственно в ход предприятий». Какие же функции оставлены за профсоюзами? Прежде всего, способствовать подбору (а не выбирать, как предлагал Шляпников) рабочих-администраторов в заводоуправления, совнархозы и их отраслевые отделы, вступая для этого в соглашение с соответствующими органами ВСНХ. А кроме того заслушивать отчёты и доклады хозяйственников, давать оценку их деятельности[20].

Однако уже в сентябре 1920 г. на IX Всероссийской конференции РКП (б) в ходе дискуссии о «верхах» и «низах» вновь всплыл вопрос о роли и задачах профсоюзов. Шляпников, только что вернувшийся из «дальнего плавания», возвращается к своим предложениям сосредоточить управление всем народным хозяйством в органах, избираемых «представителями от организованных производителей».

2 ноября 1920 г. начала работу V Всероссийская конференция профсоюзов. Среди прочих вопросов её повестки дня был и доклад председателя ВСНХ А.И. Рыкова о положении в промышленности. Как тогда было принято, предварительно он обсуждался во фракции коммунистов — делегатов конференции. Неожиданно туда явился председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам и исполняющий обязанности наркома путей сообщения Л.Д. Троцкий.

Мы всё смеёмся, мы всё говорим о бюрократизме, о волоките, о недоступности к верхам, начал он своё выступление, но главная беда заключается в том, что между главками, между этими вертикальными столбами нет необходимой пропорциональности в работе, чтобы один главк служил другому, чтобы топливо шло по кратчайшему пути, а не переходило несколько инстанций.

Верно заметив основной недостаток сложившейся к тому времени системы управления народным хозяйством — ведомственность, он предложил «изобрести механизм согласования работы самих главков». И тут же выложил на стол своё «изобретение», заявив, что «нужно создать ещё Комиссариат промышленности».

Затем Троцкий стал расхваливать деятельность Центрального Комитета объединенного профсоюза работников транспорта (Цектрана), в который он привлёк первоклассных работников и который помог ему «навести порядок» на железных дорогах. Это же, по его мнению, необходимо проделать и со всеми другими профсоюзами. Каждый союз должен быть по очереди взят под опеку ВЦСПС — и прежде всего ЦК партии, Совнаркома — и рассмотрен сверху донизу. Чего ему не хватает? Прежде всего, работников. Отобрать, найти их, где они есть. ЦК Союза металлистов нужны работники? Найти их, перетряхнуть его сверху донизу для того, чтобы посыпались все остатки.

Однако этого мало, считал Троцкий. Во время гражданской войны самыми различными мобилизациями у профсоюзов были изъяты Центральным Комитетом партии лучшие кадры, которые теперь так необходимы им, чтобы успешно справиться с задачами «новой эпохи хозяйственного строительства». Но вернуть их сами профсоюзы не могут, не имеют на это права.

Кто-то должен им эти силы дать. Кто-то, какой-то орган, можно назвать его «политотделом» или «вспомогательной комиссией» — как угодно. Но нужно создать такой орган, чтобы этих работников получить. А если этого не сделать, тогда ничего не остается больше, как наблюдать за снабжением рабочих, бороться с дезертирством и выпускать листовки о необходимости повышать производительность труда. А хозяйство будут строить без профсоюзов, помимо них, против них.

Он призвал фракцию потребовать, чтобы ВЦСПС поставил этот вопрос «во весь рост», обещав принять активное участие в его дальнейшем обсуждении и обронив, что у него «в портфеле уже имеются статьи»…

— Браво, синдикалист! — прервал его тут под аплодисменты присутствующих Шляпников.

Выступая затем в прениях, он согласился с тем, что если профдвижение не превратится в силу, которая будет организовывать нашу промышленность, то мы умрём. Но тут же стал сетовать, что говорил об этом уже давно и, мало того, «пробовал изложить нелегально (другого способа не было…) и, может быть, не совсем литературно и тактично», за что его «потянули на цугундер» и имя его «трепали на всех конференциях и заседаниях».

Шляпников говорил: мы приветствуем сейчас решение поддержать профдвижение. То, что нам предлагает Троцкий, для нас не ново, и за резолюцию его, если он будет её вносить в таком духе, мы проголосуем. Но методы военного управления мы поддерживать не будем. Я только что наблюдал эти методы в той промышленности, которой он управляет, — в железнодорожном деле. И если так управлять промышленностью, то при каждом заводе нужно сооружать тюрьму, ибо нет такой железнодорожной мастерской теперь, около которой не было бы двух-трёх вагонов с решетками, куда рабочих мастер гоняет под арест.

Он высказал мнение, что среди профсоюзных деятелей немного сторонников подобных методов, и выразил надежду, что сократить прогулы и другие недисциплинированные поступки гораздо лучше удастся с помощью иных методов. Однако закончил свою речь Шляпников совершенно неожиданно: надо начать с политики. Надо, чтобы на местах профсоюзы не занимались только управлением, а сосредоточили своё внимание на завоёвывании Коммунистической партии руками рабочих-коммунистов и профессионалов. Это будет самая решительная победа, какую можно одержать не над отдельными специалистами, а над всеми совхозами и совнархозами[21].

В конце ноября 1920 г. на Московской губернской партконференции сторонники Шляпникова (их стали называть «рабочей оппозицией») сумели собрать под такого рода предложениями чуть ли не четверть голосов. Особенное ударение они при этом делали на том, что

«система проведения хозяйственной политики бюрократическим путём, через головы организаций производителей, по линии чиновников, назначенцев, сомнительных спецов… влечёт за собой постоянные конфликты между заводскими комитетами и управляющими предприятиями, между союзами и хозяйственными органами»[22].

Выступая с докладом на собрании коммунистов Замоскворецкого района 29 ноября, Ленин, признав здоровым сам факт постановки на очередь вопроса о борьбе с бюрократизмом, вместе с тем обрушился на оппозицию за легкомысленный подход к нему. Он весьма энергично предостерегал от мысли, что с подобным злом можно бороться путём бумажных резолюций, путём голой критики. А в заключительном слове в довольно резкой форме указал своим оппонентам:

— Не к лицу коммунистам такая голословная критика, такие огульные обвинения против ЦК без приведения хотя бы единого факта, швыряние именами хотя бы и спецов, сваливание их в одну кучу «буржуазных», без попытки узнать, кто они такие.

Назвав целый ряд фамилий рабочих, которые сумели проявить себя в совместной работе со спецами, поставить себя в надлежащие отношения к ним и извлечь из них то, что нужно, Владимир Ильич сказал затем:

— Такие рабочие на спецов не жалуются, брюзжат те, которые себя на работе не оправдали, взять хотя бы товарища Шляпникова… который изо всех сил старается «высидеть из-под себя разногласия», возражая против сказанного мною в докладе, что мы в долгу перед крестьянством, и указывая, что тут, мол, «оппозиция расходится с товарищем Лениным». А вот на свою неудачную работу тот же Шляпников упорно закрывает глаза… Поэтому, когда вы слышите такую критику, критику без содержания, критику ради критики, будьте настороже, поищите, может быть, он чем-нибудь лично задет или раздражён, что и толкает его на оппозицию необоснованную, на оппозицию ради оппозиции[23].

Как видим, полемика была очень и очень резкой. Причём все стороны подбрасывали в её огонь немало горючего. Однако с конца декабря 1920 г. остриё своих полемических стрел Ленин направляет уже не против Шляпникова, а против Троцкого. Нет, «рабочую оппозицию» он по-прежнему считал более серьёзным уклоном, но уклоном, по которому «скользили» коммунисты, хоть и видные, но находящиеся как бы на периферии, не члены партийного руководства, даже в профсоюзном центре не имевшие за собой большинства. Другое дело — Троцкий, занимавший крупные посты в партии и государстве. Его политика «перетряхивания» профсоюзов, конечно, неправильна, ибо ведёт только к усилению бюрократизма. Пример тому — Цектран. Но пока спор этот шёл в узком кругу членов ЦК, были надежды разрешить его в созданной специально для этого комиссии, на почве «деловой работы». Однако Троцкий уходит из неё и выносит свои разногласия с Лениным за пределы ЦК, на собрание активных работников профдвижения — делегатов VIII Всероссийского съезда Советов, сделав, таким образом, дискуссию о профсоюзах открытой.

К тому же, когда Шляпников огласил в комфракции этого съезда 30 декабря 1920 г. платформу «рабочей оппозиции», Ленин, определив её как синдикалистскую, тем и ограничился, ибо полагал, что её «уже заранее разбил в пух и прах т. Троцкий (тезис 16 в его платформе)» и что её «(отчасти, вероятно, именно по этой причине) никто не берет всерьёз»[24].

Так что дискуссия о профсоюзах поначалу шла в основном между сторонниками Ленина и сторонниками Троцкого. А в ВЦСПС последним пришлось столкнуться даже со своего рода единым фронтом ленинцев (председатель президиума М.П. Томский, генеральный секретарь Я.Э. Рудзутак и другие) и «рабочей оппозиции» (А.Г. Шляпников, председатель ЦК Союза горнорабочих А.С. Киселёв, председатель ЦК Союза рабочих-текстильщиков И.И. Кутузов, председатель ЦК Союза рабочих-земледельцев Н.А. Кубяк). Дело дошло даже до того, что при выдвижении кандидатов в члены ВЦИК их совместными голосами были забаллотированы такие троцкисты, как председатель Цектрана А.П. Розенгольц и заведующие отделами ВЦСПС (тарифным и организационным) А.3. Гольцман и В.В. Косиор[25]. А вот Шляпников прошёл.

12 января 1921 г. ЦК РКП (б) принял специальное постановление и циркулярное письмо о порядке проведения предсъездовской общепартийной дискуссии по вопросу о роли и задачах профсоюзов. Коммунистам предоставлялась полная свобода обсуждать спорные вопросы, причём свою точку зрения разрешалось защищать и развивать как в печати, так и путём докладов в других партийных организациях.

А.Г. Шляпников. Фото начала 20-х гг.

18 января 1921 г. А.Г. Шляпников и другие представители «рабочей оппозиции» разработали свои тезисы, в которых констатировалось, что переход от войны к миру обнаружил кризис в профсоюзах, так как «практика партийных центров и государственных органов» за последние два года систематически суживала размах их работы, «сводила почти к нулю» их влияние в Советском государстве, а участие в организации и управлении производством низвела «до роли справочной или рекомендательной конторы». И это несмотря на то, что они «целиком и последовательно проводили коммунистическую линию», ведя за собой широкие круги беспартийных рабочих масс. Но из этой во многом верной констатации делался довольно неожиданный и, прямо скажем, странный вывод: «Умаление значения и фактической роли профессиональных организаций в Советской России означает проявление буржуазной классовой вражды к пролетариату и должно быть немедленно изжито».

Правда, чуть дальше авторы тезисов признавали, что между ВСНХ и ВЦСПС существуют «паритетные начала участия союза в организации и управлении хозяйством». Но этого им казалось недостаточно. Поэтому они считали необходимым расширять эти начала «в сторону увеличения прав и преимуществ рабочих организаций». Конкретно же это должно было выглядеть так, чтобы ни одно лицо не назначалось на административно-хозяйственный пост помимо профсоюза, чтобы все кандидаты последнего считались обязательными для ВСНХ и его органов и чтобы все поставленные таким образом работники отвечали перед выдвинувшими их союзами и могли быть отозваны ими в любое время. Когда же подобная система взаимоотношений будет окончательно построена, это должно «привести существующие в республике организации производителей в виде производственных и профессиональных союзов к сосредоточению в своих руках всего управления народным хозяйством»[26].

Эти тезисы А.Г. Шляпников представил на обсуждение пленума ЦК профсоюза металлистов 21–23 января 1921 г., а один из членов этого ЦК — Г.Д. Вейнберг — со своей сопроводительной запиской направил их В.И. Ленину. Владимир Ильич их просмотрел, сделал подчёркивания, а 25 января, заканчивая брошюру «Ещё раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина», сделал в ней следующую вставку:

«Синдикалистский уклон обнаружился во время дискуссии особенно у тов. Шляпникова и его группы, так называемой “рабочей оппозиции”. Так как это очевидный уклон в сторону от партии, в сторону от коммунизма, то с этим уклоном придётся особо посчитаться, о нём придётся особо беседовать, на пропаганду и разъяснения ошибочности этих взглядов и опасности такой ошибки придётся обратить особое внимание»[27].

Такое время вскоре наступило. Начало 1921 г. ознаменовалось массовыми крестьянскими восстаниями на Украине и Тамбовщине, в Поволжье и Сибири. Голодные рабочие в городах то и дело бросали работу, устраивая «волынки». На фабрике «Гознак» в Замоскворечье они отказались, например, слушать Шляпникова, посланного туда, чтобы уговорить их возобновить работу. Ещё громче звучало недовольство на предприятиях Петрограда. И вот, наконец, мятеж в Кронштадте… В этих условиях, а также учитывая своё сокрушительное поражение в предсъездовской дискуссии и во время выборов на партийный съезд по платформам, Троцкий и его сторонники предпочли свернуть свой флаг.

Иное дело — «рабочая оппозиция». Тяжёлый социально-экономический и политический кризис, переживаемый страной, она продолжала использовать как доказательство своей правоты. Перед X съездом РКП (б) была отпечатана и роздана делегатам брошюра «Рабочая оппозиция». Принадлежала она перу А.М. Коллонтай. На самом съезде, открывшемся 8 марта 1921 г., лидеры «рабочей оппозиции» предприняли новые атаки.

Шляпников, например, высказывая обвинения в оторванности партийных центров от партийных масс и всего партийного аппарата от рабочих масс, отмечал, что «следы этой болезни несёт в себе и сам Центральный Комитет». Он говорил о массовом выходе из партии рабочих и об угрозе того, что «мелкобуржуазность совьёт довольно прочное гнездо» в ней, о необходимости коренным образом изменить методы партийной работы, прекратить практику назначенства и посылки уполномоченных.

— Вот часть тех болезней, которые мы предлагаем лечить, — заявлял Александр Гаврилович. — Посещая фабрики, заводы, принимая по союзной работе делегатов из разных концов страны, я это очень часто чувствую, но вместо того чтобы в панике бежать в кабинет для беседы с Владимиром Ильичём, как это делают многие пугливые товарищи, мы предлагаем ряд практических мер по оздоровлению наших рядов и освежению наших взаимоотношений.

Речь Шляпникова делегаты осудили почти единодушно. «Злорадство» увидел в ней Л.С. Сосновский. В «уклоне в синдикализм», который «и есть анархический уклон», снова обвинил его Ленин. «Крестьянской оппозицией» назвал его «синдикалистскую линию» Бухарин. Лишь Д.Б. Рязанов, тоже один из его оппонентов, счёл нужным заметить:

— Легко смеяться над товарищем Шляпниковым, который не прошёл той марксистской школы, которую прошли мы. А я вам заявляю, что надо сказать этим рабочим, — а вы видели на этой кафедре рабочего, члена нашей партии… — что мы не потому отрицаем за профсоюзами, не за рабочей массой, а за профсоюзами, право управления промышленностью, не потому, что они «рылом не вышли» и «с суконным рылом в калашный ряд суются», но потому, что в эпоху диктатуры пролетариата, в эпоху, когда создаются Советы рабочих депутатов, профессиональные союзы имеют особые функции, которые довольно грамотно и хорошо выражены в одном из отделов нашей программы.

Продолжая критиковать ссылки Шляпникова на «производителей» и призывая «решительно и окончательно осудить» синдикалистский уклон, Ленин в то же время полагал:

— И сейчас, поскольку «рабочая оппозиция» защищала демократию, поскольку она ставила здоровые требования, мы сделаем максимум для сближения с нею, и съезд, как съезд, должен произвести определённый отбор… Вы утверждаете, что мы мало боремся с бюрократизмом, — идите помогать нам, идите ближе, помогайте бороться, но если вы предлагаете «всероссийский съезд производителей», — это немарксистская, некоммунистическая точка зрения.

Съезд так и поступил. Он избрал Шляпникова и Кутузова членами ЦК, а ещё одного сторонника «рабочей оппозиции» — Киселёва — кандидатом в члены ЦК. Кроме того, была принята специальная резолюция по вопросам партийного строительства, в которой много места было уделено развитию «рабочей внутрипартийной демократии». И в то же время, приняв 16 марта резолюцию «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии», съезд признал, что идеи «рабочей оппозиции» теоретически неверны и политически опасны для сохранения власти за пролетариатом, а потому с ними необходимо вести «неуклонную и систематическую борьбу», а пропаганду считать «несовместимой с принадлежностью к РКП».

Шляпников был в числе тех, кто голосовал как против этой резолюции, так и против резолюции о единстве партии. Первую из них он назвал «недостойной», вторую — «демагогической и клеветнической». Оставаясь на своей прежней позиции, он заявил:

— До сего времени, несмотря на жупелы и молнии, расточаемые против нас, нам никто не доказал ошибочности наших взглядов…[28]

После X съезда РКП (б) большинство рядовых участников оппозиционных групп прекратили борьбу против ЦК. Однако некоторые их лидеры всё ещё продолжали отстаивать свою позицию. Шляпников и Коллонтай проявляли наибольшую среди них активность.

В мае 1921 г. проходил IV Всероссийский съезд Союза металлистов. И вот, просматривая списки тех, кого предлагалось избрать в новый состав ЦК ВСРМ, Ленин обнаруживает, что почти все они — сторонники «рабочей оппозиции». 28 мая он выносит этот вопрос на обсуждение Политбюро. А 30 мая, отвечая на обвинения во «фракционной тенденциозности», якобы свойственной политике ЦК РКП (б), так писал одному из активных участников «рабочей оппозиции» Ю.X. Лутовинову:

«…Прошу Вас объяснить мне, что надо понимать под фракционностью и что под партийностью. Не объявите ли Вы “партийностью”, что вождь бывшей “рабочей оппозиции” на съезде металлистов на днях внёс список ЦК, где из 22 членов РКП — 19 сторонников бывшей “рабочей оппозиции”? Если это не “фракционная тенденциозность”, не возрождение фракции, тогда Вы как-то совсем особенно употребляете понятие фракционности, как-то необычно, даже как-то нечеловечески»[29].

Месяц спустя, на III конгрессе Коммунистического Интернационала, А.М. Коллонтай вдруг заявила, что в РКП (б) есть известная группа людей, которые с опасением относятся к повороту во внутренней политике партии, полагая, что это приведёт к её разложению и к потере доверия рабочих к ней и к коммунизму. И предупреждала:

— Если поворот во всей советской политике получит своё дальнейшее развитие и наша коммунистическая республика превратится в простую советскую, но не коммунистическую, то ядро твёрдых коммунистов возьмёт в свои руки красное знамя революции, чтобы обеспечить победу коммунизма во всём мире[30].

А вслед за этим А.Г. Шляпников, выступая в партячейке Московской электростанции на Раушской набережной, подверг критике резолюцию ВСНХ о сдаче в аренду предприятий, на которых дело велось бесхозяйственно.

— Что это значит? — спрашивал он. — Управляли четыре года, и не было хозяина. Как это может быть?

Затем он зачитал то место резолюции, где отмечалось, что «производительность была сведена до минимума», и воскликнул:

— Неправда! Рабочим почти ни черта не выдавалось, а производительность на некоторых заводах была даже выше, чем в довоенное время.

И в заключение заявил:

— Вся эта резолюция отдаёт антирабочим духом. Рабочие должны насторожиться.

Получив информацию об этом выступлении, В.И. Ленин потребовал исключить Шляпникова из ЦК за нарушение партийной дисциплины.

— Центральный Комитет, — мотивировал он своё предложение, — не может допустить, чтобы кто-либо из его членов занимался срывом политики ЦК. Члены ЦК могут отстаивать своё мнение, спорить, дискутировать внутри ЦК. Но все они, независимо от того, согласны или не согласны они с решением ЦК, обязаны безоговорочно, не за страх, а за совесть проводить принятые решения в жизнь и отстаивать их как среди беспартийных, так и в кругу членов партии. Выступление члена ЦК товарища Шляпникова с критикой резолюции ВСНХ, которая была принята в соответствии с общей политикой ЦК, — достаточное основание, чтобы поставить вопрос об исключении его из состава Центрального Комитета партии[*].

Однако на совместном заседании ЦК и ЦКК РКП (б) 9 августа 1921 г. предложение Ленина не собрало необходимого большинства, поэтому решено было пока что ограничиться категорическим предупреждением.

Проходит ещё полгода. Шляпников и Медведев, воспользовавшись приездом на очередной съезд профсоюза металлистов своих бывших сторонников, составляют и направляют за 22 подписями заявление в Исполком Коминтерна (ИККИ) с жалобой на ЦК РКП (б), утверждая, будто его политика благоприятствует проникновению в партию буржуазной стихии и что он ведёт «непримиримую, разлагающую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь своё суждение», а за высказывание этого мнения в партийной среде применяет «всяческие репрессивные меры».

Вызванный в специально созданную для разбора этого заявления комиссию ИККИ, Шляпников жаловался, что идущие к нему письма кем-то вскрываются, что у него на квартире произведён обыск, к нему и Коллонтай явился однажды «агент ВЧК» и предложил помощь в создании нового, IV Интернационала… Он говорил:

— Вам, иностранцам, показывают парады и казённые зрелища, но это только видимость. На самом деле происходит могучее стачечное движение. Рабочий класс рвёт с нынешним правительством. База возмущения, как видите, очень серьёзна.

Коллонтай дополняла его:

— Когда рабочие бастуют, красноармейцы выполняют роль штейкбрехеров. Им приходится занимать фабрики и заводы, оставленные бастующими рабочими, и выполнять работу за них.

Чудовищными домыслами назвали эти утверждения Зиновьев, Троцкий и Рудзутак. 4 марта 1922 г. расширенный пленум ИККИ признал «заявление 22-х» несостоятельным, отметил, что подобные действия дают «врагам коммунизма… оружие против партии и против пролетарской диктатуры», и предупредил его авторов, что продолжение борьбы может поставить их вне рядов III Интернационала.

Затем все авторы заявления были вызваны в ЦКК, которая, выслушав их объяснения и изучив представленный материал, рекомендовала XI съезду РКП (б) исключить Шляпникова, Медведева и Коллонтай из партии, о чём А.А. Сольц и доложил 28 марта 1922 г. делегатам. В специальной резолюции «О некоторых членах бывшей “рабочей оппозиции”» съезд констатировал, что они «сохраняли и поддерживали нелегальную фракционную организацию внутри самой партии». Не отрицая их права обращаться в Коминтерн, съезд, однако, посчитал «совершенно недопустимым» сообщение ими ложных сведений. Присоединившись к постановлению ИККИ в отношении Шляпникова, Медведева и Коллонтай, съезд поручил ЦК «в случае проявления со стороны этих товарищей в дальнейшем подобного антипартийного отношения» исключить их из партии[31].

Шляпников и большинство его друзей вняли этому предостережению и, признав свои взгляды «ошибочными», отмежевались от них. Однако к моменту смерти Ленина в партии обнаружились такие процессы, которые не могли оставить их безучастными. Большинство партийного руководства оказалось в растерянности перед нэпом. Снова вспыхнули разногласия. В этих изменившихся обстоятельствах многие из «несвоевременных» мыслей, высказанных ранее «рабочей оппозицией», стали звучать по-новому, приобретать актуальность.
Да, Сталин — не Ленин,
с ним не поспоришь…

18 января 1924 г. А.Г. Шляпников публикует в «Правде» статью «Наши разногласия», в которой добавляет свои собственные аргументы к нападкам Троцкого на партийный аппарат. По-прежнему не разделяя позиций последнего, он счёл нужным присоединить «свой голос протеста против попыток политического шельмования оппозиции». Правда, он соглашался с тем, что «при современном составе партии создание внутри неё обособленных групп, связанных организационно и скреплённых особой дисциплиной, неизбежно ведёт к расколу партии». Но в то же время указывает на то, что угроза раскола стала тем жупелом, «которым пугают и волнуют теперь рядовых членов партии все противники оппозиций». Каким образом можно избежать этой опасности? Одной доброй воли к единству не всегда бывает достаточно. Мало требовать от всех несогласных не объединяться в особую группу, фракцию. «Необходимо также создать в партии такие условия работы и взаимоотношений, которые не гнали бы оппозицию в сторону замкнутой изоляции». А условия эти заключаются прежде всего в том, чтобы вся масса членов партии привлекалась к обсуждению и решению вопросов партийной политики, для чего следует упразднить такой порядок, когда организаторы, групорги, секретари считают присвоенным их должности правом решать и выражать мнения организаций, ячеек без полномочий и без обсуждения в последних.

«Этому нужно положить конец. Ячейки должны быть освобождены от назойливой опеки и иметь право собираться без предварительного разрешения должностных лиц и комитетов… Необходимо сейчас же прекратить систему секретных характеристик, секретных личных дел членов партии».

Наконец, Шляпников призывал признать, что в РКП (б) имеются объективные предпосылки для разобщения её рядов, создания групп и группочек. Это социальная и национальная её пестрота. Развитие внутрипартийной рабочей демократии помогло бы «вскрыть все те различные, а порой и несовместимые чаяния», которые ныне трудно порой заметить и которые к тому же маскируются общим криком о единстве. И тогда можно будет обнаружить, что «некоторые части её социального состава (“секторы”) намерены отойти от задач пролетарской революции». Так, может быть, нужно «облегчить им дорогу» из партии? Поставив этот кардинальный вопрос и напомнив, что «большевики не боялись раскола, если признавали, что он полезен революционным целям пролетариата», Шляпников, однако, считал раскол в той конкретной обстановке «гибельным для пролетариата».

Где же выход? В регулярной чистке партии? Сам Шляпников этого открыто и ясно не предлагал. Но о том, что идея эта была не чужда ему, свидетельствует то, как сильно продолжал волновать его вопрос о чистоте пролетарской классовой политики. Утверждал, что «к партийному аппарату тянется много рук», и видя в этом «опасность подмены политической задачи техническим мероприятием», он обвинял ЦК и Политбюро в том, что они при решении тех или иных хозяйственных вопросов (в частности, о концентрации промышленности и закрытии убыточных предприятий) «поддаются влиянию чуждых пролетариату элементов»[32].

Ответом на статью «Наши разногласия» послужила большая статья Е.М. Ярославского, в которой подробно и тщательно разбирались все давние и недавние грехи «рабочей оппозиции».

Шляпникова отправляют в почётную ссылку — на дипломатическую работу за границу. Вначале предлагали ему пост полпреда в Кабуле. Александр Гаврилович отказался, ссылаясь на нездоровье и невозможность взять туда свою семью (он не так давно женился, а у его супруги был туберкулёз). Тогда его 28 ноября 1924 г. назначают советником полпредства в Париже, но через несколько месяцев, 6 апреля 1925 г., по его просьбе отзывают в резерв Народного комиссариата иностранных дел. В 1926 г. он, вынужденный выступить в защиту одного из бывших сторонников «рабочей оппозиции» Медведева, пишет членам Политбюро ЦК и Президиуму ЦКК о наличии «подлой провокации, действовавшей по директивам партийных и контрольных органов».

Слева направо: С.П. Медведев, М.И. Челышев, А.Г. Шляпников в дни 3-й сессии ВЦИК 12-го созыва. Ноябрь 1926 г.

Этот выпад ему не простили. 23 октября 1926 г. Президиум ЦКК ВКП (б) объявляет А.Г. Шляпникову строгий выговор, а С.П. Медведева исключает из партии. Оба они просят отменить это решение. Им ставится условие публично покаяться, признать «ошибки». 30 октября 1926 г. на заседании Политбюро рассматривается новое заявление, отредактированное Л.М. Кагановичем, в котором они не только признавали «вред своей фракционной работы», но и отказывались от пропагандировавшихся ими «глубоко неправильных взглядов»[33].

И сразу же следует «помилование» — решение Президиума отменено. Шляпникова же назначают председателем правления акционерного общества «Металлоимпорт», в 1929 г. отправляют приёмщиком Челябинсктракторстроя в Германию, оттуда — в Новосибирск заместителем председателя Запсибкрайсоюза.

Однако в условиях усиливающегося в партии командного режима положение Шляпникова становилось всё более тяжёлым. ОГПУ «раскрывает» в Омске «подпольную группу “рабочей оппозиции”». И 28 мая 1930 г. партколлегия ЦКК обвиняет Шляпникова в том, что он-де знал о деятельности этой группы, «не принял всех необходимых мер» к её ликвидации и «не информировал руководящие партийные органы» о её «наличии». А 3 августа Президиум ЦКК объявляет ему строгий выговор, вменив в вину то, что он «не только не помогал партии вести борьбу с остатками “рабочей оппозиции”, но прикрывает её, выдвигая клеветническое обвинение по отношению к ОГПУ»[35]. Весной 1931 г. президиум правления Центросоюза признает невозможным дальнейшую работу Шляпникова в потребкооперации, но месяц спустя он получает приглашение возглавить объединение «Росметизпром».

В том же году Сталин публикует в журнале «Пролетарская революция» письмо «О некоторых вопросах истории большевизма». Начинается атака на всё, что мешало усиленному насаждению в исторической литературе культа его личности. И 8 января 1932 г. «Правда» помещает статью «1917 год в меньшевистском освещении (А. Шляпников — “Семнадцатый год”, книги 1, 2, 3 и 4)», не оставлявшую камня на камне от написанных ещё десять лет назад и тогда же опубликованных воспоминаний Шляпникова. Ещё бы: в них подробнейшим образом, в деталях рассказывалось о работе большевиков в дореволюционном подполье, о Русском бюро ЦК РСДРП, чуть ли не по часам расписаны события февраля 1917 г., приводится много интереснейших фактов, говорится о последующих событиях, а о Сталине — ни слова! А ведь теперь, в начале 30-х, вовсю уже шёл процесс складывания мифа о «втором вожде». Причём неуклонно внушалась мысль, что он в период между двумя революциями находился не где-то в далеком зарубежье, а здесь, в самой стране. Воспоминания Шляпникова никак не укладывались в эту схему. Тем хуже для них и их автора!

Политбюро предлагает Шляпникову «признать свои ошибки и отказаться от них в печати», дав ему на это пятидневный срок и угрожая в противном случае «исключить его из рядов ВКП (б)»[36].

Ультиматум этот ставит Александра Гавриловича перед дилеммой: или снова каяться в несуществующих «ошибках» и тем самым поставить под сомнение свои труды, или же оказаться вне партии. Так как последнее для него исключалось, он выбирает первое.

Пришлось ему писать заявление в ЦК:

«Всесторонне продумав различную критику моих воспоминаний… как в печати, так и на заседаниях Центрального Комитета партии, я считаю своим партийным долгом признать, что в моих книгах “Семнадцатый год” действительно имеются нижеследующие ошибки…»[37].

Да, Сталин — не Ленин, с ним не поспоришь…

Покаяние позволило, казалось, дышать посвободнее. 28 июня 1932 г. Шляпников назначается членом президиума Госплана и начальником стройсектора в нём. Однако во время чистки 1933 г. его исключают из партии как «двурушника». И опять он вынужден писать Сталину, просить «положить конец издевательствам надо мною и обязать комиссию по чистке предъявить мне факты о моем двурушничестве»[38].

Сталин поручил рассмотреть жалобу Шляпникова Центральной комиссии по чистке. Но вместо доказательств ему учинили там новый допрос.

— Дрался ли ты политически на протяжении всего этого времени за генеральную линию партии? — спрашивали его Шкирятов и Ярославский.

С большой речью выступил заведующий отделом кадров ЦК ВКП (б) Н.И. Ежов.

— Беда в том, — сказал он Шляпникову, — что бешеной энергии, которую ты развивал в критике против партии, этой энергии у тебя не было за партию.

Обращаясь же к членам комиссии, Ежов заявил:

— Если мы сейчас оставим Шляпникова в партии, ни один член партии этого не поймёт. Вряд ли мы этим оставлением будем в правильном духе воспитывать молодых членов партии.

Указание было недвусмысленным. Однако его не запишешь в резолюцию. Поэтому решили дополнить обвинение в «двурушничестве» обвинением в «перерождении»: оказывается, Шляпников выступал в суде в защиту беспартийного члена жилищного товарищества, в квартиру которого по ордеру, подписанному секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК ВКП (б) Л.М. Кагановичем, был вселён работник обкома партии.

31 сентября 1933 г. Центральная комиссия утвердила решение об исключении А.Г. Шляпникова из рядов ВКП (б).

Не сдержавшись, Александр Гаврилович позвонил Кагановичу и обругал его, за что был сослан на дальний север, аж под самый Мурманск (произошло это в марте 1934 г.). Там, на реке Тулома, местные жители и пограничники приглашали его на «грибную охоту», но он каждый раз отказывался:

— Не дай бог, заплутаю, граница рядом…

Через какое-то время, в апреле 1934 г., его вернули в Москву, но работу не дали. Жена, чтобы прокормить семью — а в ней было уже трое детей,— брала на дом что-либо перепечатывать на машинке.

Летом 1934 г. Шляпников получает письмо от С.П. Медведева, посланное ему с оказией из ссылки. В нём его бывший «подельник» излагал свою точку зрения на причины их исключения из партии: это запоздалый эпизод политической борьбы господствующих в ВКП (б) сил со всеми, кто не приемлет их идеологию и интересы. «Наше “преступление” состояло в том, — считал Медведев, — что они не уложились в прокрустово ложе “сталинской эпохи”»[39].

Насчёт «прокрустова ложа» сказано было верно, но вот в отношении «запоздалого эпизода» произошла ошибка. Всё было ещё впереди.

1 декабря 1934 г. был убит С.М. Киров, а в ночь на 2 января 1935 г. пришли арестовывать Шляпникова. Его обвинили в том, что он проводил подпольную антисоветскую работу, создав в Москве, Омске и Ростове группы «рабочей оппозиции» и устраивая на своей квартире собрания, на которых критиковались мероприятия партии и правительства, вырабатывались контрреволюционные установки.

— Впервые слышу, — отвечал он следователю, — о существовании подобного рода нелегальных групп.

А прокурору СССР И.А. Акулову и наркому внутренних дел СССР Г.Г. Ягоде писал: «Данного партии слова в 1926, 1929, 1932 гг. я не изменял. Организационной же работы никогда не вёл и публично высказывался против неё»[40].

26 марта Особое совещание при НКВД СССР признало Шляпникова и Медведева виновными в контрреволюционной деятельности и приговорило к лишению свободы на 5 лет каждого. Но 10 декабря того же года приговор был пересмотрен: заключение заменили ссылкой.

Александр Гаврилович приезжает в Астрахань, где он во время гражданской войны провёл некоторое время, и начинает там даже подрабатывать в Управлении Нижневолжского пароходства. Однако следует новый арест, и 2 сентября 1937 г. Военная коллегия Верховного суда СССР по вновь сфабрикованному обвинению в подготовке террористического акта против Сталина осуждает его к высшей мере наказания — расстрелу. В приписываемых ему преступлениях Шляпников не признался.

Пять дней спустя взяли его жену, детей отправили в спецприёмники…

Много позже проверкой было установлено, что репрессирован Шляпников был без каких-либо на то оснований. 31 января 1963 г. Военная коллегия Верховного суда СССР отменила свой приговор двадцатипятилетней давности. И хотя стало очевидным, что Шляпников был осуждён необоснованно, что при исключении из партии он не обвинялся в подпольной и фракционной деятельности, чёрный шлейф «фракционера» и «антипартийца» продолжал чадить за ним ещё четверть века. На прошениях семьи о партийной реабилитации этого человека менялись лишь высокие имена-адресаты: Хрущёв, Суслов, Брежнев, Черненко… Фамилии разные, а ответ один: «Нет оснований». И лишь недавно Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30-х и других годов, установила, что, хотя Шляпников и совершил в начале 20-х гг. ряд теоретических и практических ошибок, тем не менее антипартийной, антисоветской деятельностью не занимался. 21 декабря 1988 г. КПК при ЦК КПСС посмертно восстановил его в партии.

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

Сканирование и обработка: Марина Полханова.
=========================================================================

Примечания

*. Об этом выступлении В.И. Ленина рассказал А.И. Рыков пять лет спустя на собрании актива Московской партийной организации. См.: «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 40–50.

1. Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской революции (Автобиографии и биографии) // Энциклопедический словарь Гранат. Т. 41. Ч. 3. Приложение. Стлб. 245.

2. Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. М.; Пг., 1923. Ч. 1 С. 8–9.

3. Листовки петербургских большевиков. 1902–1917. Л., 1939. Т. 2. С. 114.

4. В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Литературное наследство. М., 1971. Т. 80. С. 619.

5. Ленинский сб. Т. 37. С. 39–40.

6. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 253.

7. См.: Шляпников А.Г. Февральские дни в Петрограде // Пролетарская революция. 1923. № 1. С. 88—89.

8. Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 5–6.

9. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 395; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 94, 96.

10. См.: Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 30–31; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б) . С. 136–137.

11. Правда. 1918. 21 марта.

12. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 368.

13. Там же. Т. 50. С. 82.

14. Там же. С. 205.

15. Там же. С. 219.

16. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1975. Т. 6. С. 224.

17. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 379.

18. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 144; д. 8, л. 21.

19. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 262.

20. См.: Девятый съезд РКП (б ) . Март — апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960. С. 417, 419—420.

21. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 17, л. 154, 158–160, 203–204.

22. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 5.

23. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 48–50.

24. Там же. С. 237.

25. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 46–48.

26. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. С. 236, 239–240.

27. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 303.

28. См.: Десятый съезд РКП (б). С. 74–78, 82, 119, 225, 379, 383, 590, 538.

29. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 225.

30. Третий Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала: Стенографический отчёт. Пг., 1922. С. 370.

31. Одиннадцатый съезд РКП (б). Март — апрель 1922 года: Стенографический отчёт. М., 1961. С. 173, 177, 205, 206, 577–580.

32. См.: Правда. 1924. 18 янв.

33. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

35. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

36. Там же. С. 68.

37. Правда. 1932. 9 марта.

38. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 69.

39. Там же. С. 72.

40. Там же.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Он успел стать только героем


Ирина Желвакова

Вместо вступления

История эта началась со случайного вопроса Вадима Алексеевича Черных, известного ученого-археографа: какое отношение имею я к народовольцу Николаю Желвакову (уж не предок ли?) и что знаю о его связях с семьей Горенко.

Сознаюсь, открывшаяся тема привлекала меня очень давно, годами подспудно зрела, но все как-то боязно было к ней подступиться.

С одной стороны, казалось, факты слишком известны, а лица определенны. Ведь один из героев одесских событий 1882 г. — легендарный Степан Халтурин, рабочий-революционер, организатор и руководитель «Северного союза русских рабочих», причисленный В.И. Лениным к «кружку корифеев» революционного движения 1870-х гг. Литература о нем огромна — монографии, десятки статей, даже повести…

О другом участнике «происшествия» на Николаевском (ныне — Приморском) бульваре в Одессе — Николае Желвакове, напротив, источники очень скупы; правда, в исторической литературе о «Народной воле» он помянут не раз, но только помянут. Потому и непросто взяться за рассказ о его жизни.

Еще А.П. Прибылева-Корба, товарищ Желвакова по народовольческой партии, спустя 40 с лишком лет после казни Халтурина и Желвакова призывала вспомнить о «геройски погибшем Николае Желвакове» его друзей и знакомых: «Страна навеки должна в сердце своем сохранить имя самоотверженного юноши»[1]. С той поры литература о Желвакове не слишком пополнилась. Три страницы статьи А.П. Корба «Памяти ушедших», небольшой отрывок мемуаров друга детства Желвакова, скрывшегося под инициалом Л., найденная в бумагах В.Я. Богучарского анонимная заметка-некролог 1882 г., появившаяся в печати уже в советское время, да безыскусные воспоминания Ивана Желвакова, откликнувшегося на призыв вспомнить о брате, — вот и весь небольшой запас биографических свидетельств. Итак, тема исчерпана? И все же исподволь, со студенческих лет, я собирала все, связанное с моей, редкой теперь фамилией.

Интерес к собственной фамилии… Не тщеславное ли это желание восстановить свою родословную, которая стала сегодня для некоторых своеобразным слагаемым престижности? (Конечно, гордиться стоит, когда в твоем роду писатели, революционеры, герои; понятно, небезразлично и когда на фамилии лежит сомнительная тень прошлого.) И все же главное не в этом. Фамилия — только повод. Причина — в интересе к историческим разысканиям, в возможности, которую для каждого открывает занятие историей. И еще — в удивительном таинстве, непонятной, нераспадающейся связи времен.

Давно замечено, что личности вне истории нет. Нет человека без корней и без прошлого. В мезонине герценовского дома на Сивцевом Вражке часто открываю «Былое и думы» (распорядилась судьба — работать мне в Музее А. И. Герцена). На памяти знаменитые слова (кто их не знает!), сказанные Герценом о себе и своих мемуарах, — «отражение истории в человеке, случайно попавшемся на ее дороге»[2]. Для Герцена история — «общее», накрепко связано с «частным»; ценность личности, ее опыт, эмоциональный, индивидуальный и историко-социальный, безграничны. Вот и размышляю, что обращение человека к своей родословной вполне оправданно и понятно. Времена «не помнящих родства», к счастью, прошли, и семейная родословная — будь то традиция в рабочей семье или воспоминание о семейных буднях и праздниках — немало способствует утверждению личностей в новых поколениях, определению их жизненного выбора.

В нашей семье о предке-народовольце вспоминали нечасто. Его терроризм, очевидно, вызывал большие сомнения. Из школьных учебников знала, что террор, пусть самый героический, бессилен поднять массы на восстание. Читала, как горько пережил В.И. Ленин гибель на виселице своего старшего брата Александра, покушавшегося на царя.

Потом, став историком, я познакомилась с литературой о народниках, поняла трагедию террористов (и Желвакова, в частности), их святое желание пробудить массы — и глухое молчание народа; их бесстрашное устремление доказать «верхам»: грядет отмщенье за всякое их преступление — и виселицы, виселицы, казни.

«Несомненно, эти жертвы пали не напрасно, — писал В.И. Ленин, — несомненно, они способствовали — прямо или косвенно — последующему революционному воспитанию русского народа. Но своей непосредственной цели, пробуждения народной революции, они не достигли и не могли достигнуть»[3].

Из бумаг в семье ничего не осталось. Разве что два пожелтевших листка, вырванных из «Каторги и ссылки», с почти уже выцветшей записью фиолетовыми чернилами рукой деда — Ивана Алексеевича Желвакова: «Взято из журнала “Историко-революционный вестник”. 1929 г. № 8— 9(№ 57—58). Статья написана по просьбе редакции журнала».

Пришлось ему вспомнить о брате, но поздно, когда многое из памяти уже стерлось…

Восстановить черты «самоотверженного юноши» могли помочь архивные разыскания. Конечно, большинство жандармских «дел», связанных с событиями 1882 г., давно вошли в научный оборот. И все же целенаправленный поиск с новой силой высветил незаурядную личность Николая Желвакова и неожиданно добавил новые факты к «народовольческой» родословной А.А. Ахматовой (Горенко). Перечитывая Ахматову, восстанавливая в памяти удивительно емкие ее стихи, строки «на все времена», захотелось некоторые из них поставить эпиграфами к нашему рассказу.
22 марта 1882. Одесса

«О, жизнь без завтрашнего дня…»

«Казнь двух убийц генерала Стрельникова совершена сегодня в 5 с половиною часов утра…»
Из дешифрованной телеграммы одесского генерал-губернатора министру внутренних дел.

Для казни строили помост. Напрягшуюся тишину тюремного замка прорезал одномерный, тревожащий звук (стук топора!). К утру он сменился привычной разноголосицей шумов — железным лязганьем засовов, позвякиванием, перезвоном ключей тюремщиков и шпор жандармов, тяжелым скрежетом отворенных дверей.

И был сколочен эшафот. «И отвели их внутрь двора».

К пяти часам в ограду одесской тюрьмы уже выводили двоих, «особо опасных», назвавшихся Степановым и Косогорским. Судили их с крайней поспешностью и, как говорили, в самой глубокой тайне. Однако тюрьма эту тайну знала, убийцам Стрельникова сочувствовала. Весть о конце «паука-кровопийцы», генерал-прокурора Южного края, неистовствовавшего в расправах с «политическими», мгновенно разнеслась среди заключенных. Казалось, радости их и предела не будет.

«Тюремная администрация не препятствовала шумным переговорам, поздравлениям друг друга через форточки в дверях и окнах. Надзиратели пробегали по коридорам, подымали «глазок» и кричали: «Вашего генерала убили, на бульваре застрелили». Затем через них же заключенные узнали, что задержано двое, что они сидят в изолированных камерах, что назначен скорый суд»[4].

Из маленьких щелок-окон, обращенных к веселой площади Куликова поля, где видно было, как в праздники гулял, толпился у балаганов свободный люд, теперь нельзя было разглядеть ни съежившуюся от предрассветного холода группку тюремщиков и их жертв, ни даже виселицы с прочным фундаментом-помостом в 14 ступеней.

Ставить виселицы на Руси совсем было разучились. Вспомнишь тут черный день 13 июля 1826-го. «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют!» Двое мучеников 14 декабря тогда сорвались. За полвека, казалось, палаческое дело усовершенствовалось, и после множества казней в 70 — начале 80-х гг. власть приобрела опыт, а палачи — сноровку. Злокозненные составители инструкций до деталей отработали процедуру смерти, дабы, не дай бог, не вышло «неприятного случая». Генерал-адъютант И.В. Гурко, коего неверная фортуна занесла в описываемое нами время из престижного Петербурга в «пыльную» Одессу (не уберег в 1880-м от взрыва Халтурина Зимний дворец!), еще в должности столичного генерал-губернатора проявил завидную резвость в приискивании палачей и выработке всякого рода инструкций по церемониалу казни. Сам не раз конфирмовал смертные приговоры, но до смерти боялся всяческих неожиданностей… Они же, как нарочно, упорно его преследовали. Вот и теперь. Надо же было, чтобы Стрельникова подстрелили средь бела дня и под самыми губернаторскими окнами! Опять не оградил, не защитил… Теперь монаршей милости не жди. Выбит из жизни любимый императорский пес, опора и защита трона.

Гурко трусливо выжидал и, как всегда, без лишних угрызений совести. Исход готовящейся тайной расправы с убийцами Стрельникова, казалось, не предвещал ничего непредвиденного. Подобрать палача из своих же заключенных уголовников. По экстренности дела не беспокоить штатного «палача его величества», душегуба-«виртуоза» Ивана Фролова, приглашаемого из столицы для казней особо ответственных. Публичность — вот что могло пугать. Но с нею давно покончено. Парадоксально, что публичность казней — явный проигрыш власти при кажущихся шансах на успех.

Экзекуционные марши, натужные выкрики горнов, острая дробь барабанов способны были заглушить любое слово осужденного, но не могли ни вытеснить, ни истребить особый дух — дух сочувствия, проникающий неизвестно откуда в самую организованную, в самую верноподданническую толпу. Словно прощальным саваном прикрывал он выставленных на позор людей, заклейменных как отъявленные государственные преступники. Эта невозможность и даже вредность публичности была окончательно осознана 3 апреля 1881 г. Вопреки ожиданиям властей, казнь первомартовцев — месть за царя-«освободителя» произвела в обществе крайне невыгодное впечатление. Очевидец назвал ее «живодерней», а газета «Тайме» с возмущением писала о «самом безобразном зрелище, которое когда-либо видно было»[5]. Отныне специальным указом от 26 мая 1881 г. публичные расправы заменялись «боязливыми» предрассветными казнями, скрытыми от посторонних глаз, тайно свершаемыми в оградах тюремных замков.

Выполняя волю императора — «повесить без всяких оговорок», — министр внутренних дел граф Игнатьев засыпал Гурко шифрованными телеграммами, торопился… Наступали пасхальные праздники. «Надеюсь, что казнь преступников будет совершена в понедельник утром», «Желательно не откладывать казни долее вторника ввиду страстной недели».

Казнили в понедельник, на страстной.

Вопреки ожиданиям Гурко, добровольца-экзекутора сразу не нашлось. Предложение повесить за известное вознаграждение убийц Стрельникова натолкнулось на решительный отказ арестантов. Наконец напали на одного, который, видимо, начал колебаться, прельщенный обещаниями льгот и подарков. «Я только вешать не умею», — отговаривался он. «Ну, это пустяки, — возражали ему, — вешать доктор подучит».

21 марта в 12 часов ночи приговор военного суда «о повешении обоих преступников» был тайно конфирмован. Оставалось соблюсти некоторые формальности, процедуры, которых никак не удавалось избежать.

Вот почему возле эшафота в Одесской тюрьме на рассвете 22 марта 1882 г. зябко сгрудились «непременно присутствующие» — «отцы города»: полицмейстер, городской голова, комендант тюрьмы и сам Гурко. Двух-трех благонадежных гласных думы и редактора новороссийского телеграфа пришлось вынуть из теплых постелей строгим приказом чуть свет явиться к городскому голове. «Несчастные представители гласности провели очень тревожную ночь», — писал в своем отчете о деле Стрельникова неизвестный корреспондент вольного журнала «На родине»[6], а под утро были доставлены в тюрьму, где уже орудовал палач.

Первому вошедшему на помост, назвавшемуся дворянином Николаем Сергеевичем Косогорским, можно было дать на вид года двадцать два.

«Наружность его не поражала ничем особенным», однако «черты лица его были правильны и красивы, но особенно прекрасны были глаза, ярко-синего цвета».

Главное, что к ним приковывало, — это «взгляд, выражавший спокойную энергию и большую силу воли».

«Сложен он был на славу; несколько выше среднего роста, широкоплечий», мускулистый[7]. Он «быстро взошел по ступенькам эшафота и пересчитал их: «14, о, как высоко!»

Сам надел петлю на шею и повис.

Второй осужденный, назвавшийся Константином Ивановичем Степановым, тоже был молод, но, видимо, из-за тяжелой болезни казался намного старше. Можно было только догадываться, как мужественно красив был он прежде: «замечательно правильные черты», прекрасные темные глаза, «высокий гладкий лоб, тонкие губы и энергичный подбородок с эспаньолкой каштанового цвета»[8].

Было видно, как жестоки его физические страдания и как сильно он изнурен. Ходить он не мог, его поддерживали. Из-за неумелости палача («по собственному вызову», да к тому же выпившего для бодрости) он принял истинно мученическую смерть.

Мужество осужденных изумило палачей. Офицеру, распоряжавшемуся процедурой, сделалось дурно. Особенно поразил их выкрик того, совсем юного, называвшегося Косогорским:

«Меня повесят, но найдутся другие! Всех вам не перевешать. От ожидающего вас конца ничто не спасет вас!»[9]

18 марта 1882. Одесса
«Так отлетают темные души…»

«Сегодня в пять часов дня на бульваре убит генерал Стрельников, убийцы в числе двух схвачены».
Шифрованная телеграмма одесского генерал-губернатора в Департамент полиции.

Генерал Стрельников не любил церемониться. С тех пор как сам император доверил ему производство дознаний по особо важным государственным преступлениям на всем юге России, здесь будто черный смерч прошел… Одна немецкая газета поместила лаконичную, но многозначительную телеграмму:

«В Одессу прибыл Стрельников, убыло 100 человек».

Начались аресты и гонения, каких давно не бывало. Летели телеграммы и приказы; на пароходах, на почтовых тройках, по железной дороге отовсюду свозили арестованных. Забирали огульно всех, чьи фамилии так или иначе становились известны Стрельникову. Брали студентов, рабочих, отцов и матерей почтенных семейств, молодежь обоего пола, почти детей… Киевские и одесские тюрьмы переполнились. Жандармы выбивались из сил. «По целым неделям глаз не смыкали» — передавал современник признание, услышанное от одного из действующих лиц этого «горячего» времени.

Настоящие опустошения производились по правилу, которое генерал формулировал так:

«Лучше захватить девять невинных, чем упустить одного виновного».

«Щедрину положительно следовало бы прекратить писание своих сатир, — сокрушенно заявлял корреспондент «Вольного слова», сообщавший из России о «подвигах» Стрельникова. — Что за сатира, когда действительность далеко ее превосходит!»

Еще будучи военным прокурором киевского военно-окружного суда, своими свирепыми речами и кровожадным усердием Стрельников обратил на себя пристальное внимание. Правительство узрело звериную хватку этого новоявленного «Торквемады деспотизма» (как окрестил его современник) в борьбе с революционной крамолой. Революционеры были потрясены разнузданным бесчинством, бессмысленными клеветами и циническим нахальством этого «палача по страсти».

Имя Стрельникова наводило страх. Смертные приговоры киевских судов потрясали.

«Достаточно одного моего убеждения в вашей виновности, — говорил прокурор, не находя ни одной улики против арестованного, — суд на все будет смотреть моими глазами».

Так оно и было. В ход пускалось все: жестокость, заключенные лишались свиданий, выбивались ложные показания. Обычный прием следствия — крик, ругань, угрозы. Любимая присказка генерала, сообщавшаяся родственникам заключенных с иезуитской улыбочкой, что их сына, дочь «ждет веревка».

«Арестанту Геккеру на допросе, — фиксировалось в деле Департамента полиции, — генерал Стрельников сказал, за неоткровенность в его показаниях, что он уничтожит не только его, Геккера, но и его семейство; Геккер по возвращении в тюрьму громогласно об этом говорил заключенным, добавив, что где бы он ни был, какая бы участь его ни постигла, он… не простит генералу Стрельникову то, что он трогает его семейство»[10].

Никогда попытки самоубийства не были так часты у арестованных, как при дознаниях Стрельникова. Инквизитором он был хорошим, но следователем оказался плохим. Один из осужденных, член Одесской народовольческой группы Михаил Дрей, вспоминал, что военный прокурор не умел совершенно «распутывать клубок следственного материала».

«Часто ему в руки попадали данные, которые могли бы его привести к раскрытию целых организаций… Он пользовался исключительно сведениями шпиков и предателей, и его внимание часто, благодаря этому, отвлекалось от существенного к маловажному. Психологии нашей он не понимал, она была ему чужда. В наше бескорыстие он не верил. Нас, тогдашних революционеров, он считал обезумевшими честолюбцами, чем-то вроде новых Геростратов. Революционной литературы он не знал и, по-видимому, считал ниже своего достоинства знакомиться с нею. Будь он знаком с программой и организацией партии «Народная воля», ему не трудно было догадаться, что в Одессе была не одна только рабочая подгруппа»[11].

И действительно, в это время в Одессе, притихшей после правительственного разгрома начала 1880 г., уже существовала сложная организация (с конспиративной квартирой, паспортным столом, запасом динамита), возрождавшаяся на обломках старой, — с Центральной группой партии «Народная воля» во главе (Комитетом партии) и складывающейся рабочей подгруппой.

«Все «корни и нити» для расследования этого были у него в руках: три члена Центральной группы сидели в тюрьме. Но он сумел воспользоваться только тем, что раскрыли предатели»[12].

Результат следствия совершенно не соответствовал той чрезвычайной миссии, с которой осенью 1881 г. Стрельников прибыл в Одессу. Чтобы выйти из затруднения и создать что-нибудь значительное, он соорудил процесс, который уже после его смерти получил название «стрельниковского». По делу «О тайных кружках на юге России» (26. III—3. IV. 1883) с 95 обвиняемыми проходило множество лиц, ничего общего с революцией не имевших.

«Преступления на них, — свидетельствовал очевидец, — возводились самые невозможные. Так, например, одного обвиняют в том, что в 1877 году он вместе с Перовской и Желябовым бросал камни в реку с целью проследить, как далеко могут летать бомбы; другой привлекается к суду за подкоп, который он будто бы рыл в одной из юго-западных губерний, и т. п.»[13]

В известном смысле личность Стрельникова — инквизитора-дилетанта представлялась даже несколько старомодной. В ту пору сыск и шпионаж настолько усовершенствовались, что появились истинные виртуозы своего дела: сыщики по страсти, палачи по вдохновению, доносчики по убеждению. В сыск пришли люди ловкие, умные, честолюбивые, психологи с широким размахом, вроде жандармского подполковника Судейкина, прославившегося изощренными методами борьбы с революционерами. Стрельников избрал методы «простые» и за полгода своего владычества сумел раздражить решительно всех. Многие его собратья по жандармской службе тайно роптали, осуждая его методы, недозволенные в следствии (даже с их точки зрения!).

Однако после замышлявшегося в Киеве покушения на прокурора и у самого Стрельникова закрались сомнения. В последний свой приезд в Одессу, в спокойную минуту, он доверительно говорил своему помощнику полковнику Новицкому, что «теперь понимает, что по дознанию он зашел «в лес»… поэтому просит его… «не дать ему заблудиться в этом дремучем лесу»[14]. Однако дороги назад уже не было. Исполнительный комитет «Народной воли» вынес свой смертный приговор.

В самой фамилии — Стрельников — словно бы заключалась судьба генерала.

Судьба изменчива, как карта.
В игре ошибся генерал,
И восемнадцатого марта
Весь юг России ликовал…[15]

Подробности этого события передавались из уст в уста. Немногие официальные газеты, что поместили отчет о казни, «дело» передергивали. Очевидцы и писавшие со слов очевидцев стремились максимально приблизиться к истине в соответствии с собственными убеждениями. Из этих свидетельств особенно выделяется одно, уже цитированное нами, напечатанное в эмигрантском революционном журнале «На родине», где автор заметки «Из Одессы» не только передает случившееся со слов очевидцев, но и сам идет по следам событий. Именно им добавлены важные детали, которые жандармы считали неуместным помещать в своих официальных отчетах.

Итак, место действия — весенняя Одесса, год — 1882. 18 марта, четверг.

Представьте себе этот «маленький Париж», эту «южную Пальмиру», когда она плавно минует свой недолгий переход от зимы к лету. «С середины марта наступает обычно полная весна», — засвидетельствует любой путеводитель по городу, и календарь не соврет, что восход солнца 18 марта — в 5.35, а заход — в 18.32. Город, взлетающий ввысь над морем. Николаевский бульвар, уступами сбегающий к морю. Тянущиеся по струнке ровные проспекты. Свежая зелень, пьянящий воздух. Гомон разноязыкой толпы, праздничное возбуждение приморского города, подогреваемое общим весенним темпераментом его обитателей…

При всем своем деловитом усердии генерал Стрельников радостей жизни не избегал. Пообедав по обыкновению во французском ресторане, он вышел на бульвар вдохнуть морского воздуха и понаслаждаться прелестями весеннего полдня. Обычная послеобеденная прогулка. Привычка, взятая на заметку преследователями. 18 марта Николаевский бульвар превратился из места променадов и свиданий в место отчаянного покушения.

Пройдясь по аллее, прокурор сел отдохнуть на железную скамью, обращенную фасадом к морю. Около 5 часов раздался выстрел. Неизвестный, подошедший к генералу вплотную, вынул револьвер и спустил курок. Очевидец свидетельствовал: «Голова Стрельникова мгновенно склонилась на правый бок и оперлась о спину скамейки. Публика так и замерла на месте»[16]. Никто не шевельнулся даже и тогда, когда через мгновенье

«от места происшествия бросился бежать сначала по направлению к зданию биржи, а затем по спуску к угольным складам на Приморской улице неизвестный человек, одетый в длинном пальто»[17].

После длительного оцепенения бульвар заволновался. Послышались крики: «Ловите! Держите! Убили среди бела дня!» Раздались голоса: «За доктором!» Заботы /99/ оказались напрасными. Стрельников был мертв.


Одесса. Спуск к морю. По одному из таких спусков убегал от преследователей Н. Желваков после покушения на генерала Стрельникова.
В эту злополучную минуту и появился из своего дома генерал-губернатор Гурко и с возгласом «Какие беспорядки!» приказал отнести труп прокурора в соседнюю гостиницу. Между тем неизвестный, «одетый в длинном пальто», бежал вниз, отстреливаясь от нагонявших его преследователей… «Все, кто видал этот бег и эту необычайную защиту на узком и крутом спуске, не могли хладнокровно говорить о силе, ловкости и самообладании молодого героя», — констатировал сочувствующий очевидец. Выпустив все заряды из двух револьверов, он выхватил кинжал и, продолжая отбиваться, приближался все более к белой лошади (по жандармскому наблюдению, серой. — И.Ж), запряженной в пролетку, на которой поджидал его товарищ у конца узкого спуска, выходящего на Гаванную улицу. Внизу перед спуском уже собралась кучка прохожих.

«Они не знали, конечно, что совершилось там наверху, но с изумлением смотрели на несущегося к ним вооруженного человека… Им скоро стала заметна цель этого отчаянного бега; многие бросились к выходу спуска, чтобы в этом узком месте задержать бегущего, и окружили пролетку»[18].

Убедившись, что бегущему пробиться к пролетке невозможно, товарищ его с пролетки соскочил, выхватил револьвер, хотел поспешить на помощь… но сразу же споткнулся и был немедленно остановлен околоточным надзирателем и его добровольными помощниками. «Оставьте! Я социалист! Я за вас!» — крикнул он. Рабочие инстинктивно остановились. (Потом, когда власти придут в себя, разберутся в деле и выдадут ордена и сребреники этим добровольцам, будет поименно известно, кто они; будут и те, кто пожалеет о своем слепом рвении.) «Чтобы ты так жил, как ты за нас!» — отвечал приказчик, здоровенный негодяй, навалившийся на возницу. «Конечно, не за таких мерзавцев, как ты, а за рабочий несчастный народ!» Подоспела полиция. Возницу связали. Его товарищ, увидев, что делается у пролетки, свернул в сторону, по направлению к Карантинной площади. Он бежал, но силы уже оставляли его. Ему преградили путь.

Жандармская версия преследования «подавала» это событие по-иному: в то время как неизвестный человек, «одетый в длинном пальто», спустился к Приморской улице, подъехал какой-то господин в пролетке, в которую бросился прибежавший с бульвара. Пролетка тронулась, но бывшему здесь мещанину удалось схватить возницу за левую руку, в которой был револьвер, и задержать его; другой же сидевший поскакал на лошади и около таможенной конторы соскочил. Причем произвел два выстрела, легко ранив двоих преследователей. При задержании назвался дворянином Николаем Косогорским, 21 года. Другой «злоумышленник» (бывший при дрожках за кучера) объявился тифлисским гражданином Степановым. Оба заявили, что действовали по заданию Исполнительного комитета «Народной воли». Обнаружить свои личности отказались.
ЖИЗНЬ НИКОЛАЯ ЖЕЛВАКОВА
(1862 или 1863), Вятка — 22 марта 1882, Одесса

«Хочешь знать, как все это было?..»

«Косогорский оказывается бывший студент Петербургского университета Николай Алексеев Желваков, исключенный за беспорядки в феврале 1881 года».
Из телеграммы в Департамент полиции.

Вспоминая о брате спустя почти полвека после событий, Иван Желваков не может точно припомнить дату его рождения (указывает 1859 год, названный их братом Семеном, но не исключает 1860 или даже 1861), однако подробности страшного дня, когда в дом Желваковых пришло известие о гибели Николая, помнит очень отчетливо:

«О казни своего сына родители Николая Желвакова узнали как раз в то время, когда у них были по какому-то семейному торжеству гости. Почтальон принес газету. Кто-то стал ее читать. Газета пошла по рукам. Все затихли. «В чем дело?» — спросил отец. Ему молча передали газету. Он стал читать; мать, видя по лицу, что отец прочитал что-то ужасное, взяла газету; скоро послышался крик, и мать упала в обморок. Гости, кроме самых близких, разбежались, а мать едва привели в себя»[19].

Сцена эта, до боли знакомая по биографиям революционеров — так бывало не в одной «народнической семье», — произошла спустя месяц после выстрела Желвакова. 20 апреля 1882 г. вятский генерал-губернатор доносил министру внутренних дел:

«В № 68 газеты «Правительственный вестник» по поводу убийства злоумышленниками в г. Одессе бывшего прокурора киевского военно-окружного суда генерал-майора Стрельникова напечатано, что один из казненных убийц покойного генерала Стрельникова, как установлено при продолжающихся розысках по настоящему делу, оказался сыном коллежского секретаря Николаем Алексеевым Желваковым, бывшим вольнослушателем С.-Петербургского университета, оставившим университет в январе 1881 г.

В г. Вятке проживает в настоящее время состоящий на службе в вятском отряде по составлению и выдаче государственным крестьянам владенных записей топограф съемочного отделения, коллежский асессор Алексей Иванов Желваков.

Означенный… Желваков при разговоре ныне с вятским полицмейстером высказал, что он, Желваков, имеет сына Николая, который три года тому назад уехал в С.-Петербург, ранее же того этот сын его учился в Вятской губернской гимназии и, не окончив в ней полного курса наук, вышел из 6 класса. В Петербурге, как известно было из писем, в одном из которых прислана была даже фотографическая карточка, Николай Желваков был вольным слушателем в С.-Петербургском университете и жил на средства своего отца, который, хотя и не часто, но переписывался с сыном; в настоящее же время о последнем Желваков не имеет никаких известий. Узнавши из газет, что в г. Одессе казнен за убийство генерал-майора Стрельникова Николай Алексеев Желваков, 19 лет, приметы которого сходны с приметами его сына, за исключением того только, что сын его с бородой и высокого роста, но не среднего, чиновник Желваков высказал, что, по мнению его, казненный за убийство генерал-майора Стрельникова Николай Алексеев Желваков есть сын его. Причем чиновник Желваков добавил, что, во время учения в гимназии сын его Николай был примерного поведения и отличался особенно хорошими успехами, дурных наклонностей он в нем не замечал и побудительных причин к убийству генерала Стрельникова не знает.

О вышеизложенном считаю долгом довести до сведения Вашего сиятельства и почтительнейше доложить, что коллежский асессор Желваков, как видно из формулярного о службе его списка, происходит из воспитанников Московского воспитательного дома, поступил в корпус межевщиков межевым учеником, с назначением на вятскую съемку, в 1853 г. и все почти время службы своей, за исключением трех лет, с 1866 по 1869 г., когда был переведен для работ в Прибалтийский край, — находился в Вятке. Женат он на вятской мещанской дочери и имеет кроме сказанного сына Николая еще четырех сыновей и двух дочерей. Из сыновей трое учатся в Вятской гимназии. Сам Желваков, равно как и дети, ни в чем предосудительном здесь не замечались»[20].

Истинные личности казненных очень скоро открылись полиции. Признание заключенного рабочего Н. Биткина, что «казненный Степанов (он же Александр Васильевич) есть тот самый столяр, который под именем Баташкова проживал в Зимнем дворце и принимал непосредственное участие в подготовке взрыва 5 февраля 1880 г.»[21], буквально ошеломило власти.

Мотивы признания Н. Биткина четверть века спустя объяснил народник П. Надин, проходивший по «стрельниковскому процессу». При сообщении Биткина, «что повешенный — Халтурин, прокурор взбесился, весь позеленел от злости.

— Я думал, он бить начнет меня, — говорил рабочий. — Я знал, что мое открытие будет ударом для них. Знай они, что это Халтурин, они не скоро бы повесили его, а замучили бы»[22].

19 мая 1882 г. окончательно подтвердилась идентичность личности Желвакова—Косогорского, а через три дня вятский губернатор сообщал в Департамент полиции:

«По предъявлении вятским полицмейстером 19 сего мая присланной Департаментом государственной полиции… фотографической карточки… Желвакова его отцу… Алексею Иванову Желвакову и жене последнего Евдокии Желваковой они изображенную на карточке личность признали вполне сходственною с сыном их…»[23]

Продолжая вспоминать, Иван Желваков фиксировал день, когда впервые в дом нагрянула полиция (а это было потом не раз): «На следующий день (после известия в газете. — И. Ж. ) была полиция, показали отцу карточку Николая. «Ваш сын?» — «Да».

В одном И. Желваков ошибался: фотографическая карточка Николая, пришедшая из Петербурга (все фотографии и письма, хранившиеся в семье, давно уничтожены), была предъявлена отцу, как следует из дела, только 19 мая. «Ваш сын?» — «Да!»…

Истоки человеческой прочности, наверное, следует искать в детстве, в том самом «ребячестве», которое «с двумя, тремя годами юности» определяет, по мысли Герцена, все будущее человека.

О детстве Николая Желвакова известно мало. Наивны, безыскусны воспоминания его брата Ивана. Но они и о детстве, из которого рождается личность. Среда, семья, по мнению жандармов, «ни в чем предосудительном не замеченная». Однако Иван Желваков свидетельствует об обратном: отец, человек очень неглупый и самостоятельный, «вечно был в оппозиции к существующим порядкам, что не стеснялся высказывать при детях». Мать Евдокия (имя своей прабабки я впервые узнала из жандармского дела. — И. Ж.) «была женщиной очень доброй, отзывчивой и в то же время замкнутой в себя, с сильным, твердым характером и с большой силой воли». Николай был первенцем в семье и характером своим более походил на мать.

С раннего детства Николай Желваков узнал тяжкую крестьянскую жизнь — летом жили в деревнях, иногда очень глухих, куда отец с семьей часто ездил для межевых работ. В деревне Николай трудился в полную силу — делал все, что и крестьянские ребята, с которыми легко сходился. Возил навоз на поля, гонял лошадей на водопой, сгребал сено. И все это в семье поощрялось.

Иван Желваков говорит о брате как об очень добром и отзывчивом по натуре, обладавшем какой-то особой деликатностью, вспоминает всякие детские случаи, которые так поражают воображение ребенка: о раненой белке, которую Николай принес домой и вылечил, а затем не в силах долее оставлять в неволе, отнес в лес, о купленных птицах, которые выпускались на волю, потому что держать их в клетке было жалко. Но вместе с тем он отмечает очень сильный характер брата: раз решил, раз должен — значит сделает, «хотя бы сердце разрывалось от жалости».

Случай с собакой, далее приводимый мемуаристом, трудно обойти, хотя и хотелось бы, ибо доставил он всем в семье множество огорчений, и, сознаюсь, не принят и мною. Но что было, то было. Любимую собаку Николая, с которой он ходил на охоту, ставшую совершенно невозможной в общежитии, пришлось ему застрелить, когда все другие способы отделаться от нее были испробованы. Иван Алексеевич рассказывает:

«Тогда Желваков взял ружье, свистнул собаку и отправился в лес, причем на лице его была боль и решительность. Домой вернулся он страшно грустным, с заплаканными глазами…»

После приходского училища Желваков поступил в гимназию, и начиная с 3—4 класса вокруг него уже стал собираться кружок гимназистов. От игр, спорта и спектаклей переходили к самым горячим спорам — сначала литературным, а затем и политическим. Самообразование, уроки и репетирование, все свободное время отдавалось чтению и изучению языков.

Николая очень любили. Отношения в семье были самые задушевные. Возился он много с младшими — читал вслух (Гоголя и других авторов), играл, помогал готовить уроки. С отцом часто вел политические разговоры.

Учась в 6 классе, Желваков сильно простудил на охоте ноги и пролежал в постели несколько месяцев. Врачи отчаялись — сможет ли он ходить. К счастью, все обошлось, «но болезнь сделала его еще более серьезным, вдумчивым». Летом Николай опять отправлялся в деревни, где вел беседы со знакомыми крестьянскими парнями. Иногда к нему приходили ссыльные.

Учение шло успешно, но, окончив 6-й класс гимназии, Желваков решительно заявил, что учиться дальше не будет, /102/ потому что считает такое обучение напрасной тратой времени. Не помогли ни уговоры отца, ни слезы матери. Служить на государственной службе он тоже категорически отказался, а завел себе переплетный и токарный станки, которые быстро освоил.

«Через год или два после выхода из гимназии Желваков ранней весной выехал из Вятки вместе со взрослым, незнакомым для семьи мужчиной, причем всем говорил, что едет за сто верст в село подготовлять детей священника в гимназию, между тем, по словам некоторых его близких, он целое лето пробурлачил на Волге. Осенью он вернулся домой крепким, возмужалым, причем рассказывал, как он работал в поле с крестьянами, как таскал мешки на мельницу».

Из рассказа Ивана Желвакова уже видны сильный и непримиримый характер, личность цельная и бескомпромиссная, не изменяющая своим убеждениям ни на йоту, что многое объяснит в дальнейшей его краткой судьбе.

Петербургский университет, где учился Н. А. Желваков. Из журнала «Всемирная иллюстрация». 1869 г.
Из родительского дома Николай едет в Петербург, определяется вольнослушателем в университет. Об этом периоде — несколько скудных, противоречивых свидетельств. В столице Желваков с 1879 г., сам зарабатывает себе на жизнь; от помощи отца вскоре отказывается. Жандармская справка дату уточняет: вольнослушателем состоял с октября 1880 по январь 1881, «а затем, не уплатив денег за слушание лекций, по собственному желанию прекратил посещение лекций», зарабатывая на жизнь перепискою бумаг у помощника присяжного поверенного. В том же архивном деле и вышеприведенная телеграмма: «Исключен за беспорядки в феврале 1881 года». Сохранилась заметка, написанная сразу же по следам событий кем-то из близко знавших Желвакова. Она подтверждает и дату выхода Николая из университета, и его причину — «замешан в истории Когана и Подбельского».

Историк народничества Н.А. Троицкий, рассказывая о наибольшем, общероссийском размахе революционной деятельности «Народной воли» среди интеллигенции, и главным образом среди студенческой молодежи (в Петербурге действовала центральная университетская группа, которая объединяла и направляла усилия народовольческих кружков в учебных заведениях столицы), как раз отмечает сильное впечатление, произведенное народовольческой антиправительственной демонстрацией на университетском акте в Петербурге 8 февраля 1881 г. в присутствии 4 тысяч студентов, преподавателей и почетных гостей.

«Народовольцы во главе с А.И. Желябовым, С.Л. Перовской, Н.Е.Сухановым, В.Н. Фигнер разбросали по залу революционные листовки. Лев Коган-Бернштейн успел сказать с хоров краткую обличительную речь, а Папий Подбельский, шагнув в президиум, заклеймил восседавшего там министра просвещения А.А. Сабурова пощечиной»[24].

Как действующее лицо Н. Желваков не проходит по жандармскому «делу» об этой демонстрации, но его участие в народовольческой акции, проведенной старшими товарищами по партии, несомненно (даже если предположить, что университет он покинул раньше, а поэтому не внесен в полицейские списки участников демонстрации). Уже с осени 1880-го Желваков — в группе, «занимавшейся пропагандой между петербургскими рабочими под руководством Желябова, Перовской, Гриневицкого», то есть в рабочей организации «Народной воли», готовящей покушение на царя. Трудно сказать, насколько достоверен «слух», передаваемый редакцией «Былого» со слов А. Прибылевой-Корба, что Желваков предлагал Желябову себя /103/ на роль метальщика 1 марта 1881 г., и что последний

«отклонил это предложение именно ввиду того, что, высоко ценя Желвакова, считал нужным сохранить его для действий в будущем еще более решительных… Последующей судьбой своей Желваков доказал, что Желябов нисколько не ошибался в своем высоком о нем мнении»[25].

Желваков не был выдан предателем Рысаковым, возможно, был ему неизвестен, почему и избежал ареста.

Казнь первомартовцев круто повернула судьбу Желвакова. 3 апреля 1881 г. он был на Семеновском плацу в Петербурге. Присутствовал при последней в России публичной казни. Перовскую он знал, встречался с Желябовым, слышал его на сходках. Теперь он шел за осужденными по улицам, ловил каждый их жест, каждое слово, брошенное на площади из толпы. Не обошлось без таких, как он, сочувствующих, хотя сделано было все возможное, чтобы многотысячная толпа зевак составилась из верноподданных обывателей и переодетых жандармов.

«Из окон классов Литейной казенной женской гимназии на Бассейной улице… смотрели на последний путь первомартовцев учившиеся тогда в гимназии Н.К. Крупская, М.Ф. Андреева, дочери Ф.М. Достоевского, Я.П.Полонского…»[26]

Желваков не отрывал взгляда от людей, «одетых в отталкивающие костюмы, назначение которых — представить осужденных в глазах толпы в виде отрепья», — свидетельствовал современник, слышавший многое из рассказанного им от самого Желвакова. Они

«были посажены на столь узкие и короткие скамьи, без всякой опоры для ног и спины, что тела их, привязанные к высоким железным длинным шестам, во время переезда на толчках колесницы раскачивались по воздуху, как неодушевленные предметы; пьяный палач, которого пришлось стащить с телеги силой, так как он сам не в состоянии был сойти с нее; троекратное повешение Тимофея Михайлова, при криках, раздавшихся из толпы: «Третий раз не вешают»; аресты лиц, высказывавших сочувствие убиенным, а в противоположность зверству и безобразию — лица жертв с просветленным выражением мучеников, самый факт, что убивались люди, только что совершившие дело, отдаленный результат которого будет освобождение России, что убивались Желябов, Перовская, Кибальчич, столь же великие умом, как и энергией и силои воли, — все это отзывалось в Желвакове нестерпимым негодованием и гневом, укрепляло геройскую решимость умереть за народное счастье, подымало его чувство на неиспытанную дотоле высоту. Не в силах оторваться от места, где только что были убиты люди, смерть которых на всем протяжении России всколыхнула душу каждого, способного на человеческие чувства, он вернулся на площадь несколько часов спустя. На этот раз Семеновский плац был пуст, и только на окраинах его виднелись небольшие кучки людей. Желваков направился к ним; это оказались рабочие, не расходившиеся еще по домам и тихо разговаривавшие между собой о казнях. Лица их были задумчивы и сосредоточенны. Когда подошел к ним Желваков, они вступили с ним в разговор, сначала боязливо и с острасткою, но, освоившись, высказали, что недоумевают, что за люди повешенные. С одной стороны, они слышали, что это злодеи и что царя они убили, потому что дворяне его ненавидят; но вот между ними же рабочий Михайлов, а они слышали от товарищей, что Михайлов не такой человек, чтобы принимать участие в дурном деле; потолковав с рабочими, Желваков отправился домой, на этот раз в несколько более светлом настроении. Разговор с рабочими затронул вопрос, в то время мучительно волновавший его, вопрос о значении для народа террористических фактов (!) и отношения к ним народа. Передаю эти подробности, — продолжал рассказывать современник, — потому что слышал их из уст самого Желвакова тогда же. При нашей беседе обнаружилось его великое самообладание. Как ни легко было угадать волновавшие его чувства, наружность его ничем их не выдавала, только во всем существе виднелась твердая решимость продолжать дело людей, только что обращенных в трупы.

На другой день после казней он предложил свои услуги Исполнительному комитету»[27].

Готов был ждать, доказывал, что решение принято не под влиянием момента. От клятвы отомстить за казненных, данной на площади, до собственной казни отделял его один год.

План Желвакова состоял в том, чтобы на лето отправиться в места большого скопления рабочего люда и убедиться самому в его настроении. В пору спада революционной борьбы партия, ослабленная арестами, все свои силы отдавала организационным делам, пополнению рядов. Можно ли было рассчитывать на успех его пропаганды? /104/ Желваков в это свято верил.

«Для него была невыносима мысль, что народ навсегда останется безучастным зрителем совершающейся борьбы и не способен выйти из пассивного состояния. Нет, говорил он, необходимо, чтоб народ узнал своих друзей и пошел по пути, который они ему указывают. Соответственно он не предполагал, что поднятие народа могло совершиться немедленно, он желал только убедиться в возможности такого факта в будущем…»[28]

А.П. Корба, впервые увидевшая Желвакова на квартире Н.М. Саловой (которая в ту пору по поручению ИК «Народной воли» налаживала связи с петербургской молодежью), вспоминала, как утром 4 или 5 апреля 1881 г. Неонила Михайловна встретила ее возгласом: «Как хорошо, что вы пришли, в той комнате вас ждет молодой человек, которому экстренно надо вас видеть». Потом вполголоса добавила: «Лично я его не знаю, но он пришел с наилучшими рекомендациями…»

«Я увидела сидящим в углу дивана молодого человека…— пишет Корба. — Он встал, чтобы поздороваться… заговорил торопливо и взволнованно. Первые его слова были: «3-го апреля я был на Семеновском плацу; я видел казнь первомартовцев от начала до конца». «Зачем вы трепали свои нервы», — сказала я…

«Это было не напрасно, — ответил юноша. — Ничего другого в тот момент я не мог сделать. Мне казалось, что, если на площади будут сочувствующие им люди, им легче будет умереть»… и кончил тем, что произнес: «Тогда же на площади я дал себе самому клятву умереть, как они умерли, совершив террористический акт, который послужит к подрыву самодержавия».

На это я ответила, что в такие молодые годы, как его (ему нельзя было дать больше 20 лет), надо думать о революционной деятельности, о пропаганде, о сближении с народом, о влиянии на рабочих.

«Да, — возразил он, — только не тогда, когда человек так настроен, как я теперь после казни народовольцев».

Далее, продолжая свою мысль, я говорила Желвакову, что Комитет сейчас не рассчитывает и, может быть, еще долгое время не будет рассчитывать на совершение террористических действий, так как аресты значительно подорвали силы в партии; а пока главная деятельность Комитета сосредоточивается на отправке большего числа людей в разные концы России с агитационными целями. Их снабжают литературой, объясняющей факт 1 марта и зовущей народ к борьбе против угнетения и эксплуатации самодержавного полицейского государства. Я добавила, что Комитет обязывает своих посланцев собирать сведения о настроениях населения и по возвращении сообщать о виденном и слышанном, а также о том, как население их принимало, как относилось к ним, как реагировало на литературу и проч. Деятельность такого рода заинтересовала Желвакова. Он сказал, что в ожидании, пока Комитет призовет его, он будет рад отправиться на юг России, куда на лето стремится рабочая Русь. Впоследствии он выбрал для себя Ростов-на-Дону и вообще Донскую область.

Во время нашей беседы я спросил Желвакова о его семье, а также откуда он родом. Он сказал, что он уроженец Вятской губернии, и я подумала: из той же губернии, откуда А.В. Якимова и Халтурин. Это хороший признак. Но еще лучшим признаком был взгляд самого Желвакова. У него были глаза, которые не обманывают. Достаточно было заглянуть в эти глаза, чтобы получить уверенность, что этот человек останется верен своему слову до гроба»[29].

Очевидно, в эти дни Желваков многое передумал. Выполнение пропагандистского плана не представляло трудностей, «так как он уже и прежде бывал в народе и в 80 году два месяца бурлачил на Волге под Рыбинском» (второе подтверждение воспоминаний брата Ивана!). Вскоре

«Желваков, снабженный всем необходимым… обстриженный в скобку, одетый мужиком, с мешком за плечами и фальшивым паспортом за сапогом, в бодром настроении духа отправился на Дон… До осени 81 г. о нем получались лишь отрывочные сведения, но осенью он вернулся в Петербург с новым запасом энергии, ликующий и счастливый. Личные наблюдения превзошли его надежды; он нашел настроение народа возбужденным и чреватым будущими великими событиями»[30].

Новые поездки на юг России с организационными целями только разожгли его нетерпение. Его видели в Ростове-на-Дону, в Харькове, на Кавказе, встречали на улице с рабочими. Разговоры «о неудовлетворительном положении рабочего класса», распространение нелегальной литературы. Остались свидетельства, что именно деятельность среди рабочих была главным делом Желвакова в Ростове.

А между тем «подлинные опустошения», производимые Стрельниковым на юге России, всеобщая ненависть к нему и /105/ дискредитация имени революционеров требовали немедленного действия.

Руководство акцией взяла на себя В.Н. Фигнер, одна из немногих уцелевших членов Исполнительного комитета. Ее предложение Комитету решить участь прокурора именно в Одессе было принято. План разработан до деталей. Местом действия выбран Николаевский бульвар, где в 5 часов вечера во время послеобеденной прогулки генерала должен был прозвучать выстрел.

Детали и хронология этих событий очень важны для биографии Желвакова. ИК «Народной воли» отправил В. Фигнер в Одессу в начале декабря 1881 г. Через две недели она уже сообщила на север, что все данные о Стрельникове в ее руках. Комитет выслал двух человек, но приехал из них только один — Халтурин. Это было 31 декабря 1881 г. Фигнер передала ему для проверки все, что знала о Стрельникове: его местожительство (гостиница «Крымская», возле Сабанеева моста, № 23), часы и условия приема посетителей, время и место обеда (во французском ресторане «Рояль», на Ланжероновской), часы прогулки и посещения печально знаменитой казармы № 5, куда на Ямскую улицу он ежедневно ездил для допросов… Вскоре стало известно, что товарищ Халтурина приехать не может, и тогда выписали другого агента. Не успел тот приехать, как из Одессы почти на месяц исчез Стрельников. Приняли решение, чтобы вызванный агент вернулся обратно, тем более что Комитет уже выслал другого человека. Им был Михаил Филимонович Клименко, стойкий революционер, уже многое испытавший, бежавший в 1881 г. из сибирской ссылки. Впоследствии жандармы сбились с ног, разыскивая третьего соучастника преступления, но роль Клименко в стрельниковском деле открылась спустя год, когда, случайно задержанный на конспиративной квартире в Петербурге (кстати, вместе с А.П. Кор-ба), он предстал перед судом по делу о 17-ти народовольцах (24 марта — 5 апреля 1883 г.). М. Клименко прибыл в Одессу для «организационных работ» по подложному виду казака Ивана Петрова, остановился в Центральной гостинице на Преображенской, но уже 13 февраля обосновался на Греческой улице в доме № 20.

Взрыв в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г., организованный С. Халтуриным. С акварели худ. Соколова.

К этому времени вернулся в Одессу и Стрельников. После новой чистки, им устроенной, был окончательно согласован план покушения, разработаны детали: решено приготовить лошадь и купить кабриолет для бегства (в этой операции и помог Халтурину Клименко), а из опасения, что Стрельников носит кольчугу, целить по возможности в голову. Далее присутствие В.Н. Фигнер было нежелательным, ибо полиция и шпионы разыскивали ее повсюду. В Москву она вернулась около 15 марта. В своих мемуарах свидетельствовала: перед ее отъездом было получено известие, «что для дела со Стрельниковым едет к нам агент Комитета Желваков, но я с ним разъехалась»[31].

Из рассказа Фигнер вовсе не следует, что Халтурин был знаком с Желваковым до их встречи в Одессе, хотя такая версия утвердилась в литературе и особенно в беллетристике.

Сам Халтурин, показывая, что с Косогорским он встретился «кажется, во вторник» (16 марта), что его настоящей фамилии не знает, факт их знакомства, естественно, отрицал.

Как же согласовать эти данные со свидетельствами других современников и даже очевидцев?

Вспоминает А.П. Корба, игравшая в ту пору значительную роль в деятельности Комитета, перебазировавшегося из Петербурга в Москву: Желвакова познакомили с Халтуриным осенью 1881 г., когда Желваков, вернувшись с Дона в Москву, повторил в Комитете свое решение участвовать в террористическом акте: «Они понравились друг другу; а то обстоятельство, что они земляки, сблизило и сдружило их». Скорее всего речь идет о более раннем знакомстве Халтурина и Желвакова. Хотя следующая фраза рассказа А.П. Корба настораживает — уж не сместились ли в ее памяти события и не перенесен ли ею факт знакомства Желвакова и Халтурина на более раннее время: «Они сообща взяли на себя выполнение убийства Стрельникова, и на нем оба погибли».

Степан Халтурин

Другой очевидец, автор «неизданного некролога» Желвакова, слышавший многие подробности «из уст самого» Николая, ничего не говорит о предварительном знакомстве Халтурина и Желвакова до их встречи в Одессе:

«…в то время (источник не уточняет его, но судя по контексту, в начале зимы 1881 г. — И. Ж.) он был вызван в М для переговоров о затевавшемся стрельниковском деле. Приготовления затянулись недели на две, и в это время он писал в Петербург. Все письмо составляло один вопль души. Он скорбел о медленном ходе революционного дела, он торопил события и желал немедленного участия в решительном факте. Вскоре он уехал в Одессу».

И далее автор некролога уже передает мнение одесского очевидца, что при подготовке стрельниковского дела

«Желваков выказал много сообразительности и организаторский талант. Главную роль он не уступал никому и настоял на своем. Он отвергал необходимость в экипаже и говорил, что даже легче спастись без него, но мнение Халтурина, столь же упорного, как и земляк его, одержало верх, и экипаж был приобретен»[32].

Последнее свидетельство никак не исключает того, что план покушения был принят в феврале 1882 г. В данном же случае речь идет о новом уточнении деталей акции в связи с приездом в Одессу Желвакова.

Итак, хронология двух свидетельств о появлении Желвакова в Москве с твердым решением участвовать в террористическом акте как будто не расходится, но вопрос о знакомстве с Халтуриным до их встречи в Одессе остается открытым.

Очевидно одно, что в конце февраля Николай Желваков выехал в Одессу, 2 марта был в Курске, 14 — в Николаеве, а 15 марта в понедельник был уже на месте.

«16-е веч. Одесса.

Палуба. Молодой матрос «подлизывается» к девушке, острит над всем и надо всеми. Как-то коснулось до царя.

— Старый-то, говорят, добрый был, — говорит девушка, — а новый скуп!

— Глуп? — как бы недослышав (часто употребляемый остряками крестьянами из молодых прием), спрашивает моряк, — нет, не глуп, а немножко тронулся! Так, немножко, чуточку только! — поясняет он жестом и улыбкой. Что ему за дело в данную минуту до царя? Лишь бы увидать улыбку на губах девушки, он для красного словца до (так!) улыбки девушки не пожалеет ни мать, ни отца, а царя и подавно. Что такое царь для крестьянина? Когда-то бывший отцом-защитником их интересов человек, не больше. Теперь эта идея падает мало-помалу, к ужасу тупоголовых правителей; даже к убийству императора многие отнеслись индифферентно, как ни прискорбно, но это так! «Ну убили, так и убили, значит, за что-нибудь следовало!»»[33]

Не пристало революционеру вести дневник, ибо рано или поздно он попадет в руки властей. И все же столь велико искушение выплеснуть душу перед смертным, последним шагом! А вопросов ведь множество и первый — во имя чего решился он свершить свою главную жизненную акцию?

Желваков оставил дневник — 7 небольших страниц в записной книжке: несколько кратких записей, сделанных им по пути на Голгофу, в две последние недели его жизни. Назван им «Дневником озлоблен человека». Обнаруженная после его ареста эта записная книжка, в которой следователей заинтересовал чертежик железнодорожного пути («подкопомания» — настоящая болезнь времени), была переслана в Департамент полиции и там сохранилась. Первый публикатор дневника С. Валк справедливо назвал его «человеческим документом».

В нем обнаженная открытость человека, страстно любящего жизнь и уже приуготовившего себя к гибели. Эмоции его обострены, чувства неподдельны:

«1 марта. Весна растворяет окна, вызывает на улицу, на солнце. Все оживляется, движется, хлопочет, радуется. Я уже чувствую какое-то утомление, даже отупение… Движения ума, сердца, тела парализованы чем-то…

2 м. Курск. Где цель, смысл существования, где жизнь души, когда один прыжок, несколько лишних глотков воды могут прекратить органическую жизнь и, следовательно, духовную.

Жизнь духовная, душа, как нечто независящее от материи… что это? Не фантазия ли это, примиряющая с жизнью, миром. Не блуждающий ли это огонек, не мираж ли в пустыне, к которому истомленный путник так страстно стремится? Он видит впереди деревья, воду и, спотыкаясь и падая от усталости, идет и идет. Путник уже вполовину удовлетворен, потому что видит впереди оазис или, вернее, призрак, похожий на оазис, теперь и камни не представляют ему таких препятствий, какие чувствовались бы им, если бы не было впереди оазиса! Но что станется с ним, когда он разочаруется? Да, жизнь есть фантазия, мираж, и когда эта фантазия разбита, человек перестает уже быть человеком, он уже не чувствует, не живет, перестает понимать людей, их страсти, мысли, движения: — ему все кажется таким пустым, бессодержательным, бесцельным; жизнь детской комедией, люди какими-то миниатюрными живыми существами с своими желаньицами и стремленьицами. Пусть встанет человек на высоту философа и только одно мгновенье взглянет объективным взглядом на людской муравейник и его историю и ему сделается так горько и в то же время смешно и больно, что он не выдержит и поскорее опустится на землю в этот самый муравейник и растеряет в суете и боль, и горечь, и смех, и объективность. Только болезненно чувствительные субъекты остаются на этой высоте и, теряя свое я, прощаются с жизнью».

Запись, сделанная Желваковым в ночном Николаеве 14 марта, за неделю до смерти:

«Слушайте, кто-то играет, поет… Звуки, милые звуки, как чудно хорошо раздаетесь в ночной тишине. Откуда вы? Скажите, где тот мир, где та чудная часть Вселенной, откуда вы пришли сюда, к нам, на землю?»

«15-е утро. Хихахахаха!!! Я прочел конец вчерашнего писания».

Минутный ночной романтизм погашен утренним реалистическим отрезвлением.

Остается главное — жажда подвига «на пользу этих муравьев — людей, на пользу этого муравейника». И даже горькое понимание, что этот «муравейник» молчалив, равнодушен к гибнущим за его счастье, не может ни разочаровать, ни отнять «фантазию, мираж» у «озлобленного человека».

Вспоминает товарищ детства Желвакова — Л., оставивший другой поразительный «человеческий документ»:

«…А вот и он выходит из толпы, он, которого я называл братом, погибший на виселице, Николай Алексеевич Желваков. Он всегда скрывался в толпе и выходил вперед, только когда нужно было жертвовать собой»[34].

Романтическая приподнятость тона оправдана восторженным преклонением перед «безумством храбрых», их благородством, бескорыстием, революционной убежденностью, самоотверженной преданностью долгу, рыцарской стойкостью, изумлявшей даже противников («Да, странные это люди, в них есть нечто рыцарское», — признался как-то Александр II).

Л. не забудет тот вечер, когда к нему внезапно пришел Желваков. После 12-летней разлуки трудно было его узнать: «Неужели это ты?» Посидев часа полтора, он встал, чтобы уйти.

« — …Не уходи, — сказал я ему дрогнувшим голосом… — Тебе не грозит никакой опасности в моей квартире… Постой, я тебе докажу, что ты не должен уходить. Обратимся к нашей истории. N. N. был арестован потому, что лишний день пробыл у своей матери; М. М. погиб, выручая интимные письма своего брата; X. У. попал в руки жандармов, заказывая в фотографии карточку своего друга; S. Z. пошел в Сибирь вслед за своей женой. Обратимся к логике. Будем дорожить этими непрактичными, но героическими поступками. Будем дорожить этими проявлениями искреннего человеческого чувства. Без них молодая русская революция потеряла бы свою душу, стала бы жестокой, как восстание рабов, узкой, как дворцовый заговор. Это идеальная, возвышенная сторона…

Утром Коля ушел, не обещая заходить… Через несколько дней я узнал и ужаснулся: его уже не было в живых…

То, что я считал известным, оказалось неизвестным; то, что считал близким, оказалось далеким. Я думал, что предо мной сидит прежний ребенок с открытой душою. Какое ослепление! Я двенадцать часов провел с глазу на глаз с человеком, обрекшим себя на страшную смерть, с человеком, полным сил, жаждущим жизни и уже видящим себя у подножия виселицы, — а я не подозревал ничего, не заметил ничего, рисовал себе будущее в самых розовых, пленительных красках. Как я, слепец, не заметил в его глазах предсмертного ужаса, как не услышал в его голосе невольного дрожания! Мне казалось, что он весь со мной, что его душа открыта для меня. Мне казалось, что он, как и я, всем существом своим отдается радостным мечтам о жизни. А он в это время думал о виселице, которая уже закинула на него свою проклятую петлю»[35].

Средняя продолжительность жизни революционера очень коротка. Желвакова — в особенности. О его личной жизни нам дано лишь догадываться. Героическое самоотвержение подчинило его судьбу единой цели. Ради нее жертвовалось всем.

Как пронзительно ощущалась им жизнь с ее весной и музыкой, как открылась в дневнике его юная, любящая душа! Скорее бы назвать его дневником не озлобленного, нет, а влюбленного человека!

По свидетельству брата, Николай отличался особой душевностью. Уехав из дома, часто писал, не забывая никого из близких. Писем ждали, как праздника, перечитывали по многу раз. Так продолжалось до последнего послания, которое всех потрясло. Оно походило на завещание: Николай просил старших братьев и сестер заботиться о младших, а в конце приписывал: «Прощайте, прощайте, прощайте». Все в доме притихло, а детям было строго-настрого наказано об этом письме молчать.

Отцу Желвакова пришлось сознаться, когда в дом нагрянула полиция, что «последнее письмо от сына он получил из С.-Петербурга от 14 апреля 1881 г. и тогда Н. Желваков имел квартиру на Васильевском острове, 10-я линия, дом № 39/1, квартира № 39».

«В последнем письме, — продолжал свою реляцию в Департамент полиции вятский губернатор, — сын сообщал отцу, что в скором времени он намерен оставить Петербург, но куда поедет, не объяснил и просил письма на его имя посылать в С.-Петербург, студентке Аспазии Антоновой Горенко, квартировавшей на Песках, кажется, в доме под № 54, письма же этого отыскать не мог».

Очевидно, что все письма и адреса были давно уничтожены, к жандармам не попали, но следствие обрело новое направление.

«Необходимо выяснить личность проживающей в СПбурге студентки Аспазии Антоновой Горенко… родственные ее связи и степень благонадежности»[36].

Так из жандармского дела «О казненном государственном преступнике Николае Желвакове» открылась нам «народовольческая родословная» А.А. Ахматовой. Стало очевидным, что Аспазия Горенко (тетка Анны Андреевны, сестра ее отца) пользовалась особым доверием не только у Желвакова, но была хорошо известна и в народнической среде. Сама Анна Андреевна, упоминавшая о народовольческом прошлом своей матери, состоявшей даже членом народовольческого кружка[37], о революционных связях семьи отца, насколько нам известно, не писала[38]. В небольшом жандармском деле на 22 листах, начатом 29 апреля 1882 г. и законченном через год, открылись перипетии розыска Аспазии Горенко. Видно, как неумело и случайно взялась полиция за дело и какие неожиданные результаты оно принесло. Искали Аспазию Горенко, а «вышли» на ее сестру Анну.

В июне 1882 г. агент доносил Г.П. Судейкину, «что студентка Анна Антонова Горенко проживала по 8 улице Песков в доме № 28, кв. 2», но в

«марте месяце сего года выехала в г. Самару; из родственников у ней здесь есть сестра Евгения (жандармы еще не знали, что по требованию Консистории в метрическом свидетельстве Аспазия записана как Евгения. — И. Ж.) и брат Андрей, служащий в Морском министерстве»[39].

Хотя из расследований было ясно, что Аспазия — это не Анна, агенты в тщетных поисках Аспазии упорно поставляли ничего не значащие сведения об Анне, пока не обнаружилась… ее неблагонадежность. Более того, было установлено, что она привлекалась к дознаниям, обвинялась в принадлежности «к преступному сообществу», но за неимением улик освобождалась, оставаясь под гласным надзором полиции. Жандармская справка об Анне Горенко позволяет представить одну из женщин-подвижниц, сестер милосердия, отправившуюся «лекаркой» в Сербию во время балканских событий 1876 г., а в пору хождения в народ связанную с одним из известных народнических поселений (в Самаре были В.Н. Фигнер, А.И. Иванчин-Писарев и другие).

После долгих розысков Аспазии (внимание жандармов привлекла и третья сестра — Надежда) запрос директора Департамента полиции Плеве таврическому губернатору решил дело. 18 сентября 1882 г. в Петербург пошла секретная бумага:

«Горенко Аспазия Антонова. Лета: 18; звание: дочь майора; жительство: Петербург; …состоит она на 3 курсе при Николаевском военном госпитале и прибыла к родным из Петербурга в Севастополь 5 мая , обратно же уехала 8 августа… Аспазия Горенко с 15-тилетнего возраста стремилась к самостоятельному труду и, поступив на курсы, приезжала в Севастополь только на каникулярное время»[40].

Далее дело «О казненном государственном преступнике Николае Желвакове» за неимением новых сведений оканчивается, но спустя пять лет имя Аспазии Арнольд, вышедшей замуж за студента Горного института, вновь возникает на листах полицейских донесений.

Спустя полвека после выстрела в Одессе, уже в наше время, краткие биографии Аспазии Арнольд и Николая Желвакова появляются в биобиблиографическом словаре «Деятели революционного движения в России». Так не обрывается эта давняя, юная, хрупкая человеческая связь…

Современник писал о таких, как Желваков:

«Их называют черствыми, жестокими, умеющими только разрушать и ненавидеть… И они действительно все разрушают. Разрушают семейство, уходя из него, лишая его своей помощи и поддержки. Разрушают всякое спокойствие, всякое счастье напоминаниями о страданиях народа, своими мольбами о помощи народу, своими призывами к долгу, который равен самоубийству, к справедливости, которая равна смерти»[41].

Жизнь Желвакова, «самоотверженного юноши», должна была рано оборваться. Он жертвовал всем.

Он успел стать только героем.

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

=======================================================================

Примечания

1. Прибылева-Корба А.П. Памяти ушедших. Николай Алексеевич Желваков // Каторга и ссылка. 1924. № 5 (12). С. 250.

2. Герцен А.И. Собр. соч.: В. 30 т. М., 1956. Т. 10. С. 9.

3. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 315.

4. Надин П. Стрельниковский процесс 1883 года в Одессе (Отрывок из воспоминаний государственного преступника) // Былое. 1906. № 4. С 87.

5. Венедиктов А.Г. Палач Иван Фролов. М., 1930. С. 77.

6. Из Одессы // На родине. Женева, 1883. № 3. С. 59.

7. Описание внешности Косогорского-Желвакова дали его современники — см.: Валк С. Неизданный некролог Н. А. Желвакова // Каторга и ссылка. 1929. № 12 (61). С. 175; Прибылева-Корба А.П. Памяти ушедших // Каторга и ссылка. 1924. № 5(12). С. 249.

8. Яркое описание внешности С. Халтурина оставил С. М. Степняк-Кравчинский: Собр. соч. СПб., 1919. Т. 5. С. 90, 91

9. Из Одессы // На родине. Женева, 1883. № 3 С. 58. В литературе существует две версии: слова эти произнесены во время суда или на эшафоте.

10. ЦГАОР СССР, ф. 102 (Департамент полиции), 3 д-во, 1882, д. 983, л. 5—5 об.

11. Дрей М.И. Стрельниковский процесс в Одессе в 1883 г. М., 1928. С. 6, 7.

12. Там же. С. 7.

13. Из Одессы // На родине. Женева, 1883. № 3. С 53

14. ЦГАОР СССР, ф. 102, 3 д-во, 1882, д. 983, л. 6 об.

15. Кулябко-Корецкий Н. Подполковник Судейкин и генерал Стрельников // Каторга и ссылка. 1923. № 6. С. 66—67.

16. Из Одессы // На родине. Женева, 1883. № 3. С. 54.

17. ЦГАОР СССР, ф. 102, 7 д-во, 1882, д. 191, л. 30.

18. Из Одессы // На родине. Женева, 1883. № 3. С. 55.

19. Желваков И. К биографии Н. А. Желвакова // Каторга и ссылка. 1929. № 8—9 (57—58). С. 243—244.

20. ЦГАОР СССР, ф. 102, 3 д-во, 1882, д. 423, л. 1—2 об.

21. ЦГАОР СССР, ф. 102, 7 д-во, 1882, д. 191, л. 59.

22. Надин П. Стрельниковский процесс 1883 года в Одессе // Былое. 1906. № 4. С. 87.

23. ЦГАОР СССР, ф. 102, 3 д-во, 1882, д. 423, л. 4.

24. Троицкий Н.А. Безумство храбрых. Русские революционеры и карательная политика царизма 1866—1882 гг. М., 1978. С. 145.

25. От редакции. К статье А. Тыркова «К событию 1 марта 1881 года» // Былое. 1906. № 5. С. 159—160.

26. Альф Н.С. Семья Крупских в Петербурге. Л., 1965. С. 21-22.

27. Валк С. Неизданный некролог Н. А. Желвакова // Каторга и ссылка. 1929. №12(61). С. 175—176.

28. Там же. С. 176.

29. Прибылева-Корба А.П. Памяти ушедших/ Каторга и ссылка. 1924. № 5(12). С. 248—249.

30. Валк С. Неизданный некролог Н. А. Желвакова // Каторга и ссылка. 1929. № 12(61). С. 177.

31. Фигнер В.Н. Запечатленный труд. Воспоминания: В 2 т. М., 1964. Т. 1. С. 325.

32. Валк С. Неизданный некролог Н. А. Желвакова // Каторга и ссылка. 1929. №12(61). С. 177.

33. Там же. С. 179.

34. Л. Страница из давно написанных воспоминаний (Н. А. Желваков) // Былое. 1906. №4. С. 100.

35. Там же. С. 101 — 103. Под псевдонимом Л. скрывался А.Н. Лисовский, публицист, этнограф, сотрудник журнала «Былое».

36. ЦГАОР СССР, ф. 102, 3 д-во, 1882, д. 423, л. 4 об.— 5.

37. В автобиографии А. А. Ахматовой: «Мать Инна Эразмовна Строгова (в молодости в «Народной воле»)».

38. У Андрея Антоновича Горенко (р. 1848), отца А.А. Ахматовой, было четыре сестры — Мария (р. 1846), Анна (р. 1854), Надежда (р. 1861), Евгения (Аспазия) (р. 1862). Очевидно, Анна — имя семейное. Благодарю В.А. Черных за сообщение этих сведений.

39. ЦГАОР СССР, ф. 102, 3 д-во, 1882, д. 423, л. 6.

40. ЦГАОР СССР, ф. 102, 3 д-во, 1882, д. 423, л. 18—19.

41. Л. Страница из давно написанных воспоминаний // Былое. 1906. № 4. С.103.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Продолжение истории про Ростелеком…


И так, продолжаю историю про Ростелеком, с предыдущими заметками можно ознакомиться здесь: Microsoft перебралась в Россию, поэтому до Windows Update ping`и не доходят?, Уроды из Пензенского филиала Ростелекома vs пензенское УФСБ vs пензенское УМВД, Пензенский филиал Ростелекома продолжает….
А сегодня я привожу скриншот трассировки с компьютера одного моего знакомого:

Как видно из скриншота, трассировка маршрута до узла назначения проходит успешно, а с моего компьютера она выглядит вот так:

Т. е. проблемы со второго/третьего «хопа»! На первом скриншоте используется pathping с отправкой ICMP пакетов, во втором случае tcptraceroute с отправкой TCP SYN,ACK (only SYN or only ACK) пакетов… Раньше tcptraceroute работала. traceroute c параметрами -U(T, I) -n -p 80 показывает маршрут прохождения пакетов TCP, UDP, ICMP.

И мне очень интересно откуда же мною будут скачиваться обновления как для MS Windows, так и для Open Source программ… За последние месяцы это мудоханье телекомщиков с Интернетом уже порядком настоебало!

 

Метки: , ,

О том, что никогда не забудется


Юлия Муралова

В Николин день, 19 декабря 1988 г., — в день, памятный для всей нашей семьи Мураловых — «ухожу» в прошлое, далекое-далекое, но для моей души всегда близкое, незабываемое… Хочу рассказать о том, что особо помнится, — хорошее, счастливое и горькое, утраченное.

Сперва о дедушке Иване Анастасьевиче Муралове. Он принадлежал к сословию мещан, хотя всю жизнь крестьянствовал. Дело в том, что его предки — греки — при Екатерине II служили в русских войсках. В благодарность за верную службу императрица разрешила им поселиться в Причерноморье и Приазовье. Так на реке Миус, в семи верстах от Таганрога, образовались Греческие Роты (земельные наделы давались поротно). Их жители были не крестьянами, мещанами. В 1854 г., во время Крымской кампании, Иван Анастасьевич поступил волонтером в русские войска, был в рядах защитников Балаклавы. Военное счастье ему сперва улыбнулось — за храбрость наградили орденом св. Георгия 4-й степени, а затем он попал в плен и был отправлен на Британские острова, где прожил два года в городе Плимуте. Тут судьба опять преподнесла Ивану Анастасьевичу подарок, неожиданный и имеющий далеко идущие последствия. В Англии он познакомился то ли с самим Александром Ивановичем Герценом, уже несколько лет как покинувшим Россию, то ли с кем-то из его окружения. Дед стал читателем знаменитой газеты «Колокол», издававшейся Герценом в Лондоне. «Колокол» будил и звал лучшие умы России на борьбу с самодержавием, за отмену крепостного права. Статьи о свободе, равенстве, братстве глубоко запали Муралову в душу. Они нашли отклик и у его невесты, а затем жены — батрачки Елизаветы Родионовны Глушенко. Свободолюбивые мысли родители внушали и детям.

В 1862 г. родился первый ребенок — дочь Варвара, а всего детей у четы Мураловых было одиннадцать, в том числе и мой отец Александр. Детство они провели в Ротах; жили дружно, пахали, косили, убирали урожай, ухаживали за скотиной. Всем детям Иван Анастасьевич прививал интерес к знаниям, желал, чтобы каждый смог выучиться. И когда молодые Мураловы выпорхнули из родного гнезда, то почти все приобрели специальность — агронома, библиотекаря, акушерки, фельдшерицы…

Но учиться им было трудно. Иван Анастасьевич скончался в 1895 г., да и при жизни его никаких особых доходов у семьи не имелось. Репетиторствовали, грузили товары, работали по найму у фабрикантов, а главное — помогали друг другу. Александра взяла к себе в Борисоглебск старшая сестра Варвара, по мужу Аносова. У нее в то время подрастали свои дети. Отца определили в гимназию, а свободное время он посвящал четверым племянникам — учил рисовать, лепить из пластилина, выпиливать лобзиком из дерева. Будучи уже студентом (1906–1912), он возил их на родину под Таганрог, погостить у бабушки. Однажды случилось непредвиденное: когда Александр с племянниками плыл на пароходе по Азовскому морю, то Коля, самый младший, перегнулся через перила и упал в воду. Александр не растерялся, прыгнул вслед за ним, схватил его под мышки и не давал захлебнуться, пока не подплыла шлюпка с матросами. Так советская музыка чуть не лишилась будущего видного дирижера Аносова, а если протянуть ниточку дальше, то и его сына — теперешнего известного /251/ дирижера Геннадия Рождественского, принявшего фамилию матери — певицы Н. Рождественской.


Софья Ивановна Муралова. 1893 г. Таганрог.

Семья Мураловых отличалась дружбой, спаянностью. Достаточно сказать, что в революции 1905–1907 гг. участвовали все братья и сестры. Большевиками стали пятеро — Софья, Николай, Родион, Юлия, Александр.

Первой в социал-демократический кружок вступила Софья Ивановна — в 1893 г. Ее путь в революцию начался на табачной фабрике в Таганроге. Желание учиться, приобрести политические знания привело в Москву, где к тому времени жил брат Иван. Он учился на юридическом факультете Московского университета. И еще в 1889 г., по сведениям московской охранки, обратил на себя внимание дружбой с «неблагонадежными» студентами и тем, что устроил у себя конспиративную квартиру. Обыски полиции, допросы преследовали дядю Ваню в течение многих дореволюционных лет.

В Москве Софья поступила на фельдшерские курсы и познакомилась с супругами Винокуровыми, С. Мицкевичем, М. Мандельштамом — первыми социал-демократами Москвы. В ЦГАОР среди документов Московского охранного отделения хранятся донесения осведомителя Виноградова. В одном из них говорится:

«11 января на вечеринке (имеется в виду 1901 г. — Ю.М.), на которой я присутствовал, состоялась организация боевой социал-демократической кассы. На этой вечеринке присутствовало 24 человека. Из них первую роль играют: Марк Тимофеевич Елизаров, Платон Васильевич Луначарский, Софья Ивановна Муралова… Цель кассы поддержать социал-демократическую литературу. Здесь в скором времени ожидают получение “Искры”…».

Нечего говорить, что вслед за сообщением филера последовал арест целой группы московских социал-демократов, в том числе и Софьи Ивановны. Продержав несколько недель в полицейском участке, Муралову выслали в Серпухов…

В Серпухов же для завершения гимназического образования приехал из Борисоглебска Александр Муралов. В этом уездном городке тогда, перед революцией 1905–1907 гг., жили его братья Родион и Анастасий, Софья уже вернулась в Москву.

— Там-то, — рассказывал мне отец, — я прочитал первые, ленинские номера «Искры», «Что делать?» Ленина. Дал мне их Родион — он уже в то время был большевиком. В Серпухове я и начал с 1904 г. проходить «азы» подпольной работы, а через год стал членом РСДРП.

Его «воспитателями» были также Николай и Юлия Мураловы, жившие тогда в Подольске. Оба большевики. Вслед за Софьей Николаю Ивановичу тоже довелось познакомиться с охранкой. После студенческих беспорядков 1901 г. он три месяца отсидел в Таганской тюрьме.

Юлия Ивановна работала в Подольске библиотекарем при земской управе, а Николай Иванович — помощником земского агронома. Должность библиотекаря была очень удобной — товарищи по партии под видом читателей заходили к Юлии, брали листовки, брошюры, книги. Сама она также участвовала в нелегальных собраниях. Тайные встречи и маевки социал-демократов часто происходили в лесу около станции Гривна под «маврийским дубом». Это дерево привлекло к себе подольских, серпуховских большевиков не только размерами /252/ и широчайшей кроной, но и дуплом, куда было удобно прятать связки нелегальной литературы. Под дубом занимались рабочие — участники нелегальных кружков, большей частью поздними вечерами. Учебой руководили Николай, Родион и Александр Мураловы.

Братья Мураловы. Слева направо: Радион, Анастасий, Александр.

После Кровавого воскресенья оживилась революционная работа в Подмосковье. Забросил свои гимназические занятия и Александр. Частенько он ездил в Подольск за газетами, листовками, снабжал ими серпуховских большевиков.

Одно из таких родственных свиданий дорого обошлось ему и Николаю Ивановичу. Произошло это после обнародования царского манифеста от 17 октября 1905 г., который пришелся явно не по душе черносотенцам. И вот через четыре дня после его опубликования они напали на братьев Мураловых на станции Подольск. Били жестоко и упорно. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы подоспевшие солдаты не разогнали озверевших молодчиков. Александру пришлось отлеживаться в постели после подольской «встречи».

В Москве, на Ново-Басманной, в мастерской «Моды и платья» мадам Куликовой большевики устроили «типографию» — на американке печатали прокламации, листовки. Родион и Александр развозили их по Подмосковью: Подольск, Орехово-Зуево, Богородск, Серпухов. Там же проводили и митинги. Отец участвовал и в издании газеты МК РСДРП «Вперед».

— После неудачи восстания, — вспоминал, бывало, отец, — мы, четверо братьев, оказались безработными и разъехались: я — в Питер, в то время там служил в армии брат Захар. Родион вернулся в Серпухов. Николай и Анастасий отправились в Таганрог. Родные места оказались не очень гостеприимными. 29 января и 18 августа 1906 г. на квартире, где жили Николай, Иван, Анастасий и Мария Мураловы, были произведены обыски. Полиция обнаружила «тенденциозные и преступные» брошюры, прокламации. Опять нужно было покидать Таганрог. В городе остались Иван и Мария. Александр перебрался из Питера в Серпухов — надо было сдать экстерном экзамены за гимназический курс.

После революции 1905–1907 гг. в жизнь семьи вошло село Подмоклово, расположенное недалеко от Серпухова. К этому времени Николай Иванович имел за плечами кроме революционного опыта сельскохозяйственную школу. Крестьянскую жизнь он знал не понаслышке, а испытал на собственном горбу. Он и устроился управляющим имением купца Рябова в селе Подмоклове. Кроме него там в разное время, с 1907 по 1917 г., жили и другие братья и сестры. Кстати, в Подмоклове учительствовала и моя будущая мама, Валентина Михайловна Кузьмина. Там родители и поженились. Естественно, Мураловых привлекала не красота природы, а «удобства» для организации пропагандистской работы.

Надо сказать, что аресты в предреволюционные годы не миновали моих родных: Софью, Николая, Марию, Анастасия, Захара и моего отца Александра. В 1907 г. Александра и Захара задержали в кухмистерской Шинкевича в Москве. Дядю Захара «за отсутствием улик» на другой день отпустили, а отца отправили в Таганскую тюрьму. Через год ему опять пришлось вернуться в ее камеры — он был партийным организатором в Рогожском районе. Дядю Родиона в 1909 г. по приговору Московской судебной палаты «определили» на год в крепость.

В 1912 г. отец окончил факультет агрохимии Московского университета. Деньги на жизнь студент-большевик зарабатывал репетиторством; не раз бывали и «неприятности» — обыски, аресты и отсидки в тюрьме за неблагонадежное поведение. Учился Александр Иванович с увлечением, несмотря на «антракты». После очередного из них академик И.А. Каблуков, видимо, с симпатией относившийся к способному юноше, принимая зачет, шутя спросил его:

— Душечка, вы опять на заработках были? — и понимающе подмигнул.

Вернемся на берег Оки, в Подмоклово. Перед первой мировой войной там был поистине большевистский центр Подмосковья, тесно связанный с Московским окружным комитетом партии. В заброшенной бане на гектографе печатали листовки, нелегальную литературу, избирательную платформу РСДРП к выборам в IV Государственную думу. Связные брали с собой и большевистские газеты. Под бидонами молока, под соломой запретные издания отправлялись в Серпухов на явочную квартиру. Оттуда начиналось их путешествие /253/ в Орехово-Зуево, Тулу, Богородск, Дмитров… Общество трезвости не без помощи братьев Мураловых устраивало в Подмоклове и Серпухове лекции, где опытные пропагандисты умудрялись рассказывать рабочим и крестьянам о программе депутатов-большевиков, о положении рабочего класса за границей, о борьбе пролетариата России с самодержавием. Не раз в предреволюционные годы отец подвергался гонениям как политически неблагонадежный.

Помню, как старшие — отец, Софья и Николай Иванович — вспоминали о появлениях в Подмоклове «Фу-фу» (под этим прозвищем всем им был хорошо известен Василий Григорьевич Шумкин, московский большевик, великий конспиратор). Мы, дети, узнали его в двадцатые годы, уже пожилым человеком. В 1912–1914 гг. он был полон сил, энергии, и любимой его присказкой, когда он задумывался, было выражение «фу-фу». В Подмоклово он приехал не случайно, а по решению Окружки. Из «былых походов» Шумкина самой замечательной была поездка в Австро-Венгрию «для изучения выращивания кормов для телят». Как-то, уже в 20-е гг., за праздничным столом под общий хохот прочел Василий Григорьевич свидетельство, выданное ему в 1913 г. в Подмосковье волостным писарем для оформления заграничного паспорта: «Означенный Шумкин богу молится и посты соблюдает, по пятницам и средам скоромного не ест, божий храм посещает каждый воскресный день, равно и по большим праздникам». А ехал благонравный Шумкин в Краков, на улицу Любомирского, 47, где тогда жили Владимир Ильич и Надежда Константиновна. Оба были несказанно рады гостю из России — первому из москвичей, посетившему их в Кракове. Через несколько дней изрядно пополневший — двойной жилет с литературой обтягивал талию, — «Фу-фу» отправился домой.

В документах ЦГАОР есть донесение охранки, где говорится, что Ленин

«дал Шумкину полномочия разъездного агента ЦК партии и поручил ему работу по созданию партийной работы подполья во всей Центральной промышленной области вообще и в частности в районе Московской окружной организации».

До Подмоклова «Фу-фу» доехал благополучно, багаж выгрузил, но вскоре в Москве бдительная охранка арестовала его и сослала в Чердынский уезд Пермской губернии сроком /254/ на три года. Только после Февральской революции произошла встреча Шумкина с Мураловыми в Москве.

К этому времени Николай Иванович стал одним из авторитетнейших членов Московской окружной организации большевиков. Всем он выделялся, даже внешне — самым высоким был в семье.

Февраль застал его в царской армии, в автороте. В октябре Муралова избрали от большевиков в Московский Военно-революционный комитет. В решающий момент борьбы он стал одним из его руководителей и проявил себя как блестящий военачальник. Солдаты недаром сочинили о нем частушку: «Нам не нужно генералов, у нас есть солдат Муралов». Через несколько дней Н.И. Муралов был утвержден в должности командующего Московским военным округом.

После революции. Н.И. Муралов с женой Анной Семёновной в квартире при штабе МВО.

Бои в Москве были ожесточенные, кровопролитные. Только в ноябре Николай Иванович издал приказ: «Борьба… на улицах Москвы закончена. Враг разбит и признал свое поражение… Жизнь в городе входит в свою обычную колею». И характерный штрих для него, ценившего старинные памятники: в «Известиях» Московского Совета по его указанию публикуется заметка: «Любители старины очень боялись за Кремль… Можем их успокоить: Кремль в целом как исторический памятник сохранился. Ни одно здание, имеющее археологическую ценность, не разрушено…»

Забегу вперед и расскажу об эпизоде 1925 г., чтобы показать всю глубину уважения Николая Ивановича к памятникам старины. 15 сентября Муралов, командующий Московским военным округом, пишет записку на имя председателя Моссовета:

«В Москве есть памятники великой эпохи — Октябрьской революции, к каковым я отношу не только те, что собраны в Музее Революции в виде различных документов, орудий, картин и т. п., но есть и такие реликвии, которые не могут вместиться в музее. К ним принадлежат несколько военно-эпизодических пунктов гражданской войны, как-то: Страстная площадь, Театральная площадь, стена Малого театра на Театральном проезде, Арбатская площадь, Никитские ворота в особенности.

Полагал бы целесообразным Президиуму Моссовета вынести обязательное постановление о сохранении этих памятников революции».

Но это будет позже, а в семнадцатом вместе с Николаем Ивановичем в Москве воевали за Советскую власть три сестры: Софья — трибун, пропагандист, Юлия — связная Московского Совета, и Мария. Последняя не была членом партии большевиков, но благодаря сестрам, братьям и мужу Федору Лизареву, члену партии с 1904 г., она всегда находилась в гуще событий.

Октябрьская революция открыла перед Софьей Ивановной широкое поле деятельности. До самой смерти она была на партийной работе — в Замоскворечье, на Красной Пресне, ведала женотделами райкомов партии. Опыт был — ведь в прежние времена Муралова вела нелегальные кружки среди работниц Москвы. После Октября, в 20-х гг., Софья Ивановна жила в «Национале», или, как тогда говорили, в Первом Доме Советов, занимала небольшую комнату, обставленную казенной мебелью. Много выступала на митингах.

С 1925 г. С.И. Муралова работала в Музее В.И. Ленина, в его архиве. Незадолго до кончины она переехала в «дом на набережной», или, как его тогда называли, Дом правительства. Часто навещавшая ее племянница Ирина Лизарева — дочь Марии Мураловой — встречала там Людмилу Николаевну Сталь, супругов Смидовичей, а в больнице, куда часто попадала Софья Ивановна, — сестер Ульяновых, Анну Ильиничну и Марию Ильиничну. Для всех /255/ она была старым другом, одним из старейших членов Московской партийной организации. Скончалась Софья Ивановна в 1932 г. от воспаления легких, прах ее покоится в стене Донского монастыря, рядом с ее товарищем по партии Василием Григорьевичем Шумкиным.

Отец встретил Октябрь на тульской земле председателем уездного комитета Алексина. Он устанавливал Советскую власть в этом чудесном городе на Оке. Кстати, там появилась на свет и я. Но это не помешало маме работать среди алексинских женщин. Будучи заведующей женотделом, она выступала на митингах в городе и в уезде, организовывала ликбезы, помогала работницам и крестьянкам включиться в общественную жизнь.

В Рязани бился в октябре семнадцатого за Советскую власть и Родион Муралов. В царское время за свою революционную деятельность он был лишен права жительства в Москве, находился под надзором полиции. Его дочь Лидия вспоминает два случая, очень хорошо характеризующие дядю:

— Однажды, это было во время первой мировой войны, отец нелегально приехал в Москву навестить семью. Он пошел в лавку что-то купить и взял меня с собой. А там мы застали такую картину: хозяин избивал мальчишку, который у него работал. Бил зверски. Папа вмешался, вызвал полицейского для составления протокола. Узнав об этом, мама пришла в ужас — ведь при составлении протокола могли спросить паспорт. За «самоволку» отца выслали бы куда-нибудь подальше. А второй случай произошел уже после Октября. Мы жили под Рязанью, в деревне Багримово. Вечером к отцу приехали несколько крестьян и предупредили, что кулаки хотят напасть на него, чтобы сорвать собрание бедноты. Несмотря на уговоры матери, отец уехал вместе с крестьянами и сумел выступить на сходке…

В 1918 г. Родиона Ивановича отозвали в Москву заведовать губернским земельным отделом. Спустя полгода он заразился тифом и умер. Осталось двое детей — Лидия и Александр, всегда находившие поддержку и помощь у родных. Смерть Родиона Ивановича открыла скорбный мартиролог Мураловых.

Жизнь — яростная борьба нового со старым, страстная и голодная, — продолжалась. В годы гражданской войны Николай Иванович — там, где трудно, где необходим толковый, решительный военачальник. Сохранились воспоминания бывшего инспектора управления Всевобуча А. Минкина, где он пишет:

«Все годы гражданской войны я провел в рядах РККА и работал в штабе МВО, которым командовал Муралов… гигантскую работу выполнял наш командующий… И все уважали его и любили. Муралов руководил нами, введя железную дисциплину, но вместе с тем он покорял нас всех как человек и товарищ своей простотой и добродушием. Это был поистине богатырь с чистой душой, как у ребенка».

Куда только не бросала его судьба в эти годы! В Москве в июле 1918 г. Николай Иванович руководил подавлением левоэсеровского мятежа; в 1919 г. — член Реввоенсовета 3-й армии на Восточном фронте, в 1920-м — 12-й армии на Южном. В приказе № 121 Реввоенсовета о награждении Муралова орденом Красного Знамени говорится, что он «вписал много блестящих страниц в историю боевых операций Красной Армии».

В Биографической хронике В.И. Ленина и его Собрании сочинений имя Муралова упоминается более семидесяти раз. Владимир Ильич уважал, полностью доверял Николаю Ивановичу, не раз с ним советовался. «В течение семимесячной моей службы в Наркомземе, — вспоминал дядя Коля, — я очень часто соприкасался с Владимиром Ильичем — почти на каждом заседании СТО и Совнаркома».

От того времени сохранились фотографии Муралова, две из них наиболее известны: Николай Иванович вместе с другими слушает речь Ленина на открытии памятника К. Марксу и Ф. Энгельсу в ноябре 1918 г. и снимок 1922 г., который запечатлел Владимира Ильича среди членов ВЦИК.

Первые годы после революции Николай Иванович жил в квартире при штабе МВО. Квартира была большая, там же несколько лет жила Мария Ивановна с дочкой Ириной и мужем Федором Лизаревым. По воспоминаниям Ирины, именно туда стекались все родственники и друзья. И мы — из Алексина, Тулы, Ростова, где работал отец в начале 20-х гг., тоже останавливались там. Дядя Коля поднимал меня на руки, ставил на подоконник в своем кабинете, и тогда мы были почти одного роста. Это мне очень нравилось. На ночь меня укладывали в комнате, где со стен смотрели /256/ чучела птиц и животных. Страшновато! Но я молчала — трусость презиралась в семье Мураловых.

Часто бывали у Николая Ивановича друзья по дореволюционной работе в партии — Бурдуков, Самсонов, Янтиков, Лопашев, Шумкин, Елагины, Миткевич (О.А. Долецкая) с мужем Розенфельдом, Микучевский, Аросев, Ярославские, Роговы, Смидовичи, летчик Россинский и многие другие, имена которых теперь стерлись из памяти.

Братья и сестры Мураловы очень любили друг друга и старались по возможности чаще видеться. Обычно семейные встречи происходили по революционным праздникам или в день рождения кого-нибудь из членов нашей огромной семьи. После скромного застолья пели песни — украинские, русские, революционные. Отец обладал абсолютным слухом и с удовольствием садился за пианино.

Иван Иванович Муралов. 1928 г.

К Новому году сестры Юлия и Мария пекли пирог, в который пряталась монетка в бумажке, и тот, кому она доставалась, считался счастливым. Да, видимо, счастье решило обойти нашу семью стороной! И монетка, найденная в пироге, не помогла.

В конце лета 1923 г. отец приезжал в Москву на Всероссийскую сельскохозяйственную выставку из Нижнего Новгорода, куда мы только что переехали в связи с его назначением председателем губисполкома. Вернулся он 18 августа и нашел жену измученной болью в животе. Врачи определили аппендицит и сделали операцию. То ли недосмотр, то ли заражение крови, но 23 августа мама скончалась. В газете «Нижегородская коммуна» на первой полосе над передовой было помещено извещение: «Выражаем горячее товарищеское сочувствие т. Муралову, потерявшему преданного друга и товарища — свою жену Валентину Михайловну». На похоронах собрались родные из Москвы и Тулы. Прощание с умершим — всегда грустный и тяжелый акт, особенно когда ушел из жизни 27-летний человек.

Список трагических потерь продолжался… В лютую январскую стужу 1924 г, объятый скорбью, подписывал Николай Иванович вместе с Ф. Э. Дзержинским пропуска на вход в Павелецкий вокзал для встречи траурного поезда из Горок. Маяковский писал в поэме «Владимир Ильич Ленин»:

Но вот
издалека,
оттуда,
из алого,
в мороз,
в караул умолкнувший наш,
чей-то голос — как будто
Муралова —
«Шагом марш»…

Скрывая слезы, Николай Иванович сопровождал траурный кортеж до Дома союзов 24 января в Колонном зале, в делегации из Нижнего Новгорода он увидел брата Александра, который сопровождал гроб с телом Ленина из Горок 27-го, в день похорон, на Красной площади была почти вся семья Мураловых. Смерть Ленина для них — величайшее горе. Помню, как отец, вернувшись в Нижний Новгород, подолгу сидел в кабинете и лишь под утро гасил свет.

Пропуск на вход в Павелецкий вокзал 23 января 1924 г. в день прибытия тела В.И. Ленина.
Подписан командующим Московским военным округом Н.И. Мураловым.

После кончины Владимира Ильича Александр Иванович считал, видимо, что каждый коммунист должен работать с двойной отдачей. И он работал, не жалея себя. Широк круг проблем, которыми занимался председатель губисполкома. Я знала, что отец часто выступает в газете, но только /257/ уже теперь, в 80-е гг., перелистывая подшивку «Нижегородской коммуны» за февраль 1924 г., была поражена тем, сколько раз под статьями стояло «А. Муралов»: 12 февраля — «Долой бюджетную расхлябанность!», 13 февраля — «Задачи агрономов в 1924 году», 14 февраля — «Вопросы торговли», 23 февраля — «К шестой годовщине Красной Армии», 26 февраля — «О задачах кооперации в Нижегородской губернии», 1 марта — «О денежной реформе»… Сами заголовки статей говорят о многогранной деятельности председателя губисполкома.

К Александру Ивановичу часто заходили друзья по работе. Они спорили, нервничали, раздражались, но мне, семилетней, вся эта горячность была непонятна. В разговорах старших зазвучали незнакомые слова: «троцкист», «оппозиция». Первое часто сочеталось с именем дяди Коли. Я недоумевала: как папа, который так любит старшего брата, мог расходиться с ним во мнениях?

В годы гражданской войны и впоследствии Н.И. Муралов часто соприкасался по работе с Л.Д. Троцким. Они дружили. Дядя уважал Троцкого за организаторский талант, за умение быстро ориентироваться в сложнейшей военной обстановке, дать оценку непростым событиям. Как я теперь понимаю, и во многих проблемах политики Троцкий был авторитетом для Николая Ивановича.

Принадлежность к троцкистской оппозиции отразилась на служебных делах Муралова. С 1926 г. он уже не командовал Московским военным округом. Сперва работал начальником Военно-морской инспекции РКИ СССР, затем в Госплане РСФСР, последняя его должность в Москве — ректор Тимирязевской академии…

Настал декабрь 1927 г. Оба брата, Николай и Александр Мураловы, — делегаты XV съезда партии. И оба выступают с его трибуны. Отец как председатель Нижегородского губисполкома рассказал делегатам о работе трудящихся города и губернии. Ведь в 1927 г. ее заводы и фабрики выпускали 60% всей продукции в стране. Многие мысли, высказанные тогда отцом, созвучны и нашему времени. Например, его предложение изготавливать механизированным путем стандартную продукцию для промышленного и жилого строительства, проектировать промышленные объекты одновременно с культурно-бытовыми в новых районах, поселках.

Но одним из главных на съезде, конечно, был вопрос о троцкистско-зиновьевской оппозиции. Царила атмосфера нетерпимости, речи оппозиционеров обрывались, раздавались требования ужесточить партийный режим…

Вот что сказал тогда Николай Иванович и как воспринимали его выступление товарищи, с которыми он вчера, позавчера еще был близок, бок о бок защищал революцию. Крики, шум, хлопки мешали оратору, демонстрировали настрой зала. Привожу выдержки из стенограммы.

«…Муралов. Войны закончились, мы перешли к мирному строительству, но перед нами стояли и стоят величайшие задачи строительства социалистического государства, диктатуры пролетариата (шум) — первый случай за все время существования человечества. (Голос с места: “А вы подрываете это строительство!”)… Когда происходит однобокая дискуссия, то истина, конечно, выясняется очень трудно или скорее всего затемняется. (Голоса: “Затемнение у вас!”)… По отношению к тем, которые не соглашались с политикой, с направлением политики нашего Центрального Комитета, были приняты такие меры, которые не слыханы в нашей партии. Ежели кто-нибудь из оппозиции говорил о том, что рабочим нужно увеличить заработную плату, кричали: это — демагогия (шум), ежели говорили о том, что в деревне происходит дифференциация, что растет кулак, что бедняк в забросе, кричали: это — демагогия. /258/ (Голоса: “Это ложь, долой!”, “Он снова излагает платформу!”, “Идите поработайте в деревне!” Шум.)»

Вот как накалилась обстановка в зале! Буквально чуть не под улюлюканье Николай Иванович продолжал говорить.

«…В конце концов дошло до сугубых, величайших, неслыханных в партии репрессий по отношению к преданным старым членам партии, революционерам… Обвинили их в том, что они являются агентами Чемберлена. (Сильный шум. Голоса: “Вы, меньшевики, изменники рабочего класса!”)… Когда я критикую (Шум. Голоса: “Довольно, долой!”)… это значит, что я критикую свою партию, свои действия и критикую в интересах дела, а не ради подхалимства. (Сильный шум.)»

И председательствующий Петровский ставит на голосование: дать ли дальше слово Муралову. Никто не поднял руки за то, чтобы он продолжал говорить…

Трудно даже вообразить, с какими чувствами возвращался Николай Иванович на свое место. Говорил он от души, честно. И на такое выступление Сталин в заключительном слове только ответил:

«О речах тт. Евдокимова и Муралова я не имею сказать что-либо по существу, так как они не дают для этого материала. О них можно было бы сказать лишь одно: да простит им аллах прегрешения их, ибо они сами не ведают, о чем болтают. (Смех, аплодисменты.)»

Аллах-то, может быть, и простил Николая Ивановича, но не Сталин. Пора дискуссий и споров прошла. Настало время нанести решительный удар. В числе большой группы оппозиционеров Н.И. Муралов был исключен из партии. Его выслали в Сибирь, сперва в Тару, потом в Новосибирск. Местом его работы был определен «Запсоюззернотрест». Жил он в Сибири плохо и в бытовом, и в материальном отношении, тосковал по семье, родным, товарищам, мучился положением дел в партии и… ходил отмечаться в районный отдел ГПУ.

С 1928 г. наша семья переехала в Москву. Отец стал заместителем наркома земледелия РСФСР, потом наркомом, первым заместителем наркома земледелия СССР. Но прежде чем покинуть нижегородскую землю, хочу еще рассказать о переписке отца с Алексеем Максимовичем Горьким, жившим в ту пору в Сорренто. Вот некоторые из писем отца, чудом сохранившиеся в архиве писателя. Первое по времени письмо А.И. Муралова к Горькому помечено 6 января 1928 г.:

«Глубокочтимый и дорогой Алексей Максимович!

Ассоциация по изучению производительных сил Нижегородской губернии горячо благодарит Вас за то внимание, которое Вы ей оказали, прислав полное собрание Ваших сочинений в последнем издании Государственного издательства.

Работая в течение трех лет над изучением производительных сил Нижнего Новгорода и губернии, исследуя те богатства губернии, которые могут быть полезны для трудящегося человека, ассоциация видит в Вашем внимании к ней подтверждение правильности ее пути в трудной и сложной работе и черпает в сочувствии к ней “славного нижегородца” бодрость и силы для дальнейшего служения строительству новой жизни.

В марте текущего года Ассоциация, подводя итоги своего трехлетнего существования, организует IV губернскую конференцию по изучению производительных сил. Президиум Ассоциации, посылая Вам в солнечную Италию свой горячий и сердечный привет и пожелания здоровья, просит Вас принять приглашение на означенную конференцию и посетить Н. Новгород, когда Вы приедете в Страну Советов.

Председатель Президиума Ассоциации

А. Муралов».

28 февраля 1928 г. отец получил письмо от Горького:

«Уважаемый тов. Александр Иванович,

Обращаюсь к вам с просьбой о помощи и поддержке артели инвалидов “Валяное дело” в тех случаях, когда артель будет нуждаться в помощи Вашей, и при том, конечно, условии, если эта помощь хозяйственно обоснована и необходима. Пожалуйста, помогите старикам работать!

На днях получил 2 экземпляра сборника «10 лет Советской власти в Н. Новгороде». Не знаю, кого благодарить за этот подарок…

Большая радость для меня, дорогой товарищ, получать с родины такие книги.

15–II–28 г. Сорренто А. Пешков».

Александр Иванович был тронут посланием великого писателя и немедленно откликнулся. Уже будучи в Москве, он получил /259/ письмо, пересланное ему из Нижнего Новгорода. Оно датировано 13 марта 1928 г.:

«Получил Ваше письмо, дорогой Александр Иванович! …грустно, что Вы покидаете Нижний. По письмам разных людей — в большинстве очень зорких — я знаком с Вашей работой в Нижнем и с отношением нижегородцев к Вам. Думал, что Вы прижились надолго…

Сердечно желаю Вам всего доброго, дорогой товарищ, будьте здоровы.

А. Пешков».

…Настало время, когда наша семья только один раз в год собиралась вся вместе. По разрешению Сталина Николай Иванович мог ездить из Новосибирска отдыхать в Кисловодск. Свой отпуск он всегда приурочивал к 19 декабря — дню своих именин. По пути дядя останавливался в Москве на несколько дней. Встречали его на вокзале всей семьей, и старшие, и младшие. Приезжали друзья. Помню Николая Ильича Подвойского с корзиной сирени (это зимой-то!).

К этому времени остались в живых из моих теток Юлия и Анна. В 1931 г. умерла Софья, через год попала под автобус Мария, а через несколько месяцев скончалась самая старшая — Варвара. Редели ряды…

Иван Иванович Муралов. 30-е гг.

В конце 1934 г. в связи с очередным приездом Николая Ивановича была намечена родственная встреча у Юлии Ивановны. Туда я пришла вслед за нашим сибирским поселенцем. Дядя сидел за столом и читал газету. Вдруг он вскочил, разволновался, стал быстро ходить по комнате.

— Это дело его рук! — сказал он сестре. — Это сигнал к тому, чтобы начать Варфоломеевскую ночь!

В газетах были опубликованы новые экстренные постановления после сообщения об убийстве С.М. Кирова. Позднее, когда я уже сидела в Бутырской тюрьме, я поняла до конца значение его слов: дядя говорил не о Николаеве, стрелявшем в Кирова, а об истинном убийце любимца партии. Но и тогда его взволнованность произвела на меня сильное впечатление. Впоследствии в своей жизни я много раз мысленно возвращалась к этой сцене.

Трагическое событие в Смольном — перелом в жизни страны. Открыто заработал репрессивный механизм. Сообщения об арестах троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев стали неотъемлемой частью нашего существования. Все чаще в газетах и журналах появлялся тезис Сталина об усилении классовой борьбы.

В последний отпуск Николая Ивановича в декабре 1935 г. он и мой отец провели несколько дней на родине, в селе Греческие Роты. Они так любили эти места! Было ли это прощание друг с другом и с жизнью? Сознавали ли они это?

К тому времени относится еще один эпизод, свидетельницей которого я была. В нашей квартире на Покровском бульваре отец и Рейнгольд Иосифович Берзин, его друг и сослуживец, боевой товарищ дяди Коли, советовали ему написать заявление о восстановлении в партии. Берзин брался передать это заявление непосредственно Сталину. Шутили, что тогда генсек не сможет отвертеться и сказать, что не знает заявлений Н.И. Муралова. Ведь только его личное вмешательство могло изменить судьбу дяди. Я слышала слова отца: «Ты же не можешь жить без партии». Старший брат согласился и написал заявление. Проводы Николая Ивановича в Новосибирск были особенно тяжелыми. На вокзале он и его 15-летний сын Володя все никак не могли оторваться друг от друга. Как будто чувствовали, что видятся в последний раз.

17 апреля 1936 г. Н.И. Муралова арестовали в Новосибирске. Ни семья его, ни мы, ближайшие родственники, не знали, что /260/ скрывается за этим. Чудом сохранился дневник Берзина того времени. При аресте он его незаметно бросил в постель к дочери. Там есть запись: «В июле 1936 г. после делового разговора с Александром Ивановичем (оба работали тогда в Наркомземе СССР. — Ю.М.) я спросил, что слышно о брате.

— Плохо, — ответил Муралов, — Ягода убежден в том, что Николай, несмотря на свое заявление в ЦК об отказе от Троцкого, продолжает поддерживать с ним связь… Хотя, как вы понимаете, это бессмыслица и вздорное обвинение…»

В первых числах сентября 1936 года отец был освобожден от должности первого заместителя наркома земледелия СССР и остался президентом ВАСХНИЛ. Николай Иванович Вавилов, с которым они с 1930 г. работали бок о бок в ВАСХНИЛ и очень подружились, стал вице-президентом академии. К этому же времени относится отъезд семьи Н.И. Муралова в Майкоп, к друзьям — в семью врача Соловьева.


Президент ВАСХНИЛ Александр Иванович Муралов (стоит) и вице-президент ВАСХНИЛ Николай Иванович Вавилов на сессии академии 1936 г.

В ноябре отец поехал лечиться в Сочи. Там он узнал из газет, что брат привлекается к суду. Прервав лечение, отец вернулся домой. Надо сказать, что после избиения черносотенной толпой в 1905 г. у него развились остеохондроз и радикулит. В начале 30-х гг. врач А.А. Замков очень помог ему. Я слышала, как жена Алексея Андреевича — известный скульптор, давняя знакомая отца Вера Игнатьевна Мухина — говорила ему тогда: «Доверься, Замков тебя подлечит!» Отец ответил: «Конечно, я согласен, ведь я уже не могу без боли в кровати повернуться». Замков действительно помог, отец поднялся.

И вот теперь, в декабре 1936 г., я встречала отца на вокзале. Меня потряс его вид: он стоял на ступеньках вагона с двумя палками в руках. Снова обострился радикулит. Мы с шофером помогли ему сойти, сесть в машину. На второй день, немного оправившись, он решил ехать в Кремль. Там шел VIII съезд Советов, на котором утверждалась Сталинская конституция — «самая свободная», «самая демократичная»! Как член ВЦИК и ЦИК Александр Иванович должен был присутствовать на съезде. Вечером я слышала разговор отца с Зоей Михайловной, моей мачехой, о том, что в перерыве сессии его окликнул Сталин и спросил, почему он сорвал отпуск? Отец ответил, что вернулся в Москву, так как узнал о готовящемся судебном процессе над братом.

— Вот что делают! Ну что же, разберутся, конечно. Стоило ли лишать себя отдыха? — сказал Сталин. — Ничего особенного.

Я не знала тогда, что отец делал все, что мог, в отношении Николая Ивановича: неоднократно обращался в ЦК, к наркому внутренних дел Ягоде. Думаю, он понимал, что и сам обречен. Я же по наивности терзала его: «Папа, надо доказать, что дядя Коля ни в чем не виноват!»… Мне сейчас особенно тяжело об этом вспоминать. И все же были ли родители правы, что оберегали нас, не говорили о своих тревогах, предчувствиях, не готовили к тому, что потом произошло и с нами? Но как бы повели мы себя со своими детьми, оказавшись в подобной ситуации?

Потом, после моего освобождения, уже в Москве, спустя 19 лет я встретилась с Зоей Николаевной Поповой, женой Льва Соломоновича Марголина, ученого секретаря ВАСХНИЛ. Отец особенно доверял этой семье, они дружили еще с Тулы и Алексина. Оказывается, отец вел в 30-е гг. дневник, который держал в сейфе на работе. Предчувствуя арест, отдал его на хранение Л. С. Марголину, сказав: «Прочти, сохрани, а если что — уничтожь!» Лев Соломонович рассказал жене, что был потрясен содержанием дневника и тяжелыми переживаниями Александра Ивановича за судьбу любимого брата. Вскоре арестовали и Марголина. В числе прочих бумаг был отобран /261/ дневник отца. Кстати, дневник вел и Николай Иванович. Эти записи тоже исчезли. Но сам факт говорит о том, что в то время многие мыслящие люди пытались зафиксировать события, участниками которых они были, и передать свои ощущения следующему поколению. Машина уничтожения оказалась сильнее, чем они предполагали. Террор коснулся и их семей, и детей. Все бумаги, фотографии попадали в НКВД…

Александр Иванович Муралов с женой Валентиной Михайловной и дочерью Юлией.

Последняя моя встреча с отцом была незадолго до его ареста в июне 1937 г. Обычно летом он ехал с работы на дачу в Барвиху, где жила вся семья — Зоя Михайловна, моя мачеха, и двое детей. Я в это время училась на третьем курсе в ИФЛИ, в июне сдавала экзамены, поэтому осталась в нашей городской квартире. И вдруг в один из июньских дней, изменив обыкновению, отец заехал ко мне на Покровский бульвар и попросил: «Дай что-нибудь поесть». У меня оказалось только три яйца, я приготовила яичницу и ушла к себе заниматься. Он позвал меня:

— Посиди со мной. Ты уже стала взрослой, с тобой можно говорить, как с товарищем. Я все эти годы был целиком предан работе, занят день и ночь, не уделял тебе должного времени, внимания — прости меня! Я виноват перед тобой. Я всегда полагался на твою добросовестность и никогда не знал огорчений, связанных с тобой, с твоей учебой… Прощаешь ли ты меня? Я хочу, чтобы ты стала хорошим коммунистом, и уверен, что это будет так.

Меня потрясли его слова. Я стала плакать, говорить, что его ни в чем не виню, за все ему благодарна. Беседа была мучительной для нас обоих. Поздно вечером отец уехал. Яичница осталась нетронутой. Больше мы не виделись…

28 июня, около часу ночи, я пришла домой. В тот день у нас было вузовское комсомольское собрание в помещении клуба им. Русакова. У двери нашей квартиры стояли трое. Одна мысль пронзила меня: не случилось ли чего с отцом? В последнее время он дважды попадал в автомобильные катастрофы. Не произошло ли что-нибудь подобное? Но незнакомцы потребовали, чтобы я открыла дверь. Я решила позвать соседей, постучала в квартиру Эриха Ионовича Квиринга, работавшего с отцом в Наркомземе. Его брат Эммануил, тоже репрессированный в 1937 г., работал в Госплане СССР. Долго никто не отзывался, потом послышалось шлепанье домашних туфель и голос Эриха Ионовича: «Юля, что такое?» Он вышел и сразу все понял. Я открыла дверь в нашу квартиру, и мы с Квирингом сели на сундук в прихожей, а «гости», предъявив ордер, начали обыск. Осмотрели очень поверхностно и ушли. Но вскоре явилось восемь человек в штатском, и они стали копаться как следует, выбрасывая все из шкафов, а из папиного стола выгребли фото, документы, деловую переписку, письма и побросали в специальные мешки. Рисунки отца, письма М. Горького, уникальные фотографии — все пропало безвозвратно.

Увозя мешки, они велели ничего никому не говорить. Э.И. Квиринг до утра просидел со мной и все повторял: «Да, если уж берут Александра Ивановича, то что же делается?»

Наутро позвонила с дачи Зоя Михайловна, спросила, не приезжал ли отец. От нее я узнала, что накануне он приехал на дачу в 11 вечера, привез в кепке инкубаторских цыплят. Выпустив их на веранде, вместе с детьми любовался ими. Вдруг подъехала машина, из которой вышли двое и сказали, что Александру Ивановичу надо по делам буквально на один час вернуться в Москву. Отец попросил жену не беспокоиться, укладывать детей спать. И как был, ничего не взяв, в сереньком старом пиджаке уехал.

Через несколько дней после ареста отца, когда семья вернулась в Москву, я с его /262/ секретарем М.И. Беловым побывала в Барвихе в последний раз. Марк Иванович работал при отце еще комсомольцем, очень уважал и любил его, как сын. На правах близкого человека он выполнял разные поручения отца, заботился о нем. Вспоминаю такой случай. Отец чрезвычайно скромно одевался и не думал о своем внешнем виде. В конце концов его костюм так обветшал, что стал вызывать нарекания близких: «Нарком и в таком виде выступаешь!» Он отшучивался, говорил, что мы доживем до такого времени, когда у каждого будет по два костюма. Надо знать ту эпоху и понимать, что два костюма казались необычайным изобилием. В конце концов Белов почти насильно снял с отца мерку и заказал новый костюм. По этому поводу много смеялись, а Марк Иванович торжествующе заявлял: «Я вас, Александр Иванович, все же окрутил».

Забрав вещи, мы покинули дачу. Последний раз посмотрели на огород, выращенный руками отца. Из-за зелени выглядывали спелые ягоды клубники. Белов сказал мне: «Собери, Юля, жалко оставлять». Я ответила: «Не могу. Если хотите, то соберите вы, Марк Иванович». «Я тоже не могу». Так мы и уехали.

Спустя месяц настала очередь Юлии Ивановны. Она была арестована по знаменитой тогда статье ЧСИР (член семьи изменника родины). Ей, пенсионерке, инвалиду, шел уже 61-й год. В 1943 г. Юлия Ивановна умерла в лагере Потьма. В 1957 г. ее посмертно реабилитировали и восстановили в партии.

Под Первое мая 1938 г. арестовали меня, студентку-комсомолку ИФЛИ. Зою Михайловну взяли еще раньше, а сводных сестру и брата — 12-летнюю Валю и 9-летнего Шуру — определили в детдом. Меня с Лубянки привезли в Бутырку. Я попала в большую камеру, где до меня сидела моя родная тетя Юля.

Не обошла жестокая судьба и Анну Ивановну. После расстрела ее зятя — крупного специалиста в области энергетики Г.А. Федотова и ареста ее дочери Анны она вместе с внуком вынуждена была выехать из Ленинграда. Умерла в 1953 г., не дождавшись реабилитации всех пострадавших Мураловых.

В том же 1937 г. был арестован и расстрелян Федор Семенович Лизарев, директор МИИТ — муж умершей в 1932 г. Марии Ивановны. Его дочь Ирина, моя двоюродная сестра, также была арестована.

Во время Великой Отечественной войны умерли последние три брата Мураловых. В 1941 г. — Захар Иванович, живший на станции Лось Ярославской железной дороги. После ареста братьев и сестры он был снят с работы (лесничий), страшно нуждался, а тут еще его квартира сгорела в Лосиноостровском. Последние месяцы он просто голодал, почти ослеп.

В 1943 г. в Таганроге во время оккупации умер Иван Иванович. И в 1944 г. в Москве скончался Анастасий Иванович. Судьба братьев и сестры также повлияла на его жизнь. Из зернового управления ему пришлось перейти на гвоздильный завод счетным работником.

Но все это происходило уже без нас, мы были далеко — кто под Карагандой, кто на Колыме, кто в Потьме. А главные «враги народа, шпионы и убийцы» — Николай и Александр — расстреляны.

Хочу под конец привести три письма Володи Муралова, сына Николая Ивановича. Ему было шестнадцать лет, когда арестовали горячо им любимого отца. Еще приезжая к нему на свидание в Сибирь, Володя говорил:

— Я продолжу твое дело, стану коммунистом, мужественным, твердым, как ты.

После ареста Николая Ивановича Володя начал учиться в лесном техникуме в Майкопе. Но занятия его продолжались недолго. В ночь на 6 ноября 1936 г. моего двоюродного брата арестовали. Уходя, он сказал дочери Соловьевых Варваре Васильевне: «Моя песенка спета, тетя Варя».

В это время в Новосибирске шло «разбирательство» Николая Ивановича. В течение восьми месяцев, несмотря на пытки, Муралов мужественно отказывался от показаний, отвергая нелепые обвинения. Мы предполагаем, что следователь сообщил ему об аресте его сына Володи. Видимо, после этого страшного известия Николай Иванович подписал ложные показания… Галя, младшая сестра Володи, бережно хранит его письма. Первое пришло из Новороссийской тюрьмы. Володя сообщил: «Меня судила специальная коллегия при закрытых дверях. Судебное заседание длилось 10 минут… я вернусь не скоро. Но духом не падаю и вообще уверен, что это какая-то чепуха, и твердо знаю, что “оковы тяжкие падут, темницы рухнут и свобода нас примет радостно у входа”…»

Во второй открытке он сообщал, что осужден «за контрреволюционную троцкистскую /263/ деятельность».

«Право кассации у меня было, но я его отверг: снисхождения просить никогда не буду, да и у кого? Не делай ни за что и ты этого, в настоящий момент это бесполезно… Я просил бы тебя прислать мне больше сухарей, немного сахара и этак литра на полтора алюминиевую кружку. Больше ничего не надо. Скоро меня отправят далеко на север… В общем: широка страна моя родная, необъятны ее просторы. Места для меня хватит, как хватает на миллионы мне подобных».

Оптимизм, мужество звучат в строках писем Володи:

«Дорогие мама и Галя! Пожалуйста, не волнуйтесь и не впадайте в панику!.. Будьте бодры, крепитесь! Мало ли что может быть: жизнь полна превратностей и злоключений… Я молод, я здоров… а поэтому перенесу все, закалюсь и научусь жить».

Последнее письмо от Володи из Владивостока:

«Дорогие мама и Галя! Я выехал из Краснодарской тюрьмы 29 сентября. Сорок суток в дороге — и вот Владивосток, последний транзитный пункт, преддверье Колымы… великолепное турне через всю необъятную родину свою! Пока сидим в ожидании парохода, живем в бараках…»

Володя не знал, что в это время уже была арестована и сослана в далекие края его мать Анна Семеновна. О судьбе сына она узнала через семнадцать лет, после реабилитации: Володя умер в 1943 г. от дистрофии в лагере Дальстроя. Галя была на поселении в Карагандинской области и встретилась с матерью уже будучи сама матерью троих детей…

Так в годы сталинщины погибла семья Мураловых, самозабвенно служившая народу. Разоренное гнездо — иначе не назовешь нашу семью.

В конце 50-х гг. мы, второе поколение семей Николая и Александра, вернулись в Москву, пережив перед этим все, что нам уготовила судьба: арест, допросы, лагерь, ссылку. После реабилитации — бесконечные хождения по учреждениям за справками, за жильем, за пенсией по инвалидности…

Но дружба, спаявшая старшее поколение Мураловых, сохранилась. Нас объединяют не только родственные связи, но и священная память об отцах и матерях, вставших в ряды революционеров в самом начале XX века, боровшихся, порой ошибавшихся и до дна испивших всю горечь 30-х годов…

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.
Сканирование и обработка: Рустам Садыков и Дмитрий Субботин.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,