RSS

Архив за день: 2015/11/25

ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК ПУТИН ОТКРЫВАЕТ ЦЕТР ГОСУДАРСТВЕННОГО ПРЕСТУПНИКА ЕЛЬЦИНА!!!







Реклама
 

Метки: ,

Пророчество Троцкого


Илья Смирнов

Посвящается авторам еще не написанных
учебников по новейшей истории России.

В нашей разоблачительной публицистике можно встретить нелестное для Отечества сопоставление с Западом: там, если чиновника обвинили в каких-то злоупотреблениях, даже незначительных, по «сигналу» принимаются меры. «Американскому президенту грозило отстранение от власти за то, что он соврал сенату, заявив, что никаких интимных дел с Моникой у него не происходило…»[1]. А у нас самые скандальные разоблачения в прессе — глас вопиющего в пустыне.

Попробуем разобраться в причинах столь низкой эффективности популярного жанра. Почему на Западе так хорошо, а у нас и без коммунистов опять плохо? Может быть, в РФ некачественные законы? Законы на самом деле разные: есть плохие, есть хорошие, есть слово в слово списанные с западных образцов. Но нет ни одного такого, в котором было бы прописано отсутствие состава преступления в действиях граждан, схваченных за руку в момент выноса из Дома правительства 500 тысяч долларов в известной картонной упаковке[2].

А может быть, виноват «русский менталитет», уходящий корнями в комедию «Ревизор», Шемякин суд, Золотую Орду… и далее до нижнего палеолита?

Или наши чиновники — по сравнению с западными — некультурные и мало цивилизованные? Вот поучатся их дети в Оксфорде, — тогда и начнут строго, но справедливо судить друг друга за окурок, брошенный мимо урны в курилке Президентской администрации.

К сожалению, в самых скандальных наших делах ключевыми фигурами, как правило, оказываются не темные уголовники, а отпрыски хороших семей, получившие образование в лучших советских ВУЗах (МГУ, ЛГУ, МГИМО). С ленинских времен мы не имели такого культурного правительства, какое получили при Ельцине.

В конечном итоге все наши изыскания увязнут в безысходности: если коррупция бессмертна и повсеместна, то кому жаловаться? Одному казнокраду на другого взяточника?

«В аморальном климате, установившемся в стране, аморально все — и политика, и экономика… Нравственное состояние “политического класса” сегодня тоже ниже всякой критики, причем за редким исключением по всему политическому спектру — и левых, и правых, и центристов» (Н.П. Шмелев — Независимая газета, 15.07.2000);

«Коррупция стала не внешним злом, но основой, стержнем всей государственно-политической системы… у нас выстроена система, в которой основные субъекты общественно-политического процесса не заинтересованы в наведении в стране порядка» (Ю.Ю. Болдырев — Независимая газета, 28.03.2001).

«Борьба с коррупцией и преступностью в России означает не более и не менее как смену всей политической элиты» (Дж. Кьеза — цит. по:[34]).

Но «мятеж не может кончиться удачей, в подобном случае его зовут иначе» . Если коррупция стала основой государственной системы, это уже не коррупция в привычном (западном) понимании, а какое-то другое общественное явление. Его нельзя рассматривать в категориях уголовного права.

Так что же это за феномен? Разберемся по порядку, как говорили древние римляне, — от яйца.
1. Социальная анатомия для I курса

Здесь я должен извиниться перед читателем за то, что вынужден объяснять элементарные вещи. Если бы статья по конкретной медицинской проблеме начиналась с обстоятельных рассуждений о важности анатомии — да, уважаемые коллеги, что ни говорите, а без знания анатомии нельзя быть настоящим врачом… и т.д., и т.п., — наверное, уважаемые коллеги решили бы, что автор статьи сам нуждается в помощи специалиста. В том, что врач должен знать анатомию, и так никто не сомневается. Ее преподают на I курсе, а основы — еще в средней школе. Зачем ломиться в открытую дверь? Но представьте себе, что медицина отдана на откуп «экстрасенсам», в институтах — виноват, университетах и академиях — студенты изучают «астральные тела» и «биополя»… Как вы считаете, лет через 10 такой «реформы» — стоило бы напомнить о научном подходе к человеческому организму? Наверное, стоило бы.

Это не полемическая гипербола, а довольно точная аналогия. Можно танцевать от того уровня образования по общественным наукам, который был доступен среднему интеллигентному человеку в СССР. При Горбачеве он нас уже не устраивал. Не устраивала схоластика, расползавшаяся порою на целые учебные курсы («экономика социализма»), резали глаз «белые пятна» — сюжеты, закрытые для публичного обсуждения. Недостатки исправляли, печатая массовыми тиражами сочинения серьезных исследователей, особенно те, которые плохо вписывались в старые цензурные правила. Но горбачевская перестройка оказалась недолговечна. В 90-е годы под тем же вроде бы лозунгом — «преодоления тоталитарных догм» — организуется крестовый поход против исследовательской методологии как таковой. Направления удара можно проследить по школьным учебникам и пособиям для учителей[3]. Общественные дисциплины оказались отброшены на до-научный, средневековый уровень.

А ученый не может изучать «социальный организм», не разобравшись в его устройстве. Такое единогласие, как в настоящей, медицинской анатомии, между историками, конечно, недостижимо. Но добросовестные варианты социальной стратификации (о недобросовестных — разговор отдельный), как правило, расходятся в деталях, а не по существу, поскольку основаны не на авторском произволе, а на реалиях соответствующей эпохи, запечатленных в источниках.

Подчеркиваю кое-что из элементарного, но за 10 лет подзабытого. Социальная структура определяется объективно сложившимися отношениями власти и собственности. А власть и собственность с момента возникновения и по сию пору — две стороны одной медали. Чтобы homo sapiens признали за одним из собратьев право на материальные блага, заведомо и многократно превышающие его личную потребность, тем более — право на труд других людей, этот избранный homo должен заговорить с племенем как власть имеющий.

Не следует путать реальный социальный статус с формально-юридическим. Часто они совпадают, но не обязательно и не всегда. Княжеский тиун эпохи «Русской правды» мог быть холопом, но за убийство этого холопа была установлена двойная вира — 80 гривен, вдвое больше, чем за свободного человека или младшего дружинника, — сумма нереальная даже для зажиточной семьи. А.А. Зимин с полным на то основанием поместил тиунов — «судебно-административных чиновников» — на самый верх тогдашней иерархии[4]. Вообще формирование придворной аристократии из неполноправных категорий, из всякого рода «изгоев», отвергнутых собственными родовыми коллективами, и даже из рабов, — на ранних стадиях исторического развития — это скорее норма, чем исключение.

И собственность, с которой имеют дело историки, — это тоже не нотариально заверенная бумажка с печатью, а общественное отношение. Реальный собственник часто не совпадает с номинальным. Хрестоматийный и памятный любому советскому человеку пример — колхозы, на бумаге вроде бы кооперативные (т.е. принадлежащие коллективу колхозников), а по сути дела такие же государственные хозяйства, как и соседние совхозы. «Священная и неприкосновенная частная собственность» на средства производства — скорее мифологический образ, чем историческая реальность. Ближе всего к идеалу была, наверное, собственность феодальных баронов в эпоху раздробленности. А современный западный капиталист опутан, как Лаокоон змеями, множеством условий и регламентаций, нарушение которых немедленно ведет к разорительным судебным процессам, то есть к конфискации «священной и неприкосновенной».

Для чего я уточняю тонкости, вроде бы не имеющие прямого отношения к Российской Федерации? Ведь у нас не Швейцария, и собственник может безнаказанно рубить на своем участке не только деревья без разрешения местных властей, но и людей на мелкие части.

Смысл предостережений в том, что не существует универсальной линейки, с помощью которой можно было бы легко и непринужденно определять устройство любого социального организма. Приходится каждый раз работать с конкретными источниками, и заранее трудно сказать, какая их разновидность сыграет решающую роль. Ставится проблема: как изменился в Западной Европе и США социальный статус профессиональных преступников? Если заходить со стороны экономического «базиса», то статистика даст очень большой разброс результатов — рост наркоторговли с начала 70-х годов то ли в 30, то ли в 50 раз. Соответственно, объективность подсчетов может быть поставлена под сомнение. Но обратившись к такой субъективной сфере, как литература и искусство, мы увидим нечто несомненное. Уголовник стал героем в полном смысле слова, причем это не повстанец-мститель, как Роб Рой или Дубровский, а обычный грабитель, торговец наркотиками, наемный убийца — самое презренное существо с точки зрения любой традиционной морали (христианской, либеральной, социалистической). Конечно, отдельно взятый х/ф «Леон» можно считать фактом частной биографии, но если такие «Леоны» штампуются косяками, в них вкладываются огромные средства, обеспечиваются массовые тиражи (учитесь, детки, «делать жизнь с кого»), выдвиженцы криминального агитпропа, независимо от таланта, провозглашаются выдающимися мастерами искусств и т.п. — это уже общественное явление. Им должны заниматься не столько искусствоведы, сколько историки и социологи.
2. Динамические проценты дураков и подкулачников

Было время, когда неравенство не только не скрывали, но еще и специально подчеркивали. Европейский дворянин носил шпагу, а японский — два меча, чтобы отличаться в толпе от «подлого» (то есть платящего подати) народа. На статус человека указывали не только все документы, с ним связанные, но также имя, одежда, прическа. За один и тот же подвиг в царской России («которую мы потеряли») разным сословиям выдавали разные награды. Чтобы кто-то, упаси Христос, не перепутал благородного человека с каким-нибудь… ну, например, с евреем-плотником.

Капитализм постепенно утверждал равенство граждан перед законом. Легитимность — уже не «воля богов» и не право рождения, а результат голосования, в ХХ веке — всенародного. По мере того как демократия превращалась в идеологию, указывать на то, что в нее явно не вписывается, становилось неудобно. Стеснительность, для политика, конечно, похвальная. Порок, которого стыдятся, все-таки лучше того, который выставляется напоказ. Но, к сожалению, политкорректность распространили на науку. А ведь социологам все-таки положено изучать не то общество, которое должно существовать с точки зрения высоких идеалов, а то, которое дано гражданам в повседневном ощущении: на работе, в поликлинике, в суде, в школе, где учится ребенок.

Интересно, что «буржуазное» и «марксистско-ленинское» обществоведение во второй половине ХХ века развивались буквально параллельными курсами, всячески размывая и затушевывая социальное расслоение. Естественно, у себя дома; у противника по Холодной войне неравенство и эксплуатацию, наоборот, полагалось всячески подчеркивать. Даже методики оказались одни и те же: чужое общественное устройство оценивали с точки зрения власти и собственности, а к своему прилагали новые, «более совершенные» критерии. В СССР обнаружился «класс» «колхозного крестьянства». Или «служащие», к которым можно было отнести и министра просвещения, и школьную секретаршу с зарплатой 90 рублей. Наконец, терминологический шедевр — «интеллигенция». Смысл слова все авторы толкуют по-своему, и, тем не менее, это непонятно что подсчитывается в процентах «с учетом членов семей». Бессмысленные цифры годами перекладывали туда-сюда, а та информация, которая указывала на реальную структуру, была изъята не только из открытой печати, но даже из «служебного пользования», — например, принципиально важные для советской модели данные о потребительских привилегиях. Привилегии были разных типов, ими ведали разные учреждения, множества охваченных ими лиц пересекались. Но никто (никакой «госкомитет по привилегиям») не заботился о систематизации и обобщении данных. Понятно, почему. Человек, затеявший подобное, был бы уже не чиновником, а худшим врагом Советской власти — вроде Солженицына. Но допуск к оперативной информации, возможность ее проверять и сопоставлять имели только чиновники. В результате мы так и не получили (видимо, уже не получим) точных количественных данных о советском привилегированном классе.

Специально размыв и обессмыслив критерии различий, нетрудно представить что угодно, в том числе и население, «однородным» и «равноправным». Но так можно и заиграться. Советское руководство, в конце концов, обмануло само себя. Социология, подчиненная пропагандистским задачам, перестала служить источником реального знания не только для народных масс, но и для ЦК КПСС.

После закрытия этого ЦК (точнее, после преобразования его в Президентскую администрацию) ситуация принципиально не изменилась. Она и не могла измениться, потому что на Западе, откуда теперь велено было перенимать «настоящую, объективную науку об обществе», это наука была, конечно, изощреннее по форме и эффективнее с точки зрения пропаганды, но по сути точно так же обслуживала «несуществующие» интересы правящего класса.

Смотрим специальную главу «Равноправие граждан» в учебнике по новому предмету — «граждановедению», которое, в отличие от старого советского обществоведения, преподается не 16-летним юношам и девушкам, уже способным воспринимать пропаганду с иронией, а начиная прямо с 5-го класса:

«Ты родился и сразу получаешь абсолютно равные права со всеми… дело за тобой… развивай свои способности и таланты…»

Можешь «выбирать любую профессию, рисовать любые картины, покупать любые квартиры (были бы деньги), зарабатывать… Бизнесмен себе не враг. Он обязательно примет способного, образованного человека. И предложит ему большую зарплату…»

Потом следует уточнение:

«Не забудьте, что не все люди талантливы, не все от природы очень умны, а бизнесом могут заниматься только 3-4% населения. Предположим, на хорошую работу не берут, больших денег не предлагают. И в бизнес не тянет: там конкуренция, банкротства… У такого человека есть два пути. Первый: признать, что потратил школьные годы на пустяки, и найти скромное, но свое место в жизни. Второй: принять участие в борьбе за всеобщее равенство, то есть за то, чтобы “все отнять и поделить”. Тогда за собственное безделье можно обижаться на весь мир»[5].

Иными словами, «бизнесмены» — не общественный класс, а просто люди, которые умнее и талантливее окружающих. Опыт последнего десятилетия подтверждает это научное умозаключение самым решительным образом, не правда ли?

Можно, конечно, отреагировать на потрясающую цитату дежурным рассуждением о том, что западная наука не обязана отвечать за то, как ее поняли в «совке» люди, в одночасье перекрасившиеся из верных ленинцев в таких же верных фон-хайековцев. Но в том-то и дело, что автор нашего школьного учебника не сам свое «граждановедение» придумал. Он пересказывает более простыми (понятными пятикласснику) словами примерно то же самое, что написано о «предпринимателях» в американском учебнике для ВУЗов[6].

Совершенно разрушительным оказалось «усовершенствованное» представление о предмете и методах науки социологии. Теперь она, как правило, изучает не реальное общество, а «мнения» граждан по его поводу, собираемые посредством опросов и «социологических исследований». Таким образом, из исследовательского арсенала произвольно с мясом вырывается отдельный (не самый точный) метод, одна разновидность источников противопоставляется всем остальным, а «общество» отделяется от экономики и политики.

Вот как «научно» в результате может быть решен интересующий нас вопрос:

«Наталья Тихонова в своей статье “Динамика социальной стратификации в постсоветском обществе”, опубликованной в журнале “Общественные науки и современность”, пытается описать динамическую структуру общества, используя в качестве критерия не положение, а шансы индивидов, в значительной мере определяемые их ментальностью…» (Новые Известия, 10.03.1998).

Примерно таким же «динамическим» способом при Сталине была выведена социальная категория — «подкулачник». Тоже через «ментальность».
3. Какой строй построили в СССР?

Раньше на этот вопрос рефлекторно отвечали: «социалистический». Теперь в статьях на самые разные темы — про диссидентов или про образовательные стандарты в школе, — везде наше недавнее прошлое определяется как «тоталитарное».

«В советское время Движение (правозащитное — И.С.) было готово вести и вело уважительный диалог с самой враждебной тоталитарной властью…» (Глеб Павловский — Русский журнал, 14.11.2002). «В тоталитарной системе и в детском саду, и в вузе готовили «специалистов для народного хозяйства», которые займут заранее спланированные Госпланом ячейки (принудительное “распределение”). В иных — демократических — мирах учебные заведения удовлетворяют образовательные потребности личности…» (Дмитрий Бак — Русский журнал, 15.11.2002.). И т.п.

Откроем современный Большой Энциклопедический Словарь на букву «Т».

«Одна из форм гос-ва (тоталитарное гос-во), характеризующаяся его полным (тотальным) контролем над всеми сферами жизни об-ва, фактич. ликвидацией конституц. прав и свобод, репрессиями в отношении оппозиции и инакомыслящих (например., разл. формы Т. в фаш. Италии, Германии, коммунистич. режим в СССР, франкизм в Испании и др. — с кон. 20-х гг. 20 в.).

Сразу возникает масса вопросов. «Коммунистич. режим в СССР» при Брежневе уже не обеспечивал «тотального контроля над всеми сферами жизни», да и не стремился к этому (как, кстати, и поздний франкизм). И в детском саду никаких «специалистов народного хозяйства» принудительно не готовили. Современное определение тоталитаризма имеет в основе своей тот подход, который еще при «коммунистич. режиме» критиковал Рой Медведев:

«Не только у некоторых западных советологов, но и у наиболее консервативных советских историков можно встретить утверждения, что советская коммунистическая система в сущности никогда не менялась… Изменяются лишь некоторые, и притом не самые главные, черты внешнего облика… С этой точки зрения сталинизм является прямым и логическим продолжением ленинизма, а “хрущевизм” и “брежневизм” — лишь различными формами сталинизма… Это ошибочная точка зрения»[7].

Действительно, только очень предвзятый наблюдатель может не заметить демократизации и либерализации (в хорошем смысле слова) советского общества (и государства) после смерти Сталина. Я склонен полагать, что СССР развивался в этом направлении не только при Н.С. Хрущеве, но достаточно последовательно на протяжении всех 37 лет, за исключением короткого периода, когда Ю.В. Андропов и его наследники действительно попытались реанимировать некоторые «тоталитарные» (сталинские) традиции, но не получили поддержки бюрократического аппарата.

Конечно, споры о словах — не самое продуктивное занятие, и мой учитель В.Б. Кобрин, когда к нему слишком уж приставали с вопросами: «Так какой же все-таки строй существовал в Киевской Руси?», говорил: «Давайте лучше займемся Киевской Русью!».

Но желательно, чтобы термины, употребляемые в науке, были, во-первых, построже определены, во-вторых, чтобы они все-таки способствовали, а не мешали ясному пониманию предмета.

В определении тоталитаризма слишком много публицистики, то есть эмоционально окрашенных оценочных суждений, — оно слишком легко из термина превращается в ярлык, который можно наклеить на «чужих» политиков, чтобы противопоставить их «своим».

В учебнике отечественной истории А.В. Скобова (далеко не худшем в наших школьных библиотеках) именно «теоретическая» глава о тоталитаризме, в которой автор пытается объяснить, что это такое, — самая слабая.

«Итогом развития советского общества в 30-е гг. стало окончательное утверждение в СССР нового, доселе невиданного в истории общественного строя. Этот строй получил название тоталитарного…. Тоталитарное государство существует не просто так (? — И.С.), а исключительно ради Великой Цели. Подчинить себе все и вся оно стремится ради того, чтобы все ресурсы, всю энергию общества сконцентрировать и направить на достижение этой цели. Все должно быть подчинено достижению Цели. Все, что может помешать ее достижению, должно быть устранено. Тоталитарная идеология всегда носит ярко выраженный мессианский, агрессивный и нетерпимый характер…. Тоталитарному государству удается в значительной степени овладеть сознанием миллионов своих подданных, добиться невиданной в истории степени управляемости, манипулируемости обществом и человеком» и т.д. (выделено мною — И.С.)[8].

Такими заклинаниями заполнены несколько страниц.

Между тем, еще в 30-е годы востоковеды предположили, что «новое, невиданное в истории» — может быть, и не совсем новое, а хорошо забытое старое: «дом, который построил Джо», подозрительно напоминает монументальную архитектуру Древнего Востока, где теократии «овладевали сознанием подданных» эффективнее и прочнее. Не на десятилетия, а на века. Описания храмового хозяйства в трудах советских египтологов сильно смущали читателей. Если у нас действительно изобретен «невиданный в истории» прогрессивный строй, то почему его продовольственный базис (большое казенное поле, а вокруг маленькие приусадебные участки семей, прикрепленных к хозяйству) так похож на Древний Египет? Неудивительно, что в СССР дискуссии об «азиатском способе производства» были прекращены в административном порядке, а некоторые их участники, такие как К.А. Виттфогель, заработали высокое звание антисоветчиков[9].

Либеральная концепция из учебника А.В. Скобова на самом деле не опровергает сталинскую схему, а отражает ее в идеологическом зеркале: уникально хорошее становится уникально плохим, ангелы — демонами и т.д. В любом своем варианте развесистая мистика с обилием прописных букв выпадает из науки, которую, как известно, «составляют не только факты, но и соотношения между ними, а, главное, систематизация этих соотношений с помощью сознательно упрощенной модели явления … Подобно тому, как юристы исходят из презумпции невиновности, здравый смысл должен исходить из презумпции отсутствия чуда» (выделено автором)[10]. Заметьте, что целый ряд стран, по вышеприведенному определению — безупречно тоталитарных, не удостоен должного внимания со стороны теоретиков тоталитаризма: гитлеровская союзница Япония; американская союзница Саудовская Аравия и др. Почему? Не только во избежание неполиткорректных вопросов (по поводу взаимоотношений той же Саудовской Аравии с западными демократиями), но и по причинам сугубо концептуальным. Здесь не обнаруживается «единой и единственной правящей партии — хранительницы чистоты идеи», и сама идея — отнюдь не новая, специально изобретенная вождями «люмпенизированных» масс[11], а, наоборот, традиционная, уходящая корнями в глубь веков: в Японии — синто («путь богов») с элементами буддизма; в Аравии — ханбалитский ислам в редакции Мухаммада Ибн Абд ал-Ваххаба (XVIII в.); у хорватских усташей — такой же правоверный католицизм. Между прочим, во время Второй мировой войны усташи своим демонстративным зверством раздражали даже кураторов, приставленных к ним от Третьего Рейха. Опыт Японии при Тодзио или Ирана при Хомейни помогает вписать «тоталитаризм» прошлого столетия в мировую историю, которая не вчера началась и не сегодня вечером закончится. Вот почему он неудобен для идеологов.

К счастью, ни в каком обществе — ни в «открытом», ни в «тоталитарном» — им не удается законсервировать научную мысль. Развивая и систематизируя целый ряд идей, высказанных в ходе вышеупомянутой дискуссии об «азиатском способе производства», профессор Ю.И. Семёнов предложил для нашего недавнего прошлого такое определение, которое, с одной стороны, показывает типологическое сходство «тоталитаризма» с древними (даже древнейшими) формами общественного устройства, а с другой — подчеркивает принципиальное различие между ними. Ведь ни одна «восточная деспотия» своих нукеров в космос не посылала. Ю.И. Семёнов рассматривает советское общество как «индустриально-политарное».

Привожу обширную цитату, чтобы читатель понял ход рассуждений. К сожалению, работы крупнейшего отечественного историка и антрополога в 90-е гг. выходят такими же самиздатовскими тиражами, какими в советское время издавали «для специального пользования» западных советологов, — соответственно, вероятность их где-нибудь приобрести исчезающе мала.

«Частными собственниками могут быть члены этого (господствующего — И.С.) класса, взятые по отдельности. Это — персональная частная собственность. Частная собственность может быть групповой. Такова, например, акционерная собственность при капитализме. И, наконец, средствами производства (и работниками) могут владеть все члены господствующего класса, только вместе взятые, но ни один из них в отдельности. Это — общеклассовая частная собственность. Общеклассовая частная собственность всегда приобретает форму государственной. Это с неизбежностью обуславливает совпадение класса эксплуататоров если не со всем составом государственного аппарата, то, во всяком случае, с его ядром.

Описанный способ производства известен под названием азиатского. Точнее было бы назвать его политарным (от греч. полития, политея — государство)….

Любой политарный способ производства предполагал собственность политаристов не только на средства производства, прежде всего землю, но и на личности непосредственных производителей. А это означает существование права класса политаристов на жизнь и смерть всех своих подданных. Поэтому для политарных обществ характерна практика постоянного систематического террора.… Особенно жестким и массовым был террор в эпоху становления политаризма….

Все возникшие в IV-II тысячелетиях до н.э. социально-исторические организмы относились к одному и тому же типу. Господствующим в них был азиатский или древнеполитарный способ производства….

Можно дискутировать о том, существует ли в принципе уровень производительных сил, по достижении которого отпадает объективная необходимость в частной собственности, но бесспорно, что Россия в 1917 г. такого уровня не достигла… С неизбежностью начался процесс становления частной собственности и общественных классов. Путь к возрождению в полном объеме капиталистической собственности был надежно заблокирован государством. В результате процесс классообразования пошел по иному пути… возникновения общеклассовой частной собственности, выступавшей в форме государственной, и, соответственно, превращения основного состава партийно-государственного аппарата в господствующий эксплуататорский класс… Этот новый политарный способ производства, имея много общего с тем, что с конца IV тысячелетия до н.э. существовал в странах Востока, в то же время значительно отличался от него. Материально-технической основой древнего политаризма было доиндустриальное сельское хозяйство. Новое политарное общество было, как и капиталистическое, индустриальным.… Само развитие капиталистических отношений создало возможность появления политарного общества нового типа. В последней трети ХIХ в. начали возникать монополистические объединения капиталистов, которые имели тенденции к укрупнению… Несколько позднее стала проявляться еще одна тенденция — сращивание монополий с государством, соединение их в единый организм. Логическим завершением… было бы появление такого монополистического объединения, в состав которого входили бы все представители господствующего класса и которое совпадало бы если не со всем государственным аппаратом, то, по крайней мере, с его верхушкой. Иначе говоря, появление индустрополитарного общества».

В конкретной ситуации России «высокий уровень монополизации промышленного производства и государственного регулирования экономики… способствовал формированию в ней политаризма не столько аграрного, сколько индустриального типа»[12].

4. Номенклатура: чем сердце успокоится?

По главному критерию — отношению к власти и собственности — подавляющее большинство населения СССР во второй половине ХХ в. делилось на два класса-сословия, но это не «рабочий класс» и «колхозное крестьянство», а 1. бюрократия («номенклатура», «аппарат», «класс политаристов» по определению Ю.И. Семёнова) — корпоративный собственник государственных средств производства (включая колхозы) и 2. наемные работники этого самого государства. За пределами основной схемы оставались специфические группы, либо отставшие от времени, либо несколько его обогнавшие. Это заключенные (близкие по статусу к рабам: срочное рабство и рабство за преступление в древности были широко распространены) и «фарцовщики» — полукриминальная недо-буржуазия.

Не следует смешивать бюрократию как класс с бытовым представлением о бюрократизме, которое оказало влияние на перестроечную публицистику: у нас, мол, 18 миллионов «аппаратчиков»! Муниципального клерка, не имевшего никаких властных полномочий и получавшего меньше, чем рабочий на заводе, никак нельзя отнести к высшему классу. Но к нему, безусловно, принадлежала верхушка «творческой интеллигенции», например, академик И.Е. Тамм, каким он описан в прекрасных воспоминаниях Валерия Сойфера: «у меня есть в банке открытый счет: правительство открыло его для нескольких физиков, и я могу брать с него, сколько хочу» (Континент, № 113, с. 240).

В многотомной Истории России (Институт Российской истории РАН) указана такая численность «класса управляющих» в 70-е годы: «500-700 тыс. человек, а вместе с членами семей — порядка 3 млн., т.е. 1,5% всего населения»[13].

Историческую судьбу этого класса предсказал один из его основоположников — председатель Реввоенсовета, а потом изгнанник и главный «враг народа» Л.Д. Троцкий.

Вот как воспроизводит ход его мыслей в середине 30-х годов известный биограф Троцкого Исаак Дойчер:

«Что касается социального баланса сталинистского государства, продолжал Троцкий, то он непрочен.… Группы менеджеров не будут постоянно удовлетворяться потребительскими привилегиями. Рано или поздно они попытаются сформироваться в новый имущий класс, экспроприируя государство и становясь владельцами-акционерами трестов и концернов. “Привилегии имеют лишь половину цены, если их нельзя оставить в наследство детям. Но право завещания неотделимо от права собственности. Недостаточно быть директором треста, нужно быть пайщиком. Победа бюрократии в этой решающей области означала бы превращение ее в новый имущий класс”.… Превращаясь в новую буржуазию, бюрократия, следовательно, по необходимости вступит в конфликт со сталинизмом» (выделено мною — И.С.).

Интересно, что книга Дойчера «Пророк в изгнании» («The Prophet Outcast », London, 1963) в русском переводе получила более обтекаемое название: «Троцкий в изгнании». Даже при М.С. Горбачеве Политиздат не осмелился назвать «пророком» человека, который на протяжении десятилетий был пугалом (и снова стал им в 90-е годы). Но и сам И. Дойчер оценивал вышеприведенное пророчество Троцкого как необоснованное: «события опровергли гипотезу о превращении бюрократии в новый имущий класс…»[14].

Нужно было подождать еще лет 20.

Проиллюстрируем теоретические выкладки конкретным примером[15].

Дед автора этих строк руководил крупным предприятием (пароходством) в одном из областных российских городов. Вот собственность, которой он мог в 70-е годы похвастаться перед рядовыми гражданами:

1. 3-комнатная квартира в доме, где аналогичные 3 квартиры занимали его подчиненные; 2. Автомобиль — старая «Волга»; 3. Типовой гараж в ГСК; 4. Моторная лодка и эллинг, тоже типовой, в соответствующем товариществе; 5. Участок (6 соток) с одноэтажным деревянным домиком (веранда, комната и кухня) в садовом товариществе своего предприятия, всё — точно такое же, как у подчиненных.

Значительным достижением в конце 70-х годов стал обмен квартиры на новую, тоже 3-комнатную, но в «элитном» доме, где жили партийные работники и генералы. Однако попытка купить новую машину, а старую передать сыну (соответственно, моему отцу), привела к тому, что на деда написали жалобу в Народный контроль, и коллеги по обкому партии объяснили ему, что он ведет себя нескромно. Сделку аннулировали, автомобили возвратились на свои места, и дед так до конца своих дней и ездил на старой «Волге».

Вот что получил ответственный работник от государства, которое защищал на войне и которому потом организовал на пустом месте — буквально на пепелище — два процветающих пароходства. В конце 80-х годов в обществе широко обсуждалась «коррупция при Брежневе». Действительно, тот стихийный даосизм, который исповедовал Леонид Ильич — управлять так, чтобы ничего не менялось, в том числе и руководящие кадры, — способствовал разложению бюрократического аппарата, и в этом смысле Брежнев создал серьезные предпосылки для последующих «реформ». Но именно предпосылки. На фоне ельцинской «Семьи»[16] шалости брежневской дочки — детские шалости в прямом смысле слова. Советская коррупция носила скрытый (как ей и было бы положено в «цивилизованной» западной стране) и очаговый характер, т.е. она поражала определенные ведомства (торговля, «популярная музыка») и регионы, но не общество в целом. Основная масса бюрократии жила именно так, как конкретный начальник, чью имущественную декларацию мы вам только что представили.

Общаясь с иностранными коллегами, наше начальство не могло не сопоставлять свой уровень жизни с жизнью тех, кто руководил аналогичными предприятиями на Западе. Дома, машины, холодильники, возможность (или невозможность) передать все это детям. Этнографические наблюдения были безопасны для системы, пока у руля оставалось поколение, обязанное советской власти буквально всем, выигравшее под ее знаменами величайшую в истории войну и принимавшее всерьез ее идеологические догмы. Но старых бюрократов естественно и неизбежно сменяли «мальчики-мажоры» из песни Юрия Шевчука:

«Им хочется, бедным, в Майами или в Париж.
А Уфа, Свердловск — разве это престиж?»…

5. Средний класс и третья сила

Приглядимся внимательнее к «подлому» сословию — к рядовым советским гражданам. Хрущевские реформы сильно ограничили сферу распространения принудительного (рабского или крепостного) труда. Теперь и в городе, и в деревне господствовал труд наемный. Право по собственному выбору менять место работы на то, где тебе больше заплатят и создадут лучшие условия, — фундаментальное право человека, которое лежит в основе всех современных прав и свобод. Оно подрывало древние устои политархии — и неизбежно вело к росту благосостояния и самосознания трудящихся. В 60–70-е годы медленно, но верно в стране формировался своеобразный госкапитализм — и нечто вроде «среднего класса».

В современной социологической литературе этот термин сплошь и рядом употребляют именно для того, чтобы фальсифицировать реальную структуру общества. Никаким классом (с точки зрения строгого определения слова «класс») «средний класс» не является. Но в конкретной истории мы вынуждены пользоваться, наряду со специфической терминологией, и такими обтекаемыми формулировками, как, например, «верхи» и «низы», которые применимы и к современной Франции, и к римской Галлии. Таким же образом можно выделить и промежуточные слои. Писал же Ю.Я. Перепелкин о «средней прослойке» древнеегипетского общества, выделяя те периоды, когда ее численность и благосостояние росли:

«вместе с ремесленниками подняли голову и другие рядовые египтяне, в том числе разные мелкие служащие. Памятники их мы встречаем на каждом шагу»[17].

Более-менее обеспеченные и образованные слои советских трудящихся тоже «подняли голову». Они сознательно ориентировались на западные потребительские (и не только потребительские) стандарты, и по целому ряду показателей разрыв между Востоком и Западом был не так уж велик. С другой стороны, уравнительные идеалы, которые советская бюрократия унаследовала от революционеров-романтиков, да так и не смогла окончательно преодолеть, способствовали у нас стиранию классовых различий между нечиновным «средним классом» и номенклатурой не самого высокого полета. Зачастую они отдыхали на соседних (типовых) дачах, жили в стандартных квартирах (воспетых в фильме «Ирония судьбы»), ездили на одних и тех же машинах, записывали на одинаковые магнитофоны одни и те же песни Высоцкого, дети их сидели рядом за партами (кстати, ситуация в истории не столь уж редкая: вспомните «Семерых самураев» А. Куросавы или князя Мышкина, который жил совсем не по-княжески, а как нормальный разночинец).

Целый ряд факторов, прежде всего экономических, способствовал росту оппозиционных настроений в этой среде. В.Т. Рязанов указывает на середину 70-х годов как на рубеж, с которого начинается падение темпов технического развития — хотя по Индексу развития человеческого потенциала (синтетический показатель, применяемый ООН для сопоставления уровня развития разных стран) СССР в 1987 г. еще занимал вполне пристойное 26 место в мире (США — 19-е)[18]. «Застой» в экономике и шаманство в идеологии похоронили тот социальный оптимизм, которым были отмечены ранние героические утопии братьев Стругацких и «коммунарские» эксперименты С. Л. Соловейчика в педагогике. Молодежь запела «злые песни» (Б. Гребенщиков). Но мы должны правильно понять характер тогдашнего нонконформизма, чтобы лозунги и настроения последних лет не переносились в прошлое, в совершенно иную общественную атмосферу, и тогдашние кумиры не представали ярыми антикоммунистами, вроде нынешней В. Новодворской. На самом же деле у В. Высоцкого любимыми героями были «Ленин и Гарибальди», зрители Театра на Таганке «хохотом встречали сцену, где деятели Временного правительства высаживались на ночные горшки»[19], Б. Гребенщиков в самиздате 80-х годов называл себя «советским рокером»[20]. Предвыборный митинг 1989 г., один из тех, на которых формировалась «ДемРоссия», — над ним развевается красное знамя, лозунг: «Земля — крестьянам, фабрики — рабочим, власть — Советам на деле!»[21]. До самого конца последнего советского десятилетия — до самого своего конца! — демократическое движение не было ни антисоветским, ни антисоциалистическим. Правильнее всего определить его как антиноменклатурное. Люди выражали недовольство «буфетом, для людей закрытым»: монополиями и привилегиями номенклатуры (особенно высшей) во всех сколько-нибудь значимых сферах, от распределения квартир до искусства, где не закон, а личный вкус конкретного первого секретаря определял для миллионов горожан, какие песни им слушать и какие книги читать. К той борьбе с привилегиями, которая развернулась в конце 80-х, впоследствии попытаются приклеить афоризм П.П. Шарикова «все отнять и поделить», чтобы примитивизировать и опошлить эфемерную российскую демократию. На самом же деле требование «Долой привилегии!» — совершенно естественное, не случайно оно в той или иной форме повторяется во всех буржуазно-демократических революциях (французская началась именно с того, что высшим сословиям предложили заплатить налоги наравне с прочими гражданами). При этом главными идейными противниками оказывались — опять-таки совершенно естественным образом, — не романтические большевики из пьес М. Шатрова и из песен Б. Окуджавы, а новейшая генерация бюрократов, циники и взяточники, воспитанные брежневским «застоем» и в коммунизм верившие не больше, чем в Будду.

По-настоящему антисоветские лозунги и речи, исполненные враждебности не к конкретным правителям, а к собственной стране, впервые прозвучат на «тусовках» политических маргиналов («Памяти», «Демсоюза», прибалтийских ветеранов СС), но будут быстро подхвачены… Кем?

Тут-то мы и подошли к главному вопросу, который ставит перед историками Перестройка 1987–1991 гг. Легальное демократическое движение в политике вызвал к жизни М.С. Горбачев, когда через партийные СМИ обратился за помощью к широкой «общественности». Но в движении этом «смешались две натуры»: собственно демократия и то, о чем предупреждал Л.Д. Троцкий. Понятно, что речь идет о тенденциях не просто различных, но взаимоисключающих, антагонистических. Черный юмор истории заключался в том, что номенклатурная приватизация выросла из демократии как кукушонок из чужого гнезда. Б.Н. Ельцину не пришлось создавать собственной политической организации — все, что нужно, он получил в наследство от А.Д. Сахарова. Сейчас мы не будем углубляться в вопрос о том, насколько реален был демократический вариант — многоукладный «социализм с человеческим лицом» — и в какой именно модификации, шведской или китайской. Важно, что его подменили еще на стадии рассмотрения.

Весной 1991 г. в «Литературной газете» — интересная дискуссия о «третьей силе».

Владимир Соколов: «В действие вступает истинная третья сила — предприниматели.… Это очень серьезные люди, у которых лишь теперь развязываются руки (раньше именно их закон беспощадно карал за инициативу). И у этих людей весьма серьезные возможности, которые по ходу кризиса превращаются в инструменты реальной власти — дать или не дать сырье, товары, деньги, теперь и продовольствие. Социалистические служаки-плановики в этом сословии за шесть лет изрядно вывелись, а устояли умные, изворотливые, предприимчивые. Появились куда как напористые молодые рыночники вроде Артема Тарасова, да и “промноменклатура” стала иная — возьмите того же Владимира Каданникова, генерального директора ВАЗа» (Литературная газета, 17.04.1991, выделено мною — И.С.).

Читайте источники внимательно! Формулировка «в этом сословии» явно относится не к фермеру и не к мастеру, который тайно шил джинсы, а при Горбачеве попытался оформить это занятие через кооператив. «Очень серьезным предпринимателям», вышедшим из сословия «служак-плановиков», оказывается, выгоден кризис. Выгоден голод! Характерны и конкретные примеры для подражания, приведенные автором старой статьи, — в свете того, как в дальнейшем складывались биографии А.М. Тарасова и В.В. Каданникова[22].

Другой участник дискуссии в «ЛГ» Андрей Бунич писал примерно о том же, терминология отчасти совпадает: «предприниматели», «изворотливые».… Но эмоциональный фон несколько иной.

«Под консерваторами ныне понимают партийно-правительственный аппарат, ВПК, армию, КГБ. Но так ли однородна эта масса? Ведь некоторую ее часть уже смело можно именовать предпринимателями.… Эти люди, которые принадлежат к наиболее изворотливой и коррумпированной части бюрократии, всецело на стороне рыночных преобразований. Сегодня они от всей души выступают за ускоренную приватизацию, либерализацию цен, свободу торговли.… Они активнее всего в тех отраслях, которые связаны с легкими путями обогащения.… Очевидно, что особых умственных затрат такие комбинации не требуют.… Бюрократам-предпринимателям хотелось бы представить их конфликт с обществом как борьбу с темной и тупой силой реакции. На самом деле мы видим попытки малочисленной еще группы оборотистых дельцов, опьяненных первыми успехами в рыночной стихии, оттеснить другие слои гос- и партаппарата, другие иерархические структуры, чтобы захватить экономическую и политическую власть целиком» (Литературная газета, 5.06.1991, выделено мною — И.С.).

Естественно, подобную программу нельзя было провозглашать с митинговых трибун и по телевизору. Поэтому «третья сила» мимикрировала. Более-менее точно воспроизводила за недобитыми диссидентами их риторику, благо, это было нетрудно, и «тупая сила реакции» действительно давала о себе знать. Но для «изворотливых» комсомольских работников обычно был характерен показной, утрированный радикализм с выдвижением требований либо невыполнимых, либо вообще бессмысленных. Чем успешнее складывалась их прежняя карьера в ЦК или, например, на кафедре «организации и методов управления общественным производством», тем громче они теперь проклинали «коммунистов», прекрасно — не понаслышке — зная, что к реальным механизмам власти и собственности в СССР идеи Карла Маркса имели примерно такое же отношение, как Евангелие к феодализму.

Момент истины наступил, когда все права человека (вместе с экономикой и экологией) оказались подменены: в республиках — национализмом, в Москве — вовсе уж бредовым призывом к «независимости России» от некоего «Центра», то есть от самой себя. Единственный реальный смысл нового курса заключался в перераспределении власти и собственности от «союзной» бюрократической группировки к «российской», от ставропольского партийного лидера М.С. Горбачева — к его свердловскому коллеге Б.Н. Ельцину, от В.С. Павлова (бывшего министра финансов в правительстве Н.И. Рыжкова) к И.С. Силаеву (бывшему заместителю того же Н.И. Рыжкова в том же самом правительстве). А чтобы люди не понимали, что перед ними разыгрывается, сцену увешали разнообразными триколорами и антикоммунистическими лозунгами, один другого радикальнее.
6. «Захватить экономическую и политическую власть целиком…»

Из учебников по новейшей истории можно узнать, что после окончательной победы Ельцина над Горбачевым в Российской Федерации начались «рыночные реформы» — «переход к рынку, к легитимной частной собственности». Проводили их «реформаторские силы», «на первый план выдвигалась задача достижения макроэкономической стабилизации, т.е. равновесия между платежеспособным спросом (предприятий и населения) и товарным предложением», а самой характерной особенностью этих «реформ» оказался рост цен (даже не в 5-10 раз, как «прогнозировали реформаторы», а «в 100 и более»)[23].

Конкретные историки и экономисты могут по-разному (в зависимости от своих политических взглядов и зарплаты) оценивать эти события. Но общая схема вроде бы не вызывает сомнений. Все было именно так. Не правда ли?

Между тем, повышать цены пришлось бы в тот момент любому правительству. Б.Н. Ельцин, будучи еще в оппозиции, обличал такие замыслы со стороны Н.И. Рыжкова: «Переход к рынку в основном за счет народа, то есть это антинародная политика. Россия не должна ее принимать»[24].

«Дедушка российских реформ»[25] Е.Г. Ясин дал им такую характеристику: «Три ключевых слова — это “либерализация”, “приватизация”, “финансовая стабилизация”» (Знание — сила, 2001, № 5, с. 60). Но те же самые «три слова» звучали и в коммунистическом Китае, и в либеральной Чехии, и в Хорватии, где у власти оказалось что-то вроде нашего общества «Память».

А ведь у ельцинского «перехода к рынку» просматриваются характерные черты, действительно уникальные.

Первое — налоговая политика, которая началась при Е.Т. Гайдаре и целеустремленно продолжалась при его преемниках: конфискационное налогообложение отечественного производства.

Вот как она выглядела «снизу» — из заводской бухгалтерии. «В 1991 г. завод отчислил в виде налогов на медицину, армию, образование и т.д. 8,6% сумм от реализации… за прошлый год (1995 г. — И.С.)… 43,5%».

Оплата неизбежных услуг государственных монополий: за газ в 1991 г. уплачено 6,2%, в 1995 — 23,4%.

За электричество, соответственно, 3,9 и 13,1%.

«Любое производство предполагает самозатраты: сырье, запчасти, транспорт, ГСМ. На эти цели завод уменьшил расходы за 4 года на 10%, и они составили… 21,1%» (против 31,4% в 1991 г.)

С учетом этой экономии на зарплату рабочим АОЗТ «Северский завод “Кубань”» осталось: -1,5%. Минус полтора процента. (Человек труда, газета профсоюзов Кубани, 1996, № 9).

Юго-запад Москвы. НПО автоматики и приборостроения. Генеральный конструктор, Герой социалистического труда В.Л. Лапыгин: «Налоги составляют 80 процентов.… Вы не поверите, даже за спортивный комплекс на территории НПО мы отдаем арендную плату» (За Калужской заставой, 1997, № 17).

Пожалуй, самым разорительным стал «налог на добавленную стоимость», введенный 6 декабря 1991 года, почти день в день с Беловежским путчем:

«Объектами налогообложения являются обороты по реализации на территории РСФСР товаров (кроме импортных), выполненных работ и оказанных услуг». От налога освобождались «операции, связанные с обращением валюты, денег, банкнот…, а также ценных бумаг»; «видеопоказ»; «обороты казино, игровых автоматов» (Инструкция о порядке исчисления и уплаты налога на добавленную стоимость, п. 4, выделено И.С.)

В сумму, которую платил в кассу магазина покупатель отечественной продукции, включалось несколько НДСов (см. ту же Инструкцию, п. 41-б).

А чтобы стопроцентно гарантировать «финансовую стабилизацию», ноу-хау по налогообложению собственного производства дополнили освобождением импорта от таможенных платежей — через фиктивную «благотворительность». По подсчетам Н.П. Шмелева, в год организации с гуманными названиями получали от льготного импорта «порядка 5 — 6 миллиардов долларов. Для сравнения: все расходы России на науку — 150 миллионов» (Независимая газета, 15.07.2000). Когда Б.Н. Ельцин под давлением зарубежных кредиторов вынужден был свернуть таможенную благотворительность, казна — в которой как раз «не хватало денег» на детскую онкологию — компенсировала торговцам спиртным и сигаретами понесенные ими «потери», более 37 триллионов рублей, «эта сумма составляла половину запланированного секвестра», а «Порядок компенсации потерь, возникших при отмене льгот по таможенным платежам…» утвердил заместитель председателя правительства А.Б. Чубайс (Максимов В. Дача льгот в особо крупных размерах. // Новая газета, 1997, № 35).

Очень интересным образом взимался подоходный налог — в России он стал обратно прогрессивным. Наиболее обеспеченные 15% населения в 1996 г. заплатили со своих доходов 2,1%, а остальные граждане — 6,7% от совокупного дохода (Иванов В., Суворов А. Либеральные реформы и доходы населения // Независимая газета, 17.06.1997).

До сих пор многие всерьез рассуждают об «ошибках реформаторов». Помпезный сборник «Иное» открывался такими наукообразными рассуждениями:

«В настоящее время, как бы странно это ни звучало, отсутствует удовлетворительный ответ на вопрос, в чем состоит предмет российских реформ. Для монетаристской команды реформаторов, например, в качестве такового выступала денежная масса, совокупность ее потоков и узлов, в которых она производится и потребляется. Вне рамок этого чрезвычайно узкого (хотя и важного) аспекта социальной системы реформаторы не имели никаких теоретических моделей и действовали вслепую, чисто эмпирически. В результате достигнутый ими положительный эффект был сведен на нет деструктивными процессами по другим аспектам и подсистемам общественного организма»[26].

«Команду Гайдара» часто представляют отвлеченными теоретиками. Коржаков — Черномырдину: «Черномырдин прошел все ступенечки, от и до, Ельцин прошел. А эти все — студенты, аспиранты»[27].

Стереотип очень старый и очень прилипчивый. Одна из первых финансовых афер, на которых попались люди из окружения Б.Н. Ельцина (т.н. «дело о 140 миллиардах»), была расценена на Съезде народных депутатов именно как проявление «некомпетентности» (Советская Россия, 3.04.1991, с. 3).

Но поставим простой вопрос: ельцинские министры с научными степенями по экономике — неужели они действительно рассчитывали, что заводы обогатят бюджет, заплатив 80- (или даже 40-процентные) налоги? А инвалиды оздоровятся спиртом «Рояль» — ядовитым пойлом, которое завозится цистернами неизвестно откуда?

Рассчитывали — но просчитались. Ошиблись…

Не думаю, что у нас есть основания подозревать Е.Т. Гайдара, А.Б. Чубайса, А.П. Вавилова и др. гг. в клиническом идиотизме. Как всякие нормальные политики, они действовали в интересах своего класса — того социального слоя, который обеспечил их «хождение во власть». И действовали отнюдь не «вслепую», а на удивление последовательно и эффективно.

Не зря литературовед Андрей Немзер сравнивал Ельцина с Кутузовым: «глубинная приверженность Ельцина избранному им пути свободы рифмуется с верой Кутузова в то, что Бородинское сражение окончится победой» (Время, 5.01.2000).

Номенклатура всегда была неоднородна. Наряду с откровенными паразитами — идеологическими шаманами и комсомольскими мальчиками «чего изволите» — к ней принадлежали специалисты разных отраслей, «та часть госаппарата, которая не ввязывалась в дележку пирога, потому что была занята работой…».

«В прежней иерархии они были рабочими лошадками, больше отдавали государству, чем брали у него.… Эти люди имеют хозяйственный опыт, хорошую работоспособность и, что немаловажно, деловую честность. В хорошей экономической системе они, сплотившись, займут достойное место… Именно на их предприятиях сосредоточены лучшие кадры, оборудование, у каждого из них свои отлаженные связи в сфере снабжения и сбыта. Почему бы им бояться рынка?» — писал Андрей Бунич в уже знакомой статье 1991 г.

Зимой следующего, 1992 г. Дж. Кьеза стал свидетелем драматического противостояния внутри правящего класса:

« в Тольятти состоялось совещание, в котором участвовали т.н. «красные директора» и тогдашнее российское правительство в почти полном составе:… и.о. премьера Егор Гайдар, министры Шохин, Нечаев, Авен…. В президиуме сидели молодые, почти юные люди, только что покинувшие стены американских университетов, пропитанные рейгановско-тэтчеровским кредо, убежденные сторонники deregulation. И все зубры-директора говорили приблизительно одно и то же: мы поняли, что социализм умер… Но мы просим вас учитывать два ключевых вопроса. Первое: за нами стоят миллионы семей, которые мы не можем бросить на произвол судьбы. Второе: многие из представленных здесь предприятий могут достаточно быстро стать конкурентоспособными на мировом рынке… Мы готовы закрыть то, что надо закрыть, но скажите нам, пожалуйста, что нам сохранить, на что вы хотите нацелиться, чтобы способствовать росту производства в будущем. Я помню, какая скука была написана на лицах молодых людей, сидевших в президиуме…».

Потом, пишет Дж. Кьеза, «свободная российская печать» обрушила потоки ругани «на “красных директоров”. Их обвиняли в “бойкотировании реформы”, в том, что они были “гнездом консерваторов” и “поддерживали коммунистов”»[28].

А в экономике происходило все то, что мы описывали чуть выше в связи с налогами и таможенными льготами.

Серией хорошо продуманных мер директорский корпус и профсоюзы (которые при Горбачеве начали вспоминать о своем естественном предназначении) были поставлены на колени перед «молодыми людьми», не способными ни к какому полезному делу, кроме идеологической болтовни и «обращения валюты, денег, банкнот…, а также ценных бумаг» (предпочтительно — чужих).

Через 10 лет на Экспериментальном машиностроительном заводе имени Мясищева в Жуковском — совещание по космосу. Специалисты, которые работали над «Бураном», теперь будут делать аттракционы для богатых бездельников. Расстановка сил напоминает то, что наблюдал в Тольятти итальянский журналист. Но «производственники» разбиты и деморализованы.

«Выступающие делились на две категории: энергичные загорелые молодые люди и бледные интеллигенты предпенсионного возраста. Интеллигенты представляли тех, кто будет делать непосредственно сам «туристический аппарат».… Загорелые молодцы представляли тех, кто будет делать на аппарате деньги» («Буран в стакане воды» — Московский комсомолец, 19.03.2002).

Тех лидеров «реальной экономики» (потрясающий термин, не правда ли?), которые согласились играть по новым правилам, допустили к фуршету победителей. Их имена у всех на слуху. И в Большом Энциклопедическом Словаре вы найдете В.С. Черномырдина с В.Ф. Шумейко, но там нет В.З. Нечая — директора федерального ядерного центра (Челябинск-70), который застрелился, потому что не мог платить зарплату сотрудникам. Не найдется места в истории для «красных директоров», отправленных в отставку оффшорными «акционерами». Или просто убитых по подъездам.

Поэтому сегодня, оценивая события задним числом, легко можно прийти к выводу, что другого пути у России не было. Но в 1992 году «реформаторы» действовали так «радикально», не считаясь ни с какими потерями для страны и народа, именно потому, что перспектива, нарисованная Андреем Буничем, их действительно пугала.

«Производственников» закопали вместе с производством.
7. «Мурка» — реквием по среднему классу

Перечень уникальных «реформ» не исчерпывался налоговыми и таможенными.

Нельзя не вспомнить о т.н. «финансовых пирамидах», которые при полном содействии всех четырех ветвей власти «раскулачили» 20 миллионов «дорогих россиян»[29].

Главной особенностью приватизации (а также «финансовой стабилизации» по Ясину) стал не пресловутый ваучер, а свободный допуск оффшорных компаний. Подробнее феномен оффшора рассматривается в работе автора этих строк[30]. Здесь отметим главное: человек, который живет и работает в Кемерово (или в Москве, или в Лондоне), будет регистрировать свое предприятие на острове Науру только с определенной целью. Даже сугубо теоретически никакой другой цели невозможно придумать. «Рога и копыта», созданные специально для того, чтобы не платить налоги, вывозить валюту за рубеж и обманывать кредиторов, — это и есть наша «легитимная частная собственность».

Но особую роль в новейшей истории России сыграла «правовая реформа». Диссиденты в свое время требовали от правительства соблюдения его же собственных законов. Горбачевская Перестройка вдохновлялась идеей «правового государства». Но после августа 1991 г. тон газетной публицистики изменился.

«Товарищи дамы! Довожу до вашего сведения, что у нас в стране… произошла революция! Пока еще, к сожалению, не буржуазная, но уже демократическая.… Невозможно осуществить революцию с помощью законов и инструкций, господство которых именно и привело к ней» — ерничал Андрей Нуйкин (Московские новости, 15.09.1991).

Потом Е.Т. Гайдар призывал: «Забыв про все юридические тонкости и нюансы, покажем, что мы за новую Россию…» (Прямой эфир. Солидарность, 1993, № 8), а Е.Г. Боннэр сравнивала Конституцию с туалетной бумагой (Независимая газета, 21.04.1993).

Согласитесь, это не уточнение нюансов, а резкое и принципиальное изменение позиции. Стоит ли удивляться тому, что к середине 90-х годов легальная юстиция оказалась практически парализована? Кажется, впервые в истории наблюдалось обратное развитие от писаного права к обычному — при сохранении основных институтов городской цивилизации и в мирное время[31].

Революционеры 1917 года — те самые, на которых ссылался антикоммунист А. Нуйкин, — с удовольствием отменяли старое «буржуазное» право. Для чего? Чтобы заменить его новым, «пролетарским». Но «реформаторы» 90-х гг. не пошли по этому пути. Потому что в конце ХХ века невозможно было перед мировым сообществом легализовать законодательство раннефеодального образца — такое, по которому «бомонд» имеет права, а «население» — в основном обязанности. И борцы за «новую Россию» нашли остроумнейшее решение. В законе может быть написано все, что угодно. Северные надбавки, неприкосновенность личности, компенсации за плохую погоду. Но жизнь рядового гражданина определяется не тем, что написано, а нормами обычного права, то есть представлениями о политкорректности, которые разделяет большинство элиты. По отношению к приезжему в Москве установлен один уровень нормального (допустимого) произвола, по отношению к москвичу — другой. Право на то, чтобы тебя судили по закону (т.е. по тем актам, которыми правительство отчитывается перед иностранцами) превратилось в привилегию, как при Брежневе — право покупать товары в валютном магазине. А безнаказанные внесудебные расправы стали обратной стороной либеральной медали от ОБСЕ — «За отмену смертной казни».

Здесь мы подходим к проблеме, поставленной С.С. Говорухиным. Что такое «Великая криминальная революция»? Понятно, по каким соображениям министр-взяточник может поощрять другого вельможного казнокрада. «Узнаю брата Васю». Но почему «социально близкой» оказалась обычная уголовщина? Почему статью 77 тогдашнего УК «бандитизм» (очень грамотно составленную) вывели из употребления именно в годы жесточайшего криминального террора? Зачем понадобились специальные радиостанции, телевизионные программы, кинофильмы, а теперь еще и сериалы (на государственном ТВ), чья основная задача — вдалбливать криминальную субкультуру в молодые мозги? Почему восторги по поводу этой продукции выражают не пьяные подростки в подъезде, а либеральная, прости господи, «интеллигенция»?[32]

Во-первых, то, что И.В. Кормильцев назвал «союзом боярства и урлы против третьего сословия» — явление интернациональное[33]. В России оно приобрело особо злокачественные формы. Те, кого у нас называли «бандитами», не были бандитами в общепринятом понимании, это были своего рода феодальные дружины. Номенклатурно-олигархические группировки поручали им функции, которые нельзя было возложить на официальную милицию или ФСБ. Или, если феодальная аналогия, напоминающая об Илье Муромце и Ланселоте, кому-то покажется слишком возвышенной, подберем другую. Зондеркоманды «реформ». Жертвами убийц, для благозвучия переименованных в «киллеры» (ср.: «проститутка» = «путана»; «графоман» = «постмодернист»; «педераст» = «гей» и т.д.), становились представители элиты, нарушившие нормы обычного права, но все-таки острием своим «криминальная революция» оказалась направлена против «среднего класса» (он, если помните, является оплотом стабильности в «цивилизованном обществе», и его якобы очень не хватало России на старте «реформ»). Железом и кровью — пулями из-за угла и паяльниками, которыми пытали несговорчивых торговцев, — зондеркоманды искореняли по всей стране независимую экономическую инициативу.

На уроке по новейшей истории дети спросят: если, как написано в учебнике, в СССР был непропорционально развит ВПК, миллионы лишних работников обременяли нерентабельные предприятия тяжелой промышленности и разные конторы, то почему в новой, демократической России эти люди не занялись тем, чего не хватало экономике? Той же легкой промышленностью? Почему китаец, втайне от милиции занимавшийся каким-то ремеслом, в результате китайских реформ открыл собственную мастерскую, потом фабрику, а наш соотечественник в результате наших «реформ» поехал в тот же Китай или в Турцию за наихудшим барахлом, какое там только можно найти?

Ведь «челночный бизнес» имеет примерно такое же отношение к капитализму, как кабак к компьютеризации. Это не капитализм и не социализм, а просто дикость.

Теперь мы можем дать на сложные вопросы внятный и аргументированный ответ. Независимый производитель (как и кадровый рабочий на стабильном легальном предприятии) — это самостоятельное действующее лицо в экономике и политике. А «челнок» или «гастарбайтер» на московских стройках — бесправные рабы. Рыночный субстрат, копошащийся под ногами у хозяев жизни. Именно этим «челноки» и «гастарбайтеры» предпочтительнее.

Как, наверное, заметили читатели, слово «реформа» применительно к 90-м годам употребляется только в кавычках. По определению (см. тот же БЭС) это слово относится к преобразованиям прогрессивным, хотя бы в проекте. Реформа может потерпеть поражение (например, М.С. Горбачев или его вечный оппонент А.Д. Сахаров — видимо, все-таки не слишком удачливые реформаторы), но она не может увенчаться успехом по принципу «хотели как хуже — и сделали как хуже». Мы не называем Гришку Распутина церковным реформатором, хотя воздействие его на судьбы православия было весьма велико.

«Ярлыки “демократов” и “реформаторов”, часто применяемые к тем или иным элитным группировкам ельцинской эпохи, противоречат смыслу. Если мы примем ценности и цели, исповедовавшиеся низовым демократическим движением, за индикатор того, что значили реформы изначально для непривилегированных социальных слоев, тогда политика ельцинской эпохи представляет собой откат от этих реформ, или, выражаясь иначе, контрреформу» (выделено авторами)[34].

Даже либеральные эксперты признают, что конкретные результаты контрреформы сопоставимы с последствиями большой проигранной войны на собственной территории:

«за четыре года (1992 — 1996) валовой внутренний продукт в совокупности снизился на 28%. Для сравнения: за четыре года Первой мировой войны ВВП упал на 25%» (Илларионов А. И правительство, и оппозиция предлагают курс экономического падения // Известия, 11.12.1996.).

Политики, которые добились столь впечатляющих результатов, не были агентами влияния и не разваливали Россию по заданию ЦРУ. Они в принципе не имели ничего против российской промышленности. И с конца 90-х годов промышленность начала восстанавливаться, на прилавках появились отечественные товары. Но это стало возможно только после того, как над всеми отраслями, над заводами, фабриками, фермами (а также отделениями милиции и воинскими частями) установился контроль спекулятивного, паразитического капитала. Контроль не менее надежный, чем тот, который при советской власти имели обкомы и горкомы партии.

Таким образом, окончательно оформился новый правящий класс, наследник старой номенклатуры — точнее, тех ее слоев, которые сумели наиболее эффективно, не отвлекаясь ни на что постороннее, вроде чужих стариков или детей, конвертировать аппаратные полномочия и связи в твердую валюту.

Применимы ли к подобным ситуациям понятия из уголовного права? Когда Владимир Максимов выносил в заголовок своей знаменитой статьи о «реформаторах» слово «клептократия», он, как писатель, был прав (Правда, 3.06.1994). И в каждой конкретной житейской ситуации мы вправе осудить судью-взяточника, противопоставить настоящего ученого — составителю заказных «рейтингов» и т.д. Но если мы подходим к проблеме как исследователи, то должны учитывать, что уголовная юстиция невозможна вне государства. Когда хан Тохтамыш шел с Ордой на Москву, совершалось множество деяний, преступных не только по современным, но и по тогдашним понятиям, но вряд ли они воспринимались как преступления частных лиц. И проблема, наверное, заключалась не в наказании конкретного темника, который разграбил и сжег конкретную церковь, а в избавлении от Ига, в преодолении самой Орды как социального института, мешавшего людям жить и работать.
8. «Возрождение России» в разрезе

«…Страна нуждалась в появлении класса крупных собственников, которые стали бы финансовой опорой нашей условной демократии. Этот класс появился» (Александр Архангельский, Известия, 4.02.2002).

Авторы, находящиеся на содержании у вышеупомянутого класса, стараются уверить нас в том, что т.н. «предприниматели» и чиновники — две разные общественные группы.

«После победы Ельцина на выборах 1996 г., когда крупный российский бизнес впервые проявил себя как политическая сила, не допустил отмены демократических выборов и введения в стране чрезвычайного положения и, что самое главное, — обеспечил победу своего кандидата, госбезопасность определила для себя новое направление главного удара: российская деловая элита.… Появилось новое определение — “олигарх”, хотя и было очевидно, что даже самый богатый человек в России олигархом в буквальном смысле не является, так как отсутствовала главная составляющая олигархии — власть»[35].

На самом же деле ключевое звено нашей современной социальной структуры — то, что правящий класс един в двух лицах. Как мы уже отмечали, власть и собственность в принципе неразделимы, и на Западе тоже происходит сращивание бюрократии (в том числе международной) с крупным капиталом. Но там существуют и механизмы, которые защищают общество от слишком активного и разрушительного совместительства на верхних этажах. Главу канцелярии министерства финансов Франции Ж.Ш. Наури судят за то, что он поучаствовал в «бизнесе» известного Дж. Сороса (Коммерсант, 11.11.2002).

В России 90-х гг. в принципе невозможно определить, кем являются ведущие «реформаторы»: Р.А. Абрамович, П.О. Авен, Б.А. Березовский, А.С. Волошин, Б.Г. Федоров, А.Б. Чубайс, А.Р. Кох и др. — государственными служащими или «бизнесменами». В зависимости от обстоятельств они выступают то в одном, то в другом качестве, причем качества неразделимы и взаимосвязаны.

«Установлено, что Чубайс А.Б. уплатил налог в размере 517,2 млн. рублей. Доходы получены им в период, когда он на госслужбе не находился. Суть его предпринимательской деятельности — получение от коммерческой структуры беспроцентной ссуды и покупка на эти средства ценных бумаг. Чубайс А.Б. и другие лица, получив ссуды, объединили их и передали в доверительное управление ЗАО “Монтес аури” (именно эту контору, вылетев из вице-премьеров, возглавил соавтор Чубайса А.Р. Кох — А.М.), которое поручило коммерческому банку купить ценные бумаги. Выплаты по доходам ценных бумаг перечислялись на личные счета участников сделки» (Письмо из Генеральной прокуратуры, выделено мною — И.С.)[36].

В каждом конкретном деле, экономическом или уголовном, проявляется двойственность фигурантов. Откройте любую газету и читайте новости внимательно.

«Следствие расценило работу Саакяна как государеву службу, а на самом деле это была коммерческая деятельность. То же самое и с сотрудниками Госкомстата. Они признались, что получали деньги, но это не было взяткой, это была оплата работы, которую они выполняли» (Известия, 1.10.2002). «В новой ситуации группа акционеров во главе с г-ном Абрамовичем (обладающая большинством голосов), возможно, и не будет искать консенсуса с Анатолием Чубайсом…. Насколько я знаю, этой проблемой Анатолий Борисович уже озаботил своего соратника Алексея Кудрина» (Время новостей, 6.11.2002).

Кто из перечисленных «акционеров» губернатор, а кто министр?

Если две функции не совмещаются в одном лице (Б.Н. Ельцин, А.В. Руцкой, Ю.М. Лужков), они распределяются в семье, между родственниками.

Наконец, последняя модификация.

В.А. Гусинский «позвонил Евгению Вадимовичу Савостьянову, который в ту пору возглавлял управление ФСК по Москве и Московской области.

— Женя, выручай, за мной бандюки какие-то увязались. Приехали менты по моему вызову, ничего с ними не сделали, умотали. Надежда только на тебя, — кричал в трубку Гусинский. Его слова я привожу дословно, убрав только мат. Они взяты из радиоперехвата разговора. Женя, как верный пес, выслал хозяину на помощь группу захвата из московской ФСК» (выделено мною — И.С.)[37].

Судя по этой цитате, Гусинский — тот самый человек, у которого «отсутствовала главная составляющая олигархии — власть»: ведь он, в отличие от своего двойника-соперника Березовского, не утруждал себя приобретением официальных званий.

Нельзя не согласиться с Владимиром Прибыловским, одним из последних настоящих социологов в нашей стране:

«“Олигархи” бизнес-класса — нефтяные, газовые, медийные, колбасные, водочные — все назначены в великие капиталисты государством… Пресловутое “равноудаление олигархов от власти” буквально означает примерно то же самое, что “равноудаление хоккеистов от хоккея”»[38].

Та же ситуация воспроизводится на низовом уровне, с «олигархами» областного и районного масштабов. Предпринимателей, которые действительно что-то предприняли, можно по пальцам пересчитать[39]. Самостоятельный бизнес возможен на уровне отдельно взятого магазинчика или полукустарной фабрики — «не выше сапога».

Особое название для правящего класса, соединившего в себе два естества — бюрократическое и капиталистическое, — в литературе не устоялось. Может быть, будущие историки назовут его номенклатурно-финансовой олигархией. Численность этой олигархии (разных рангов и отраслевых специализаций) оценивают тоже по-разному, и в наших условиях довольно трудно предложить такую универсальную методику, которая позволила бы подсчитать то, что специально скрывается от подсчетов. В объективных исследованиях самой себя нынешняя элита заинтересована не больше, чем предыдущая. Заимствованный у западных экономистов прием — выделение 10% «наиболее богатых», которые потом противопоставляются 10% «наиболее бедных», —на мой взгляд, откровенно искусственный. Согласно официальным декларациям, П.П. Бородин — небогатый человек, у него нет ни квартиры, ни дачи, ни гаража, в который он мог бы поставить «Волгу» — единственное свое достояние, В.П. Шанцев ездит на «Москвиче», а С.В. Кириенко вообще ни на какую машину не заработал[40]. Поэтому оценки носят ориентировочный и весьма приблизительный характер. Та, что приведена у Ю.И. Семёнова: «1,5 % населения страны владеют 57% всего национального богатства»[41] совпадает с данными о старой советской номенклатуре (см. выше гл. 4).

Что же касается вопроса, поставленного в начале статьи, то на него уже можно дать вполне определенный ответ. Социально-экономическая природа нашего правящего класса такова, что т.н. «коррупция» (купля-продажа властных полномочий) — не уголовно-наказуемое отклонение, а нормальный механизм, обеспечивающий изъятие прибавочного продукта и «справедливое» его перераспределение между героями светских хроник.

Далее — спускаемся вниз по ступенькам социальной иерархии.

Мелкая буржуазия — те, кто на собственном горбу поднял легкую промышленность Турции и уберег часть выручки от рэкетиров в погонах и без погон. Вопрос о существовании в России средней буржуазии отдельно от бюрократии можно оставить как дискуссионный.

Наемные работники. Из их аморфной массы в очередной — кажется, уже в третий раз — медленно и неуверенно выделяется «средний класс». Сейчас его судьба связана с механизмами, обеспечивающими перемещение денег, настолько больших, что некоторая часть перепадает и тем, кто работал, в первую очередь прислуге — в широком спектре от собачьего парикмахера до «рок-музыканта», выступающего по ночным кабакам. Этим занимается, например, группа АКВАРИУМ, вчерашние властители дум.

В 90-е годы, в отличие от 80-х, даже верхняя (более образованная и зажиточная) прослойка непривилегированного «электората» разобщена, деморализована и катастрофически не способна к осознанию собственных интересов. Она повторяет на кухнях то, что спущено сверху через «ящик», читает то, что положено читать, верит в любую ахинею, от «экстрасенсов» до «постмодернизма», а голосует так же послушно, как пенсионеры из сельской глубинки.

В низших слоях того же сословия — люди, которые вообще не голосуют. Бесправные «гастарбайтеры». Только у нас, в отличие от Германии, этим словом называют не настоящих иностранцев, а своих же соотечественников по «бывшей» Родине. За нищенскую плату мужчины строят образцово-капиталистическую Москву, а женщины зарабатывают раннюю смерть от нефрита, торгуя на свежем воздухе (зимой, в лютые морозы) сосисками или стиральным порошком. Для данной категории разработана отдельная система унижений в РЭУ и отделениях милиции. Зато сытая столичная «интеллигенция» может нанять дешевую прислугу, это, с ее «интеллигентной» точки зрения — одно из достижений нашего времени, а время, как отметил кинокритик Д. Дондурей, у нас «замечательное, очень важное, раскрепостились гигантские ресурсы свободы» (Что делать? ТВ «Культура». 12.11.2002).

Возможно, прислугу (как «ресурс свободы» для хозяев) стоило бы даже вынести в отдельный класс-сословие, а название для него подобрать из учебника по истории Средних веков.
Эпилог

Многие проблемы, от розничной торговли до, прости господи, «образовательной реформы», связаны с описанной выше социальной структурой. Не понимая ее объективной природы (или не желая понимать, как это делает большинство «социологов», опять же в кавычках), мы обречены на постоянную, по кругу, подмену понятий, и не только ничего не решим в окружающей нас жизни, но не сумеем даже сформулировать вопрос.

А есть ли у нас шанс что бы то ни было решить?

Перспективы отечественного «паракапитализма» (Ю.И. Семёнов) могут быть связаны с богом Хроносом: если не сами «новые русские», то их дети когда-нибудь почувствуют себя легитимными, следовательно, ответственными собственниками — как викинги, осевшие на завоеванные земли. И у нас установится нормальный капитализм. Проблема в том, что подобный переход, во-первых, не обязателен — бывало в истории и так, что корпорацию захватчиков-разрушителей исправляла только братская могила. Во-вторых, он требует времени. Внук Рюрика Святослав, хоть и носил славянское имя, но грабежом чужих земель интересовался куда больше, чем обороной собственных. А мы живем не в Х веке, и нам не стоило бы рассчитывать на правнуков. За пару десятилетий можно отстать навсегда не только от Китая, но и от Вьетнама с Лаосом.

Многие завсегдатаи Шереметьева-2 уповают на «облагораживающее» влияние Запада. Действительно, в США и Западной Европе есть много такого, чему стоило бы поучиться, но усвоение социального опыта происходит не автоматически, прямо пропорционально интенсивности контактов. Будь это так, Гаити и Доминиканская республика уже показывали бы нам пример благополучия. А в сознательном культивировании на российской почве того, что поколения западных трудящихся отвоевали у своего правящего класса (социальные гарантии, муниципальное самоуправление, контроль за бюрократией и пр.), наш правящий класс категорически не заинтересован. Кроме того, после окончания Холодной войны на единственном полюсе однополярного мира наблюдаются некоторые перемены общественного климата, — как образно заметил Махатхир Мохамад, «мы уже не видим дружелюбного лица капитализма» (Независимая газета, 29.12.1998). Может быть, эти перемены не скоро почувствует на собственной шкуре европейский обыватель, но «сырьевым придаткам» они не обещают ничего хорошего.

Наконец, надежды на личность В.В. Путина. Популярность президента в народе связана именно с тем, что он «пересмотрел результаты реформ» на самом болезненном, кавказском направлении — ликвидировал криминально-ваххабитский оффшор, с которым сотрудничали московские олигархи. Многие «птенцы гнезда Борисова» обиделись на нового президента.

«Я думаю, здесь не власть восстала на энтэвэшное канальство, а как раз само канальство стало восставать на то, что робко начало утверждаться во власти» (из выступления Вадима Царева в дискуссии по известному «делу НТВ» (НГ-сценарии, 10.06.2001).

Действительно, «либеральная интеллигенция» ругает Путина прицельно за то, в чем он не похож на Ельцина. То есть за то немногое, что заслуживает похвалы. В приведенной цитате я выделил бы слово «робко» (в стенограмме оно повторяется несколько раз). Начиная с фараона Эхнатона история знает немало примеров, когда самодержавный правитель (а Путин по характеру своей власти, конечно, ближе к монарху, чем к президенту Франции) вступал в конфликт с элитой, с тем слоем, который возвел его на престол, — и выходил победителем. Но чтобы «революция сверху» увенчалась успехом, она должна иметь социальную базу, включая какую-то часть правящего класса (повторяющийся сюжет: служилые люди против знати), и внятное идеологическое обоснование. Наверное, «энтэвэшное канальство» было право, когда увидело в новом президенте угрозу для гнилостного режима 90-х гг. Но есть ли у Путина ресурсы, чтобы не «робко», а всерьез посягнуть на социально-экономические устои этого режима? 10 лет правящий класс подвергался непрерывной чистке, слой за слоем устранялись не только те, чья политическая благонадежность вызывала сомнения, но просто люди, имевшие какие-либо взгляды на что бы то ни было, кроме долларов в собственном кармане. Люди, сохранявшие какие-то, пусть самые элементарные, представления о морали и служебном долге. Возьмем отрасль управления, которая у каждого перед глазами. Ведомство пропаганды в 1995 году по всем телеканалам глумилось над собственной армией и рекламировало Шамиля Басаева. Конечно, это ведомство можно превратить в оплот патриотизма. Под угрозой отлучения от «рекламной» кормушки его сотрудники будут пропагандировать что угодно, хоть идеи чучхе. Но можно ли таким сотрудникам доверять? Если судить по результатам социального эксперимента, поставленного в этом году организацией «Идущие вместе», значительная (видимо, преобладающая) часть элиты по-прежнему и с удовольствием играет на понижение нравственного и интеллектуального уровня[42]. Что касается альтернативной идеологии, она же «национальная идея», достижения в этой области пока ограничиваются фильмом «Брат-2» и канонизацией одного из самых бездарных правителей в истории России.

Но это все, как говорил герой Р.Л. Стивенсона, «дела королей».

А что делать людям, принадлежащим к совсем другому, не «политическому» классу? К сожалению, они мало что могут изменить в современной общественной ситуации. У нас был шанс, предоставленный Горбачевым в 1987 году, но мы сами его променяли на чечевичную похлебку в фирменном антикоммунистическом соусе из буфета свердловского обкома КПСС. Теперь поезд ушел, точка бифуркации пройдена. Но если мы не в силах изменить общественный строй, то можем, по крайней мере, не поддерживать его собственной ложью. Можем не стесняться бедности: ведь не стеснялись ее в 1983 году, когда Гребенщиков с гордостью пел: «Я инженер на сотню рублей, и больше я не получу…». Или нынешнее богатство намного честнее тогдашнего? Можем презирать интеллектуальных прихлебателей — откормленные физиономии, мелькающие по телеканалам с дежурными речами про гигантские ресурсы свободы. Можем им не поддакивать. Можем не повторять ахинею про «массы», которые якобы «свободно выбрали» себе в духовную пищу убогий, отупляющий суррогат. Можем не покупать детям журнал «Fool girl» (чтобы дети ненароком оттуда что-нибудь не «выбрали»). И сами можем оторваться на некоторое время от чтения Акунина, чтобы зайти на сайт VIVOS VOCO[43] и скачать оттуда пару-тройку хороших научных статей, в том числе по истории. Все это не изменит нашего социального статуса: по отношению к тем, кто проносится мимо нас на большой иномарке за очередной «беспроцентной ссудой», мы останемся людьми второго сорта.

Но мы останемся людьми.

2003 г.

Опубликовано в журнале «Континент», 2003, №115

========================================================================Примечания:

1. Лурье О. Украденная Россия. М., Новая газета, 2002, с. 137.

2. Если кто подзабыл конкретные обстоятельства — см. источник: «Вам ключи от сейфов с долларами? Пожалуйста!» — отчет о пресс-конференции в Государственной думе с приложением документов, включая объяснения задержанных и того банковского работника, который выдавал им деньги из сейфа Департамента иностранных кредитов и внешнего долга // Правда, 27.06.1996. Факсимиле двух документов из этой папки: Коржаков А. Борис Ельцин: от рассвета до заката. Интербук, 1997, с. 455-456.

3. См. обзорную статью: Смирнов И. Наука в сослагательном наклонении // Русский журнал, 25.10.2001.

4. Зимин А.А. Правда русская. М., Древлехранилище, 1999, с. 209.

5. Соколов Я.В. Граждановедение. Для учащихся, их родителей и учителей. 5 класс. 6 класс. М., Гражданин, 1997.

6. Макконнелл К.Р, Брю С. Л. Экономика. М., Республика, 1995, т. 1, с. 37-38.

7. Медведев Р.А. Личность и эпоха, кн. 1. М., Новости, 1991, с. 151.

8. Скобов А.В. История России, 1917–1940. СПб., Иван Федоров, 2001, с. 376-377.

9. Официальные итоги «дискуссии об азиатском способе производства» —см.: Никифоров В.Н. Восток и Всемирная история. М., Наука, 1977.

10. Мигдал А.Б. Отличима ли истина от лжи?

11. Скобов А.В. Цит. соч., с. 376, 25.

12. Семёнов Ю.И. Философия истории. М., Старый сад, 1999, с. 245-246; 251; 280-281.

13. История России, ХХ век. М., АСТ, 1999, с. 571.

14. Дойчер И. Троцкий в изгнании. М., Издательство полит. литературы, 1991, с. 352-354.

15. Возможно, ссылка на личные (семейные) наблюдения покажется некорректной. Однако выше мы уже отмечали дефицит «объективной» (статистической) информации о советском правящем классе. И не только о советском. Весьма уважаемые авторы описывали образ жизни различных классов в прошедшие эпохи на основе мемуарных источников и художественных произведений. Поэтому приведенную здесь имущественную декларацию можно рассматривать как фрагмент источника — неопубликованных мемуаров автора этих строк.

16. Лурье О. Цит. соч., с. 48-51, 131-146 и др.

17. Перепелкин Ю.Я. История Древнего Египта. СПб., Летний сад, 2000, с. 187-188.

18. Рязанов В.Т. Кризис индустриализма // Постиндустриальный мир и Россия, ИМЭМО РАН, УРСС, 2000, с. 510-513.

19. Смелянский А. Предлагаемые обстоятельства из жизни русского театра второй половины ХХ века. Артист. Режиссер. Театр, М., 1999, с. 95.

20. Гребенщиков Б. Интервью А. Матвееву. АКВАРИУМ, 1972-1992. М., Алфавит, 1992, с. 144.

21. Огонек, 1989, № 13, 1-я стр. обложки.

22. См.: Кислинская Л. Тарасовские миллионы. О том, как известный предприниматель «обул» Россию // Советская Россия, 5.10.1991; Белых В. Артем Тарасов в Стамбуле, а 27 миллионов долларов неизвестно где // Известия, 11.11.1991; Докучаев Д. Обманутые вкладчики против автомобильного альянса // Известия, 12.02.1998.

23. История России, ХХ век. Цит. соч., с. 596-599.

24. Стенограмма съезда народных депутатов РСФСР // Советская Россия, 27.05.1990, с. 6.

25. Кто есть кто в России. М., Олимп, Эксмо-пресс, 1998, с. 757.

26. Чернышев С. Иное дано. Концепции российских реформ: от обзора к синтезу. // Иное. Хрестоматия нового российского самосознания. М., Аргус, 1995, с. 20.

27. Коржаков А. Цит. соч., с. 365.

28. Кьеза Д. Прощай, Россия! М., Гея, 1998, с. 49-51. Единственное уточнение: газета «Правда», откуда пришел в большую политику Е.Т. Гайдар, издавалась не в Гарварде, а в Москве на одноименной улице.

29. Глинкина С. Особенности теневой экономики в России. // НГ-политэкономия, 1998, № 5.

30. Смирнов И. Либерастия, гл. 2-А «Экономика гоблинов».

31. Архангельский А. «Бригада» посткоммунистического труда // Известия, 19.10.2002.

32. См.: Смирнов И. Закон язычества. // Русский журнал, 29.05.2001.

33. См. Смирнов И. Либерастия, гл. 6.

34. Глинский Д., Реддавей П. Выигравшие и проигравшие. Рыночный большевизм как эпоха русской истории (1991–1998) // Независимая газета, 23.03.1999.

35. Литвиненко А., Фельштинский Ю. ФСБ взрывает Россию.

36. Цит. по: Минкин А. История приватизации. Пособие для писателей // Новая газета, 1997, № 48. См. также: Лурье О. Чукотский капитан // Новая газета, 2000, № 4; Токарева Е. Продавец подержанных фантиков // Общая газета, 1999, № 24; Китаев И. Банкформирование переходит в наступление // Новая газета, 2001, № 50; Новиченко И. Россия в offшорах // Общая газета, 2001, № 11 и др.

37. Коржаков А. Цит. соч., с. 286.

38. Прибыловский В. Кучмисты и безкучмисты // Независимая газета, 31.05.2001.

39. Пожалуй, самым известным был офтальмолог С.Н. Федоров, выдвинувшийся как предприниматель еще при Горбачеве, — и посмотрите, в каком направлении стало развиваться его предпринимательство при Ельцине: Маетная Е. Миллион за глаза // Московский комсомолец, 27.11.2002.

40. Перечень подлежащих опубликованию сведений о доходах… кандидатов на должность мэра и вице-мэра Москвы // Тверская, 13. 1999, № 51.

41. Семёнов Ю.И. Цит. соч., с. 294.

42. Имеется в виду эксперимент с «писателем» В. Сорокиным. См.: Смирнов И. Голубое кало // Русский журнал, 10.07.2002; Простиллигенция // Русский журнал, 29.07.2002.

43. VIVOS VOCO!

 

Метки: , , ,

Можно ли было реформировать советскую систему


Стивен Коэн

Из всех российских «проклятых» вопросов XX века один продолжает терзать нацию и в XXI веке: почему погиб Советский Союз или, как иногда выражаются националисты, «Великая Россия»? С декабря 1991-го российские ученые, политики и общественность не перестают спорить об этом, в то время как у большинства западных комментаторов уже готов ответ: советская система была нереформируема и, следовательно, обречена на гибель из-за присущих ей неисправимых дефектов.

Но, учитывая те исторические сдвиги в сторону демократии и рынка, которые произошли за шесть лет правления Михаила Горбачева в 1985—1991 годах и которые выходили далеко за рамки простой либерализации, допускавшейся самыми «оптимистичными» прогнозами некоторых советологов, была ли она действительно нереформируемой? Разумеется, в то время такой единодушной уверенности в этом не было. Западные правительства, включая США, практически до самого конца думали и надеялись, что руководство Горбачева может привести к реформированию Советского Союза. (Я должен подчеркнуть, что дело здесь не в реформаторской роли Горбачева, а в способности системы к фундаментальному изменению.) И если сегодня ученые-«пессимисты», вслед за большинством советологов, твердят, что советскую систему невозможно было реформировать и, следовательно, Горбачев потерпел поражение, то многие исследования, проводившиеся в годы «перестройки», считали само собой разумеющимся, что «системные изменения возможны в советском контексте». Один американский экономист, которому суждено было вскоре стать главным экспертом Белого дома по советским проблемам, даже выразился категорически: «Можно ли реформировать советский социализм? Конечно, можно, и он уже реформируется»[1].

ПОЧЕМУ ЖЕ ТОГДА так много специалистов, принадлежащих к разным поколениям и исповедующих разные научные убеждения, твердят начиная с 1991 года, что «СССР невозможно было реформировать», что он был «фундаментально, структурно нереформируемым», а выражение «советская реформа» вообще есть «словесное противоречие, как горячий снег», и, следовательно, Горбачев просто «не сумел реформировать нереформируемое»? И еще более непонятно, почему они так настойчиво утверждают, словно не желая возвращаться к этой теме, что на этот глобальный исторический вопрос «уже дан ответ»[2]? Понять их мотивацию непросто еще и потому, что сама эта формулировка — «врожденная нереформируемость советского коммунизма» — является одной из худших в литературе. В некоторых случаях объяснение являет собой простую тавтологию — как у того французского советолога, который не представлял, что «советская система может реформировать себя во что-то принципиально иное, не перестав при этом быть советской системой»[3]. Не принимая в расчет подобные образцы псевдоанализа, остановимся на четырех, слегка отличающихся друг от друга способах аргументации, обычно используемых различными учеными для доказательства нереформируемости советской системы.

Первый заключается в том, что «первородные грехи» Советского Союза — его аберрантная идеология, нелегитимный способ возникновения и совершенные преступления — превратили его в вечное зло и лишили спасительной альтернативы в виде способности к развитию. Советская система оказалась «слишком глубоко, фатально порочной, чтобы быть реформированной». За семь десятилетий советской истории, продолжают приверженцы этого взгляда, не произошло и не могло произойти никаких коренных изменений; система так и не произвела на свет ни настоящих реформ, ни настоящих реформаторов, а только, как в случае с горбачевской «перестройкой», «иллюзию реформируемости». Положить конец злу могло только тотальное разрушение системы в «экономический и социальный прах». Несмотря на видимость научной объективности, этот способ аргументации является по сути теологическим. Подобно большинству религиозных учений, он загоняет историю в узкие рамки манихейской интерпретации, с упорством отметая любые сведения или аргументы, которые в нее не вписываются[4].

Опровергнуть этот способ аргументации можно с его же позиций. Ни одна теологическая система в мире не предполагает подобного догматизма в отношении роли зла и путей избавления от него. Все они оставляют место для альтернатив и человеческого выбора. Кроме того, если первородный грех навечно лишает политическую или экономическую систему возможности избавиться от зла, то как тогда удалось рабовладельческой Америке превратиться в образцовую демократию? Можно ли с полным основанием и моральным правом утверждать, что изначальное советское зло было масштабнее, влиятельнее и больше противоречило провозглашенным государством ценностям, чем рабство в Соединенных Штатах? То рабство, которое Джон Адамс назвал «злом колоссальной величины», а нынешний американский президент признал одним из величайших преступлений в истории? В США 8 из 12 миллионов душ населения более 200 лет пребывали в полной рабской зависимости (а еще 12 миллионов, возможно, умерли во время транспортировки из Африки), и, как утверждают, «рабы представляли собой капитал более значительный, нежели любое другое национальное достояние, за исключением земли…». Похоже, нации и системы могут меняться. Недаром главный американский борец с советской «империей зла» президент Рональд Рейган всего через три года после начала горбачевских реформ заявил, что она перестала быть таковой[5].

Вторым, более распространенным способом аргументации является ссылка на то, что сама-де кончина Советского Союза доказала его нереформируемость — довод, основанный, по всей видимости, на предположении, что всякая смерть есть результат неизлечимой болезни. Это старая привычка советологии: читать — вернее, перечитывать — историю с конца, отталкиваясь от уже известного результата: «Оглядываясь назад, конечно, теперь мы понимаем, что историческая миссия Горбачева состояла не в том, чтобы победить, а в том, чтобы проиграть». Согласно еще одному мнению, «после краха Советского Союза кажется, что этот результат был неизбежен с самого начала». Похоже, даже искушенным специалистам трудно отказаться от убеждения, что любые эпохальные события предопределены некой железной логикой[6]. Но в таком случае настоящий анализ и объяснение случившегося становятся просто ненужными. Если результат неизбежен, то роль исторических сложностей, случайностей, альтернатив и прочих возможностей сводится к минимуму, если не к нулю.

Даже без учета того, что распад СССР был, возможно, наименее предсказуемым «неизбежным» крупным событием современной истории, «ошибочность ретроспективного детерминизма» или «склонности к запоздалым суждениям» также может быть доказана его собственными методами[7]. Многие из «детерминистов» подчеркивают «ошибочность» тех или иных действий Горбачева и предлагают свои рецепты, тем самым подразумевая, что советская реформа была бы успешной, действуй Горбачев иначе или будь на его месте другой лидер[8]. Подобная критика в адрес Горбачева неконструктивна, поскольку предлагаемые рецепты слишком противоречивы. Одни полагают, что ему следовало проводить реформу быстрее, другие — что медленнее; одни считают его недостаточно демократичным, другие — недостаточно авторитарным. Но все эти «если бы да кабы» по сути являются негласным признанием существования альтернатив, а значит, правомерности встречных предположений типа «что если бы…», опровергающих их выводы о нереформируемости советской системы и неизбежности ее краха.

Рассмотрим несколько таких встречных предположений относительно случайностей и альтернатив горбачевской реформы, обратившись к способу анализа, широко используемому в других областях исторического знания, но редко воспринимаемому серьезно в советологии.

По мнению большинства авторов, горбачевская политика ускоренной демократизации сделала его руководство более уязвимым, неспособным противостоять растущим экономическим трудностям и национальным беспорядкам. Его ошибка 1990 года, когда он не стал выставлять свою кандидатуру на всесоюзные президентские выборы, впоследствии лишила его легитимности, что особенно проявилось в 1990—1991 годах, когда он столкнулся с ростом популярности Ельцина как претендента на пост президента РСФСР. А сочетание антикремлевской политики Ельцина и августовского путча 1991 года привело к тому, что все усилия Горбачева удержать Союз от распада оказались тщетными.

Однако что, если бы Горбачеву удалось провести рыночные реформы до или вообще без всякой демократизации, — эдакая версия китайской модели, которая, как до сих пор полагают многие российские реформаторы, была бы наилучшим вариантом, — и если бы чернобыльская катастрофа 1986-го и армянское землетрясение 1988-го не опустошили союзный бюджет? Что если бы уже позже, как союзный президент — неважно, избранный всенародно или нет, — Горбачев применил бы силу (а он легко мог это сделать), чтобы пресечь национально-сепаратистскую деятельность в одной-двух союзных республиках? И что если бы он после отставки Ельцина в 1987 году отправил его в ссылку послом в далекую африканскую страну? Или в 1990—1991 годах перекрыл бы ему доступ к государственному телевидению, как впоследствии поступил Ельцин по отношению к своему коммунистическому оппоненту на выборах 1996-го?

С другой стороны, покусился бы Ельцин на союзное правительство, если бы сам был избран президентом СССР, а не РСФСР, что было вполне реально в 1990 году и на что он рассчитывал после поражения ГКЧП? А когда он вместе с двумя другими советскими лидерами в декабре 1991-го тайком отменял Союз, что если бы армия и другие советские силовые структуры, как и опасался Ельцин, выступили против? Что же до обреченной попытки августовского путча, то случился бы он, если бы Горбачев сместил со своих постов тех высокопоставленных партийных и государственных лидеров, которые уже отметились в попытке заговора против него несколькими месяцами раньше? И если бы США и страны «семерки» оказали существенную финансовую помощь реформам в СССР, как о том просил Горбачев в середине 1991 года, осмелился бы кто-нибудь в Советском Союзе выступить против него?

Таковы лишь некоторые из тех вполне закономерных вопросов, которые, однако, не учитываются в еще одном типичном объяснении нереформируемости СССР: «Система просто не приняла бы реформу». Ведущий свое происхождение от старой тоталитарной модели и существующий в разных версиях, этот аргумент базируется на двух главных предположениях: монолитный правящий коммунистический класс, или бюрократическая номенклатура, никогда не допустил бы никаких изменений, угрожающих его монополистическому господству, и потому «противился любым видам реформы». А поскольку «политическая система была выстроена в соответствии с тоталитарными требованиями… ее институты невозможно было приспособить для обслуживания плюралистических целей»[9].

Но эти предположения тоже оказались ложными. Все главные политические и экономические реформы Горбачева в решающий период 1985—1990 годов предлагались, обсуждались и ратифицировались верховными органами коммунистической номенклатуры: Политбюро, ЦК, Всесоюзной партийной конференцией, двумя партийными съездами. Эти органы даже проголосовали за отмену практики, обеспечивавшей их номенклатурное превосходство, — практики назначения на все важнейшие политические посты — в пользу выборов. И в процессе осуществления этих «плюралистических» реформ данные структуры сами раскололись, раздробились, стали плюралистическими, как и конституционная основа системы — Советы.

Это замечательное достижение приводит нас вплотную к излюбленному аргументу тех, кто настаивает, что Советский Союз не мог быть реформирован: советская система и демократия были «взаимоисключающими» понятиями, и, следовательно, первая не могла не умереть от второго[10]. Но даже если так, отсюда не следует, что система была абсолютно нереформируема: отсюда следует только, что ей была чужда демократизация, что, впрочем, тоже спорно. Сторонники этого аргумента полагают, что разрешенная Горбачевым еще до 1989 года относительная свобода слова, политической деятельности и выборов должна была заставить массовые антисоветские настроения — долгое время подавляемые и считающиеся атрибутом оппозиционного системе «гражданского общества» — смести всю систему как незаконную и заменить ее чем-то принципиально иным.

Неудивительно, что за это объяснение ухватились Ельцин и его союзники в конце 1991 года, когда сбрасывали с корабля истории горбачевскую «перестройку» и разбирали на части Союз. В работах многих западных ученых и специалистов, особенно американских, с тех пор утвердилось незыблемое мнение, что последние годы существования СССР были временем «нарастающей революции снизу», «подлинно народной», «народно-демократической революции». В соответствии с этим мнением, рядовые граждане страны Советов отвергли социализм, совершив «как бы массовое внутреннее дезертирство» и «величайшую в истории бескровную революцию с целью устранения советского режима»[11].

На самом деле никакой антисоветской революции снизу никогда не было, во всяком случае, в России. В 1989—1991 годах действительно можно было наблюдать рост народной поддержки демократических и рыночных преобразований, а также протестов против диктата КПСС, коррупции и злоупотреблений в партийно-государственном аппарате и экономического дефицита. Но объективные данные, в частности данные социологических опросов, показывают, что огромное большинство советских граждан (порядка 80 процентов, а по некоторым вопросам — еще больше) по-прежнему было против рыночного капитализма и поддерживало основополагающие социально-экономические ценности советской системы, в том числе государственную собственность на землю и другие экономические объекты общенационального значения, государственное регулирование рынка, контроль за потребительскими ценами, гарантию занятости, бесплатное образование и здравоохранение. Или, как выразился один российский историк, «подавляющее большинство населения разделяло идеи “социалистического выбора”»[12].

Еще более очевидной была общественная поддержка самого многонационального Советского государства, что подтверждается соответствующими данными. На беспрецедентном референдуме, состоявшемся в России и еще в восьми союзных республиках в марте 1991 года и охватившем 93 процента всего советского населения, 76,4 процента участников проголосовали за сохранение Союза — всего за 9 месяцев до его роспуска. То, что этот результат демократического голосования действительно соответствовал общественному мнению в России — центре предполагаемой народной антисоветской революции, подтверждается двумя обстоятельствами. Даже сам Ельцин поднялся к вершине выборной власти в Российской Федерации на волне всеобщего ожидания реформы, а не свержения советской системы. А роспуск Союза продолжал вызывать сожаление общества все десятилетие после 1991 года, и даже в начале XXI века около 80 процентов российских граждан не одобряли его[13].

Неверным является и утверждение, будто бы антисоветская «Августовская революция» предотвратила попытку государственного переворота, устроенного силовыми структурами с целью навести порядок в стране несколько месяцев спустя после референдума. Вопреки этому распространенному мифу, никакого «общенационального сопротивления» путчу не было. Даже в проельцинской Москве едва ли 1 процент граждан активно противостоял трехдневной танковой оккупации столицы, а в провинциальных городах, в сельской местности и за пределами Российской Федерации процент сопротивления был еще ниже. Остальные 99 процентов, по свидетельству авторитетного российского источника, «лихорадочно скупали макароны и делали вид, что ничего не происходит», или, как сообщал посол Великобритании, выжидали, желая «посмотреть, куда кошка прыгнет». Каковы бы ни были точные цифры, даже члены оппозиции путчу знали, «как мало народа» вышло на улицы поддержать их[14]. (Так, например, призыв Ельцина ответить на путч всеобщей забастовкой не нашел отклика в массах.)

Итак, у нас не осталось больше теоретических или концептуальных оснований утверждать, что советская система была нереформируемой и, значит, как стало принято говорить, «обреченной» с самого начала горбачевских реформ. На самом деле, если тщательно изучить те перемены, которые произошли в Советском Союзе в период «перестройки» — особенно в 1985—1990 годах, то есть до того, как кризисы дестабилизировали страну, — то окажется, что система была замечательно реформируемой. Но для начала нам нужно точно представлять себе, что такое реформа и что такое советская система.

В УНИВЕРСАЛЬНОМ ПОНИМАНИИ, реформа есть не просто изменение, но изменение, которое ведет к улучшению жизни людей, обычно за счет расширения рамок их политической или экономической свободы — или того и другого вместе. Это не революция, не тотальная трансформация существующего порядка, а постепенные, пошаговые улучшения в широком историческом, институциональном и культурном измерениях системы. Утверждения, что «настоящая реформа» должна быть быстрой и полной, которые так часто можно встретить в работах советологов, вычеркивают из разряда «настоящих», к примеру, исторически значимое, но постепенное, проходившее в течение десятилетий расширение избирательных, гражданских и социальных прав в Великобритании и США, а также американский «новый курс» 1930-х годов. Следует к тому же помнить, что реформа не всегда и не обязательно означает демократизацию и маркетизацию, хотя в настоящее время это все чаще оказывается именно так.

В таком понимании исторически неверно утверждать, что советская система была нереформируемой, что у нее были только «неудачные попытки реформ»[15]. Новая экономическая политика в 1920-е годы существенно расширила экономическую и, в меньшей степени, политическую свободу большинства граждан СССР, а политика Хрущева привела к ряду положительных и долговременных изменений в 1950—1960-е годы. Многие западные специалисты явно полагают, что это был предел возможностей советских реформ, указывая на то, что даже проповедуемый Горбачевым демократический социализм был уже несовместим с оправдывающими систему антидемократическими историческими иконами — Октябрьской революцией и Лениным.

Но этому утверждению также не хватает сравнительной перспективы. Французы и американцы со временем изменили образы своих национальных революций, с тем чтобы они соответствовали современным ценностям[16]. Почему же российская демократическая нация не могла бы со временем простить Ленина и других основателей советской системы, которые все-таки были приверженцами демократии, хотя и подавляли ее? Простить как представителей своей эпохи, сложившихся под влиянием беспрецедентного до 1914 года насилия Первой мировой войны: ведь простили же американцы своим отцам-основателям их рабов. (Соединенными Штатами почти 50 лет руководили президенты-рабовладельцы, а не имевшие рабов сторонники рабства — и того больше; труд рабов использовался даже при строительстве Капитолия и Белого дома.) На самом деле подобное переосмысление роли Ленина и Октября к концу 1980-х годов уже шло полным ходом — как часть более широкого процесса «покаяния».

Для точного определения понятия «советская система» сначала, как и в случае с реформой, нужно отринуть все произвольные и неточные определения. Наиболее распространенным из них является отождествление советской системы с «коммунизмом» — как, например, в известной аксиоме «коммунизм невозможно было реформировать». Фигурирующий здесь коммунизм есть недоступное восприятию, ничего не значащее, выхолощенное аналитическое понятие. Ни один из советских лидеров никогда не заявлял, что коммунизм когда-нибудь существовал в его стране или где-либо еще, речь шла только о социализме. Слово «коммунистический» использовалось в названии официальной идеологии, правящей партии и обозначало заявленную цель; понимание этого термина зависело от конкретного руководства и менялось столь часто и столь существенно, что за ним могло скрываться практически что угодно. Так, Горбачев в 1990 году решил, что быть коммунистом значит «быть последовательно демократическим и ставить общие ценности превыше всего». Западные обозреватели могут не понимать разницы между абстрактным «коммунизмом» и полнотой жизни реальной советской системы, но советским (а впоследствии российским) гражданам она была ясна, и в этом они были солидарны с Горбачевым: «Коммунизм — это не Советский Союз»[17].

Чтобы дать точное определение и оценку советской системе, ее, как и любую другую, нужно рассматривать не как абстракцию или идеологический артефакт, а с точки зрения работающих компонентов, в особенности — базовых институтов и практик. Таковыми в западной советологической литературе принято считать: официальную и непреложную идеологию; особо авторитарную правящую коммунистическую партию; партийную диктатуру во всем, что имеет отношение к политике, с опорой на силу политической полиции; общенациональную пирамиду псевдодемократических Советов; монополистический контроль государства над экономикой и всей значимой собственностью; многонациональную федерацию или Союз республик, являвшийся в действительности унитарным государством, управляемым из Москвы.

Спрашивать, была ли реформируема советская система, значит спрашивать, можно ли было реформировать эти ее базовые компоненты или часть из них. Если не считать, как делают некоторые, что система была неделимым «монолитом» или что коммунистическая партия была ее главным и основным элементом, то глупо полагать, будто трансформация или замена некоторых компонентов привели бы к тому, что вся система перестала быть советской. Подобный логический подход не применяется в отношении реформ в других системах, и советская история также не дает для него оснований. Первооснова системы — Советы образца 1917 года были избранными народом многопартийными органами и лишь позже превратились в нечто другое. В экономике до 1930-х годов не было монополистического контроля и существовал рынок. А когда сталинский массовый террор, бывший в течение 25 лет основополагающим признаком системы, закончился в 1950-е годы, никто не сомневался в том, что система продолжала оставаться советской.

Советские концепции необходимых и приемлемых реформ внутри системы, возникшие к 1990 году, были весьма разнообразны, однако многие сторонники Горбачева и Ельцина пришли к убеждению, что они могут и должны включать в себя многопартийную демократию, рыночную экономику со смешанной формой собственности — государственной и частной — и подлинную федерацию республик. Эти убеждения и политическая история страны показывают, что, для того чтобы реформированная система продолжала оставаться советской или считаться таковой, в ней должны были в той или иной форме сохраниться четыре основных элемента: национальная социалистическая идея (хотя необязательно четко оформленная и всеми разделяемая), которая продолжала бы чтить память о событиях и людях 1917 года и том изначальном ленинском движении, которое до 1918-го называло себя социал-демократическим; система Советов как воплощение институциональной преемственности и конституционный источник политического суверенитета; государственная форма собственности в сочетании с частной в рыночной экономике и пакет социальных прав и гарантий (достаточно большой, чтобы экономика могла именоваться социалистической и при этом напоминала «государство всеобщего благосостояния» западного образца); союз России, по крайней мере, с несколькими советскими республиками, которых изначально было четыре, и лишь со временем их число выросло до пятнадцати.

ИМЕЯ ЧЕТКИЕ И НЕПРЕДВЗЯТЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ о сути вопроса, мы можем теперь постараться выяснить, какие из главных компонентов старой советской системы были действительно реформированы при Горбачеве.

В отношении официальной идеологии все достаточно очевидно. К началу 1990-х десятилетиями царившие жесткие догмы сталинизма, а затем ленинизма в основном уступили место социал-демократическим и другим прозападным «универсальным» убеждениям, которые мало чем отличались от либерально-демократических. То, что раньше считалось ересью, стало официальной советской идеологией, одобренной Съездом народных депутатов и даже очередным съездом КПСС. А главное, государственная идеология больше не являлась обязательной даже в таких некогда священных областях, как образование и официальная коммунистическая печать. «Плюрализм» убеждений, в том числе религиозных, был отныне официальным лозунгом момента и все более явной реальностью.

Эта реформа не была поверхностной или непоследовательной. Западные специалисты всегда обращали внимание на роль идеологии в советской системе, а некоторые даже считали эту роль определяющей. Это, конечно, преувеличение, но идеология действительно имела значение. Точно так же, как горбачевское радикальное «новое мышление» в международных делах проложило дорогу к реформированию советской внешней политики в конце 1980-х, снятие старых идеологических запретов было необходимым условием для осуществления глубоких преобразований внутри страны.

Следующей и еще более значительной реформой стала ликвидация монополии коммунистической партии в политической жизни, особенно в таких областях, как общественные дискуссии, подбор руководящих кадров и разработка политики. Масштаб этих демократических изменений был настолько велик уже к 1990 году — когда было фактически покончено с цензурой, утвердились свободные выборы, свобода политических организаций и создан настоящий парламент, — что некоторые западные ученые назвали их «революцией» внутри системы[18]. Сложившаяся при Ленине диктатура партии и та решающая роль, которую играли ее официальные представители на всех уровнях советской системы, в течение 70 лет (за исключением, по понятным причинам, периода сталинского террора) была краеугольным камнем советской политики. В «командно-административной системе», доставшейся в наследство Горбачеву, общенациональный партийный аппарат был главнокомандующим и всесильным администратором. Всего за пять лет картина коренным образом изменилась: система перестала быть ленинистской или, как сказали бы некоторые, коммунистической.

Это обобщение, однако, нуждается в уточнении. В огромной стране с ее культурным разнообразием политические реформы, родившиеся в Москве, были обречены иметь самые разные результаты: от быстрой демократизации в российских столичных городах и западных республиках Балтии до менее заметных изменений в среднеазиатских партийных диктатурах. Кроме того, уход коммунистической партии с политической сцены не был полным и окончательным даже там, где демократизация достигла значительных успехов. Насчитывавшая несколько миллионов членов, имевшая отделения практически в каждом учреждении и на каждом предприятии, обладавшая длительным опытом контроля над военными и другими силовыми структурами, огромными финансовыми ресурсами и привычным влиянием на граждан, КПСС оставалась самой внушительной политической организацией в стране. КГБ также не претерпел заметных изменений и оставался практически бесконтрольным, хотя политические заключенные были выпущены на свободу, права человека набирали вес, а сами органы безопасности сделались предметом все более пристального и растущего общественного внимания. Тем не менее процесс перераспределения власти, долгое время принадлежавшей КПСС, между парламентом, новым институтом президентства и ныне подлинно выборными Советами на местах зашел достаточно далеко. Горбачев не преувеличивал, когда заявил на съезде партии в 1990 году: «Пришел конец монополии КПСС на власть и управление». Процесс демонополизации покончил еще с одной старой чертой советской системы — псевдодемократической политикой. Широкий и разноголосый политический спектр, загнанный прежде в подполье, теперь пользовался почти полной свободой слова. Организованная оппозиция, десятки потенциальных партий, массовые демонстрации, забастовки, бесцензурные публикации — все то, что подавлялось и запрещалось в течение 70 лет, было узаконено и быстрыми темпами распространялось по стране. И опять Горбачев был недалек от истины, когда с гордостью заметил, что Советский Союз внезапно превратился в «самое политизированное общество в мире»[19].

Россия и прежде бывала глубоко политизирована (судьбоносно — в 1917 году), но никогда еще этот процесс не происходил при поддержке правящего режима или во благо конституционного правления. Конституционализм и законность вообще были характерными чертами политических реформ Горбачева. Законов и даже конституций в России было немало (как до 1917-го, так и после), но чего действительно там не было, так это конституционного порядка и реально ограниченной законом власти, которая традиционно концентрировалась в руках верховного руководства и осуществлялась посредством бюрократических указов (по некоторым подсчетам, в 1988 году в ходу было около 1 миллиона министерских указов[20]).

В этом состоит уникальность политических реформ Горбачева. Весь процесс перехода страны от диктатуры к неоперившейся демократии, основанный на отделении бывшего всевластия КПСС от «социалистической системы сдержек и противовесов», проходил в рамках существовавшей и постепенно совершенствовавшейся конституционной процедуры. Культура закона и политические традиции, необходимые для демократического правления, не могли возникнуть в одночасье, но начало было положено. Например, в сентябре 1990 года новоиспеченный Конституционный суд отменил один из первых президентских указов Горбачева, и тот был вынужден подчиниться[21].

Почему же при всех этих очевидных успехах так часто говорят о провале политических реформ Горбачева? Ответ, который обычно дается на этот вопрос, заключается в том, что КПСС, этот оплот старой системы, якобы оказалась нереформируемой. Это обобщение дважды неточно. Во-первых, оно приравнивает советскую систему в целом к КПСС, так что выходит, будто первое не могло существовать без второго; а во-вторых, рассматривает партию как единый, однородный организм.

К концу 1980-х КПСС, прошедшая в своем развитии долгий и непростой путь, представляла собой огромное государство, состоявшее из четырех связанных между собой, но при этом существенно различных, общностей: относительно небольшой руководящий орган — пресловутый аппарат, диктаторски контролирующий всю партию и, хотя и все меньше, собственно бюрократическое государство; назначаемая аппаратом, но более многочисленная и разнообразная номенклатура, представители которой занимали все важные посты в советской системе; примерно 19 миллионов рядовых членов, многие из которых вступили в партию по карьерным соображениям или из конформизма; и, как минимум, две скрывающиеся в тени тайные политические партии — реформистская и консервативная, зародившиеся в «монолитной» однопартийной системе в 1950-е годы. Естественно, что все эти компоненты КПСС по-разному реагировали на реформы Горбачева.

Был или не был реформируем партийный аппарат — а это около 1800 функционеров в центральных органах в Москве и еще несколько сотен тысяч на других уровнях системы[22], — едва ли имело значение, поскольку к 1990 году, благодаря политике Горбачева, он был лишен большинства своих прав и привилегий. (Особенно показательной в связи с этим была растущая оппозиция реформам со стороны Егора Лигачева — главного представителя партаппарата, некогда союзника Горбачева.) Главный штаб аппарата, Секретариат ЦК, фактически прекратил свою деятельность, партийные комитеты в министерствах были распущены или утратили влияние, а на более низком государственном уровне их власть перешла в руки избираемых Советов. В провинции этот процесс шел гораздо медленнее; толчком послужило обретение им официального статуса, когда полномочия, десятилетиями осуществлявшиеся ЦК и Политбюро, торжественно были переданы новому советскому парламенту и президенту. Контроль и влияние аппарата существенно снизились даже внутри самой партии, а в 1990-м его глава — генеральный секретарь, прежде выбиравшийся тайно партийными олигархами из своего числа, — впервые был избран открыто на общесоюзном съезде партии.

Возможно, Горбачев и продолжал бояться «эту паршивую взбесившуюся собаку», но аппарат, по сути, обернулся бумажным тигром. Столкнувшись с избирательными реформами, он пребывал «в состоянии психологического шока» и «в полной растерянности»[23]. По мере сужения его роли в системе и распада организационных структур представители аппарата пытались предпринимать какие-то шаги против Горбачева, но особого эффекта они не имели. Основные антиреформенные силы были сосредоточены в других местах: в экономических министерствах, в армии, КГБ и даже в парламенте. Как ничтожно мало значил теперь партийный аппарат, со всем драматизмом продемонстрировали августовские события 1991 года. Большинство центральных и региональных партфункционеров поддержало переворот, направленный против Горбачева, но, вопреки распространенному на Западе мнению, аппарат не организовывал этот переворот и, возможно, даже не знал о нем заранее[24]. У него не осталось власти и воли даже для того, чтобы воспротивиться запрету и роспуску КПСС и своему собственному роспуску после провала путча.

В отличие от аппарата, порожденный им класс коммунистической номенклатуры в большинстве своем пережил Советский Союз. Уже один этот факт обесценивает любые простые обобщения относительно его приспособляемости. Среди миллионов номенклатурных работников по всему Союзу было много представителей административной, экономической, культурной и других профессиональных элит, а значит — значительная часть среднего класса. Этот большой слой советского общества, хотя и состоял номинально сплошь из членов компартии и на этом основании был без разбора заклеймен, на самом деле, как и средний класс в других странах, имел внутреннее деление — по привилегиям, профессии, возрасту, образованию, географическому положению и политическим взглядам.

Поэтому говорить о нереформируемости партийно-государственной номенклатуры в целом бессмысленно. Даже представители ее верхушки абсолютно по-разному отреагировали на горбачевские реформы и разошлись в разных направлениях. В 1990 году их можно было встретить в любой части политического спектра — от левых до правых. Многие оказались в авангарде борьбы с «перестройкой». Но и почти все ведущие советские и постсоветские реформаторы 1980-х и 1990-х годов также вышли из номенклатуры, в том числе Михаил Горбачев, Борис Ельцин и многие из их окружения. После 1991-го представители старой советской номенклатуры составили основу политической, административной и собственнической элит посткоммунистической России; некоторые из них оказались даже среди тех, кого сегодня назвали бы «радикальными реформаторами». А представитель ее более молодого поколения, Владимир Путин, впоследствии стал первым президентом России в XXI веке.

Еще более неправомерно называть «нереформируемыми» 19 миллионов рядовых членов коммунистической партии. Большинство из них по своему положению в обществе и политическим взглядам мало чем отличалось от беспартийных советских граждан, и в «перестроечные» годы члены КПСС вели себя по-разному. К середине 1991-го около 4 миллионов человек вышли из партии — в основном из-за того, что членство утратило всякий смысл. Среди оставшихся было «молчаливое большинство», но были и активные сторонники политики Горбачева, которые поддерживали его с самого начала и вели на местах борьбу против партаппарата. Помимо этого многие стали социальной базой для антиперестроечного движения, формировавшегося внутри партии и за ее пределами.

Действительно важным является вопрос о том, могла ли из КПСС или на ее основе возникнуть полноценная, конкурентоспособная парламентская партия как часть реформированной советской системы. За широким понятием «партия» в разные периоды ее 80-летней истории скрывались совершенно разные феномены: подпольное движение в царской России; успешная, пользующаяся поддержкой избирателей партия в революционном 1917 году; диктатура, но с элементами открытой фракционной борьбы по вопросам политики и власти в годы нэпа; изрядно поредевшая, запуганная бюрократия в сталинские 1930-е; милитаризованная структура, инструмент борьбы с немецкими захватчиками в годы войны; набирающий силу орган олигархического правления в послесталинские 1950—1960-е годы и неотъемлемая часть бюрократической государственной системы к началу 1980-х.

И теперь, после всех этих трансформаций, Горбачеву понадобилась еще одна: чтобы партия или значительная часть ее стала «нормальной политической организацией», способной побеждать на выборах «строго в рамках демократического процесса»[25]. Достижение этой цели повлекло за собой последствия, которые он, возможно, не вполне предвидел, но которые в конце концов принял. Это означало политизацию (или реполитизацию) советской компартии, что Горбачев и начал делать в 1987 году, когда призвал к демократизации КПСС, сделавшей возможным возникновение и развитие в ее недрах зародышей других, возможно оппозиционных, партий. Это означало конец мифа о «монолитном единстве» и риск вступления в «эру раскола»[26]. Неожиданно прерванный событиями конца 1991 года, процесс этот тем не менее протекал бурно и стремительно.

Уже в начале 1988 года раскол в партии зашел так далеко, что вылился в беспрецедентную полемику между двумя наиболее влиятельными периодическими изданиями ЦК. Защищавшая фундаменталистские, в том числе неосталинистские, «принципы» «Советская Россия» опубликовала большую статью, содержавшую резкий протест против «перестройки» Горбачева. «Правда» ответила не менее решительной контратакой в защиту антисталинистской и демократической реформы[27]. На Всесоюзной партийной конференции, состоявшейся два месяца спустя, делегаты впервые после партийных дискуссий 1920-х публично спорили между собой. Заседания ЦК превратились «в поле битвы между реформаторами и консерваторами». В марте 1989-го коммунисты по всей стране боролись друг с другом за делегатские мандаты на Съезд народных депутатов. И хотя 87 процентов делегатов были членами одной партии, политические взгляды их были настолько различны, что Горбачев заявил, что единой партийной линии больше не существует[28].

К 1990 году углублявшийся раскол принял территориально-организационные формы, когда региональные партии начали выпрыгивать из КПСС, как матрешки. Три прибалтийские компартии вышли из КПСС, чтобы попытаться конкурировать с другими политическими силами внутри своих республик, все больше попадавшими под влияние национализма. Одновременно аппарат и другие консерваторы вынудили Горбачева пойти на создание Российской Коммунистической партии — номинально в составе КПСС, но фактически под их контролем. Формально объединявшая более 60 процентов всех советских коммунистов, РКП тоже практически сразу раскололась, когда сторонники реформ создали свою конкурирующую организацию — Демократическую партию коммунистов России.

Все стороны отныне понимали, что «КПСС “беременна” многопартийностью» и что политический спектр нарождающихся партий простирается «от анархистов до монархистов»[29]. Никто не знал, сколько партий может появиться на свет (Горбачев полагал, что среди 412 членов ЦК в 1991 году было «две, три или четыре» партии[30]), но только две, крупнейшие из них, имели значение: выступавшее за реформы и вплотную приблизившееся к социал-демократии радикально-перестроечное крыло КПСС во главе с самим Горбачевым и сплав различных консервативных и неосталинистских сил, отвергавших реформы и сохранявших преданность традиционным коммунистическим убеждениям и устоям.

Возможность формального «размежевания» и «расставания» вовсю обсуждалась уже в 1990 году, но тогда ни одна из сторон не была к этому готова. У консерваторов не было достаточно сильного лидера, способного объединить их в масштабах всей страны, и они опасались Ельцина с его растущим после выхода из КПСС в середине 1990-го влиянием — почти так же (но не совсем), как они ненавидели Горбачева. Некоторые из советников Горбачева побуждали его выйти из КПСС вместе со своими сторонниками или исключить из партии оппозиционеров и создать таким образом подлинно социал-демократическое движение, но он колебался, не желая, как любой лидер, раскалывать свою партию и страшась лишиться союзного партийного аппарата с его связями с органами безопасности и его противниками. Только летом 1991 года стороны «созрели» для официального «развода». Он должен был состояться на внеочередном съезде партии в ноябре—декабре, но пал очередной жертвой августовского путча.

Раскол гигантской компартии на две оппозиционных (пойти на это еще в 1985 году тайно предлагал сподвижник Горбачева Александр Яковлев[31]) был бы самым надежным и быстрым способом создания в СССР многопартийной системы, причем более прочной, чем та, что существует в постсоветской России в начале XXI века. При «цивилизованном разводе», подразумевавшем разное голосование по принципиальным вопросам, круг которых был определен горбачевской социал-демократической программой, стороны разошлись бы, сохранив значительную долю членства, местных организаций, печатных органов и другого «общего имущества» КПСС. Обе партии немедленно стали бы крупнейшими и единственными общенациональными советскими партиями, чье влияние многократно превышало бы влияние дюжины тех карликовых «партий», которые испещрили российский политический ландшафт в последующие годы и которые (во всяком случае многие из них) едва ли выходили за рамки московских квартир, в которых были созданы. (Опираясь на данные одного закрытого исследования, Горбачев был уверен, что в новую партию за ним бы последовало, по меньшей мере, 5—7 миллионов членов КПСС[32].)

Нет сомнения и в том, что оба крыла бывшей КПСС стали бы влиятельными структурами, которые могли бы рассчитывать на значительную поддержку избирателей на грядущих выборах как на местном, региональном, так и на общенациональном уровнях. В то время как большинство советских граждан считало компартию виновной во всех прошлых и нынешних бедах страны, обособившись, обе половины могли бы снять с себя часть ответственности за счет перекладывания ее друг на друга и взаимных обвинений (чем они и так уже занимались). Обе унаследовали бы избирательные преимущества КПСС — организационный опыт, подготовленные кадры, опыт использования СМИ, финансовые ресурсы и даже преданность избирателей. По данным исследований, проведенных в 1990 году, 56 процентов советских граждан не доверяли КПСС, но другим партиям не доверяло еще больше людей — 81 процент, и 34 процента все еще предпочитали компартию всем остальным[33]. Учитывая растущую поляризацию в обществе, обе производные КПСС имели все шансы увеличить свой электорат.

Избирательная база социал-демократической партии под руководством Горбачева объединила бы миллионы советских граждан, которые желали политических свобод, но при этом предпочитали смешанную или регулируемую рыночную экономику, сохранявшую социальные гарантии граждан и другие элементы старой системы. Скорее всего туда вошли бы профессиональные и другие слои среднего класса, квалифицированные рабочие, интеллигенция прозападной ориентации и вообще все те, кто остался социалистом, но при этом не считал себя коммунистом. Как показывают результаты выборов в России и в странах Восточной Европы в конце 1980—1990-х годов, коммунисты-демократы и бывшие коммунисты — потенциальное ядро социал-демократической партии — были вполне способны организовать избирательную кампанию и выиграть выборы.

В этом случае ретроспективный анализ был бы полезен для выяснения возможных и реальных перспектив. То, что Горбачев не сумел создать или вычленить из КПСС ту часть, которая могла бы стать президентской партией, было его крупнейшей политической ошибкой. Если бы он воспользовался удобным моментом и сделал это на уже расколовшемся (и, по сути, многопартийном) XXVIII съезде КПСС в июле 1990 года, он не оказался бы в политической изоляции впоследствии, в конце 1990-го — начале 1991 года, когда страну охватил кризис, а его популярность резко упала. В частности, если бы он не побоялся проявить инициативу и совершить такой шаг, серьезно изменявший советский политический ландшафт, многие из его бывших сторонников, возможно даже Ельцин, не покинули бы его[34].

Оппоненты Горбачева, ортодоксальные коммунисты, вопреки западной точке зрения, также обладали значительным избирательным потенциалом. Отстаивая идеи «здорового консерватизма», они вполне могли рассчитывать на поддержку миллионов чиновников, заводских рабочих, колхозников, интеллигенции антизападной ориентации и других традиционалистов, обиженных и недовольных горбачевскими политическими и экономическими преобразованиями. Число таких недовольных, непрерывно возраставшее с 1985 года, должно было только увеличиваться по мере того, как реформы «размывали» социальные гарантии и иные устои. Был у коммунистических консерваторов и еще один козырь: государственнический, или «патриотический», национализм, присущий консервативному коммунизму со времен Сталина, становился все более мощным идеологическим оружием, особенно в России. (Причем за него ухватились и коммунистические противники Горбачева, и антикоммунистические сторонники Ельцина.)

Не следует также думать, будто антиреформаторское крыло компартии было не способно адаптироваться к демократической политике. После шока и раздражения, которые вызвало у них поражение на выборах на Съезд народных депутатов в марте 1989 года нескольких десятков «аппаратных» кандидатов, коммунисты-консерваторы начали формировать корпус своих собственных избирателей. К 1990 году в РСФСР они уже представляли собой крупную, полноправно участвующую в выборах парламентскую партию. Каковы бы ни были их тайные амбиции, в целом коммунисты вели себя вполне конституционно, даже тогда, когда на выборах главы исполнительной власти в республике победил Ельцин и компартия впервые в советской истории оказалась в роли оппозиции.

Об избирательном потенциале горбачевского крыла КПСС, которое рассеялось вместе с роспуском Союза, можно только догадываться, но зато его консервативные оппоненты вскоре продемонстрировали свои возможности. В оппозиции они, как выразился один российский обозреватель, «обрели второе дыхание». В 1993 году ими была создана Коммунистическая партия Российской Федерации, быстро превратившаяся в крупнейшую и наиболее популярную у избирателей партию постсоветской России. К 1996 году коммунисты управляли многими российскими городами и областями, имели значительно больше своих представителей в парламенте, чем любая другая партия, и во время президентской кампании официально набрали 40 процентов голосов (а по мнению некоторых аналитиков, даже больше) против Ельцина, который так и не сумел сформировать массовую партию[35]. И до 2003 года процент набранных коммунистами голосов неуклонно рос от выборов к выборам. Все это говорит о том, что если судить о реформируемости старой советской коммунистической партии по ее избирательным возможностям, то оба ее крыла были реформируемы.

Рассмотрим теперь два других основных компонента советской системы — государственную экономику и Союз. При внимательном изучении специализированной литературы в ней невозможно найти ни одного реального подтверждения нереформируемости советской экономики. Существует общая, почти единодушная уверенность в том, что экономические реформы Горбачева «полностью провалились», но даже если это так, то речь идет о несостоятельности руководства и политики, но не самой экономической системы. Как уже отмечалось, многие западные специалисты не только допускали, что советская экономика могла быть реформирована, но и предлагали свои собственные рецепты преобразований. Утверждения о нереформируемости стали еще одной позднейшей выдумкой российских политиков (и их западных покровителей), решивших нанести фронтальный удар по старой системе с помощью «шоковой терапии».

И снова мы должны обратиться к термину «реформа». Если он обозначает, в данном случае, переход к полностью приватизированной и стопроцентно рыночной капиталистической экономике, то тогда советская экономическая система, конечно, была нереформируемой; ее можно было только полностью заменить. Некоторые самозваные западные советники еще в 1991 году настаивали на необходимости сделать это и потом не могли простить Горбачеву, что он к ним не прислушался[36]. Но среди советских политиков и политических аналитиков, включая радикальных реформаторов, в то время было очень мало сторонников такой идеи. Подавляющему большинству из них гораздо ближе была цель, провозглашенная Горбачевым и неоднократно и настойчиво (к 1990 году) им повторяемая: смешанная экономика с регулируемым, но при этом «современным полнокровным рынком», которая предоставила бы экономическую свободу гражданам и равные права всем формам собственности, но по-прежнему могла бы называться социалистической[37]. Разногласия, возникавшие между советскими реформаторами в связи с этим вопросом, в большинстве своем касались темпов и методов преобразований.

Предложенная Горбачевым идея смешанной экономики стала предметом многочисленных насмешек на Западе. Замечания, типа сделанного Ельциным, о том, что советский лидер хочет соединить несоединимое или, как выразился один западный историк, «скрестить кролика с ослом», вызывали аплодисменты[38]. Но это тоже было несправедливо. Все современные капиталистические экономики были и остаются в разной степени смешанными и регулируемыми, сочетающими в себе частную и государственную собственность, рыночные и нерыночные методы регулирования, соотношение которых со временем неоднократно меняется. Ни в одной из них никогда не было по-настоящему полностью «свободного рынка», идею которого проповедуют их идеологи. Кроме того, сочетание в экономике крупных государственного и частного секторов было традиционным для России — как царской, так и советской, за исключением периода после окончания нэпа в 1929 году.

С политической и экономической точек зрения, внедрение «капиталистических» элементов в реформированную советскую систему было более трудным делом, чем привнесение «социалистических», скажем, в американскую экономику 1930-х годов. Но серьезных причин, в силу которых рыночные элементы — частные фирмы, банки, предприятия обслуживания, магазины и сельскохозяйственные фермы — не могли быть добавлены, наряду с государственными и коллективными, к советской экономике и получить возможности для развития и конкуренции, не было. В коммунистических странах Восточной Европы и в Китае нечто подобное произошло в условиях куда больших политических ограничений. Нужно было только твердо следовать горбачевским принципам постепенности и решительного отказа от навязывания людям определенного образа жизни, пусть даже реформированной жизни. Причины, по которым это не произошло в советской или постсоветской России, носили в первую очередь политический, а не экономический характер, так же, как и причины нараставшего экономического кризиса, охватившего страну в 1990—1991 годах.

Мы должны помимо прочего задаться вопросом, действительно ли экономические реформы Горбачева «полностью провалились», поскольку это означало бы, что советская экономика не отреагировала на его инициативы. Как и во многих других случаях, это утверждение также является результатом ретроспективного взгляда. Даже в 1990 году, когда уже было очевидно, что политика Горбачева породила грозный букет неблагоприятных обстоятельств — росли бюджетный дефицит, инфляция, нехватка потребительских товаров и падение производства, — некоторые западные экономисты тем не менее полагали, что он движется в правильном направлении. Один из них, к примеру, писал, что «последовательное проведение экономических реформ разумно: у Горбачева отличное чувство стратегии»[39]. В таком случае, однако, нас будут интересовать более глобальные вопросы.

Если экономическая реформа есть «переход», состоящий из нескольких обязательных этапов, то Горбачев к 1990 году запустил этот процесс в нескольких важных отношениях. Он добился принятия почти всего необходимого для всесторонней экономической реформы законодательства[40]. Он привил значительной части советской элиты рыночное мышление, причем настолько крепко, что даже ярый неосталинист А. Макашев на президентских выборах 1991 года признал: «Только сумасшедший сегодня может отрицать необходимость рыночных отношений»[41]. Более того, развенчивая старые идеологические догмы, узаконивая частные предприятия и собственность, а значит, рыночные отношения, и лично приветствуя «живое и честное соревнование» всех форм собственности, Горбачев в значительной степени освободил экономику от тисков запретов и ограничений, которыми сковал ее партийный аппарат. И как непосредственный результат этих перемен начались процессы маркетизации, приватизации и коммерциализации советской экономики.

Последним следует уделить особое внимание, так как сегодня их почти всегда связывают с Ельциным и постсоветской Россией. К 1990 году количество частных предприятий, именовавшихся кооперативами, уже насчитывало 200 тысяч, на них работало почти 5 миллионов человек, и они давали от 5 до 6 процентов валового национального продукта. Вне зависимости от результатов, шел реальный процесс приватизации государственной собственности номенклатурными чиновниками и другими частными лицами. Во многих городах открывались коммерческие банки, возникли первые биржи. Параллельно с рыночными структурами формировались и новые бизнес- и финансовые элиты, включая будущий «Клуб молодых миллионеров». В середине 1991 года один американский корреспондент подготовил и опубликовал целую серию репортажей о «советском капитализме»[42]. Западные эксперты могут считать политику Горбачева неудавшимися полумерами, но некоторые российские экономисты по прошествии лет убедились: «Именно в годы его пребывания у власти зародились все основные формы экономической деятельности в современной России»[43]. И что еще более важно — они родились внутри советской экономики, что явилось свидетельством ее реформируемости.

Последний вопрос касается крупнейшего и наиболее существенного компонента старой советской системы — Союза, или многонационального государства. Горбачев не сразу осознал, что его политические и экономические преобразования могут негативно сказаться на способности Москвы удерживать вместе пятнадцать республик, но к 1990 году он был уверен, что от судьбы Союза будут зависеть и результат всех его реформ, и его собственная судьба[44]. За два последних года пребывания у власти он превратился в фигуру, подобную Линкольну: он так же был полон решимости «сохранить Союз» — но, в его случае, не силой, а переговорами добиваясь превращения дискредитировавшего себя «суперцентрализованного унитарного государства» в настоящую добровольную федерацию. Когда в декабре 1991-го Советский Союз закончил свое существование, а входившие в него республики стали самостоятельными и независимым государствами, это означало и конец эволюционных преобразований Горбачева под названием «перестройка».

Можно ли было реформировать Союз, как утверждали Горбачев и многие российские политики и интеллектуалы как до, так и после 1991 года? Западная литература по этому «вопросу вопросов» (Л. Оников) находится под влиянием двух предвзятых точек зрения. Антисоветизм, присущий большинству западных, особенно американских, оценок, заставляет их поверить (независимо от степени склонности к ретроспективным суждениям) в то, что Советский Союз как государство был обречен. Другая предвзятость, возможно ненарочитая, опять-таки связана с языком или формулировками. Почти всегда говорится (возможно по скрытой аналогии с концом царской России в 1917 году), что Союз потерпел «крах» или «распался» — термины, подразумевающие наличие внутренних причин, неизбежно ведущих к такому результату и тем самым практически исключающих возможность реформирования Советского государства. Но если сформулировать вопрос по-другому: как и почему Союз был отменен, распущен или попросту закончился, — мы получим возможность допустить, что основной причиной могли оказаться случайность или какие-то субъективные факторы, и, следовательно, был возможен иной исход.

Расхожий западный тезис, будто Союз нельзя было реформировать, в значительной степени базируется на одном растущем заблуждении. Оно предполагает, что общенациональный партийный аппарат, с его вертикальной организационной структурой и принципом безоговорочного подчинения нижестоящих органов вышестоящим, был единственным фактором, удерживавшим Союз. А поскольку коммунистическая партия в результате горбачевских реформ лишилась своих прав и влияния, не осталось сплачивающих факторов, которые могли бы противостоять центробежным силам, и «распад Советского Союза был неизбежен». Короче говоря, «нет партии — нет Союза»[45].

Конечно, роль компартии не стоит преуменьшать, но были и другие факторы, поддерживавшие единство Союза, в том числе другие советские структуры. В частности, союзные экономические министерства, разместившиеся в Москве и имевшие подразделения по всей стране, во многих отношениях были таким же важным фактором, как и партийные организации. Не следует также недооценивать объединяющую роль общесоюзных военных структур с их дисциплиной и собственными методами ассимиляции. Еще большее значение имела сама общесоюзная экономика. За многие десятилетия экономики пятнадцати республик стали, по сути, единым организмом, поскольку совместно использовали и зависели от одних и тех же естественных ресурсов, топливных и энергетических сетей, транспортной системы, поставщиков, производителей, потребителей и источников финансирования. В итоге, по общему признанию, сложилось «единое советское экономическое пространство».

Человеческий фактор также не следует сбрасывать со счетов. Официальные лозунги, прославлявшие «советский народ» как единую нацию, преувеличивали, но они, как заверяют серьезные источники, не были просто «идеологическим артефактом»[46]. Хотя в состав Советского Союза входили десятки и даже сотни различных этнических групп, миллионы людей состояли в смешанных браках, и примерно 75 миллионов граждан около трети населения проживали за пределами своих этнических территорий, из них 25 миллионов русских. Объединяющим фактором служил и совместный исторический опыт, такой, как тяжесть потерь и радость победы во Второй мировой, или, в интерпретации Москвы, Великой Отечественной войне. Более 60 процентов нерусского населения Союза бегло говорило по-русски, а большинство остальных имело представление о русском языке и культуре, благодаря единой образовательной системе и союзным средствам массовой информации[47].

При условии проведения правильной политики реформ и наличии других необходимых обстоятельств этих многочисленных интеграционных элементов вкупе с привычкой жить вместе с Россией, сложившейся до и после 1917 года, хватило бы, чтобы и без диктатуры КПСС сохранить единство большей части Союза. Недаром один американский историк, путешествовавший десятилетие спустя после конца СССР по его бывшей территории, находил «признаки советского чуть не на каждом повороте»[48]. В этом плане, даже без учета всех других последствий, десятки миллионов советских граждан многое теряли в случае распада Союза. Понимание этого, без сомнения, помогает объяснить результат мартовского референдума 1991 года, представлявший собой, по определению одного американского специалиста, «голосование подавляющим большинством за Союз»[49].

Следует признать, что добровольная федерация, предложенная Горбачевым вместо СССР, объединила бы не все советские республики. Горбачев надеялся, что будет иначе, но тем не менее признал возможность такого хода событий, подтверждением чему стал принятый в апреле 1990 года закон о выходе из СССР. Почти наверняка предпочли бы вернуться к независимости небольшие прибалтийские республики — Литва, Латвия и Эстония, аннексированные в 1940 году сталинской Красной Армией, а Западная Молдавия стремилась воссоединиться с Румынией (правда, после 1991 года она изменила свое намерение). Выйти из Союза также могли бы одна-две из трех закавказских республик — в зависимости от того, стали бы вечные враги Армения и Азербайджан искать у России защиты друг против друга и понадобилась бы Грузии помощь Москвы в сохранении единства ее собственного полиэтнического государства.

Но все эти небольшие республики находились на советской периферии, и их выход не оказался бы слишком заметным, поскольку на оставшиеся 8—10 республик приходилось 90 процентов территории, населения и ресурсов бывшего Союза. Этого было более чем достаточно, чтобы сформировать новый жизнеспособный Советский Союз. Хватило бы даже нескольких республик, объединившихся вокруг России. Как сказал один из национальных лидеров С. Шушкевич, несколькими месяцами позже принявший участие в отмене СССР, новый Союз мог бы «состоять из четырех республик»[50].

Каким бы «просоюзным» ни было мнение подавляющего большинства населения, после весны 1990 года, когда в результате региональных выборов значительная часть власти перешла от Москвы к регионам, судьбу республик уже решали их лидеры и элиты. Существует объективное свидетельство в пользу утверждения, что большинство из них желало сохранить Союз. Свою позицию они ясно продемонстрировали во время переговоров о новом Союзном договоре, начатых Горбачевым с лидерами девяти советских республик — России, Украины, Белоруссии, Азербайджана, Казахстана, Узбекистана, Таджикистана, Киргизии и Туркмении — в апреле 1991 года. (Этот период, когда страна была охвачена кризисом, несколько выходит за рамки анализируемого, но не становится от этого менее значимым.)

Результатом переговоров, известных как «новоогаревский процесс», стало создание нового Союза Советских Суверенных Республик. Под договором, официальное подписание которого было намечено на 20 августа 1991 года, поставили свои инициалы все девять республиканских лидеров, в том числе те трое, которые всего несколько месяцев спустя отменили Союз, — Борис Ельцин, Леонид Кравчук и Станислав Шушкевич[51]. Горбачев был вынужден уступить республикам больше власти, чем он хотел, но общесоюзное государство, выборный президент и парламент, а также общие вооруженные силы и экономика сохранялись. Все было продумано: за церемонией подписания договора должны были последовать принятие новой конституции и выборы, даже споры о том, кто и где должен сидеть во время церемонии подписания, были благополучно разрешены и согласие по поводу специальной бумаги для текста и памятных марок достигнуто[52].

Все это говорит о том, что распространенный аргумент, будто провал новоогаревской попытки спасти Союз доказал его нереформируемость, не имеет смысла. Переговоры были успешными; они проходили, как и другие реформы Горбачева, в рамках советской системы, имели легитимный статус и полномочия, делегированные им народным выбором на референдуме в марте, и велись признанным многонациональным руководством большей части страны. «Новоогаревский процесс» нужно рассматривать как разновидность «консенсуса элит» или пример «договорной практики», столь необходимой, по мнению многих политологов, для успешной демократической реформы политической системы. Даже известный демократический политик из окружения Ельцина предвосхищал, что подписание договора станет «историческим событием», которое будет жить так же долго, как американская Декларация независимости, и служить такой же надежной политической и правовой базой обновленного Союза[53].

Иными словами, договор не состоялся не потому, что Союз был нереформируемым, а потому, что небольшая группа высокопоставленных чиновников в Москве организовала 19 августа вооруженный переворот с целью помешать его успешной реформе. (Да и сам вооруженный переворот не был неизбежным, но это уже другая история.) Хотя путч быстро провалился (прежде всего потому, что его руководителям не хватило решимости использовать военную силу, которую они стянули в Москву), его последствия нанесли тяжелый удар по «новоогаревскому процессу». Они существенно ослабили Горбачева и центральное правительство, усилили политические амбиции Ельцина и Кравчука и заставили других республиканских лидеров опасаться непредсказуемого поведения Москвы. По мнению большинства западных специалистов, путч уничтожил все оставшиеся возможности для спасения Союза. (Подобные оценки упускают из виду осторожную, выжидательную позицию, занятую некоторыми республиканскими лидерами во время путча, которая дает основания полагать, что даже в августе 1991-го простой угрозы применения Москвой силы хватило бы, чтобы удержать этих «коммунистических начальников, обернувшихся националистами», в рамках Союза.)

На самом деле даже провалившийся, но имевший губительные последствия, августовский путч не погасил ни политического импульса, направленного на сохранение Союза, ни надежд ведущих советских реформаторов на то, что он может быть сохранен[54]. В сентябре около 1900 депутатов от двенадцати союзных республик отказались от участия в сессиях внеочередного Съезда народных депутатов СССР. В октябре было подписано соглашение о новом экономическом союзе. Ельцин еще в ноябре заверял публику: «Союз будет жить!»[55] Семь республик, включая Россию, — большинство, если не считать ставшие независимыми прибалтийские республики, — продолжали переговоры с президентом Горбачевым, и 25 ноября 1991 года была, похоже, достигнута договоренность о новом Союзном договоре. Он был больше конфедеративным, чем федеративным, но все еще предусматривал союзное государство, президентство, парламент, экономику и армию[56]. Две недели спустя, он также пал жертвой переворота, осуществленного на сей раз даже меньшим числом заговорщиков, но куда более решительно и успешно.

Вывод, который нельзя не сделать, заключается в том, что для утверждений о нереформируемости советской системы нет ни концептуальных, ни эмпирических оснований. Как показывают заново проанализированные здесь исторические события и факты, к 1991 году большая часть системы была охвачена процессом глубоких демократических и рыночных преобразований. Конечно, Советский Союз при Горбачеве не был полностью реформирован, но он находился в состоянии «перехода» — термин, обычно приберегаемый для характеристики постсоветского периода. Все, что остается от «аксиомы нереформируемости», — это безапелляционный вывод, что, поскольку реформы Горбачева были признаны всеми просоветскими и просоциалистическими, они были не более чем «фантазией» или «химерой»[57]. Это идеологическое предубеждение, не имеющее ничего общего с историческим анализом.

Почему же, вопреки многолетним заверениям многочисленных специалистов, система оказалась замечательно реформируемой? Было ли в этом действительно некое «политическое чудо», как написал впоследствии один американский историк?[58] Для объяснения этого необходимо учесть такие немаловажные факторы, как длительное воздействие идей антисталинизма, уходящего корнями в 1920-е и даже в 1917 год; политическое наследство Никиты Хрущева, в том числе зарождение в недрах КПСС протореформистской партии; растущая открытость советской элиты по отношению к Западу, расширявшая ее представления об альтернативных путях развития (как социалистического, так и капиталистического); глубокие изменения в обществе, десталинизировавшие систему снизу; рост социально-экономических проблем, стимулировавший прореформенные настроения среди номенклатурной верхушки, и наконец, незаурядное во всех отношениях руководство самого Горбачева, которое не стоит недооценивать. Однако был еще один, не менее значимый, фактор.

Большинство западных специалистов долгое время было убеждено, что базовые институты советской системы были чересчур «тоталитарными» или иначе устроенными, чтобы быть способными к фундаментальному реформированию. На самом же деле в системе с самого начала была заложена двойственность, делавшая ее потенциально реформируемой и даже готовой к реформам. С формальной точки зрения, в ней присутствовали все или почти все институты представительной демократии: конституция, предусматривавшая гражданские свободы, законодательные органы, выборы, органы правосудия, федерация. Но внутри каждого из этих компонентов или наряду с ними присутствовали «противовесы», сводившие на нет их демократическое содержание. Наиболее важными из них были политическая монополия Коммунистической партии, безальтернативное голосование, цензура и полицейские репрессии. Все, что требовалось для начала процесса демократических реформ, это желание и умение устранить эти противовесы[59].

Горбачев, как и его ближайшие помощники, осознавал эту двойственность, характеризуя ее как «демократические принципы на словах и авторитарность на деле». Для того чтобы демократизировать систему, отмечал он позднее, «не пришлось ничего придумывать», только, по словам одного его советника, превратить демократические компоненты «из декорации в реальность». Это относилось почти ко всем горбачевским реформам, но самым выдающимся примером была, как он подчеркивал, «передача власти из рук монопольно владевшей ею Коммунистической партии в руки тех, кому она должна была принадлежать по Конституции, — Советам через свободные выборы»[60]. Но двойственность институтов советской системы не только делала ее в высшей степени реформируемой, без нее скорее всего невозможны были бы мирная демократизация и другие преобразования эпохи Горбачева — во всяком случае, они не были бы столь стремительными и исторически значимыми.

И, наконец, последнее, на что следует обратить внимание, но невозможно рассмотреть здесь. Если аргументация, представленная в этой статье, достаточно убедительна, она ставит под сомнение и большинство расхожих трактовок конца Советского Союза, так или иначе предполагающих, что он был нереформируемым. Но это еще более широкий и спорный вопрос, только ожидающий своего рассмотрения.

[1] R. Sakwa. Gorbachev and His Reforms, 1985—1990. Englewood Cliffs ( N. J.), 1991. P. 357; см.также: «Is Soviet Socialism Reformable?» — «The Soviet System: From Crisis to Collapse». Ed. by A. Dallin and G. W. Lapidus. Boulder , 1995. P 320.

[2] См. соответственно: A. Еslund. How Russia Became a Market Economy. Wash. , 1995. P. 26—52;
M. S. Fish. Democracy from Scratch: Opposition and Regime in the New Russian Revolution. Princeton , 1995. P. 3; « Washington Post». 15 December. 1991; B. Williams. Reviewу on John Keep’s Last of the Empires: A History of the Soviet Union , 1945—1991. — «Russian Review». 56. № 1. January 1997. P. 143; D. Saunders. Reviewу on Theodore Taranovski’s ed., Reform in Modern Russian History: Progress or Cycle? — «Europe-Asia Studies». 48. № 5. July 1996. P. 868.

[3] M. Malia. Leninist Endgame. — «Daedalus». 121. № 2. Spring 1992. P. 60; A. Besansзon. Breaking the Spell. — «Can the Soviet System Survive Reform? Seven Colloquies about the State of Soviet Socialism Seventy Years after the Bolshevik Revolution». Ed. by G. R. Urban. L., 1989. P. 202.

[4] См. M. Malia. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia , 1917—1991. N. Y., 1994. P. 5; M. Malia, Stephen R. Graubard. «The Mystery of Z». — «Bulletin of the American Academy of Arts and Sciences». 44. № 2. November 1990. P. 8; M. Malia. To the Stalin Mausoleum. — «The Soviet System: From Crisis to Collapse». P. 667.

[5] Цит. по: R. L. Garthoff. The Great Transition: American-Soviet Relations and the End of the Cold War. Wash. , 1994. P. 352.

[6] См. M. Dobbs. Strobe Talbott and the «Cursed Questions». — « Washington Post Magazine». 9 June. 1996. P. 11; R. Service. A History of Twentieth-Century Russia . — « Washington Post Book World». 22 March. 1998. P. 10.

[7] Термины принадлежат Рейнхарду Бендиксу (Reinhard Bendix) (цит. по: A. Dallin. Causes of the Collapse of the USSR . — «The Soviet System: From Crisis to Collapse». P. 688).

[8] См., например: A. Braun, R. B. Day. Gorbachevian Contradictions. — «Problems of Communism». 39. № 3. May—June 1990. P. 36—50; D. Simes. Gorbachev’s Time of Troubles. — «Foreign Policy». № 82. Spring 1991. P. 97—117; A. Еslund. Gorbachev’s Struggle for Economic Reform. Ithaca , 1991; M. I. Goldman. What Went Wrong with Perestroika. N. Y., 1991. P. 210—219.

[9] Cм. соответственно: C. McGiffert Ekedahl, M. A. Goodman. The Wars of Eduard Shevardnadze. University Park (PA), 1997. P. 50; G. Chiesa. Transition to Democracy: Political Change in the Soviet Union , 1987—1991. Hanover , 1993. P. 203; P. Rutland. Sovietology: Who Got It Right and Who Got It Wrong? — «Rethinking the Soviet Collapse: Sovietology, the Death of Communism and the New Russia ». Ed. by M. Cox. N. Y., 1998. P. 43.

[10] Высказывание Размы Карклинза ( Rasma Karklins) приводит солидарный с ним Джон Кип ( J. Keep. Last of the Empires: A History of the Soviet Union , 1945—1991. N. Y., 1995. P. 416).

[11] См. D. M. Kotz, F. Weir. Revolution from Above: The Demise of the Soviet System. N. Y., 1997. P. 239; «New York Times». 09.01.2000; M. S. Fish. Democracy From Scratch: Opposition and Regime in the New Russian Revolution. Princeton , 1995. P. 3, 51; St. Kotkin. The State — Is It Us? Memoirs, Archives, and Kremlinologists. — «Russian Review». 61. № 1. January 2002. P. 50; « New York Times». 02.05.1998.

[12] А. С. Барсенков. Введение в современную российскую историю: 1985—1991. М., 2002. С. 326.

[13] См. M. Wyman. Public Opinion in Postcommunist Russia . N. Y., 1997; «Radio Free Europe/Radio Liberty Newsline». 16.03.2001; S. White. Gorbachev and After. N. Y., 1992. P. 180—181.

[14] См. A. Lebed. My Life and My Country. Wash. , 1997. P. 321; R. Braithwaite. Across the Moscow River : The World Turned Upside Down. New Haven , 2002. P. 242; «Общая газета». 23—29.08.2001.

[15] Ph. G. Roeder. Red Sunset: The Failure of Soviet Politics. Princeton , 1993. P. 5.

[16] См., например: M. Kammen. A Season of Youth: The American Revolution and Historical Imagination. N. Y., 1978.

[17] «Интервью М. С. Горбачева BBC, 8 марта 2002». — «Johnson’s Russia List» (email list). 20.03.2002.

[18] См., например: R. Sakwa. Gorbachev and His Reforms. P. 192; J. Gooding. Perestroika as Revolution from Within: An Interpretation. — «Russian Review». 51. № 1. January 1992. P. 36—57; G. Chiesa. Transition to Democracy. P. 3.

[19] См. «Правда». 13.04.1990; «Известия». 27.02.1990.

[20] По данным В. Н. Кудрявцева («Труд». 11.11.1988).

[21] См. E. Teague. Constitutional Watchdog Suspends Presidential Decree. — «Radio Liberty Report on the USSR ». 2. № 42. 19.10.1990. P. 9—10.

[22] Л. Оников. КПСС: анатомия распада. М., 1996. С. 75.

[23] См. А. С. Черняев. Шесть лет с Горбачевым: по дневниковым записям. М., 1993. С. 356.

[24] См. G. Gill. The Collapse of a Single-Party System: The Disintegration of the Communist Party of the Soviet Union . N. Y., 1995. P. 174—75; М. С. Горбачев. Жизнь и реформы. В 2-х тт. М., 1995. Т. 2. С. 575; B. Kagarlitsky. Square Wheels: How Russian Democracy Got Derailed. N. Y., 1994. P. 142.

[25] М. С. Горбачев. Размышления об Октябрьской революции. М., 1997. С. 35; «Материалы Пленума ЦК КПСС. 5—7 февраля 1990 г.» М., 1990. С. 11—12.

[26] «Правда». 01.07.1991.

[27] Этот эпизод получил известность как «дело Нины Андреевой» (см. «Советская Россия». 03.03.1988; «Правда». 05.04.1988).

[28] См. « XIX Всесоюзная конференция КПСС. Стенографический отчет». В 2-х тт. М., 1988. Т. 2. С. 88, 175.

[29] «Известия». 02.07.1991; «Правда». 26.09.1990.

[30] Цит. по: «Московские новости». 12.05.1991.

[31] А. Н. Яковлев. Горькая чаша: большевизм и реформация России. Ярославль, 1994. С. 17—22, 205—212.

[32] М. С. Горбачев. Жизнь и реформы. Т. 2. С. 578.

[33] «Правда». 26.09.1990.

[34] См., например, интервью Б. Ельцина в «Московских новостях» (14.01.1990).

[35] См. J. B. Urban, V. D. Solovei. Russia ’s Communists at the Crossroads. Boulder , 1997; M. Luke. The Communist Party in Post-Soviet Russia . N. Y., 2002.

[36] См., например: A. Еslund. How Russia Became a Market Economy. P. 28.

[37] См. «Правда». 18.09.1990; 26.04.1990.

[38] A. Еslund. How Russia Became a Market Economy. P. 28; R. Service. A History of Twentieth-Century Russia . Cambridge ( Mass. ), 1997. P. 492.

[39] P. Desai. Perestroika in Perspective. Princeton , 1990. P. 106.

[40] См., например, законы о земле, собственности и предпринимательстве. Все эти законы, принятые до 1991 года, были довольно эвфемистичны в отношении частной собственности и того, что с ней связано, но их значение признает даже один из самых жестких экономических критиков Горбачева (см. A. Еslund. How Russia Became a Market Economy. P. 30).

[41] «Советская Россия». 08.06.1991.

[42] «Washington Post». 07—09.07.1991.

[43] См. « Moscow Times». 12.03.1995.

[44] См. «Наши общие проблемы вместе и решать: сборник материалов о поездке М. С. Горбачева в Литовскую ССР, 11—13 января 1990 года». М., 1990.

[45] См. St. Kotkin. Trashcanistan. — «New Republic». 15.04.2002; R. Pipes, Communism: A History.
L., 1994. P. 41; A. Nove. The Fall of Empires: Russia and the Soviet Union . — «The Fall of Great Powers: Peace, Stability, and Legitimacy». Ed. by G. Lundestad. Oslo , 1994. P. 144.

[46] V. Shlapentokh. A Normal Totalitarian Society: How the Soviet Union Functioned and How It Collapsed. Armonk, 2001. P. 164—166.

[47] См. А. С. Барсенков. Введение в современную российскую историю. С. 132; V. Shlapentokh.
A Normal Totalitarian Society. P. 158.

[48] St. Kotkin. Trashcanistan. P. 27.

[49] R. G. Suny. The Revenge of the Past: Nationalism, Revolution, and the Collapse of the Soviet Union . Stanford, 1993. P. 150.

[50] FBIS. 30.09.1991. P. 70.

[51] См. «Известия». 15.08.1991.

[52] См. M. Gorbachev. On My Country and the World. N. Y., 2000. P. 132; «Johnson’s Russia List». 20.08.2001.

[53] Слова Анатолия Собчака цит. по: A. Brown. The Gorbachev Factor. N. Y., 1997. P. 293.

[54] См., например, заявления А. Собчака, С. Шушкевича и А. Яковлева, сделанные ими после августовских событий: ( FBIS. 13.09.1991, P. 33; 30.09.1991. P. 70; 02.10.1991. P. 33).

[55] Цит. по: Дж. Кьеза. Прощай, Россия! М., 1997. С. 110.

[56] Cм. «Правда». 27.11.1991.

[57] См., например, высказывания М. Малиа (« New York Times». 03.09.1998) и С. Коткина («New Republic». 31.03.2003. P. 34).

[58] См. R. Strayer. Why Did the Soviet Union Collapse? Understanding Historical Change. Armonk, 1998. P. 113.

[59] Термин «противовесы» я позаимствовал у Джона Хазарда (J. N. Hazard. The Soviet System of Government. Chicago, 1980). Его книга, впервые опубликованная в 1957 году, стала первым произведением, где проблема была проанализирована с этой важной точки зрения. Еще ранее подобный подход — правда, по отношению к официальной идеологии — предпринял Баррингтон Мур (см. B. Moore, Jr. Soviet Politics. — «The Dilemmas of Power: The Role of Ideas in Social Change». N. Y., 1965; первое издание книги вышло в 1950 году).

[60] См. соответственно: М. С. Горбачев. Избранные речи и статьи. В 7-ми тт. М., 1987—1990. Т. 6.
С. 352; его же. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 390; «10 лет без СССР: материалы конференции и круглых столов, проведенных общественно-политическим центром Горбачев-Фонда в 2001 г.» М., 2002.
С. 8; М. С. Горбачев. Жизнь и реформы. Т. 1. С. 423.
2005 г.

Перевод с английского И. Давидян
[© Свободная мысль-ХХI, 2005, №1]

 

Метки: ,

«Социалистический лагерь»: общество и идеология


Владимир Мейстер

Был ли социалистическим лагерь государств, возглавлявшийся СССР?

С началом «перестройки» в СССР направление развития «социалистического» лагеря резко изменилось, а привычные перспективы его «коммунистического» будущего канули в Лету. Люди потеряли политические ориентиры. Поскольку же прогноз будущего невозможен без объективного анализа прошлого, необходимо выяснить, почему столь легко рухнул «социализм», еще недавно считавшийся незыблемым? Ведь согласно теории марксизма последний закономерно приходит на смену капитализму, а не наоборот. Если ж реальная история пошла вопреки этому, то или марксизм устарел, или «социалистические» страны не были социалистическими.

Чтобы ответить на этот вопрос следует разобраться в подлинной природе общества лагеря «социализма».[1]

А так как сущность этого общества не известна подавляющему большинству соотечественников, включая и студентов, целесообразным представляется более подробный его анализ.

Попыток изучения сложившегося в рассматриваемом обществе «социализма» хватало.[2] Но лишь палитра эпитетов, которыми он характеризовался (бюрократический, казарменный, тоталитарный, государственный, феодальный, государственно-капиталистический, рабовладельческо-феодальный, командно-административный, сталинский, авторитарно-бюрократический и др.) доказывала, что сколько-нибудь стройная концепция такого рода социализма у его исследователей отсутствовала. Впервые научную теорию реально существовавшего «социалистического» строя создал Ю.И. Семенов.[3] Работать над ней Семенов начал задолго до «перестройки». Но в связи с тем, что сущность строя «реального социализма» правящими кругами СССР скрывалась, маскировалась, то завершить публикацию работ посвященных подлинной природе этого строя он смог только после краха СССР.

Семенов установил, что за социалистическим фасадом советского и подобных ему политических режимов скрывалось классово-эксплуататорское общество восточной (азиатской) формации. Рассмотрим природу этого общества подробнее.[4]

§1. Политарное общество – классово-антагонистическое

Общество, сложившееся в СССР, КНР, Югославии и других странах «социалистического» лагеря, не было абсолютно уникальным. Его своеобразным аналогом выступали антагонистические социальные организмы азиатской (восточной) формации, возникшие еще в IV тысячелетии до н.э.[5] В силу совпадения сущностных черт обществ «социалистических» стран нашего времени и восточной формации историки и социологи давно считают их однотипными. П.Сорокин, например, видит в советском обществе буквальное повторение социального уклада древнего Египта, Ассиро-Вавилонии, Спарты, державы инков, древнего Китая.[6] Сходных позиций придерживаются и другие исследователи, называвшие империю инков — социалистической, а государство иезуитов в Парагвае — коммунистическим и т.д.[7] Такого же рода представления распространены в публицистике.[8]

В обществах восточной (азиатской) формации и «социалистического» лагеря верхушка государственного аппарата совпадает с классом эксплуататоров. Поэтому эти общества назвали политарными (от греч. — «полис» — «государство»), членов их господствующего класса — политаристами, а глав политарных государств — политархами.

Политархи выступают верховными собственниками средств производства, присваивают производимый эксплуатируемыми классами прибавочный продукт и распределяют его среди членов верхушки правящего аппарата, нижестоящих представителей публичной власти, других категорий служилого люда и т.д.

Политарх обладает гигантской, чаще всего харизматической властью. Но по сути он выражает интересы класса политаристов.

Под вуалью официально декларируемой в политарном обществе божьей, царской, государственной, общенародной, т.е., по видимости, коллективной собственности реально скрывается господство частной собственности элиты правящих кругов.

Эта элита фактически представляет собой замаскированный класс эксплуататоров, отличающийся от бюрократии, лишенной частной собственности и состоящей на службе этого класса.

Частная собственность верхушки правящего аппарата, т.е. политаристов, всегда коллективная. Ее владелец получает право обладания частной собственностью лишь тогда, когда занимает соответствующую государственную должность и автоматически теряет это право одновременно с увольнением с занимаемого поста. Политарист не может передавать частную собственность по наследству или продавать ее. Но пока он входит в состав правящей верхушки государства, он является владельцем своей доли коллективной частной собственности в рамках полномочий, предоставляемых ему вышестоящими руководителями. В этом отношении принципиально не отличаются такие типичные политаристы как древнеегипетский номарх или первый секретарь обкома КПСС, назначаемые и снимаемые соответственно фараоном и ЦК КПСС.

Эксплуатация угнетенных классов верхушкой государственного аппарата возможна лишь в условиях подавления демократии. Поэтому в идеале для политаризма характерны тоталитарный строй, подбор руководящих кадров по принципу личной преданности нижестоящих чиновников вышестоящим, абсолютная власть политарха, включая его право распоряжаться не только собственностью, трудом, но и жизнью подчиненных, в том числе и любых членов правящего класса.

Сущность политического режима политаризма не меняется, а лишь несколько смягчается, если вместо деспота (первого императора Китая Хуанди, Гитлера) государство возглавляет олигархия (партийная большевистская номенклатура в период, предшествующий превращению И.Сталина в единовластного тирана; руководство коммунистической партии Югославии, пришедшее на смену абсолютному деспотизму И.Тито). В этом случае государство утрачивает право распоряжаться жизнью и свободой политаристов, но отнюдь не рядовых членов общества.

Политаризм не способен к социальному прогрессу в длительной исторической перспективе. Страны азиатской формации, например, сами по себе не могут подняться на более прогрессивную ступень античного или капиталистического обществ. Самостоятельно общество восточной формации способно эволюционировать лишь в квазифеодальное, т.е. по сути в несколько иной вариант политарного общества.[9] В СССР политаризм был бессилен обеспечить внедрение достижений НТР, необходимых для перехода страны к постиндустриальной стадии развития. Поэтому политаризм не в состоянии сколько-нибудь стабильно повышать жизненный уровень эксплуатируемых масс.

А раз так, то в силу необходимости политаризм вынужден держаться на прямом насилии, на массовых и нередко, no-видимости, ничем не мотивированных репрессиях. Типичным примером служит Буганда. В начале XIX в. репрессии, жертвами которых становились тысячи людей, обрели здесь форму человеческих жертвоприношений. Ни в чем не повинных людей арестовывали, доставляли ко двору Кабаки (царя), а он по своей прихоти решал, кого из задержанных принести в жертву, а кого отпустить на волю.[10] Эти репрессии предназначались не для подавления реальных врагов государства, а для создания в стране атмосферы всеобщего страха перед всесилием политарха.

В силу необходимости политаризм наряду с прямым насилием держится и на идеологии, специфика которой будет рассмотрена ниже.

Наличие у политарных обществ общих черт[11], в основном уже описанных выше, не отменяет различий между ними.

Например, материально-техническую базу агрополитарного общества (агрополитаризма) составляет доиндустриальное сельское хозяйство, а индустрополитарного общества (индустрополитаризма, неополитаризма) – промышленность, основанная на достижениях НТР, предшествующих появлению постиндустриального (информационного) общества.

Экономика агрополитаризма характеризуется слабым разделением труда, полунатуральным хозяйством, чаще всего производственной самостоятельностью мелких (обычно семейных) ячеек, использующих собственные орудия труда. Эта экономика не требует с необходимостью крупных хозяйств и государственного регулирования процесса производства. Ирригационные работы, строительство оборонных сооружений или храмов составляют исключение.

Производительные силы индустрополитаризма с типичным для них широким разделением труда, крупными предприятиями, эксплуатацией работников, лишенных средств производства, не могут регулироваться рынком. Ведь в отличие от капитализма частная собственность политаристов коллективная и поэтому конкуренция между ее владельцами с помощью рынка исключается. Государство здесь в силу необходимости берет на себя функцию регулирования производства, обмена и потребления. Оно неизбежно вводит плановое хозяйство и само определяет меру труда и потребления.

Агрополитаризм — исторически первая форма классово- антагонистического общества, которая сложилась с возникновением азиатской (восточной) формации. Индустрополитаризм появился лишь в эпоху монополистического капитализма и существует до сих пор ( в КНР, в КНДР и т.д.).

Первый вариант политаризма освящался религией, а второй — — чаще всего псевдомарксистской (квазимарксистской, марксоидной) идеологией. Поскольку последняя – порождение неополитарного строя целесообразно рассмотреть его становление подробнее.

В конце XIX в. начали создаваться капиталистические монополии, стремившиеся ко все большему укрупнению. Затем началось сращивание монополий с государством. В итоге должно было бы возникнуть общество, в котором монополисты превратились бы в членов верхушки государственного аппарата, а высшие чиновники, наоборот, стали бы еще и монополистами. Это общество, следовательно, стало бы индустрополитарным.

Возможность появления индустрополитарного общества в романе «Железная пята» гениально предвидел Д.Лондон, а Н.И.Бухарин теоретически осмыслил это предвидение в работах 1915-1916 гг.

Н.И.Бухарин писал, что при индустрополитаризме капитализм периода свободного предпринимательства уступает место коллективному капитализму. Этот совокупный, коллективный капитализм эксплуатирует массы непосредственно с помощью государства, являющегося единым государственно-капиталистическим трестом, регулирующим и закономерно милитаризирующим всю экономику.[12] Н.И.Бухарин подчеркивал, что пролетарии в этих условиях превращаются в прикрепленных к фабрике рабов. Он считал, что этот индустрополитаризм представляет собой уже некое отрицание капитализма. Ведь в нем исчезают внутренний рынок и денежное обращение; рабочие, подобно государственным рабам, получают продовольствие и другие средства для жизни от государства, а экономические кризисы прекращаются.[13]

Характерные черты политарного строя в капиталистическом обществе XX в. выявил и Ф.Хейхельхейм. Он установил это путем обнаружения в капиталистических государствах сущностных черт древневосточных политарных обществ.[14]

Тенденция трансформации капитализма в индустрополитаризм перешла из возможности в действительность в нацистской Германии. При этом капиталистические отношения не исчезли. Они обволоклись политарными отношениями и под их влиянием существенно изменились. Например, пролетариат фактически был организован в трудовую армию, личность рабочего по существу перешла в собственность государства, а ее экономическое принуждение к труду сменилось принуждением внеэкономическим.[15] Государство превратилось и в верховного собственника крестьянских хозяйств. Именно оно диктовало теперь каждому крестьянину, что и в каких размерах производить и по какой цене продавать готовую продукцию государству. Нацистское государство стало верховным собственником и капиталистических предприятий. Эти предприятия оказались теперь под контролем государства и обязаны были отдавать ему значительную часть прибыли.

Одновременно часть политаристов обзавелась капиталистической собственностью, т.е. превратилась еще и в капиталистов, а часть капиталистов вошла в состав верхушки государственного аппарата, т.е. в состав класса политаристов. В итоге общество нацистской Германии стало политарно-капиталистическим.

Иной путь перехода от капитализма к индустрополитаризму связан со сломом капиталистических отношений.

В странах Восточной Европы, России, Латинской Америки, Азии фасад квазифеодализма скрывал агрополитаризм. Поэтому импортированный сюда капитализм закономерно вступил в конфликт с агрополитаризмом и квазифеодализмом. Результатом явились революции в России (1905 – 1907 гг.), Иране (1908 – 1911 гг.), Турции (1908 – 1909 гг.), Китае (1911 – 1912 гг.), Мексике (1911 – 1917 гг.). Особая революционная ситуация сложилась в XX веке в России.

§2. Классовая сущность советского неополитаризма
и его идеологии

В России в XX веке сформировался революционно настроенный и политически организованный большевиками рабочий класс. Именно он стал гегемоном революции 1917 года. Поэтому революция в России смогла перерасти рамки буржуазного переустройства общества и стать антикапиталистической.

Эта особенность надвигавшейся революции была осознана В.И. Лениным, разработавшим концепцию перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую, и Л.Д.Троцким. Оба они считали, что буржуазная революция в России завершится захватом власти рабочим классом и попыткой социалистического преобразования общества.

История подтвердила правильность их взглядов. Захватив власть, большевики в течение нескольких дней решили задачи буржуазной революции.

А затем началось «забегание» революции вперед, причем в масштабах невозможных в буржуазных революциях XVII-XVIII вв. Ведь в России власть оказалась в руках социальных низов, а не буржуазии. Да и возглавлявшая класс-гегемон партия руководствовалась четкой программой социалистического преобразования общества.

Но революционного энтузиазма масс и их партии, страстного желания победившего пролетариата построить бесклассовое общество и навсегда покончить с эксплуатацией человека человеком было недостаточно, чтобы сделать Россию социалистической. Ведь кроме, субъективных необходимы и объективные предпосылки перехода к социализму. В России же начала XX века этих объективных предпосылок не было.

После крушения остатков феодализма страна могла бы пойти по пути создания развитого капиталистического общества. Но социалистические иллюзии, безраздельно господствовавшие в сознании народа и правящей партии большевиков, исключали возможность развития России по капиталистическому пути.

В этих условиях в стране неизбежно должно было вновь возникнуть антагонистическое общество, но уже не капиталистического типа. Учитывая, что в России господствовали идеи социализма, это новое общество должно было принять псевдосоциалистическое обличье. В итоге в России и сложилось индустрополитарное общество, которое внешне приняло форму социалистического. Началось же созидание этого общества с забегания вперед.

Об опасности такого рода «забегания» вперед, т.е. преждевременных коммунистических экспериментов, предупреждал еще Ф.Энгельс.[16]

Осознавали эту опасность и лидеры партии большевиков. В.И. Ленин, например, отчетливо понимал, что Россия не достигла такого уровня развития производительных сил, при котором возможен переход к социализму.[17] Прекрасно понимал В.И. Ленин и неизбежность капиталистического классообразования в постреволюционной России «в силу… постоянного возрождения капитализма … мелкими товаропроизводителями»[18], рождавшими буржуазные классы «ежедневно, ежечасно, стихийно и в массовом масштабе».[19]

В.И. Ленин считал возможным лишь капиталистическую форму классообразования и не догадывался о возможности индустрополитарного классообразования. Предотвратить же опасность возникновения в стране буржуазных классов В.И. Ленин рассчитывал с помощью советской власти и партии большевиков. А окончательно эту опасность он надеялся устранить путем перевода экономики России «на техническую базу современного крупного производства».[20] Однако для реализации этого замысла нужны были годы, а меры для предотвращения реставрации капитализма требовалось принимать немедленно. Например, жизнь срочно заставила ввести НЭП.

В условиях НЭП капиталистическое классообразование резко ускорилось. Для сторонников построения социализма с небывалой остротой встал вопрос: кто кого?[21]

Меры, срочно принятые советским государством, позволили ограничить капиталистическое классообразование, а затем и покончить с ним. Но одновременно эти меры создали исключительно благоприятную возможность для политарного классообразования.

Эту возможность предвидел в конце XIX в. еще Г.В.Плеханов. Он полагал, что революция в России «может привести к политическому уродству, вроде древней китайской или перуанской империи, т.е. к обновленному царскому деспотизму на коммунистической подкладке».[22]

Уже в условиях революции и гражданской войны сформировался партийно-государственный аппарат, который, в частности, руководил производством и распределением материальных ценностей.

Этот аппарат в силу необходимости должен был применять авторитарные методы руководства. В обстановке голода, разрухи и обнищания подавляющего большинства населения часть членов аппарата неизбежно стала использовать свое положение для незаконного повышения жизненного уровня своих семей. Постепенно жизнь заставила встать на этот путь и других чиновников. В результате сложилась целая система привилегий верхушки партийно-государственного аппарата, а сама эта верхушка начала превращаться в класс политаристов.

Политарное классообразование в отличие от капиталистического невозможно было пресечь силами государства. Ведь в нем были кровно заинтересованы сами члены государственного аппарата. К тому ж политарное классообразование легко было истолковать как нарушения, допускаемые отдельными должностными лицами. Неслучайно это классообразование было воспринято Лениным как обычная бюрократизация советско-партийного аппарата, с которой по его мнению вполне можно справиться.

Но подавить эту «бюрократизацию» лидерам Советской России не удалось. Так, в августе 1921 г. В.И. Ленин призывает бороться с бюрократическими извращениями в управлении Россией.[23] А в марте 1923 г. он с горечью констатирует: «Мы уже пять лет суетимся над улучшением нашего госаппарата, но это именно только суетня, которая за пять лет доказала лишь свою … бесполезность …».[24] В конечном же счете надежды В.И. Ленина обуздать бюрократию оказались иллюзией.

Гораздо более прозорливым оказался Н.И.Бухарин. Еще в 1921 г. в работе «Теория исторического материализма» он разделял позицию социолога Михельса, считавшего, что с приходом к власти социал­-демократов произойдет не ликвидация классов, а просто смена элиты. Орудия и средства производств при этом окажутся в руках государства, а управление ими даст «администраторам такую же меру власти, как и владение собственным капиталом, частной собственностью».[25] Н.И.Бухарин, правда, полагал, будто правящая элита управленцев может существовать лишь в переходный период от капитализма к социализму[26], но важно, что он принципиально уловил саму тенденцию превращения при «социализме» аппаратчиков в политаристов.

Характерно, что эту тенденцию не осознавали вначале и политаристы. Вступая на путь превращения в новый эксплуататорский класс под давлением непреодолимых реалий жизни, они искренне верили, будто строят бесклассовое коммунистическое общество. Поэтому подобно В.И. Ленину аппаратчики воспринимали процесс индустрополитарного классообразования как бюрократизацию советско-партийной власти, которую в принципе можно устранить чисто административными мерами.

Но за ширмой бюрократизации скрывалось именно классообразование. Вот почему усилия партии и правительства, которые, судя по закрытому письму ЦК РКП(б), датированному сентябрем 1920 г., еще на самой заре Советской России всерьез пытались бороться с незаконными привилегиями партийно-советского аппарата[27], не увенчались успехом.

Более того, с завершением строительства индустрополитарного строя окончательно сложился класс советско-партийных эксплуататоров-политаристов и в Отечестве в новой форме возродилось классово-антагонистическое общество.

Сформировалась целая иерархия номенклатурных работников с привилегиями-«корытами», причем, чем выше была занимаемая должность, тем большим был и размер «корыта».

Установить систему привилегий для правящего меньшинства, да еще на фоне тяжелого материального положения основной массы народа, можно было лишь при условии уничтожения какого-либо контроля со стороны масс, т.е. ликвидации демократии.

Поэтому авторитарные методы управления, вызванные к жизни условиями гражданской войны, в конечном счете, восторжествовали и в мирное время. Еще в «Заявлении 46», направленном в Политбюро ЦК РКП(б) в октябре 1923 г. рядом выдающихся деятелей большевистской партии, констатировалось: «… В наше время не партия, не широкие ее массы выдвигают и выбирают губернские конференции … партийные съезды … губкомы и ЦК РКП(б). Наоборот … иерархия партии … подбирает состав конференций и съездов, которые … становятся … совещаниями этой иерархии».[28]

Лишение эксплуатируемых возможности контролировать деятельность государственного аппарата необходимо требует репрессий. Без них политаристы не могут обрести и права на жизнь трудящихся. Поэтому существование правового государства при политаризме исключено, репрессирование эксплуатируемых классов — характерная черта любой модификации политарного общества. Особенно зверскую форму собственность политаристов на личность угнетенных принимает в период становления политаризма. Не составляет исключения и формирование советского политарного строя.

Уже в 1927-1928 гг. в СССР подверглось репрессиям значительное число ни в чем не повинных граждан. Эти репрессии были направлены не против реальных врагов советской власти, а предназначались для создания в стране атмосферы всеобщего страха перед государством, которое не избавляло от смерти даже преданных ему людей. Н.И.Бухарин подчеркивал, что в это время происходило «массовое уничтожение абсолютно беззащитных людей вместе с их женами и детьми».[29] В целях оправдания репрессий того периода были сфабрикованы Шахтинское дело (1928 г.), обвинения «Промпартии» (1930 г.) и «Союзного бюро ЦК РСДРП (меньшевиков)» (1931 г.), организованы громкие судебные процессы над участниками мнимых контрреволюционных заговоров. В 1930- 1931 гг. принудительному выселению из мест проживания было подвергнуто от 250 тысяч до 1 миллиона семей крестьян.[30]

Новый цикл массовых репрессий 1934-1939 гг. придал уже сложившемуся к этому времени политарному строю наиболее адекватную форму. В эти годы репрессии впервые обрушились на членов самой правящей партии, включая представителей класса политаристов. Объяснялось это прежде всего спецификой функционирования политарного государственного аппарата и в меньшей мере – чертами личности становящегося политарха И.В.Сталина.

Любой эксплуататорский класс, пока он не становится тормозом социального прогресса, не представляет собой паразитов в чистом виде. Его члены в той или иной степени выступают руководителями производства, не менее необходимыми ему, чем исполнители – непосредственные созидатели материальных ценностей. Аналогичную роль играет и класс политаристов. В условиях индустрополитаризма он организует производство в масштабах целой страны.

Но стимулы, которые побуждают представителей эксплуататорских классов выполнять функцию руководителей производства, различаются. У владельцев персональной или групповой (например, акционерной) собственности этот стимул сводится к желанию получения максимального дохода от своих предприятий. А политарист заинтересованности в этом не имеет. Ведь он не владеет ни персональной, ни акционерной собственностью. Доход последнего (размер его «корыта») по сути, определяется местом, занимаемым им в чиновничьей иерархии.

В силу этого главный стимул деятельности политариста заключается в стремлении занять более высокую бюрократическую должность. Однако по мере продвижения чиновника-политариста по иерархической лестнице число мест, которые он хотел бы занять, сокращается. Следовательно, сделать таким образом карьеру могут лишь немногие. Вот почему кроме положительного стимулирования, заставлявшего политариста лучше работать, необходимо существует и его отрицательное стимулирование – угроза увольнения с занимаемого поста.

Именно последнее прежде всего и заставляет бюрократа-политариста дорожить своим местом, выслуживаться перед начальством, «крутиться и вертеться», а подчас и на самом деле, не жалея ни времени, ни сил, «гореть» на работе.

В рамках политарного строя де-факто всегда действует запрет на низвержение политариста до положения члена эксплуатируемых классов. Свободного политариста, как правило, лишь перемещают с одной на другую равнозначные должности. В итоге отрицательное стимулирование работы политаристов может достигаться только страхом последних потерять свою жизнь или свободу.

Поэтому для надежного функционирования политарного аппарата политарх должен обладать правом распоряжаться свободой и жизнью любых членов правящего класса, а этот аппарат – периодически смазываться кровью политаристов.

Поэтому же идеальной формой политарного государства выступает деспотия, а не олигархия.

В силу вышеизложенного в СССР основная причина репрессий 1934 – 1939 гг. обусловливались самой природой политарного строя, необходимо вытекала из его сущности.

Вместе с тем, хотя и в гораздо меньшей мере, причина репрессий 1934-1939 гг. вытекала из характера И.В.Сталина. К началу 30-х гг. Сталин был главой олигархии, а не деспотом. Власть его была ограничена. Но властолюбие Сталина не могло мириться с ограничением его полномочий. Оно толкало его к установлению режима неограниченной власти. Добиться же такой власти Сталину мешали представители старой гвардии большевиков — соратников В.И. Ленина. Именно они находились в открытой оппозиции И.В.Сталину. Они, например, в лице В.В.Куйбышева, Г.К.Орджоникидзе, С.М.Кирова и ряда других членов политбюро ЦК ВКП(б) противились попытке Сталина физически уничтожить своих непримиримых политических противников Н.Б.Эйсмонта, М.Н.Рютина, В.Н.Толмачева, А.П.Смирнова в 1932-1933 гг.[31] Они же выступали лично против Сталина на XVII съезде ВКП(б). В сложившейся ситуации Сталин избрал единственно возможный для установления его деспотизма выход: уничтожение части политаристов и прежде всего их верхушки.[32] Убийство С.М.Кирова послужило предлогом для начала новой волны репрессий. В результате отправлено в заключение или уничтожено большинство членов руководящих органов партии и государства.

Так, из 139 членов и кандидатов в члены ЦК ВКП (б), избранных на эти посты XVII съездом партии, было репрессировано 98 лидеров большевиков.

Сталин, по сути, осуществил государственный переворот и установил режим личной власти. Став деспотом, он получил право распоряжаться свободой и жизнью и политаристов. Начиная с 1934 года уже никакие заслуги, ни даже безоговорочная поддержка политического курса Сталина не избавляли представителей верхушки бюрократии от тюрьмы и смертной казни. В итоге большевистская партия трансформировалась в новую партию, унаследовавшую от прежней лишь ее название. Констатируя это, Ф.Ф.Раскольников писал Сталину: «Вы уничтожили партию Ленина, а на ее костях построили новую «партию Ленина-Сталина», которая служит удобным прикрытием вашего единодержавия … Вы — ренегат … предавший дело Ленина».[33]

Нo, как уже отмечалось, основная причина репрессий 1934-1939 гг. обусловливалась не деспотическим характером, властолюбием И.В.Сталина. Она вытекала из самой природы политарного строя СССР, являлась необходимым условием нормального функционирования его государственного аппарата. Стоило партийно-советской номенклатуре добиться на XX съезде КПСС смены деспотии олигархией, глава которой не мог уже распоряжаться жизнью и смертью политаристов, и тем самым избавиться от контроля сверху (контроль снизу номенклатура ликвидировала давно), как началось разложение советского строя. Нормой стали злоупотребления властью, взятки, сращивание политаристов с уголовным миром и т.п.[34]

Разложению политарного строя способствовало также и ослабление после XX съезда партии репрессий против рядовых граждан. Если с 1935г. по июнь 1941 г. было арестовано 19 млн.840 тыс. врагов народа», а 7 млн. из них расстреляно[35], то масштаб преследования, например, диссидентов при Н.С.Хрущеве и его преемниках по сравнению с указанным периодом был значительно меньшим.[36] В результате, начиная с прихода к власти Н.С.Хрущева, значительно ослабла трудовая дисциплина, усилилось пьянство, резко возросло число «несунов» и других рядовых расхитителей «социалистической» собственности и т.п. Без массовых репрессий советский индустрополитаризм терял свою жизнеспособность.

Кризису индустрополитаризма в СССР способствовало и резкое падение влияния его официальной идеологии. Об этом, как ниже узнает читатель, свидетельствовало, например, вытеснение этой официальной идеологии нейтральной идеологией.

Но вначале следует рассмотреть становление и классовую функцию идеологии класса советских политаристов.

Эксплуатация социальных низов господствующими классами невозможна без их подчинения последним. Но одного прямого насилия, осуществляемого органами государственной власти, для этого недостаточно. Необходим еще контроль над общественным сознанием и прежде всего формирование у эксплуатируемых убеждения в том, что строй социального угнетения, пусть даже в чем-то и не справедливый, является единственно возможным. Другими словами, необходима идеология, которая оправдывает классовую эксплуатацию, маскирует ее благодаря иллюзорно-фантастическому характеру отражения действительности.

Такого рода идеология требовалась и советским политаристам. И они обрели ее в марксизме, изменив в своих интересах его природу.

Марксистская идеология (одна из идеологий рабочего класса) возникла в качестве первой в истории человечества адекватной, научной идеологии.

Это не значит, что марксистская идеология и марксизм в целом были лишены иллюзий. Фантастичным, например, оказался прогноз К. Маркса об «изжившем» себя капитализме, который вот-вот должен погибнуть. Иллюзорными были и взгляды основоположников марксизма на социалистическую революцию и строительство социалистического общества.

Тем не менее, научность многих положений марксисткой теории несомненна. Например, лишена иллюзий философия марксизма, включая и материалистическое понимание социального бытия или основа экономической теории Маркса.

Однако в процессе трансформации марксизма в идеологию класса политаристов его научный характер был утрачен.[37] Марксизм по сути превратился в псевдомарксистскую (марксоидную) квазирелигиозную идеологию. Эта идеология сумела замаскировать сущность политарных общественных отношений, установленных под флагом марксизма после революции 1917 года. Более того, эти отношения псевдомарксистская идеология смогла выдать за самые справедливые из всех возможных. В конечном счете, марксоидной идеологии удалось убедить эксплуатируемых, будто создано, наконец, то, предсказанное К. Марксом и Ф.Энгельсом социалистическое общество, о котором всегда мечтали угнетенные массы.

Не следует думать, что таким образом эта идеология осуществляла прямой, преднамеренный обман. Ведь специфика всех идеологических иллюзий заключается в том, что их разделяют и творцы этих иллюзий. В силу этого наряду с умышленным обманом идеология всегда включает в себя и самообман. И это неудивительно, ибо любая идеологическая иллюзия является отражением социальной реальности, коренится в материальной основе общественного бытия.

He составляла исключения в этом отношении и псевдомарксистская идеология. Так, основой иллюзий о господстве в СССР общенародно собственности, исключающей возможность эксплуатации человека человеком, было отсутствие в советском обществе персональной и групповой (например, акционерной) частной собственности.

Фундаментом иллюзий о существовании социализма и народовластия выступали здесь и такие завоевания пролетариата, как самая развитая в мире система социального обеспечения: бесплатное образование и здравоохранение, оплачиваемые отпуска, впервые в мире законодательно введенный восьмичасовой рабочий день, отсутствие безработицы, а также повышение (хотя и временное) уровня жизни рабочих и крестьян и другие реальные факторы.

Например, в период НЭПа российские рабочие стали жить значительно лучше, чем до революции 1917 года. Объяснялось это не только тем, что зарплата рабочих после 1921 года начала быстро увеличиваться и вскоре достигла довоенного уровня. Как утверждал Н.Валентинов (Н.В.Вольский) — известный оппонент В.И. Ленина: «Существовал значительный привесок к плате — бесплатные и льготные квартиры, бесплатные коммунальные услуги, льготное топливо и т.д. Существовало нечто более важное — прекрасное социальное законодательство, какого не было … в довоенной России … В 1924 и 1925 гг. в годы НЭПа (как и в 1926-1927 гг.) рабочие питались так хорошо, как никогда до этого времени».[38]

Гораздо лучше по сравнению с дореволюционным временем стали жить в годы НЭПа и крестьяне России. Если в 1913 г. крестьянство поставило на рынок 1300 млн. пудов зерна, из которых 600-800 млн. пудов за счет хронического недоедания деревни, то в 1926-1927 гг. на рынок поступило не более 600 млн. пудов зерна, а все остальное было потреблено самими крестьянами.[39] До 1917 г. крестьянин в среднем за год съедал 16 кг мяса, а в 1926 г. — уже 32 кг.[40] И это понятно. Ведь в результате революции полуфеодальный помещичий уклад рухнул, и крестьяне стали хозяевами земли и производимой на ней продукции. Вот почему в годы НЭПа русская деревня стала питаться так хорошо, как она не могла позволить себе в царской России.[41]

Объективные основания иллюзий о марксистской природе псевдомарксистской идеологии способствовали распространению в сознании масс идеи скорого построения завершенного общества социальной справедливости и всеобщего материального благосостояния — коммунизма. В итоге, несмотря на явную неосуществимость создания столь идеального общества в реально обозримом будущем, многие поверили, что если не они сами, то, по крайней мере, их дети или внуки уже смогут жить в коммунистическом раю. Ради этого они готовы были безропотно переносить тяготы и трудности жизни, например, муки коллективизации сельского хозяйства или индустриализации страны. Фактически, как и истинно верующие люди, они согласны были мириться любыми невзгодами реального существования в надежде обретения счастья в весьма удаленной и, по сути, иллюзорной перспективе. Понятая таким образом идея коммунизма напоминала религиозную идею загробного блаженства для праведников. Поэтому во многом псевдомарксистская идеология выполняла в советском обществе ту же иллюзорно-компенсирующую функцию, которую в классово-антагонистическом обществе давно играла религия. Справедливо также, что эта псевдомарксистская идеология получила название квазирелигиозной. Ведь, если агрополитарный строй освящался собственно религиозной идеологией, то социальные устои советского индустрополитаризма оправдывала «научная» идеология. Но так как «научность» не мешала ей во многом напоминать религиозную идеологию, например, обожествлять харизматических лидеров вроде И.В.Сталина, то эту идеологию и считали квазирелигиозной.

Как только марксизм превратился в средство маскировки эксплуататорских отношений политарного строя, т.е. перестал адекватно отражать социальную реальность, он из стройной научной системы и метода научного познания действительности стал набором догматизированных лозунгов и заклинаний, ложной идеологией, сформировавшейся в 30-х гг. XX века.[42]

С этого времени марксистскими называли уже две принципиально различных идеологии: научную и квазимарксистскую.

Псевдомарксизм стал государственной идеологией, причем все граждане СССР обязаны были придерживаться ее под страхом наказания. А подлинно марксистская идеология и философия начали беспощадно преследоваться.[43]

Разгром марксизма в советском государстве констатировали представители как правых, так и левых политических движений. Например, известный русский публицист, историк и философ Г.П.Федотов, не скрывавший своей ненависти к марксизму, в 30-х гг. подчеркивал, что в СССР ведется самая настоящая борьба с марксизмом. Причину этого он видел в том, что политарный режим Сталина нуждался в новой, не марксистской по сути идеологии.[44] Характерно также, что в отличие от аналитиков, утверждающих, будто становым хребтом советского строя являлась марксистская идеология, Г.П.Федотов думал иначе. Еще в 1939 г. он писал: «…коммунизма в России нет, а партия сохранила от коммунизма лишь имя. Все настоящие коммунисты или в тюрьме, или на том свете… У нас … думают – и … даже умные люди, — что сущность сталинского режима в его неистребимой, нераскаянной идеологии: марксистско-ленинской … Какая слепота!»[45]

«… Вся верхушка руководящих партийных работников, начиная со Сталина и кончая секретарями областных комитетов, … рвут с ленинизмом,»[46] — указывал и известный большевик М.Н.Рютин. «…Кризис партии, — писал он, — находит свое выражение прежде всего в теоретическом кризисе. Ленинизм извращен и фальсифицирован до неузнаваемости. Материалистическая диалектика заменена софистикой, схоластикой и … лживой апологетикой политики Сталина и его руководства. Убита всякая живая марксистско-ленинская мысль … на теоретическом фронте … работает настоящая шайка карьеристов и блюдолизов (Митин, Юдин, Ральцевич, Кольман и пр.), которые в теоретическом услужении Сталину показали себя подлинными проститутками … Сталинская теоретическая ограниченность … и защита его обанкротившейся генеральной линии являются пограничными столбами, за черту которых отныне не смеет переступать … марксистская диалектика. На практике это означает, что партия отныне лишена возможности открыто пользоваться … теоретическим оружием марксизма- ленинизма»,[47] который теперь «перешел на нелегальное положение, является запрещенным учением».[48]

Г.П.Федотов и другие исследователи выявили и причину использования советскими политаристами в качестве своей идеологии именно псевдомарксизма. « Можно … спросить … почему, если марксизм в России приказал долго жить, не уберут со сцены его полинявших декораций. Почему на каждом шагу, изменяя ему и даже издеваясь над ним, ханжески бормочут старые формулы?»[49] — задавал вопрос Г.П.Федотов, а затем отвечал на него следующим образом: «… всякая власть нуждается в идеологии. Власть … тоталитарная больше всякой иной. Но создать заново идеологию, соответствующую новому строю, задача, очевидно, непосильная для нынешних правителей России. Марксизм для них вещь слишком мудреная, в сущности, совсем неизвестная. Но открытая критика его представляется вредной, ибо она подрывала бы авторитет Ленина и партии, с именем которых неразрывно связана Октябрьская революция. Отрекаться от своей собственной революционной генеалогии было бы безрассудно».[50] Уж «если Гитлер марширует под красным знаменем социализма, — писал Г.П.Федотов еще в 1936 году, — то почему и сталинским дельцам не совершать время от времени обязательные поклоны в сторону марксизма? Лишь бы только из марксизма было выпущено все революционное содержание».[51]

В свете вышеизложенного совершенно очевидна нелепость утверждения о том, что весь строй в СССР возник на основе марксистской идеологии, и что вся политика советского государства определялась этой идеологией. На самом деле политика нашего политарного государства определялась в первую очередь интересами класса политаристов. А вот то обстоятельство, что она обосновывалась ссылками на марксизм-ленинизм, и создавало иллюзию ее зависимости и даже производности от идеологии. Фактически политика советского государства зависела от его официальной идеологии не более, чем в любых других государствах. Более того, отечественные политаристы практически марксизмом в политике никогда не руководствовались.[52] Это давно было подмечено не только учеными, но и авторами художественных произведений. В.Маяковский, например, еще в 1928 г. писал:

«Коммунизм

по книжке сдав,

перевызубривши «измы»,

он

покончил навсегда

с мыслями

о коммунизме.

Что заглядывать далече?!

Циркуляр

сиди

и жди.

Нам, мол,

с Вами

думать неча,

Если

думают вожди…

Блещут

знаки золотые,

Гордо

выпячены

груди,

ходят

тихо

молодые

приспособленные люди.

О коряги

якорятся

там, где тихая вода…

А на стенке

декорацией

Карлы-марлы борода»[53]

Однако, все это отнюдь не означает, что в советском обществе, начиная с 30-хх гг. не было людей, искренне разделявших коммунистические идеалы. Они были, особенно среди молодежи. Более того, понимание несоответствия этих идеалов реальной жизни заставляло часть их формировать подпольные партии и организации, стремившиеся создать в СССР действительно социалистическое общество. Значительную известность, например, получила возникшая в 1947 году среди учащихся старших классов Воронежа «Коммунистическая партия молодежи». Она ставила своей целью изучение и популяризацию настоящего марксизма и борьбу с культом личности Сталина. Существовали в стране и другие организации подобного типа: «Ленинский союз студентов», «Кружок марксисткой мысли» и т.п.[54] Марксистские идеи господствовали в оппозиционном движении «социалистического» общества СССР до конца 60-х гг.[55]

Не менее ошибочным, чем утверждение, будто советский строй был порожден марксистской идеологией, является и представление, согласно которому деформация социализма в СССР обуславливалась деформацией марксистских идей.[56]

В действительности, как уже отмечалось, большевики, искренне стремившиеся создать у нас социалистическое общество, под влиянием объективных условий неожиданно для себя построили общество политарное. Они, следовательно, построили его не в соответствии с марксистскими идеалами, не по плану, а стихийно, в силу исторической. необходимости. А раз отечественный «социалистический» строй основывался не на претворении в жизнь идей марксизма, то и деформация этих идей не могла привести к деформации сложившегося в нем строя.

Псевдомарксистская идеология стала эффективным инструментом воздействия советских политаристов на эксплуатируемые массы.

Эта идеология (наряду с репрессиями) позволила буквально на костях народа повести СССР по пути прогресса.

Правда, цена, которую пришлось заплатить народам нашей страны, была огромной. Ведь массовые репрессии против ни в чем не повинных людей, чудовищные сами по себе, сопровождались еще и снижением жизненного уровня трудящихся.

Ухудшение положения эксплуатируемых началось сразу же после утверждения политарного строя. Уже в ходе первого цикла репрессий политаристы начали ограничивать права рабочих. В1930 г., например, постановлением ЦК ВКП (б), по сути, было запрещено передвижение рабочей силы с предприятия на предприятие. В 1931 г. вышел закон, каравший рабочих (в начале – только железнодорожников) тюремным заключением за нарушение трудовой дисциплины. В 1932 г. перевод рабочих с одного предприятия на другое по закону стал осуществляться без их согласия, а снабжение рабочих продовольствием было передано в руки директоров предприятий. Для прикрепления работников к предприятиям власти ввели постоянную прописку и паспорта, без которых их трудоустройство во многих отраслях «народного» хозяйства практически стало невозможным. А колхозники, не получившие паспортов, фактически начали превращаться в своеобразных государственных крепостных. Затем вступил в действие закон, согласно которому невыход на работу приводил к немедленному увольнению, лишению занимаемой жилплощади и продовольственных карточек. Вместе с тем были существенно сокращены многие льготы, а относительно самостоятельные ранее профсоюзы превратились в послушный инструмент политики политарного государства.

Второй цикл репрессий сопровождался дальнейшим наступлением на права эксплуатируемых масс. Закон 1937 года окончательно запретил крестьянам уходить из колхозов без разрешения начальства. В 1938 г. (как и в нацистской Германии) были введены трудовые книжки, необходимые для перехода на новое место работы. Постановление 1939 г. грозило рядовому труженику увольнением за два опоздания на 20 минут. Указ 1940 г. установил вместо семичасового восьмичасовой рабочий день, семидневную рабочую неделю и еще жестче прикрепил работников к предприятиям. Теперь за неоправданный уход с работы провинившегося могли наказать исправительными работами на рабочем месте на срок до шести месяцев, а также вычетом 25 % зарплаты.

Все это фактически закрепостило рабочих и служащих, превратило их в полурабов государства.

Все эти антинародные законодательные меры политаристов были отменены только после XX съезда КПСС, а реальный уровень материального благосостояния трудящихся повысился до уровня 20-хх гг. (т.е. до уровня развития советского общества с еще не упрочившимся политарным строем) лишь к началу 80-х гг.

Тем не менее, неисчислимые жертвы народа, принесенные на алтарь строительства отечественного индустрополитаризма, не смогли погасить трудового энтузиазма советских людей и их героизма в годы войны.[57] Это совершенно очевидно доказывает эффективность псевдомарксистской идеологии, ее действенность в качестве двигателя общественного прогресса.

Нельзя не признать, что именно эта идеология вдохновила трудящихся на построение нового «социалистического» общества. Именно она ценой неимоверных, но добровольных жертв народа внесла неоценимый вклад в превращение полуаграрной царской России в мощную индустриальную державу, а затем позволила СССР стать супердержавой, соперничающей с США.

Политарный строй нашей страны и его идеология способствовали ликвидации в сжатые сроки неграмотности, развитию отечественного образования и науки, причем временами советская наука и техника лидировали в мире.

СССР был основной силой, разгромившей фашизм и породившей «социалистический» лагерь. Он всемерно способствовал превращению входивших в него стран из полуаграрных в индустриальные. СССР и возглавляемый им лагерь сыграли существенную роль в ускоренной ликвидации колониальной системы. Во всех этих процессах значительным было прогрессивное воздействие псевдомарксистской идеологии.

Появление СССР, лагеря «социализма» и высокий авторитет господствовавшей в них квазирелигиозной, марксоидной идеологии (провозгласившей, например, реализованное в советском обществе на практике право трудящихся на труд, бесплатное образование, медицинское обслуживание и другие виды социальной защиты) вынудили правящие круги ведущих стран Запада осуществить коренную перестройку капиталистического общества в целях улучшения положения трудящихся. Например, в ответ на введение советской властью в конце 1917 года восьмичасового рабочего дня представители этих стран уже в 1919 году заключили в Вашингтоне международное соглашение введении короткого рабочего дня и у себя.

Таким образом, несмотря на ложный (иллюзорный, утопический) характер псевдомарксистской идеологии, ее прогрессивное воздействие на реальный социальный процесс отрицать невозможно.

Индустрополитарный строй и его идеология складывались и десятилетиями существовали и в других странах «социалистического» лагеря. Совпадали ли в них характерные черты становления индустрополитаризма и социальные функции порожденной им псевдомарксистской идеологии? Сравним в связи с этим СССР, КНР и Югославию.

§ 3. Классовая сущность неополитаризма и его идеологии в КНР

В КНР переход к индустрополитаризму также потребовал массовых репрессий. Первый их цикл пришелся на 50-е и начало 60-х гг. В официальном заявлении властей, сделанном в октябре 1951 г., указывалось, что в течение шести предшествовавших месяцев компетентные органы рассмотрели 800 тыс. дел «контрреволюционеров».[58] Общее же число казненных в 1951 г. «контрреволюционеров» составило от 1-3 млн. до 10-15 млн. человек.[59]

Эти репрессии в какой-то мере обусловливались честолюбием, деспотизмом и утопичностью политических взглядов Мао Цзедуна. Именно честолюбие «Великого кормчего» заставило его, например, после смерти Сталина претендовать на пост лидера лагеря «социализма» и вождя мирового «коммунистического движения». Но эту честолюбивую претензию требовалось подкрепить реальными успехами созидания коммунистического общества Китая. Успехи эти Мао Цзедун в силу утопизма его политических идеалов понимал, как тотальное огосударствление всех видов собственности и построение казарменно-уравнительного «коммунизма».[60] То обстоятельство, что Мао Цзедун вынужден был навязывать руководству КПК свое видение путей достижения «светлого будущего»[61], доказывает что именно черты личности «Председателя Мао» заставили его осуществлять политику, отвергаемую трезвомыслящими прагматиками из руководства партии.

Позицию же этих прагматиков легко было понять.

Поддержка компартией Китая аграрной реформы 1949-1952 гг., превратившей крестьян в собственников земли, демократических преобразований, национального предпринимательства и рыночных отношений во многом предопределила победу КПК над Гоминьданом в гражданской войне и подъем экономики КНР вплоть до 1953 года.[62] Лишь с 1949 по 1952 г.г. продукция сельского хозяйства увеличилась на 50%, промышленности — свыше, чем на 50%, жизненный уровень рабочих и крестьян значительно повысился, а реальная зарплата рабочих государственных предприятий возросла на 75%.[63] Зачем же на фоне этих успехов, полагали прагматики, вступать на путь рискованных экспериментов?

Но Мао Цзедун и его сторонники настояли на принятии выдвинутого ими утопического курса реформ. Уже первые результаты этого курса, как сообщает А.Меликсетов, выразились в следующем.[64] В конце 1953 г. в стране была введена хлебная монополия. Государство стало изымать у крестьян весь прибавочный продукт и даже часть необходимого продукта. Уровень потребления зерна в сельской местности упал ниже физиологически необходимой организму нормы. Начались крестьянские восстания, и две трети зерна, изъятого в деревнях, правительству пришлось отправить обратно, чтобы спасти крестьян от голода. На все основные предметы потребления власти вынуждены были ввести карточную систему. В целом же мероприятия государства 1953-1954 гг. по усилению налогообложения и монополизации рынка вернули страну к норме эксплуатации трудящихся, существовавшей до прихода к власти КПК[65], т.е. резко снизили жизненный уровень масс.

Вообще становление индустрополитаризма в Китае протекло для народных масс значительно болезненнее, чем в СССР. Ведь Китай по сравнению с Россией был более отсталой, более бедной, более варварской страной. В Китае, в отличие от России, тысячелетиями существовал классический агрополитаризм, а привнесенный извне колонизаторами капитализм развивался несравненно медленнее. К моменту прихода к власти КПК Китай по сути оставался еще аграрной страной. Поэтому, например, в процессе упрочения индустрополитаризма жизненный уровень народа в КНР сравнительно с СССР снижался значительно сильнее. К тому же положение китайских трудящихся ухудшалось и тем, что в ходе навязанных им маоистских реформ в Китае удалось не только ликвидировать частное предпринимательство, но и, в отличие от СССР, в значительной мере заменить рыночные отношения и принцип материальной заинтересованности производственными отношениями, построенными на принципах казарменно-коммунистической утопии.[66]

В очень тяжелое положение, например, попали китайские крестьяне, рабочие и другие простые труженики в период «Большого скачка». Так, в ходе «Всенародной битвы за сталь» 1958 года десятки миллионов работников, прежде всего крестьян, были оторваны от своих занятий и начали круглосуточно плавить металл в сооруженных ими кустарных домнах.[67] Отвлечение массы жителей деревни от сельскохозяйственного труда помешало уборке урожая, что привело к перебоям в снабжении городов продовольствием.[68] Вызванное этим снижение жизненного уровня рабочих усугублялось попытками маоистов отменить принцип материальной заинтересованности, систему оплаты по труду.[69] Например, с 1957 года в стране начала проводиться политика «рационально низкой заработной платы», заключавшейся в том, чтобы зарплату трех рабочих выплачивать пяти рабочим.[70] Кроме того, рабочие вынуждены были теперь нередко и ночевать на своих предприятиях. Им приходилось воплощать в жизнь лозунг: «Не оставляй поле боя, не победив врага».[71]

Не менее болезненно попытки маоистов отменить систему оплаты по труду ударили и по крестьянству. В 1958 г. «Великий кормчий» и его сторонники начали покрывать страну сетью «коммун», напоминавших ухудшенный вариант аракчеевских поселений. В целях удовлетворения элементарных потребностей жителей этих поселений в них вводилось уравнительное, натуральное снабжение одеждой и едой. Главным же стимулом производственной деятельности членов коммун выступала не материальная заинтересованность, а внеэкономическое принуждение.[72] «Нельзя придерживаться только демократии, надо сочетать Маркса с Цинь Шихуаном,»[73] — подчеркивал в связи с этим Мао Цзедун. Формой внеэкономического принуждения маоистское руководство избрало всеобщую военизацию. Все трудоспособное население коммун образовывало дивизии, полки, батальоны и другие армейские подразделения, выход на работу производился строем и т.п. У крестьян отбирались приусадебные участки, а оплата по трудодням заменялась уравнительным распределением продовольствия в виде бесплатного питания в общественных столовых.[74] В связи с этим в 500 деревнях провинции Цзянсу, например, начали разрушать крестьянские дома, чтобы из их материала построить десять тысяч столовых и общежитии.[75] Все местные рынки в деревне (и в городе) были закрыты. Политика насаждения коммун (осуществляемая маоистами повсеместно: в городах, госаппарате, армии и т.д.) наряду с нехваткой денег на выплату зарплаты привела к тому, что у крестьян, например, вознаграждение за труд свелось лишь к уравнительному распределению питания, которого не хватало. В итоге деревня оказалась на грани голода и к 1959 г. почти всю сельскую местность Китая охватили волнения.[76] Отдельные крестьянские «коммуны» стихийно создавались после революции 1917 г. и в России. Но они возникали добровольно, не насаждались и не контролировались государством, не были военизированными и быстро распадались по воле их членов. Разительное отличие этих коммун от коммун маоистских наглядно показывает более бесчеловечный, более варварский характер становления индустрополитаризма в Китае по сравнению с СССР.В своем стремлении навязать стране режим казарменно-уравнительного, военно-деспотического коммунизма Мао Цзедун и его сторонники буквально не знали границ. Даже семью, несмотря на ее высокочтимый в Китае статус, маоисты попытались если и не уничтожить полностью, то подчинить жесткому контролю государства и деформировать. Китайские газеты запестрили в то время призывами: «Народная коммуна — вот наша семья. Не следует уделять особого внимания созданию собственной небольшой семьи», «Коллективная собственность … ликвидирует семью как экономическую единицу общества», «Детей нужно отдавать воспитывать в коммуне, как только их можно будет отделить от матерей», «Родители — самые близкие … люди … и все же их нельзя равнять с Председателем Мао и Коммунистической партией», «Личная жизнь — дело второстепенное, вот почему женщины не должны требовать от своих мужей слишком большой энергии»[77] и т.п.

Идеология утопического курса реформ маоистов отнюдь не являлась оригинальным продуктом мыслительной деятельности «Великого кормчего». Она вытекала прежде всего из вековых традиций китайской политической жизни, из характерного для них культа государства.[78] Китаеведам хорошо известно, что попытки переустройства общества на принципах уравнительно-казарменного «коммунизма» неоднократно предпринимались в Китае и задолго до Мао Цзедуна, например, тайпинами, создавшими даже в целях реализации этих принципов свое государство.[79]

Такие волюнтаристски-утопические эксперименты, как всеобщую коммунизацию и квазимилитаризацию деревни и города, предпринимал и непосредственно предшествовавший «Председателю Мао» правитель Китая Чан Кайши.[80] Последний, в частности, пытался достичь единства сельской общины не путем решения назревших социально-экономических проблем, а на основе создания в ней административно-идеологических и квазимилитаристских институтов. Для этого он насаждал в общине систему круговой поруки и отрядов самообороны и учил, что именно в результате полной милитаризации жизни народа «достигается … привычка к общественному единению, готовность принести себя в жертву ради интересов государства».[81]

Если бы Мао Цзедун был марксистом не внешне, не no-видимости, а по существу, едва ли бы он возглавил псевдомарксистские реформы. Но, поскольку Мао Цзедун фактически лишь числился коммунистом, он и повел страну дорогой, ведущей в тупик. Это, в частности, и позволяет утверждать, что его личность наложила отпечаток на характер маоистских реформ и связанных с ними репрессий.

Тем не менее первый цикл массовых репрессий в КНР обусловливался не столько особенностями личности Мао Цзедуна, сколько объективными потребностями становящегося индустрополитарного строя. Ведь совершенно очевидно, что без подавления демократии, без репрессий нельзя было превратить в государственных полурабов крестьян — недавних собственников земли, добиться огосударствления почти всех видов собственности, установить привилегии для формирующегося класса политаристов и осуществить другие антинародные мероприятия маоистских реформаторов. В конечном счете страдания, на которые обрекли трудящихся маоистские правители Китая, в действительности предназначались для усиления контроля над потреблением, точнее для уменьшения нормы потребления в целях увеличения нормы накопления, необходимой для ускоренной индустриализации страны,[82] превращения ее в индустрополитарную державу. Это, как и муки народных масс Советского государства в период построения в нем индустрополитарного строя, доказывает, что переход к индустрополитаризму в развивающихся странах возможен лишь ценой неимоверных жертв трудящихся, что индустрополитаризм создается в них только на костях народа.

Второй цикл массовых репрессий, проявившихся в ходе «Пролетарской культурной революции» 1966-1969 гг., также был связан с переходом КНР к индустрополитаризму.

В определенной мере репрессии этого цикла опять-таки обусловливались чертами личности Мао Цзедуна.

Негативные последствия утопических реформ, проводившихся маоистами, вызвали кризис и массовое недовольство. В этих условиях даже в ЦК КПК Мао Цзедун и сторонники осуществляемых им реформ оказались в меньшинстве.[83] Положение властолюбивого и деспотичного «Председателя Мао» стало непрочным. Для удержания власти Мао Цзедуну потребовались новые репрессии. На партию и государственный аппарат, поддержки которых «Великий кормчий» в значительной мере лишился, ему рассчитывать было нельзя. Поэтому для разгрома оппозиции лидер КПК решил опереться на армию и созданную им 18 августа 1966 г. организацию хунвейбинов. Хунвейбины должны были обеспечить видимость массовой поддержки политического курса Мао Цзедуна, а армия вооруженной рукой подавить всякое сопротивление.[84] Сотни тысяч «красных охранников» (хунвейбинов), получивших бесплатное питание, армейское обмундирование и право бесплатного проезда, быстро наводнили всю страну. Свою задачу они видели в том, чтобы убивать всех руководителей, кроме «Председателя Мао» и его ближайших соратников, и всех противников маоистских реформ.[85] Сам Мао, выдвинув лозунг: «Огонь по штабу», прямо нацелил хунвейбинов на разгром партии, органов государственного аппарата и на захват власти.[86] В итоге с помощью хунвейбинов маоистам удалось разогнать партийные и комсомольские комитеты, Всекитайскую федерацию профсоюзов и другие руководящие органы центральной и провинциальной власти.[87] В ЦК КПК, например, от работы было отстранено 2/3 членов.[88] В 1967 г. было официально объявлено об установлении армейского контроля над государственными и партийными организациями.[89] «Культурная революция» сопровождалась сожжением на кострах книг противников Мао Цзедуна, разгромом домов неугодных маоистам лиц, их публичными казнями и другими проявлениями фанатизма и жестокости. В итоге «Председатель Мао» стал неограниченным деспотом.

Второй цикл репрессий в становящемся индустрополитарном государстве в принципе не является столь же необходимым, как первый. Ведь по сути политаризм может существовать и без неограниченной власти главы политосистемы.[90] Многое здесь зависит от личности политарха.[91] Мао Цзедун, например, стремился стать именно деспотом. Поэтому он и обрушил на Китай второй цикл массовых репрессий. Но, если главой политосистемы оказывалось другое лицо, то установления деспотизма политарха и связанных с этим репрессий не требовалось. В Польше, например, в 1956 г. после возвращения к власти В.Гомулки сложился более умеренный, чем маоистский или сталинский, вариант политарного строя. Но от этого он не перестал быть политаризмом, не утратил ни одной его сущностной черты.

Мао Цзедун, однако, не походил на Гомулку и его вину в развязывании второго цикла репрессий отрицать невозможно.

Тем не менее, репрессии 1966-1969 гг. обусловливались не столько особенностями личности «Великого кормчего», сколько объективными потребностями становящегося индустрополитарного строя. Без этих репрессий невозможно было, например, изымать у крестьян весь прибавочный продукт и часть необходимого продукта на нужды ускоренной индустриализации страны и создания современной армии. Ведь и гораздо позднее, например, в 1978г. в этих целях из китайской деревни выкачивалось столько средств, сколько это было возможно.[92] Даже в 1995 г. местные поборы в сельской местности в десятки раз превышали государственные налоги, а деревня фактически продолжала оставаться своеобразной колонией города.[93] Положение крестьян и в это время ухудшалось и тем, что нередко чиновники тратили собранные у них средства на собственные нужды.[94] Не случайно крестьяне маоистского Китая неоднократно восставали против непосильного гнета государства. Например, с 1981 по 1986 гг. в целом ряде провинций КНР были выявлены тайные крестьянские общества, стремившиеся установить в стране «справедливую» власть крестьянских императоров-самозванцев.[95] Крестьянские восстания в различных регионах Китая вспыхивали в 1993 году и т.д.[96]

В целом же упрочение власти маоистов в результате второго цикла массовых репрессий 1966-1969 гг. позволило им продолжить курс реформ, все больше загонявших Китай в социально-экономический тупик и встречавших поэтому сопротивление трудящихся масс.

Одного прямого насилия, однако, для принудительного насаждения индустрополитарного строя было недостаточно. В силу необходимости насилие требовалось дополнить воздействием идеологии класса китайских политаристов. И эта идеология появилась.

Она включила утопические иллюзии традиционного китайского политического мышления и, прежде всего, идеалы казарменно-уравнительного, военно-деспотического коммунизма. Именно эти идеалы веками пыталось воплотить в жизнь китайское крестьянство. Именно они так или иначе присутствовали в социальных доктринах ведущих идеологов и харизматических лидеров Китая, начиная от Конфуция или Цинь Шихуанди и кончая Чан-Кайши.

Однако, несмотря на наличие столь чуждых марксизму иллюзий, официальная идеология КНР, получившая название «маоизма», относилась к псевдомарксистской. Ведь она провозглашала основополагающие политические идеи-лозунги марксизма-ленинизма: установления диктатуры пролетариата и руководящей роли коммунистической партии, построения коммунизма и т.п.

По тем же объективным и субъективным причинам, которые позволили псевдомарксистской идеологии овладеть сознанием трудящихся масс СССР, сумела увлечь рабочих и крестьян Китая и идеология маоизма. Поэтому же эта идеология смогла вдохновить, мобилизовать китайский народ на строительство индустрополитаризма. Так, успех первых пятилеток КНР (1953-1957 гг.) в значительной мере определялся трудовым энтузиазмом масс, не всегда даже подкрепленным принципом материальной заинтересованности. Например, несмотря на то, что в ряде случаев зарплата рабочих в это время замораживалась, призывы КПК к рабочему классу перевыполнять производственные планы встречали его поддержку. Ударными темпами строились и вводились в эксплуатацию сотни предприятий.[97] Из аграрной, отсталой страны Китай превращался в индустриальную. Небывалый трудовой подъем вызвал и лозунг «Несколько лет упорного труда, потом — вечное блаженство»[98] выдвинутый «Великим кормчим» в целях скорейшей реализации «Большого скачка». Именно под воздействием этого лозунга самоотверженно, днем и ночью возводили трудящиеся кустарные доменные печи и выплавляли в них металл в 1958 г. В целом же народу потребовалось 25 трагических лет экономических экспериментов маоистов, чтобы осознать, наконец, их гибельность.[99] Следовательно, действенность маоистской модификации псевдомарксистской идеологии отрицать невозможно. И это несмотря на то, что она была еще более квазирелигиозной, чем псевдомарксистская идеология СССР. Об этом свидетельствовали и вера трудящихся Китая в истинность идеи, сулившей им почти райскую жизнь в награду за несколько лет трудового героизма[100], и молитвенный характер цитат обожествленного, харизматического «Председателя Мао», т.е. убежденность в том, что хирург, ученый— атомщик, доярка, машинист паровоза, чемпион мира по пинг-понгу и другие правоверные маоисты преуспели именно потому, что руководствовались его высказываниями-цитатами и многое другое.[101]

Подобно официальной идеологии советского государства маоистская идеология оправдывала господство класса политаристов, освящала подавление демократии, массовые репрессии, например, убийство ни в чем не повинных людей бесчинствующими хунвейбинами, крайне низкий жизненный уровень народа и другие негативные черты китайского индустрополитаризма. Но, одновременно, как и псевдомарксистская идеология СССР, маоистская идеология выступала двигателем социального прогресса. Она вдохновляла трудящихся в национально-освободительной борьбе с японскими захватчиками и в гражданской войне с чан-кайшистами, способствовала превращению Китая, хотя и на костях народа, из полуколониальной аграрной страны в мощную индустриальную державу, создавшую ядерное оружие и искусственные спутники Земли.

§4. Классовая сущность югославского неополитаризма
и его идеологии

Предположительно более мягкий, чем в КНР и СССР, вариант индустрополитаризма должен был сложиться в Югославии (СФРЮ). Причин этого несколько. Вот некоторые из них.

Лидер СФРЮ Тито не подчинился диктату Сталина, в силу чего Югославия лишилась поддержки «социалистического» лагеря. Она, следовательно, могла рассчитывать лишь на собственные силы. В этой ситуации крайне жесткие формы индустрополитарного режима могли бы лишить политаристов поддержки народа и, тем самым, сделать это небольшое государство нежизнеспособным, привести его к краху. Правительство СФРЮ не могло не считаться с этим.

Руководство Югославии в силу необходимости лавировало между «социалистическим» и капиталистическим миром и, благодаря этому получало даже экономическую помощь от Запада. В этих условиях в угоду Западу СФРЮ стремилась иметь «демократическое» лицо. Поэтому правящие круги страны опять-таки опасались жесткого подавления трудящихся, массовых репрессий.

Правительство СФРЮ вынуждено было считаться и с этническими, религиозными и иными противоречиями между субъектами ее федерации и населявшими страну нациями. Ведь репрессивная политика, направляемая из Белграда, могла быть истолкована, как проявление великосербского шовинизма, и привести к межнациональным и межрегиональным конфликтам.

Правящая элита Югославии должна была учитывать и давние традиции партизанской борьбы свободолюбивых сербов и других проживавших в ней народов, которые героически воевали с турецкими, а затем гитлеровскими захватчиками. Не случайно всем участникам вооруженного сопротивления нацистским оккупантам законы СФРЮ предоставляли право владеть своим бывшим личным боевым оружием. Чрезмерные репрессии политаристов вполне могли бы привести их к гражданской войне с вчерашними партизанами, точнее с собственным народом, вставшим бы под знамена партизан.

Вот почему югославская модель индустрополитаризма должна была быть либеральнее маоистской или сталинской. Соответствует ли этот прогноз действительности?

В оценке индустрополитарного строя СФРЮ, как относительно мягкого, вполне можно доверять одному из бывших руководителей этой республики, соратнику Тито М.Джиласу. Ведь последний открыто критиковал политаризм[102] и, в частности, югославский. Именно за это власти СФРЮ много лет держали его в заключении.

В работе «Лицо тоталитаризма»[103] М.Джилас характеризовал либерализм индустрополитарного строя СФРЮ и причины этого либерализма следующим образом.[104] Правительство Югославии отказалось от коллективизации крестьянских хозяйств, так как боялось сопротивления деревни, а также постоянного спада производства, вызывавшего все большую угрозу режиму.

Попав в тяжелое экономическое положение, правящий класс Югославии во главе с Тито вынужден был осуществить децентрализацию управления экономикой, а во многом и административными органами. Реформы начались еще в 1948 году. Например, было введено рабочее самоуправление. Промышленные предприятия из государственных стали к самоуправляющимися автономными хозяйственными ячейками. Трудно судить, правда, насколько эта самостоятельность реализовывалась не формально-юридически, а фактически.[105] Но в любом случае налицо была уступка трудящимся. Ослаблена, по сравнению с СССР, например, была и власть бюрократии.

Рост безработицы, государственные долги, потребность в иностранной валюте и капиталовложениях вынудили власти ослабить тиски на шее малого частного бизнеса; пойти, например, на уступки ремесленникам-частникам и приоткрыть двери в страну иностранному капиталу.

В Югославии соблюдение законности находилось на более высоком уровне, чем в других «социалистических» государствах. Слабее по сравнению с ними преследовались в Югославии и инакомыслящие.

Но, несмотря на все эти либеральные черты, сущность индустрополитаризма в СФРЮ не менялась. М.Джилас подчеркивал, например, что по сути в Югославии отсутствовала демократия; политические процессы над противниками существующего режима, хотя и являлись уменьшенными копиями сталинского режима, тем не менее происходили; средствами производства, как и в других «социалистических» странах, владели политаристы («новый класс» по терминологии М.Джиласа)[106] и т.п.

Политарный строй СФРЮ, как и других политарных государств, держался на подавлении демократии путем прямого насилия, репрессий. Но, как и в других индустрополитарных обществах, в Югославии для удержания трудящихся в повиновении необходимо было открытое насилие дополнять воздействием идеологии, освящавшей господство класса политаристов. Поэтому такая идеология и возникла в СФРЮ в виде югославской модификации псевдомарксизма — титоизма.

В силу уже изложенных причин титоизм влиял на народные массы слабее маоизма или официальной идеологии СССР. Об этом свидетельствовало, например, то, что Югославия не знала официальной цензуры, в ней не удалось насадить «социалистический реализм» и наблюдался подъем не догматизированного искусства.[107]

Относительная слабость титоизма, тем не менее, не мешала ему оправдывать репрессии трудящихся и, одновременно, вдохновлять их на строительство индустрополитарного общества ценой немалых жертв народа. Без титоизма руководство КПЮ не смогло бы, например, сплотить еще недавно воевавших друг с другом хорватов и сербов и их совместными усилиями осуществить индустриализацию страны. Следовательно, югославский вариант ложной псевдомарксистской идеологии также двигал общество по пути прогресса.

Таким образом, сравнительный анализ становления индустрополитаризма и порожденной им псевдомарксистской идеологии в СССР, КНР и СФРЮ показывает, что, несмотря на различия, обусловленные спецификой этих государств, сущностные черты индустрополитарного строя и господствующей в нем марксоидной идеологии совпадают.

Реальная роль «социалистического» индустрополитаризма
и его идеологии в развитии общества

Анализ неополитаризма и его идеологии в «социалистическом» обществе выявляет противоречивый характер их воздействия на реальный социальный процесс. С одной стороны, неополитаризм и его идеология не могут в длительной исторической перспективе способствовать прогрессу общества и в конечном счете обрекают его на стагнацию и крах.

С другой стороны, индустрополитаризм, хотя и на костях эксплуатируемых масс, модернизирует отсталые общества, то есть до определенного времени ведет социум по пути прогресса.

Существенную роль в этом играет квазимарксистская идеология. Ведь она, несмотря на ее ложный, иллюзорный, утопический характер, движет общество вперед.

Последнее обстоятельство позволяет обогатить учение об идейных доминантах социального прогресса. В частности, диалектику истины и заблуждения, сформулированную Ф.Энгельсом в афоризме: ложное в формально-экономическом смысле может быть истинным во всемирно-историческом смысле – теперь можно дополнить и развить в тезисе: ложное во всемирно-историческом смысле может быть истинным в формально-экономическом смысле. Неумолимая логика истории, следовательно, заключена в том, что под влиянием ложной и только ложной идеологии человечество делает новые шаги по пути подлинного прогресса. Здесь диалектика истины и заблуждения выводит нас на магистраль одного из важнейших социальных законов. Энергия заблуждения с помощью гегелевской «хитрости разума» ведет человечество на путь истины.

Эффективность, действенность псевдомарксистской идеологии не вызывает сомнений. Но ход развития «социалистического» общества разрушал не только неополитаризм, но и его идеологию. Так, широкие слои рабочих и крестьян КНР были разочарованы контрастом между радужными надеждами, вселявшимися в них маоистскими идеологами 50-х гг., и реальными итогами развития Китая в первой половине 60-х гг[108]. Это свидетельствовало о падении авторитета идеологии маоизма.

Псевдомарксистская идеология подрывалась и чисто идеологическими факторами, в частности, нейтральной идеологией. Заметно проявилось это, например, в СССР. Рассмотрим деструктивное воздействие нейтральной идеологии на официальную советскую идеологию подробнее. Тем более, что реальная роль нейтральной идеологии в социальном процессе нередко ускользает от внимания исследователей именно вследствие ее нейтральности.

Нейтральной, например, может быть идеология мелких товаропроизводителей, выраженная в лозунге: «Не высовывайся!».

Носители этой идеологии считают, что общество – беспощадный Молох. Но, если не высовываться, то можно прекрасно прожить. Приверженцы нейтральной идеологии не эксплуататоры, ибо нельзя быть эксплуататором и не высовываться. Они и не типичные эксплуатируемые. Ведь до тех, кто не высовывается, не так легко добраться. Деятельность прячущихся от чужих глаз товаропроизводителей, где-то что-то добывающих, пользующихся отходами, как-то подворовывающих, незаметна. В «социалистической» России, например, они кустарным способом в небольшом объеме производили самогонку и сбывали ее. Вот почему этих так называемых «маленьких» людей, которых потенциально можно эксплуатировать, не так просто сделать объектом эксплуатации.

Поэтому и их идеология в стабильном состоянии общества именно нейтральная.

Но в период резкой социальной поляризации, т.е. в экстремальных условиях, идеология этих скрывающихся людей теряет свою нейтральность. В этот момент она приобретает классовый характер, выступает либо как прогрессивная, либо как реакционная.

Носителей нейтральной идеологии трудно отнести к представителям основных классов общества. Поэтому-то и создается впечатление, будто нейтральная идеология не играет сколько-нибудь значительной роли в идейной борьбе.

Но это не так. В определенной ситуации нейтральная идеология способна становиться идеологией подавляющего большинства эксплуатируемых масс.

А в условиях трансформации столь массовой нейтральной идеологии в классовую она может и доминировать в сфере идеологии. Тогда она превращается в эффективный инструмент социального действия.

Государственная идеология СССР была противоречивой. С одной стороны, ее смысл состоял в том, что «наша слава и наша гордость — простой советский человек», который не высовывается. С другой стороны, вся идеологическая система СССР была построена на принципе поляризации, выраженном формулой: «Тот, кто не с нами, тот против нас!». Т.е. система отрицала нейтральность идеологии, утверждала, что идеология обязательно классово окрашена. Поэтому, если рабочий или колхозник выступал как нейтральное лицо, провозглашал аполитичность в качестве главного принципа своей деятельности, то считалось, что тем самым он «лил воду на мельницу мировой буржуазии». Между тем, ярко выраженный классово-антагонистический характер идеология приобретает лишь в состоянии крайней поляризации общества. Например, в период революции или гражданской войны.

Советская идеология это экстремальное, временное состояние идеологии стремилась представить как вечное, постоянное. Для этого И.Сталин использовал и извратил идею Л.Троцкого о перманентной революции. Вот почему государственная идеология СССР требовала от своих сторонников вести себя все время, как в период революции, как во время войны. Она призывала бороться, бороться до конца, абсолютизировать борьбу. Тем самым для советской идеологии нормальное состояние общества оказывалось невозможным.

Но идеологии, представляющей общество существующим в вечной классовой борьбе, противостояла идеология простого советского человека[109], которая учила: «Не высовывайся!». Абсолютизации классовой борьбы идеология «маленького» советского человека противопоставила абсолютизацию отсутствия этой борьбы.

Нейтральная идеология советского человека-«винтика» идеологию классового подхода, в конечном счете, и победила. Именно в этом важная причина поражения руководства КПСС в борьбе со своими идеологическими противниками.

Аналогичным образом нейтральная идеология разрушала и другие варианты псевдомарксистской идеологии.

В целом же совершенно очевидно, что в СССР и подобных ему «социалистических» странах реально существовало неополитарное классово-антагонистическое общество восточной (азиатской) формации. Это общество имманентно было не способно к переходу на более прогрессивные ступени развития и поэтому закономерно рухнуло. Псевдомарксистская же идеология сохраняет еще влияние на часть соотечественников и граждан других стран бывшего «социалистического» лагеря. Поскольку эта идеология ведет многих людей в тупик, то критика последней, как и породившего ее индустрополитарного строя, выступает необходимым условием прогрессивного развития народов, покончивших с «социализмом».

====================================================================

Библиография

1. Алексахина С. Пути модернизации сельского хозяйства: опыт материкового Китая и Тайваня / С. Алексахина // Пробл. Дальнего Востока.-1996.-N2.-С.67-71.

2. Алексеева Л. История инакомыслия в СССР / С.Алексеева.-Вильнюс;М.,1992.

3. Андреева Л.А. Процесс дехристианизации в России и возникновение кварелигиозности в ХХ веке / Л. А Андреева // ОНС.-2003.-N1.-С.90-99.

4. Антонов-Овсеенко А. Сталин без маски / А.Антонов-Овсеенко.-М.,1990.-365с.

5. Бурлацкий Ф.М. Маоизм-угроза социализму в Китае/Ф.М.Бурлацкий.-М.,1968.-176с.

6. Бурлацкий Ф.М. Мао Цзе Дун: «Наш коронный номер-это война, диктатура»/ Ф.М.Бурлацкий.-М.,1976.-392с.

7. Бурлацкий Ф.М. Мао Цзе Дун и его наследники / Ф.М.Бурлацкий.-М.,1979.-400с.

8. Бухарин Н.И. Теория исторического материализма: Популярный учебник марксистской социологии / Н.И.Бухарин.-М.;Петроград,1924.-383с.

9. Бухарин Н.И. К теории империалистического государства / Н.И.Бухарин // Революция права: Сб. первый.-М.,1925.-С.5-32.

10.Бухарин Н.И. Мировое хозяйство и империализм (экономический очерк) / Н.И.Бухарин.-М.,1924.-174с.

11.Бухарин Н.И. О некоторых вопросах первой части программы Коммунистического Интернационала / Н.И.Бухарин // Коммунистический Интернационал.-1928.-N31,32.-

С.32-40.

12.Валентинов Н.(Вольский Н.) Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Годы работы в ВСНХ во время НЭП: Воспоминания / Н.Валентинов(Н. Вольский).-М.,1991.-365с.

13.Васильчук Ю.А. Социальное развитие человека в ХХ веке. Фактор культуры / Ю.А. Васильчук // ОНС.-2003.-N1.-С.5-29.

14.Гобозов И.А. Парадигмальный характер материалистического понимания истории / И.А.Гобозов // Сб. материалов научной конференции к 180-летию К.Маркса.-Электрон.дан.-Режим доступа:http://www.philosophy.ru./iphras/library/marx/marx4. html.

15.Гобозов И.А.(Рецензия)// Вопр.философии.-2001.-N11.-С.183-184.-Рец.на кн.: Семенов В.С. Уроки ХХ века и путь в ХХI век(социально-философский анализ и прогноз) / В.С.Семенов.-М.:ИФРАН,2000.-411с.

16.Горбачев М.С. Социалистическая идея и революционная перестройка / М. С. Горбачев // Известия.-1989.-28 нояб.

17.Горбачев М.С. К гуманному, демократическому социализму: Программное заявление ХХVIII съезда КПСС // Материалы ХХVIII съезда Коммунистический партии Советского Союза / М.С.Горбачев.-М.,1990.-С.77-98.

18.Гудошников Л.М. Политический механизм Китайской Народной Республики / Л.М.Гудошников.-М.,1978.-208с.

19.Данилов В.П. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения / В.П.Данилов.-М.,1979.-359с.

20.Делюсин Л.П. Культурная революция в Китае / Л.П.Делюсин.-М.,1967.-53с.

21.Десятый съезд РКП(б):Стенографический отчет.-М.,1963.-915с.

22.Джилас М. Лицо милитаризма / М.Джилас.-М.,1992.-544с.

23.Ефремов О. Современный этап модернизации России / О.Ефремов // Русский журнал (политика).-Электрон. дан.-Режим доступа: http://www.rus.ru/politics 2001 1015-efr-pr.html.

24.Желев Ж. Фашизм: Тоталитарное государство/ Ж.Желев.-М.,1991.-334с.

25.Жигулин А. Черные камни / А.Жигулин.-М.,1990.-268с.

26.Жуков Ю.Н. Репрессии и Конституция СССР 1936 года / Ю.Н.Жуков // Вопр. истории.-2002.-N1.-С.3-26.

27.Жукоцкий В.Д. Народнические корни ленинизма: «хитрость разума» или «ирония истории»? / В.Д.Жукоцкий // Вопр. философии.-2001.-N12.-С.51-66.

28.И.В.Сталин в работе над «Кратким курсом истории ВКП(б)»(Вступительная статья М.В.Зеленова) //Вопр. истории.-2002.-N11.-С.3-29; N12.-С.3-26.

29.»Заявление 46″(направленное 15 октября 1923г. в Политбюро ЦК РКП(б) // Известия ЦК КПСС.-1990.-N6.-С.189-193.

30.Искандеров А.А. Очерки истории советского общества/ А.А.Искандеров //Вопр.истории.-2003.-N2.-С.79-98.

31.Итоги и перспективы современной российской революции («круглый стол» ученых)// В.А.Мау, И.В.Стародубская, В.И.Илюшенко и др.// ОНС.-2002.-N2.-С.5-27.

32.Кара-Мурза Г.С. Тайпины. Великая крестьянская война и тайпинское государство в Китае(1850-1864гг.)/Г.С.Кара-Мурза.-М.,1957.-144с.

33.Кива А.В. Был ли возможен российский Дэн Сяопин?/А. В. Кива // ОНС.-2002.-N3.-С.110-121.

34.Козлов В.А. Крамола: инакомыслие в СССР во времена Н. Хрущева и Л. Брежнева(По материалам Верховного суда и прокуратуры СССР)/В. А. Козлов // ОНС.-2002.-N3.-С.75-88; N4.-С.68-79.

35.Конквест Р. Большой террор/Р.Конквест.-Рига,1991.-Т.1.

36.Коршунов Н.Б. Так называемый «меньшевинствующий идеализм» в исследованиях историков русской русской философии(1951-2001)/Н.Б. Коршунов // ФН.-2002.-N6.-С.52-73.

37.Криворотов В. Русский путь/В. Криворотов // Знамя.-1990.-N8.-С.140-164.

38.Кудров В.М. Югославия: прощальный экономический и статистический портрет/В.М. Кудров // ОНС.-2002.-N1.-С.90-105.

39.Ленин В.И. Детская болезнь «левизны» а коммунизме/В.И. Ленин // ПСС.-5-е изд.- Т.41.-С.1-104.

40.Ленин В.И. Доклад Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных комиссаров о внешней и внутренней политике 22 декабря / В.И. Ленин // ПСС.-5- изд.-Т.42.-С.128-161.

41.Ленин В.И. Лучше меньше, да лучше/В.И. Ленин // ПСС.-5-е изд.-Т.45.-С.389-406.

42.Ленин В.И. Новые времена, старые ошибки в новом свете / В.И. Ленин // ПСС.-5-е изд.-Т.44.-С.101-109.

43.Ленин В.И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов /В.И. Ленин // ПСС.-5-е изд.-Т.44.-С.155-175.

44.Ленин В.И. О нашей революции /В.И. Ленин // ПСС.-5-е изд.-Т.45.-С.378-382.

45.Макаров В.Г. Архивные тайны: философия и власть. Александр Горский: судьба, покалеченная «по праву власти» / В.Г. Макаров // Вопр. философии.-2002.-N8.-С.98-133; N10.-С.108-155.

46.Маяковский В.В. Служака: Соч.в 5-ти т./В.В.Маяковский.-М.,1973.-Т.4.-С.152-155.

47.Медведев Ж.А. Сталин и «дело врачей»: Новые материалы/:/Ж.А. Медведев // Вопр. истории.-2003.-N2.-С.99-119.

48.Меликсетов А. «Новая демократия» и выбор Китаем путей социально-экономического развития (1949-1953гг.)/ А. Меликсетов // Пробл. Дальнего Востока.-1996.-N.-1.-С.82-95.

49.Микоян С. «Аскетизм вождя» / С. Микоян // Огонек.-1989.-N15.

50.Момджян К.Х. Рефлективные парадигмы в социальной теории Маркса / К.Х. Момджян //Сб. материалов науч. конф.к 180-летию со дня рождения К. Маркса.- Электрон.дан.- Режим доступа:http://www.philosophy.ru.iphras/library/marx/marx4.html.

51.Момджян К.Х. Формационная и цивилизационная триады К.Маркса / К.Х.Момджян.-Электрон.дан.-Режим доступа:http://www.philosophy.ru.iphras/library/marx/marx4.html.

52.Новейшая история Китая (1917-1970).-М.,1972.-437с.

53.Ойзерман Т.И. Марксистская концепция социализма и реальный социализм /Т.И. Ойзерман // Вопр.философии.-2002.-N2.-С.3-13; N3.-С.16-31.

54.Ойзерман Т.И. Догматизация марксизма и внутренне присущий марксизму догматизм /Т.И. Ойзерман // Вопр.философии.-2003.-N2.-С.31-41.

55.Остров П. Феномен «крестьянских императоров» в КНР: монархическая идея в китайской деревне в 80-е гг./П. Остров // Пробл. Дальнего Востока.-1993.-N6.-С.31-41.

56.Писарев А. Чан Кайши и проблемы реконструкции китайской деревни /А. Писарев // Пробл. Дальнего Востока.-1996.-N2.-С.62-82.

57.Плетников Ю.К. Марксистско-ленинская теория исторического процесса. Исторический процесс: действительность, материальная основа, первичное и вторичное /Ю.К.Плетников, Ю.И.С еменов.-Электрон. дан.-Режим доступа:http://sun.ru/cgi-bin/vtls.web.

gateway?authority

58.Плеханов Г.В. Наши разногласия /Г.В. Плеханов //Соч.-М.;Л.,1925.-Т.2.

59.Плимак Е.Г. К реабилитации вождя «меньшевинствующего идеализма» (О моей работе референтом у акад. Деборина) /Е.Г. Плимак // Вопр.философии.-2002.-N4.-С.89-99.

60.Пыжиков А.В. Ленинизм и сталинизм: идеологические разночтения /А.В. Пыжиков //Вопр.философии.-2001.-N6.-С.42-51.

61.Пыжиков А.В. Советское послевоенное общество и предпосылки хрущевских реформ

/А.В. Пыжиков //Вопр.истории.-2002.-N2.-С.33-43.

62.Радаев В. Возвращение к истокам /В. Радаев, О. Шкаратан //Известия.-1990.-17февр.

63.Расккольников Ф.Ф. Открытое письмо Сталину / Ф.Ф.Раскольников //Гребельский З.В.Федор Раскольников /З.В.Гребельский.-М.,1988.-С.174-183.

64.Рютин М.Н. Сталин и кризис пролетарской диктатуры /М.Н.Рютин //Реабилитация.

Политические процессы 30-50-х годов.-М.,1991.-С.334-443.

65.Святловский В.В. Коммунистическое государство иезуитов в Парагвае ХVII-XVIIIв. /В.В.Святловский.-Петроград,1924.

66.Семенов Ю.И. Об одном из типов традиционных социальных структур Африки и Азии /Ю.И.Семенов // Государство и аграрная революция в развивающихся странах Азии и Африки.-М.,1980.

67.Семенов Ю.И. Россия:что с ней случилось в ХХ веке /Ю.B.Семенов // Рос.этнограф.-М.,1993.-Вып.20.-С.5-105.

68.Семенов Ю.И. Всемирная история как единый процесс в пространстве и времени/ Ю.И.Семенов //Философия и общество.-М.,1997.-N1.-С.156-217.

69.Сорокин П. Современное состояние России /П.Сорокин //Новый мир.-1992.-N4.-С.181-201.

70.Стариков Е. Фараоны,Гитлер и колхозы /Е.Стариков //Знамя.-1991.-N2.-С.201-220.

71.Стенограммы очных ставок в ЦК ВКП(б).Декабрь 1936 года //Вопр.истории.-2002.-N3.-С.3-31.

72.Шмелев Г.И.,Ястребинская Г.А.[Рецензия] //Вопр.истории.-2002.-N2.-С.160-164.-Рец.на кн: Трагедия советской деревни.Т.2.Коллективизация и раскулачивание.Документы и материалы,ноябрь 1929-декабрь 1939.-М.:РОССПЭН,2000.-928с.

73.Федотов Г.П. Новый правящий класс /Г.П.Федотов //Искусство кино.-1990.-N7.-С.24-25.

74.Федотов Г.П. Торопитесь /Г.П.Федотов //Искусство кино.-1990.-N8.-С.34-35.

75.Федотов Г.П. СССР и фашизм /Г.П.Федотов //Искусство кино.-1990.-N7.-С.23-25.

76.Федотов Г.П. Сталинократия //Федотов Г.П.Судьба и грех России.-СПб.,1992.-Т.2.

77.»Философский пароход».Высылка ученых и деятелей культуры из России в 1922 г.// Новая и новейшая история.-2002.-N5.-С.126-170.

78.Что такое «культ личности»?:(Материалы проекта конф.»Есть такая партия!» //Рос.газета.-2003.-28февр.

79.Шатуновская О. Фальсификация /О.Шатуновская //Аргументы и факты.-1990.-N22.

80.Шафаревич И.Р. Социализм как явление мировой истории /И.Р.Шафаревич.-Париж,1977.-390с.

81.Шафаревич И.Р. Есть ли у России будущее?:Публицистика.-М.,1991.-556с.

82.Шевченко В.Н. Актуальность социально-философской концепции К.Маркса /В.Н.Шевченко //Сб.материалов науч.конф. к 180-летию со дня рождения К.Маркса.-Электрон.дан.-Режим доступа:http://www.philosophy.ru/iphras/library/marx/marx4.html.

83.Шингарев А.И. Вымирающая деревня /А.И.Шингарев.-СПб.,1907.

84.Энгельс Ф. Энгельс-Иосифу Вендемейеру,12 апреля /Ф.Энгельс //Маркс К.,Энгельс Ф. Соч.-2-е изд.-Т.28.-С.485-493.

85.Яременко Ю.»Большой скачок» и народные коммуны в Китае /Ю.Яременко.-М.,1968.-143с.

86.Яхот И. Подавление философии в СССР (20-30 гг.) /И.Яхот //Вопр.философии.-1991.-N7,8,9.

87.Bauden L. L empire socialiste des Inca /L.L.Bauden.-Paris,1928.

88.King s Men /By L.A.Tallers.-Liverpool,1964.

89.Martens O. Ein sozialistischer grosstaat vor 400 Jahrern /O.Martens.-Berlin,1985.

90.Michels R. Zur Sociologie das Partaiwesens in der Modern Demokratie /R.Michels.-Leipzig,1910.

91.Heichelheim. An Ancient Economic History /Heichelheim.- Leiden,1968.-V.1.

92.Roscol J. The Baganda /J.Roscol.-London,1911.

93.Wittfogel K.A. Oriental Despotism. A Comparative Study of Total Power /K.A.Wittfogel.-New Haven,1957.

[1] Об основных принципах научного анализа общества этого лагеря см.: Ефремов О. Современный этап модернизации России // Русский журнал / Политика / http: //www.russ.ru/politics_2001_1015-efr-pr.html; Гобозов И.А. (рецензия) // Вопросы философии. -2001. -№ 11. -С. 183-184. – Рец.на кн.: Семенов В.С. Уроки XX века и путь в XXI век (социально-философский анализ и прогноз). –М.: ИФРАН, 2000.; Плетников Ю.К., Семенов, Ю.И. Марксистско-ленинская теория исторического процесса. Исторический процесс: действительность, материальная основа, первичное и вторичное. http://sun.tsu.ru/cgi-bin/vtls.web.gateway?authority=0045-66180&conf=160000+++++; Момджян К.Х. Рефлективные парадигмы в социальной теории Маркса // Сборник материалов научной конференции к 180-летию со дня рождения К. Маркса. – Электр. дан. – Режим доступа. http://www.philosophy.ru/iphras/library/marx/marx4.html; Гобозов И.А. Парадигмальный характер материалистического понимания истории // Ibid; Момджян К.Х., Плетников Ю.К. Формационная и цивилизационная триады К. Маркса // Ibid; Шевченко В.Н. Актуальность социально-философской концепции К. Маркса // Ibid.

[2] См.: Ойзерман Т.И. Марксистская концепция социализма и реальный социализм // Вопросы философии. – 2002 – № 2. – С. 3-13; № 3. – С.16-31.; Жукоцкий В.Д. Народнические корни ленинизма: «хитрость разума» или «ирония истории»? // Вопросы философии. – 2001. — № 12. – С. 51 – 66.; Итоги и перспективы современной российской революции («круглый стол» ученых) / В.А.Мау, И.В.Стародубская, В.И.Илюшенко и др. // ОНС. –2002. — № 2. – С. 5-27.

[3] Семенов Ю.И. Россия: что с ней случилось в двадцатом веке // Российский этнограф. –М., 1993. – Вып. 20. – С. 5-105.

[4] В процессе анализа политарного общества СССР автор использует работы Ю.И.Семенова (прим.автора)

[5] См.: Семенов Ю.И. Россия: что с ней случилось в двадцатом веке. С.17,18; Семенов Ю.И. Об одном из типов традиционных социальных структур Африки и Азии// Государство и аграрная революция в развивающихся странах Азии и Африки. М., 1980

[6] См.: Сорокин П. Современное состояние России// Новый мир. 1992. №4. С. 196.

[7] См.: Martens O. Ein Sozialistischer grosstaat vor 400 Jahrern. Berlin. 1985; Bauden L.L’empire socialist des Inca. – Paris. 1928; Святловский В.В. Коммунистическое государство иезуитов в Парагвае XVII-XVIII ст. – Пг., 1924.

[8] См.: Стариков Е. Фараоны, Гитлер и колхозы // Знамя. – 1991. – № 2; Радаев В., Шкаратан О. Возвращение к истокам // Известия. — 17 февр. — 1990; Криворотов В. Русский путь // Знамя. – 1990. — № 8.

[9] См.: Семенов Ю.И. Всемирная история как единый процесс в пространстве и во времени // Философия и общество. – М., 1997. – №1. – С. 207, 196, 192, 184-185

[10] См.: J.Roscol. The Baganda. L., 1911. P.209-210,331-338; King’s Men. Ed. By L.A.Tallers.–L., 1964.– P.276-277

[11] См. Wittfogel K.A. Oriental Despotism. A Comparative Study of Total Power. New Haven. 1957; Шафаревич И.Р. Есть ли у России будущее? Публицистика. – М., 1991; Он же.Социализм как явление мировой истории. –Париж, 1977.

[12] Подробнее об этом варианте индустрополитаризма см.: Н.И.Бухарин. К теории империалистического государства// Революция права. Сборник первый. М., 1925. С.16-17, 21, 25,27; Он же. Мировое хозяйство и империализм (экономический очерк). М.-Л., 1925. – С.113, 115,117, 119, 156, 159 и др.

[13] Подробнее об этом см.: Н.И.Бухарин. О некоторых вопросах из первой части проекта программы К.И.// Коммунистический интернационал. – 1928. – №31-32. – С.35.

[14] Heichelheim. An Ancient Economic History. V. 1. – Leiden, 1968. – P.99-100.

[15] См.: Желев Ж. Фашизм. Тоталитарное государство. – М., 1991. – С.293

[16] См.: Энгельс Ф. Энгельс – Иосифу Вейденмейеру. 12 апреля // Маркс К., Энгельс Ф. Соч.: Изд. 2-е. Т.28.С.490-491.

[17] См.: Ленин В.И. О нашей революции // ПСС.Т.45 С.380.

[18] Ленин В.И. Детская болезнь «левизны» в коммунизме // ПСС.Т.41. С.54.

[19] Там же. С.6.

[20] Ленин В.И. Доклад Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета и Совета Народных комиссаров о внешней и внутренней политике 22 декабря // ПСС.Т.42. С.159.

[21] См.: Ленин В.И. Новая экономическая политика и задачи политпросветов // ПСС.Т.41. С.159-161 и др.

[22] Плеханов Г.В. Наши разногласия // Сочинения. Т.2. – М., 1925. С.306.

[23] См.: Ленин В.И. Новые времена, старые ошибки в новом виде // ПСС.Т.44. С.106.

[24] Ленин В.И. Лучше меньше, да лучше// Полн.собр.соч. Т.45. С. 392.

[25] Michels R. Zur Sociologie das Partaiwesens in der Modern Demokratie. – Leipzig, 1910. – S.370.

[26] См.: Бухарин Н.И. Теория исторического материализма. Популярный учебник марксистской социологии. М.;Пг., 1924. – С.534.

[27] См.: Десятый съезд РКП б). Стенографический отчет. – М., 1963. – С.57-58.

[28] Известия ЦК КПСС. – 1990. – №6. – С. 190.

[29] Цит. по: Конквест Р. Большой террор. – Рига, 1991. – Т.1. – С.43.

[30] См. Семенов Ю.И. Россия: что с ней.. С. 67; Трагедия советской деревни. Т.2. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы, ноябрь 1929 – декабрь 1939. – М.: Роспэн, 2000. (Член-корр. РАН Г.Н.Шмелев, Г.А.Ястребинская) // Вопросы истории – 2002. — № 2. – С.160-164.

[31] См.: Конквест Р. Указ.соч. С.47-53.

[32] См.: Стенограммы очных ставок в ЦК ВКП (б). Декабрь 1936 года // Вопросы истории. – 2002. — № 3. – С. 3-31; Жуков Ю.Н. Репрессии и Конституция СССР 1936 года // Вопросы истории. – 2002. – №1. – С.3-26 ; Что такое культ личности? // Рос.газета. – 2003. – 28 февр. – (Материалы проекта конференции «Есть такая партия!»).

[33] Раскольников Ф.Ф. Открытое письмо Сталину // Гребельский Э.В. Федор Раскольников. М., 1988. С. 177-178.

[34] См.: Кива А.В. Был ли возможен российский Дэн Сяопин? // ОНС. 2002. №3 С.113.

[35] См.: Микоян С. «Аскетизм вождя» // Огонек. – 1989. — № 15.С.30; Антонов-Овсеенко А. Сталин без маски. – М., 1990.; Шатуновская О. Фальсификация // Аргументы и факты. – 1990. — № 22.

[36] См.: Козлов В.А. Крамола: инакомыслие в СССР во времена Н.Хрущева и Л.Брежнева (По материалам Верховного суда и прокуратуры СССР) // ОНС. – 2002. – №3. – С.75-88; №4. – С.68-79.

[37] См.: Андреева Л.А. Процесс дехристианизации в России и возникновение квазирелигиозности в XX веке // ОНС. — 2003. — № 1. — С. 90-99; И.В. Сталин в работе над «Кратким курсом истории ВКП (б)» (Вступительная статья М.В. Зеленова) // Вопросы истории. – 2002. — № 11. – С. 3-29; № 12. -С. 3-26; Ойзерман Т.И. Догматизация марксизма и внутренне присущий марксизму догматизм // Вопросы философии. – 2003 — № 2. — С. 31-41.

[38] Валентинов Н. (Вольский Н.). Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания. – М., 1991. – С.180. В этой работе на с.180-181 Н.Вольский приводит также массу цифр, подтверждающих его высказывание (В.М.).

[39] См. : Данилов В.М. Советская доколхозная деревня: социальная структура, социальные отношения. – М., 1979. – С.169-171. Более подробно о материальном положении русского крестьянства царской России см.: Шингарев А.И. Вымирающая деревня. – СПб., 1907.

[40] См.: Данилов В.П. Указ.соч. С.170-171.

[41] См.: Данилов В.П. Указ.соч. С.170-171.

[42] Семенов Ю.И. Россия: что с ней случилось в двадцатом веке. С.76.

[43] Федотов Г.П. СССР и фашизм // Искусство кино. –1991. – №7. –С.24.; Яхот И. Подавление философии в СССР (20-30 гг.) // Вопросы философии. – 1991. — № 7, 8, 9; Макаров В.Г. Архивные тайны: философия и власть. Александр Горский: судьба покалеченная «по праву власти» // Вопросы философии. – 2002 — № 8. — С. 98-133; Макаров В.Г. «Власть ваша, а правда наша» (к 80-летию выссылки интеллигенции из Советской России в 1922 г.) // Вопросы философии. – 2002.- № 10 – С. 108-155; «Философский пароход». Высылка ученых и деятелей из культуры из России в 1922 г. Предисловие В.С.Христофорова // Новая и новейшая история. – 2002. — № 5. – С. 126-170; Коршунов Н.Б. Так называемый «меньшевинствующий» идеализм» в исследованиях историков русской философии (1951-2001) // ФН — 2002. — № 6. С. 52-73; Плимак Е.Г. К реабилитации вождя «меньшевинствующего идеализма» (О моей работе референтом у академика А.М.Деборина) // Вопросы философии. – 2002 — № 4. — С. 89-99.

[44] Федотов Г.П. Сталинократия // Федотов Г.П. Судьба и грех России.– СПб., 1992. – Т.2. – С.86-90.

[45] Федотов Г.П. Торопитесь! // Искусство кино. 1990. №8. С.34.

[46] Рютин М.Н. Сталин и кризис пролетарской диктатуры// Реабилитация. Политические процессы 30-50-х годов. – М.,1991. – С.425.

[47] Рютин М.Н. Сталин и кризис пролетарской диктатуры. С.416-418.

[48] Там же. С.418.

[49] Федотов Г.П. Сталинократия. С.90.

[50] Там же.

[51] Федотов Г.П. Новый правящий класс // Искусство кино. –1990. – № 7. С.25.

[52] См.: Искендеров А.А. Очерки истории советского общества // Вопросы истории. — 2003 — № 2 – С. 96; Пыжиков А.В. Ленинизм и сталинизм: идеологические разночтения // Вопросы философии. – 2001. — № 6. — С.48.

[53] Маяковский В.В. Служака // Соч.: В 5 т. – М., 1973. – Т.4. – С. 153-155.

[54] См.: Жигулин А. Черные камни. – М., 1990. – С.24-26.

[55] См.: Алексеева Л. История инакомыслия в СССР. – Вильнюс; М., 1992. – С.301.

[56] См.: Горбачев М.С. Социалистическая идея и революционная перестройка // Известия, 28 ноября 1989 г.; К гуманизму, демократическому социализму. Программное заявление XXVIII съезда КПСС // Материалы XXVIII съезда Коммунистической партии Советского Союза. – М., 1990. С.77-78 и др.

[57] Васильчук Ю.А. Социальное развитие человека в XX веке. Фактор культуры // ОНС. – 2003. – № 1. – С. 21.

[58] См.: Бурлацкий Ф.М. Мао Цзедун и его наследники. – М., 1979. – С.82.

[59] См.: Там же. С.88.

[60] См.: Меликсетов А. «Новая демократия» и выбор Китаем путей социально-экономического развития (1949-1953 гг.)//Проблемы Дальнего Востока. – 1996. – №1. – С.83, 88.

[61] См.: Там же. С.88.

[62] См.: Меликсетов А. Указ.соч. С.82; Алексахина С. Пути модернизации сельского хозяйства: Опыт материкового Китая и Тайваня //Проблемы Дальнего Востока. – 1996. – №2. – С.65.

[63] См.: Бурлацкий Ф.М. Маоизм – угроза социализму в Китае. – М., 1968. – С.29.

[64] Подробнее об этом См.: Меликсетов А. Указ.соч. С.90.

[65] См.: Меликсетов А. Указ.соч. С.91.

[66] См.: МеликсетовА. Указ.соч. С.82 – 83.

[67] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). – М., 1972. – С.319.

[68] См.: Там же. С.320.

[69] См.: Новейшая история Китая (1917-1970) C.310, 313. Подробнее об ухудшении положения трудящихся Китая в период «Большого скачка» См.: Яременко Ю. «Большой скачок» и народные коммуны в Китае. – М., 1968. – С.78-82.

[70] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). С.306.

[71] Бурлацкий Ф.М. Мао Цзедун и его наследники. С. 107.

[72] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). С.314, 318.

[73] Цит. по: Там же. С.315.

[74] См.: Там же С.318.

[75] См.: Бурлацкий Ф.М.Мао Цзедун и его наследники. С. 107.

[76] См.: Новейшая истории Китая (1917-1970). С.320, 324.

[77] Цит. по: Бурлацкий Ф.М. Мао Цзедун и его наследники. С. 105-107.

[78] См.: Меликсетов А. Указ.соч. С.92.

[79] Подробнее о социальных идеалах тайпинов и созданном в целях реализации этих идеалов государстве см.: Кара-Мурза Г.С. Тайпины. Великая крестьянская война и тайпинское государство в Китае. 1850-1864. – М., 1941.

[80] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). С.314.

[81] Цит. по: Писарев А. Чан Кайши и проблемы реконструкции китайской деревни// Проблемы Дальнего Востока. – 1996. – №2. – С.81.

[82] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). С.318.

[83] См.: Бурлацкий Ф.М. Мао Цзедун: «Наш коронный номер — это война, диктатура». – М, 1976. – С.202–203.

[84] См.: Бурлацкий Ф.М. Мао-Цзе-дун: «Наш коронный номер — это война, диктатура». – М., 1976. – С.202.

[85] См.: Бурлацкий Ф.М. Мао-Цзе-дун: «Наш коронный номер — это война, диктатура». – М., 1976. – С.203.

[86] Подробнее об этом См.: Гудошников Л.М. Политический механизм КНР. – М., 1974; Делюсин Л.П. Культурная революция Китая. – М., 1967; Бурлацкий Ф.М. Мао-Цзе-дун: «Наш коронный номер — это война, диктатура». С.206.

[87] См.: Бурлацкий Ф.М. Мао-Цзе-дун: «Наш коронный номер — это война, диктатура». С.206.

[88] См.: Там же.

[89] См.: Бурлацкий Ф.М. Маоизм — угроза социализму в Китае. С. 161.

[90] См.: Семенов Ю.И. Россия: что с ней случилось в двадцатом веке. С.73.

[91] См.: Там же. С.73,61.

[92] См.: Алексахина С. Пути модернизации сельского хозяйства: опыт материкового Китая и Тайваня. С.66.

[93] См.: Делюсин Л. Что будет после Дэна?// Азия и Африка сегодня. – 1995. – №12. – С.8.

[94] См.: Там же.

[95] См.: Остров П. Феномен «крестьянских императоров» в КНР: монархическая идея в китайской деревне в 80-е гг.// Проблемы Дальнего Востока. – 1993. – №6. – С.31-34.

[96] См.: Делюсин Л. Что будет после Дэна? С.8.

[97] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). С.269–270.

[98] Цит. по: Там же. С.310.

[99] См.: Меликсетов А. Указ.соч. С.91, 92.

[100] См.: Там же. С.92.

[101] См.: Бурлацкий Ф.М. Маоизм — угроза социализму в Китае. С.79.

[102] Сам М. Джилас считал, что он критикует тоталитаризм. Фактически же он критиковал индустрополитаризм, преимущественно «социалистических» стран (В.М.).

[103] См.: Джилас М. Лицо тоталитаризма. – М., 1992.

[104] Подробнее об этом см.: Джилас М. Указ.соч., С.218, 227-228, 249, 289, 489, 501, 253 и др.

[105] См.: Семенов Ю.И. Россия: что с ней случилось в двадцатом веке. С.24; Кудров В.М. Югославия: прощальный экономический и статистический портрет // ОНС. – 2002. – № 1. – С. 100-104.

[106] См.: Джилас М. Указ.соч. С.291, 247, 219.

[107] См.: Джилас М. Указ.соч. С.291, 293, 294.

[108] См.: Новейшая история Китая (1917-1970). С.373.

[109] Об изменении сознания советского общества, не желавшего больше жить лишь ради хронической классовой борьбы см.: Пыжиков А.В. Советское послевоенное общество и предпосылки хрущевских реформ // Вопросы истории. – 2002. – № 2. – С. 41-42, 34-37; Медведев Ж.А. Сталин и «дело врачей». Новые материалы // Вопросы истории. – 2003. – № 2. – С. 118, 99-116.

УДК 300.46/.51

ББК 66.017.713

Рецензенты: М.И. Кошелев, д-р филос. наук, проф. каф. философии и истории АПУ Минюста РФ

Ю.С. Бадальянц, д-р истор. наук, проф. каф. гос.-прав. дисц. АПУ Минюста РФ

Мейстер В.Б.

Социалистический лагерь: общество и идеология: Учебное пособие для студентов всех форм обучения / В.Б. Мейстер. – Рязань, 2003. – 56 с.

Учебное пособие предназначено помочь студентам разобраться в подлинной природе социально-экономических отношений, политического строя и государственной идеологии СССР и других стран «социалистического лагеря».

В доступной форме в нем раскрываются основные тенденции возникновения, подъема и гибели неополитарных (индустрополитарных) обществ, официально провозглашавших себя социалистическими. Подробно рассматривается трансфармация государственной идеологии этих обществ.

Пособие позволит студентам лучше понять ряд разделов социальной философии, а также политологии, социологии и отечественной истории.

ББК66.017.713

В.Б. Мейстер, 2003

 

Метки: , ,

Хочешь знать правду об истории — читай первоисточники! Послевоенная Москва – не по фильму Говорухина


Александр Тарасов

(Рецензия на: Москва послевоенная. 1945–1947. Архивные документы и материалы. М.: Издательство объединения «Мосгорархив», 2000. – 768 с., илл.)

Этот грандиозный томище форматом 60х90 в 1/8 листа и общим объемом в 96 печатных листов, подготовленный Московским городским объединением архивов, выпущен к 55-летию победы в Великой Отечественной войне и является продолжением аналогичного грандиозного тома «Москва военная», вышедшего в 1995 г. и получившего хорошую прессу. Но военная тема (как и всякая, связанная с экстремальными ситуациями), для авторов и издателей – тема выигрышная. А что, казалось бы, интересного может быть в промежутке с мая 1945-го по конец 1947-го? Война уже кончилась. Борьба с космополитизмом еще не началась. «Восстановление народного хозяйства»? Звучит очень скучно.

Но книга «Москва послевоенная» – не скучная книга. Да, в ней много официальных документов, написанных канцелярским языком, но из 482 документов 240 рассекречены специально для данного издания и, естественно, публикуются впервые. В том числе и такие, публикацией которых составители могут смело гордиться: например, фотокопия подлинника Акта исполнения приговора генералу А.А. Власову и его подельникам.

В советский период первые годы после войны зачастую описывались как этакий сплошной порыв народного энтузиазма: заводы восстанавливаются, семьи воссоединяются, дома строятся, карточки отменяются, цены снижаются и т.д., и т.п. В постсоветский период, напротив, модным стало описывать всё в черных красках: как едва ли не всю поголовно Советскую Армию, демобилизовав, отправляют в сталинские лагеря, где уже сидят – опять-таки чуть ли не поголовно – солдатские жены и дети.

«Москва послевоенная» не впадает ни в ту, ни в другую крайность. Составители не навязывают читателям никаких оценок. Документы говорят сами за себя. Очень хорошо видно, например, какой шок испытало население в 1946, неурожайном, году: все надеялись на отмену карточек, а вместо этого урезали пайки и повысили цены. Оргинструкторский отдел МГК ВКП(б), который буквально ежедневно посылал «наверх» подробные отчеты о «настроениях трудящихся», обильно цитирует высказывания рабочих.

Например, такое:

«Советскую власть называют народной, – сказала работница завода № 220 т. Балакирева, – а что она дала народу? Даже детей посадила на голодный паек» (с. 194).

Интересно, что никаких репрессивных мер по отношению к несознательной работнице «т. Балакиревой» (как и в огромном большинстве других случаев) применять не предлагается. Вообще, одним из самых больших открытий книги для рядового читателя явится, видимо, то, что внутренняя политика сталинского режима в первые послевоенные годы была куда более гибкой, чем принято считать.

Вот удивительная история о широко распространившейся в начале 1946 г. «антисоветской пародии на популярную белорусскую песню «Будьте здоровы» (такая аттестация дана пародии в спецсообщении начальника Управления НКГБ г. Москвы и МО А.С. Блинова). Песня начиналась словами:

«Будьте здоровы, живите богато,

Насколько позволит вам ваша зарплата,

А если зарплата так жить не позволит,

Ну что ж, не живите, никто не неволит».

Поскольку листовка с текстом песни была напечатана типографским способом, НКГБ развил бурную деятельность и вскоре выявил виновного: листовку напечатала «наборщица Мытищинской районной типографии Бутрина А.П., 1926 г.р., б/п., из семьи железнодорожного рабочего». Как вы думаете, что сделали с означенной Бутриной? Расстреляли (смертная казнь отменена ведь только в следующем, 1947 г.)? Впаяли «четвертак» и отправили на Колыму, в лагпункт Ягодное? Представьте себе, нет!

«Принимая во внимание недоразвитость Бутриной и политическую неграмотность, ей сделано внушение и предупреждение об ответственности» (с. 131).

Другая, не менее удивительная история: осенью 1945 г. на ЗИС (ныне ЗИЛ) забастовала женская бригада из моторного цеха – и в результате остановился весь завод. Работницы протестовали против того, что и после войны завод живет в военном режиме: со сверхурочными, с продленными сменами, без выходных. Как ни странно, забастовщиц никто не увез тут же на Лубянку и не пришил им обвинение в саботаже. Напротив, с работницами вступил в переговоры директор ЗИСа легендарный И.А. Лихачев, который вынужден был признать, что забастовщицы кругом правы: война кончилась и трудовое законодательство необходимо соблюдать (с. 338–339).

Можно выяснить из сборника и другие неожиданные вещи. Например, что знаменитая Фултонская речь Черчилля была почти дословно изложена в «Правде»! Если сравнить «правдинский» текст с опубликованным уже в годы «перестройки» текстом речи Черчилля, обнаруживается, что сталинская цензура из текста, напечатанного в «Правде», не изъяла ни одной ведущей мысли и разночтения носят, в основном, характер чисто лингвистический: например, знаменитый «железный занавес» в «Правде» был переведен как «железная завеса» (с. 150). Уже из одного этого можно делать вывод, что весной 1946 г. советский режим чувствовал себя более чем уверенно.

А вот совершенно замечательная история о «воре-аферисте Вайсмане Вениамине Боруховиче, он же Трахтенберг, он же Рабинович, он же Ослон, он же Зильберштейн, по национальности еврей, 33 лет, уроженец г. Житомира», арестованном в июне 1947 г. «в здании Министерства тяжелого машиностроения при попытке получить денежное пособие». «Будучи допрошенным, Вайсман показал, что он с 9 лет и до дня ареста занимался мелкими, а затем крупными кражами. На протяжении 24 лет, занимаясь кражами, Вайсман 9 раз водворялся в детские колонии, но оттуда убегал, 5 раз был судим на разные сроки содержания в лагерях. В 1944 г. Вайсман при побеге из лагеря Вологодской области обморозился, в результате чего обе ноги и одна рука были ампутированы».

После этого Вайсман ввиду невозможности заниматься воровством, перешел на путь мошенничества. В этих целях … сфабриковал себе … наградную книжку дважды Героя Советского Союза, нацепил на пиджак планки с семью орденами и тремя медалями и в таком виде посещал различные министерства Союза ССР, где, добиваясь на прием к министрам и зам. министров, получал от них крупные денежные пособия и промтовары». Вайсман начал с министра речного флота СССР Шашкова (родного папы известного тележурналиста с канала НТВ), у которого аферист умудрился выманить 4300 рублей, два бостоновых отреза, 7 м сатина, мужской костюм, туфли и белье. За Шашковым последовал министр лесной промышленности Салтыков, которого Вайсман «обул» на 2500 рублей, отрез бостона, два пальто под каракуль, два дамских (!) жакета «и другие промтовары». Затем последовали министр пищевой промышленности Зотов и его зам. Быстров, министр химической промышленности Первухин (отличившийся тем, что выдал безногому Вайсману, помимо прочего, «4 пары валенок»), министр мясной и молочной промышленности Кузьминых, министр угольной промышленности западных районов СССР Оник, министр финансов (!) Зверев, министр сельхозмашиностроения Горемыкин, министр промышленности стройматериалов Гвоздарев, секретарь МК ВКП(б) Попов, секретарь ЦК ВКП(б) (!!) Патоличев и многие другие. Одних только денег у министров, зам. министров и секретарей ЦК Вайсман, он же Трахтенберг, набрал на 35 тысяч рублей и только в Госбанке он получил промтоваров на 20 тысяч! (с. 478–480). Вот какие доверчивые министры были у товарища Сталина и какие артистические таланты рождались в простых еврейских семьях в городе Житомире!

И все это – подлинные, официальные документы, хранящиеся в «скучных» архивах. Это вам не фильм про не существовавшую в природе банду «Черная кошка» и бравого Жеглова с его сердобольной фразой «Ну и рожа у тебя, Шарапов!».

 

Метки: ,

Становление системы привилегий в Советском государстве


Мервин Мэтьюз

Система привилегий, присущая образу жизни советской элиты, возникла уже в первые месяцы и даже недели после революции. Ниже речь пойдет о государственной политике, закреплявшей эти привилегии.
Ленинская трактовка эгалитаризма

По сути дела, несмотря на политику «военного коммунизма», В. И. Ленин был далек от мысли, что революция в России способна немедленно привести к всеобщему материальному равенству[1]. Он был реалистом и допускал по необходимости временное существование разных, пусть и несправедливых уровней жизни. В дальнейшем, когда государство почти полностью взяло в свои руки контроль над доходами, концепция «несправедливого» различия в благосостоянии была полностью отброшена. Сам Ленин, как ни странно, был мало заинтересован в материальных благах: даже после революции стиль его жизни был начисто лишен роскоши и отличался скромностью и воздержанием. Его элитарность сильнее всего проявлялась в стремлении к верховной политической власти.

В сфере доходов Ленин начал с того, что решительно поддержал тенденции эгалитаризма. В работе «Государство и революция» он одобрил практику Парижской Коммуны, которая сводилась к тому, что высокопоставленные чиновники получали меньше простых рабочих. Первое (по-видимому, неопубликованное) постановление большевистского Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета (ВЦИК) устанавливало максимальный предел зарплаты «ответственных работников» в Советах в 400 руб. в месяц, что не превышало размеров дохода квалифицированного рабочего. 18 ноября (1 декабря) 1917 г. Ленин набросал проект постановления Совета Народных Комиссаров (СНК) «Об окладах высшим служащим и чиновникам», в котором предельное жалованье народным комиссарам устанавливалось в 500 руб. в месяц бездетным и прибавка в 100 руб. на каждого ребенка, квартиры не свыше одной комнаты на каждого члена семьи; предусматривалась подготовка и проведение «революционных мер к особому обложению высших служащих». Народному комиссариату финансов и отдельным народным комиссарам вменялось строго следить за расходами и предписывалось урезать все непомерно высокие жалованья и пенсии[2].

Спустя несколько месяцев большевики приступили к сокращению различий в заработной плате рабочих разного уровня квалификации. Шкала зарплаты железнодорожников и петроградских служащих устанавливала вилку — 282-510 руб. в месяц, т. е. соотношение 1:1,8 между верхней и нижней ставкой. Это было далеко от равноправия, но тем не менее разрыв в зарплате стал значительно меньше прежнего. Законы о труде начала 20-х годов содержали немало подобных установлений[3]. Однако эти эгалитаристские инициативы Ленин вскоре принес в жертву другим своим принципам — о «неизбежных» или «несправедливых различиях» в благосостоянии людей. В результате больше всего выиграли «спецы» (высококвалифицированные технические специалисты), политические функционеры и государственные служащие, командный состав Красной Армии и те, кого можно назвать творческой интеллигенцией.
Порядок установления окладов для специалистов

Страна нуждалась в срочной помощи тысяч «буржуазных» специалистов, большинству из которых жилось сравнительно неплохо и при царе. Многие из них с возмущением восприняли большевистский переворот, многим предстояло поплатиться за это. Тем не менее были разработаны подробные инструкции, гарантирующие высокие доходы (хотя и в условиях быстро обесценивающегося рубля) тем, кто выразит готовность сотрудничать с новым режимом. Основным принципам этой системы оплаты труда предстояло надолго сохраниться к немалой выгоде тех, кто пришел на замену «спецам».

Ленин не оставлял и тени сомнений относительно своего отношения к «буржуазным» специалистам. Бывшие «организаторы действительно крупных и крупнейших предприятий, трестов или других учреждений», не говоря о первоклассных технических специалистах, «на девяносто девять сотых принадлежат к классу капиталистов»[4], — писал он. Они пропитаны прокапиталистическими идеями и отравлены буржуазными привычками. Однако их знания необходимы пролетариату. Пролетариат получит от их усилий прямую выгоду и сможет овладеть их знаниями с тем, чтобы принять на себя их дела. Вот почему специально там следует щедро платить. «Мы не собираемся лишать их пока их привилегированного положения», — говорил Ленин еще 4 (17) ноября 1917 года[5]. Впоследствии он разъяснял: «В марте и апреле 1918 т. стал такой вопрос, как вознаграждение специалистов по ставкам, соответствующим не социалистическим, а буржуазным отношениям, т. е. ставкам, не стоящим в соотношении к трудности или к особо тяжелым условиям труда, а стоящим в отношении к буржуазным привычкам и к условиям буржуазного общества. Подобного рода исключительно высокое, по буржуазному высокое, вознаграждение специалистов не входило первоначально в план Советской власти и не соответствовало даже целому ряду декретов конца 1917 года. Но в начале 1918 г. были прямые указания нашей партии на то, что в этом отношении мы должны сделать шаг назад и признать известный „компромисс»»[6].

В период, последовавший за захватом большевиками власти, решение вопроса о зарплате и окладах шло по двум направлениям. Они либо скрупулезно определялись шкалой, утвержденной правительством, либо устанавливались по соглашению между рабочими и работодателями в рамках минимума и максимума. Особые условия для получения высокой зарплаты, выходящей за рамки установленной шкалы, были определены декретом от 27 июня 1918 г.[7], который можно в определенном смысле считать краеугольным камнем в советской политике установления высоких окладов. Он санкционировал введение максимальной зарплаты для специалистов в размере 1200 руб. в месяц (для народных комиссаров 800 руб., а минимум зарплаты для служащих и низкооплачиваемого персонала — 350 рублей).

Не менее важны были меры, к которым приходилось прибегать для того, чтобы обеспечить этот максимальный оклад в условиях разгула инфляции. Так, в отношении специалистов требовался специальный приказ того учреждения, где они работали, который после утверждения его Народным комиссариатом государственного контроля и Народным комиссариатом труда направлялся на рассмотрение в СНК. Для решения же вопроса о ставках самих народных комиссаров требовалось лишь согласие СНК. Этот облегченный механизм определения ставок оставлял лазейки для злоупотреблений, тем не менее он стал основополагающим в законодательстве по заработной плате.

В одном из разделов декрета от июня 1918 г. в закамуфлированном виде содержится положение о «получении скрытых преимуществ», явно позаимствованное из практики царской администрации. Большинство их было аннулировано или резко ограничено, но поскольку они позже возродились в советизированной форме, стоит их перечислить. Это: пособия, обеспечивающие «прожиточный минимум», дополнительные выплаты на иждивенцев, наградные за долговременную службу, система компенсаций за квартплату и питание, оплата сверхурочной работы и совместительства, выплаты за работу в различных комитетах, суточные и проездные в служебных командировках. И это лишь главные из преимуществ. Нормы оплаты сверхурочной работы большевики ограничили теми, что были приняты для обычного рабочего дня, а за работу по ночам полагалась двойная компенсация. Без изменений осталось лишь положение о выплате подъемных на случай вынужденного переезда на новое место работы.

Верхний предел жалованья, положенного специалистам, стремительно рос — с 3000 руб. в феврале 1919 г. до 60 000 в августе 1922-го. Однако советский рубль к тому времени практически потерял свою ценность. Значительно более сильное впечатление оставляют сами циркуляры, призванные гарантировать специалистам получение высоких окладов. В марте 1919 г. был опубликован обстоятельный документ, предусматривавший 27 градаций оплаты и подтвердивший право высокооплачиваемых кадров (начальников управлений народных комиссариатов, директоров и главных бухгалтеров) самим устанавливать шкалу окладов. Их ставки должны были основываться на «данных, представляемых народными комиссариатами и другими учреждениями и организациями», и публиковаться в каждом отдельном случае Народным комиссариатом труда. В мае процедура повышения максимума зарплаты была еще более упрощена. Оклады выдающимся специалистам, получавшим более 3000 руб., а также лицам, чья зарплата подлежала повышению сверх указанного уровня, утверждались СНК списком. Уже одно это говорит о том, что понятие максимума почти полностью утратило свой смысл.

25 марта 1920 г. власти ввели в действие первую из многочисленных «премиальных систем», дававшую право в 3 раза повышать почасовые ставки и в 2 раза — оплату за усовершенствование производственного процесса. Показательно, что эта система распространялась и на тех высокопоставленных технических, административных и обслуживающих работников, которые сами непосредственно не участвовали в производстве. Уже в то время со всех сторон раздавались протесты против повышения окладов специалистам, однако, судя по всему, это никак не влияло на официальную политику в данном вопросе.

Попытка сократить разрыв в заработной плате была официально похоронена в апреле 1920 г. на III съезде профсоюзов, который утвердил вилку 1:8. Специалисты, которых нанимали на этой основе, допускались, таким образом, как высококвалифицированные и ответственные работники, к наивысшим привилегиям. В апреле 1922 г. в разгар проведения новой экономической политики были предприняты определенные шаги для того, чтобы некоторые специально отобранные предприятия или объединения получали фонд заработной платы в деньгах и товарах не от местных комиссий по зарплате, а непосредственно из центра. Это значительно облегчило дифференциацию предприятий по оплате труда.

Еще один набор вознаграждений в форме тантьем (вознаграждений, выплачиваемых директорам и высшим служащим в виде процентов от прибыли) и премий был изложен в декрете от 5 октября 1922 года. В отличие от прежней системы премирования он предусматривал предоставление вознаграждений лишь высшему составу — членам дирекций, директорам трестов, синдикатов, основных промышленных предприятий, а также «особенно квалифицированным работникам». Их могли получить и те, кто непосредственно не был связан с производством. Выплаты могли составить целую годовую зарплату, а контроль возлагался на Народный комиссариат труда.

1 октября 1923 г. все эти премиальные выплаты были объединены в четкую, вполне определенную систему «персональных окладов» и «премий за выполнение специальных заданий»[8]. Они предназначались для специалистов, занятых на предприятиях, полностью или частично принадлежавших государству, и для этих целей выделялся определенный процент из фонда заработной платы. Персональные оклады, превышающие утвержденные государством расценки, теперь лишь фиксировались обычным трудовым соглашением и утверждались комиссией, созданной при Народном комиссариате труда. На VI съезде профсоюзов в ноябре 1924 г. была принята отдельная шкала выплат для специалистов и опять-таки с сохранением сверхвысоких ставок.

Практика совместительства стала после революции обычным явлением; для этого достаточно было обычно согласия самого совместителя. Запрещенное в 1921 г., оно было вновь в принципе легализовано 21 декабря 1922 г. «Временными правилами работы в государственных учреждениях и на предприятиях» и разрешено на определенных жестких условиях, одним из которых было согласие руководителя предприятия. Позднее совместительство по некоторым особо престижным профессиям (таким, как врачи-консультанты) и низкооплачиваемым, но важным, как, например, школьные учителя, стало, по сути, дела поощряться. Однако власти с самого начала учитывали опасность злоупотреблений, и в сфере финансов, правовых органах и милиции совместительство запрещалось, как и привлечение к работе в одной и той же организации людей, состоящих в близком родстве.

Структура законодательства, направленного на установление и сохранение гарантированных высоких заработков для ответственных работников, служащих административного и управленческого аппаратов, поражает своей сложностью и потому нуждается в двух пояснениях. В первые месяцы и годы советской власти многие специалисты жили, по сути, в относительной бедности. Согласно данным, приведенным С. Г. Струмилиным, инженер, получавший зарплату по высшей ставке, жил в 1917 г. лишь на 80% лучше, чем самый низкооплачиваемый рабочий, и в основном потому, что последний получал гораздо лучший паек[9]. И лишь к середине 20-х годов, когда жизнь понемногу стала нормализоваться и была осуществлена кардинальная денежная реформа, разрыв между верхним и средним уровнем заработной платы стал действительно значительным.

Сверхвысокие заработки вызывали в обществе весьма серьезные протесты. Еще в январе 1919 г. на II съезде профсоюзов А. Лозовский жаловался, что в то время как зарплата большинства трудящихся составляет в Москве 390 руб. (цифра, по-видимому, относится к одному из минимумов 1918 г.), некоторые специалисты получают 4500—5000 рублей в месяц. Это, сказал он, не согласуется с тем, что говорил К. Маркс о дешевой административной машине[10]. На том же съезде В. В. Шмидт заявил, что «ставить специалистов в исключительное положение, а их зарплату — вне общей, единой шкалы» означает, что многие из них становятся специалистами по «получению денег». Некоторых оплачивают по явно завышенным ставкам, и чтобы заполучить их, управленцы идут на все. Впрочем, если учесть угрожающий рост инфляции и преимущества, установленные для пролетариата в системе распределения, эти критики были не во всем правы.

В апреле 1920 г. на III съезде профсоюзов (когда дифференциация в уровне зарплат достигла 1:8 и специалисты оказались на самом верху шкалы) вновь зазвучали голоса недовольных. На VI съезде профсоюзов в ноябре 1924 г. упоминались «сложности» в отношениях между рабочими и специалистами. Текст закона от июля 1925 г. о премиях свидетельствует, что некоторые специалисты и впрямь получали чрезмерно высокие оклады. В декабре 1928 г. на УШ съезде профсоюзов М. П. Томский говорил о «недопустимом» разрыве в оплате труда между рабочими, с одной стороны, и инженерами и техническими работниками — с другой.

Проявлявшееся время от времени недовольство в достаточной мере объясняет попытки законодательного ограничения высоких доходов. Согласно актам, принятым в апреле и мае 1924 г., сверхвысокие оклады были сокращены на 20%, а в декабре 1926 г. был лимитирован размер премий. Прогрессивный подоходный налог в определенной степени ограничивал самую высокую заработную плату. И тем не менее не подлежит сомнению, что власти всячески содействовали сохранению высоких окладов для специалистов.
3арплата ответственных партработников

Большевистское руководство первоначально установило для наиболее ответственных партийных и государственных служащих сравнительно низкую зарплату. Это было закреплено в разного рода юридических актах[11]. Согласно декрету от 23 июня 1921 г., зарплата ответственных работников ограничивалась 100—150% средней зарплаты, принятой на тех предприятиях и в тех учреждениях или организациях, где они работали. Примечательно, что в этом документе устанавливались жесткие ограничения на получение заработков на стороне. Эти принципы были провозглашены на долгие времена, однако, судя по всему, к середине 20-х годов жалованье народных комиссаров и ответственных работников значительно выросло по сравнению со средней зарплатой. Положение в экономике входило в норму и заработки в новых рублях приобретали все больший вес.

Декрет от 31 марта 1925 г., определявший зарплату ответственных работников 106 профессий в профсоюзах, советских, кооперативных, экономических и других организациях, свидетельствует о том, что работники партийного аппарата, начиная с Центрального Комитета, были поделены на семь категорий, зарплата которых соответствовала семи высшим разрядам по 17-разрядной профсоюзной шкале[12]. Наивысшая ставка ответственного партийного работника составляла тогда 175 руб., в то время как средняя зарплата промышленного рабочего — примерно 50 рублей[13]. Видимо, к этому, в узком понимании, и сводилось определение «партмаксимума»; если же дело обстояло так, то он отнюдь не был столь мизерным, как некоторые полагают сегодня.

Сам Ленин, без сомнения, был уверен, что ближайшие его подчиненные должны снабжаться всем необходимым, о чем свидетельствует инцидент с А. Д. Цюрупой. Он занимал пост народного комиссара продовольствия. Однажды, июльским днем 1918 г. на заседании СНК он, должно быть, от недоедания, потерял сознание. Ленин, видимо, под впечатлением от его непритязательности, предложил повысить ставки народным комиссарам, приравняв их к административным работникам. Двум из его подчиненных было вменено в обязанность изучить финансовое положение народных комиссаров и членов коллегий комиссариатов и внести предложение об увеличении их зарплаты. Жалованье Цюрупы было немедленно повышено до 2000 руб. в месяц (за несколько дней до этого официальный максимум для специалистов был зафиксирован в размере 1200 руб.). Впрочем это решение несколькими днями позднее было аннулировано (наверное, чтобы не допустить его широкого использования для подобного повышения зарплаты), а Цюрупе было выдано 5000 рублей «на лечение»[14]. Тем самым был установлен прецедент, которому суждено было получить одобрение грядущих поколений.

Должно быть, и в последующие годы сохранялась тенденция повышения зарплаты партработников сверх установленных законом рамок; во всяком случае, в двух документах недвусмысленно подчеркивалось, что эти работники не имеют права на иные доходы, кроме как от печатных работ и преподавания, к тому же и во многих подзаконных актах говорилось о недопустимости нелегальных заработков. В июле 1924 г. за рамки шкалы узаконенных высоких окладов выведены были те лица, которые добились их незаконным путем. В сентябре 1925 г. было объявлено о недопустимости получения дополнительных вознаграждений за работу в разного рода комитетах, а через несколько месяцев было категорически запрещено включение в вышеупомянутые 106 профессий дополнительных видов работ.

Согласно более раннему распоряжению, тем, кто получал доходы свыше разрешенного «партмаксимума», рекомендовалось вносить излишки в парткассу. Об этом, видимо, никогда не публиковалось в печати, однако на эту рекомендацию были ссылки в позднейших декретах и, как говорят, она оставалась в силе вплоть до середины 30-х годов. Сами по себе эти ограничения денежных доходов партийных чиновников, сколь бы значительными они ни казались, не шли ни в какое сравнение с доступными им материальными благами.
Привилегии командного и начальствующего состава Красной Армии

После провала в феврале 1918 г. попыток организовать избрание командиров в войсках командиры Красной армии и военно-морского флота проходили обучение отдельно от рядовых. Помощь новому командованию оказывали от 30 до 40 тыс. бывших царских офицеров.

Первоначально большевистские власти рассматривали всю Красную Армию как привилегированную касту. Такое отношение к рядовым и их семьям объяснялось условиями войны. Предусматривались более надежное продовольственное снабжение, осуществляемое специальной комиссией, большие пайки по «красноармейской книжке», различные льготы по налогам и транспортным расходам и (после частичного восстановления 22 марта 1923 г. зарплаты за службу в армии) бесплатное образование. Большинство из этих многочисленных и установившихся преимуществ было собрано в особый нормативный свод в октябре 1924 года.

Особые привилегии командного состава выглядели в те годы сравнительно скромно. 2 октября 1919 г. ему были предоставлены обычные для офицеров льготы, а 14 марта 1921 г. они были расширены. Жалованье командира корпуса равнялось 150 руб. (в 1924 г. оно в 3 раза превышало среднее). Однако в 1921 г. были закреплены за командирами и начальниками персональные оклады. Дети командиров Красной Армии имели преимущества при поступлении в вузы, они освобождались от платы за обучение, когда таковая была введена. В марте 1926 г. командиры и начальники получили право на получение пенсий и страховых выплат на весьма выгодных условиях. 14 сентября 1926 г. были установлены льготные условия для их устройства на работу после демобилизации из армии (за их соблюдением следила специально созданная комиссия).
Поддержка творческой интеллигенции

Большинство академиков, научных работников, врачей, юристов, писателей, артистов в 20-е годы перешли на службу в государственные учреждения и получали зарплату «буржуазных» специалистов. Другие же, по доброй ли воле или в силу необходимости, были вынуждены жить, торгуя своими знаниями и опытом частным образом. Отвергнутые новым режимом, они совершенно не могли рассчитывать на получение каких-либо благ. Они были среди тех, кому пришлось тяжелее всех в период рационирования продовольствия и кого сильнее всего поразила инфляция. Буржуазное происхождение вызывало подозрение у местных властей, что нередко вело к дискриминации при решении жилищной и других проблем. Прогрессивный подоходный налог обрушился на них с особой тяжестью. У их детей было меньше всего шансов поступить в вузы и им пришлось платить за такую привилегию куда больше, чем пролетариям, когда ввели плату за образование.

Однако к тем представителям интеллигенции, которые изъявили готовность сотрудничать с режимом, власти вскоре стали проявлять особое отношение, и мало-помалу оно обрело легальные формы. Первыми это почувствовали писатели. 26 ноября 1918 г. им было предоставлено пожизненное право на получение гонораров по установленным Комиссариатом народного просвещения ставкам, а годом позже государство гарантировало им соблюдение условий контрактов на все виды их работ. Их получившие официальный статус права были в какой-то мере расширены серией актов, принятых в 1925 году.

Еще в декабре 1921 г. была учреждена Центральная комиссия по улучшению быта ученых (ЦЕКУБУ). В октябре 1921 г. около 8 тыс. ученых и научных работников начали получать особые — «академические» — пайки, а четырьмя месяцами позже такие же пайки были введены для 200 тыс. учителей. С 6 декабря 1921 г. ученые обрели законное право получать вознаграждение «за научные, педагогические и научно-популярные сочинения».

Еще большая щедрость была проявлена к инженерам и техническим работникам, в чьих услугах особенно нуждалось государство. Декрет от 25 августа 1921 г. констатировал, что им должны быть созданы благоприятные юридические, научные и материальные условия с тем, чтобы в своей практической и научной работе они еще теснее сплотились с рабочим классом. В своих правах они были во всех отношениях приравнены к рабочим, а их денежные доходы следовало поднять «до уровня прожиточного минимума лиц, работающих на государственных предприятиях и в учреждениях». Несколько позже, в декабре 1925 г., значительно повысили заработную плату периферийным врачам.

С середины 20-х годов на творческую интеллигенцию была распространена система государственных премий. В 1925 г. Коммунистическая академия учредила комиссию экспертов для распределения ежегодных премий на общую сумму в 10 тыс. руб. за научные работы во всех областях знаний, имеющих наиболее важное практическое значение. Творческая интеллигенция получила также доступ ко многим иным, нематериальным благам, что призвано было продемонстрировать заботу советского режима о науке и культуре.
Снабжение продуктовыми и потребительскими товарами

Вопрос о значении нормирования продуктов питания вплоть до 1923 г. был непосредственно связан с тем, как оно отражалось на различных социальных группах.

Впервые о необходимости планового распределения продовольствия было упомянуто в декрете, принятом через два дня после захвата большевиками власти[15]. Вскоре для этих целей был создан в высшей степени централизованный аппарат — Народный комиссариат продовольствия (Наркомпрод). Возникло множество контролируемых правительством кооперативов. Нормирование охватило большую часть потребительских товаров. Оно напрямую зависело от социального статуса гражданина и числа его иждивенцев. К осени 1918 г. все население Москвы и Петрограда было поделено на группы: работники физического труда, работники умственного труда, неработающие. Нормы снабжения продовольствием были установлены в пропорции — 4:2:1[16]. При нехватке продовольствия, что случалось весьма часто, лица, принадлежавшие к третьей, а порой и второй категориям, были нередко вынуждены голодать.

Военнослужащим и их семьям полагался так называемый военный паек, величина которого зависела от того, находился военнослужащий на фронте или в тылу. Служащие невоенных организаций стремились зарегистрироваться как военнослужащие: только в 1919 г. в эту категорию специальным распоряжением были отнесены работники ЧК, милиции, рабочие некоторых особо важных предприятий, политфункционеры, служащие в советских и комсомольских органах. Эта практика приобрела столь широкий размах, что в сентябре 1919 г. была учреждена специальная Комиссия по переводу на снабжение красноармейскими пайками, функции которой в марте 1920 г. были переданы Комиссии Наркомпрода по снабжению рабочих.

10 апреля 1919 г. был увеличен продовольственный паек врачам и медицинским работникам, занятым борьбой с эпидемиями. Некоторые крупные учреждения и гостиницы создавали собственную систему снабжения. Система нормирования продовольствия стала крайне громоздкой. В апреле 1920 г. все невоенные пайки были вновь сведены к трем основным категориям: для лиц физического труда, для лиц умственного труда на государственных предприятиях и для лиц, занятых в частном секторе и не использующих наемного труда. Нормирование двух первых групп было установлено в пропорции 4:3.

Особый интерес представляет появление привилегированных пайков вне рамок общей системы. В декрете, принятом 30 апреля 1920 г., говорилось о необходимости введения специальных норм для рабочих и служащих предприятий и учреждений, имеющих особо важное значение для государства, для рабочих на особо тяжелых и опасных работах и для лиц, занятых наиболее высококвалифицированным умственным трудом. Условия снабжения последних были детально определены как вознаграждение «ответственным работникам», которым предоставлялись те же права, что и рабочим, на получение товаров натурой, а также дополнительных пайков. Это были так называемые ответственные пайки. Уже говорилось, что в октябре 1921 г. были установлены «академические пайки», существовали наверняка и другие виды продовольственного нормирования.

Примечательно, что в декабре 1920 г., то есть в самый разгар голода, условия снабжения «специальных категорий» были включены в декрет о бесплатном снабжении продовольствием. Можно предполагать, что этот вид привилегий был ликвидирован вместе с отменой нормирования продовольствия и оплаты натурой в конце 1922 года. Тем не менее был установлен прецедент, которому суждено было долгие годы определять советскую реальность. Не следует при этом забывать, что большинство людей в самую тяжелую пору тех трудных лет вынуждено было прибегать к услугам черного рынка, по сути своей наименее эгалитарного, более всего благосклонного к самым состоятельным и влиятельным клиентам.

В первые послереволюционные годы понятие «общественное питание» отнюдь не воспринималось городским населением в том виде, каким оно было раньше, однако относящиеся к нему учреждения — от дешевых пирожковых до роскошных ресторанов — были, по самой своей природе, социально дифференцированы, что составляет непременное условие эгалитарного режима. Декрет, принятый спустя два дня после захвата большевиками власти, предоставил городским администрациям право взять в собственность любые магазины, рестораны, гостиницы и мельницы, установив контроль над снабжением их продуктами и товарами, персоналом, ценами и т. д. Разрешалось также превращать рестораны и гостиницы в места общественного питания под управлением и контролем городских властей. Поощрялось и создание столовых непосредственно на предприятиях.

Скоро стало очевидным, что все эти государственные заведения, как это было и раньше, значительно отличались друг от друга по доступности и качеству обслуживания. Как отмечал в своих воспоминаниях советский дипломат Г. А. Соломон, качество обслуживания в кремлевской столовой в 1919 г. было безупречным. СНК имел свою собственную столовую, делами которой, как говорили, заправлял тогдашний руководящий работник Наркоминдела М. М. Литвинов. Доступ туда был ограничен узким кругом высокопоставленных советских деятелей, а потому питание было отличным и невероятно дешевым.

Для тех точек общественного питания, которые остались в частых руках, в августе 1918 г. были введены строгие правила регистрации. 28 октября 1919 г. власти приняли, под предлогом борьбы с черным рынком, декрет о закрытии частных кафе, гастрономических магазинов и столовых, которые «не соответствовали запросам трудящихся». Однако вскоре пришлось во имя получения высоких налогов признать по закону существование по меньшей мере пяти категорий таких заведений. К июлю 1925 г. кафе и рестораны четвертой и пятой категорий рассматривались уже как предприятия, производящие предметы роскоши. Налоги (патенты) для них были установлены в 1,5 и 2,5 раза выше тех, которые брали с заведений второй и третьей категорий, что несомненно сказывалось на цене блюд. Снабжение их продуктами питания носило элитарный характер с первых же дней нового режима. Предприятия же, занимавшиеся производством таких предметов роскоши, как кожи, меха, кружева, драгоценности, мебель и сигары, с середины 20-х годов подлежали специальному налогообложению.
Привилегии в получении жилья

Экспроприация после революции собственности класса эксплуататоров сопровождалась поспешной национализацией и муниципализацией жилых помещений. Многоквартирные жилые дома передавались в ведение местных советов, учреждений и организаций; отдельные частные квартиры и мелкие жилые строения, как правило, оставались в частном владении. К середине 20-х годов около половины жилого фонда городов стало общественной собственностью, пользование которой подлежало, однако, строгому регламентированию в соответствии с государственными установлениями и правилами.

Уже к январю 1918 г. местные советы обзавелись своим собственным жилым фондом, получив при этом широкие полномочия по его использованию[17]. Главная задача этих органов свелась к переселению заслуживавших того пролетариев в более просторные помещения за счет их дореволюционных обитателей. Местные власти никогда не отказывались от своей доминирующей роли в решении жилищного вопроса, однако 8 августа 1921 г. было разрешено и частное жилищное строительство, в первую очередь для организаций и живущих за пределами уже существующих жилых массивов мастеровых, при условии соблюдения индивидуальными застройщиками местных норм жилплощади. С течением времени, в 20-х годах, стало поощряться и кооперативное строительство с предоставлением в этих целях государственных ссуд.

В законодательстве получили отражение два аспекта жилищной проблемы: излишки жилой площади, превышающие установленные Наркомздравом 17 июля 1919 г. нормы, и дифференцированная квартплата. 25 мая 1920 г. местным советам было предписано постоянно заниматься по согласованию с профсоюзами перераспределением жилого фонда с предоставлением дополнительной жилплощади «отдельным лицам и категориям трудящихся», которая потребна для их профессиональной деятельности. От этого в первую очередь выгадали специалисты промышленного производства. В августе 1921 г. инженеры получили право улучшать свои жилищные условия путем получения дополнительной комнаты сверх всяких жилищных норм «для надомной работы в профессиональных целях». 16 января 1922 г. дополнительная комната была разрешена и научным работникам.

Категория квартиросъемщиков, которым предоставлялась такая привилегия, судя по всему, постоянно расширялась, и 29 сентября 1924 г. был опубликован подробный список тех, кто имел право получить дополнительную комнату, а в случае отсутствия таковой — до 16 кв. м сверх нормативов РСФСР[18] (реальная жилплощадь в то время, по всем расчетам, равнялась 6 кв. м на человека). Было определено пять категорий лиц, имеющих право на такую привилегию (не считая людей, страдающих некоторыми заболеваниями).

В первую категорию вошли работники «государственных или приравненных к ним учреждений и предприятий, профсоюзов, кооперативных и партийных организаций», занятые служебной работой на дому, внесенные в специальный список профсоюзов или несшие ответственность за работу, оплачиваемую на два порядка выше их зарплаты. Ко второй категории были отнесены ответственные работники армии и военно-морского флота из числа высшего командования, высшего управленческого звена и политического руководства, принадлежавшие к первым четырем рангам из 19, учрежденных в те годы в вооруженных силах. Сюда же были включены командиры и комиссары некоторых воинских подразделений. В третью, четвертую и пятую категории входили научные работники, которым это право было предоставлено 31 июля 1924 г., врачи и дантисты, занимающиеся частной практикой, а также члены Общества бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев.

Те, кто имел право на дополнительную жилую площадь, не могли настаивать на ее получении: закон предусматривал лишь сохранение за квартиросъемщиком уже имевшихся у него излишков жилплощади или предоставление добавочной площади по мере ее поступления в жилфонд. Годом позже эту привилегию распространили на хирургов-ветеринаров, юристов, инженеров, писателей и артистов, а также на всех, кто получал доходы от занятий умственным трудом не в штате соответствующих учреждений, а по трудовому соглашению.

20 апреля 1922 г. после длившегося 14 месяцев эксперимента—предоставления бесплатной жилплощади — был принят декрет о взимании квартплаты, основные положения которого никогда после этого не отменялись[19]. Максимальную квартплату устанавливали, причем по крайне низким расценкам, местные советы: стоимость жилплощади в 5 кв. м равнялась 1% от минимальной зарплаты работника государственного предприятия. Учитывались расходы на содержание жилья, его качество (санитарные удобства, наличие или отсутствие электричества и газа), а также его месторасположение. Квартплата, таким образом, отражала в основном социальные, а не экономические аспекты. Принимался в расчет размер семьи и в какой-то мере род занятий квартиросъемщика. Занятые в частном секторе платили на 50% больше, в то время как инвалиды войны и лица, получившие травму на производстве, вообще освобождались от квартирной платы.

Не занимавшиеся общественно полезным трудом должны были сами подыскивать себе жилье, каким бы дорогим оно ни было, а те из них, кто проживал в муниципальных квартирах, нередко подвергались жестокой дискриминации. Согласно закону, принятому в октябре 1922 г., жильцам муниципальных домов, жившим на «нетрудовые» доходы, или лицам свободных профессий квартплата могла быть установлена в 9 раз выше обычной.

Низкая квартплата в муниципальном секторе означала, конечно же, дополнительные выгоды для тех, кто хорошо зарабатывал в общественном секторе. По усмотрению местного совета за излишки жилья взималась дополнительная плата, но если превышение жилплощади санкционировалось свыше, то квартплата оставалась на обычном уровне.

В октябре 1922 г. был принят декрет об излишках жилплощади. Рабочие, которые иногда проживали на площади в 2 раза больше нормы, а также те, кто имел излишки площади на законном основании, вносили за них обычную квартплату. Дополнительное сверхнормативное превышение площади облагалось в десятикратном размере для рабочих и в стократном — для всех прочих.

К середине 1923 г. квартплата стала больше соответствовать получаемым доходам, однако лица с более высокой зарплатой опять выгадали больше других, поскольку потолок квартплаты составлял 1 руб. 20 коп. за квадратный метр для всех, кто зарабатывал свыше 100 руб. в месяц. А площадь сверх нормы облагалась платой всего в трехкратном размере. По-прежнему сохранилась дискриминация в отношении лиц свободных профессий или живущих на «нетрудовые» доходы: первые платили за жилье от 2 до 5 руб. (в Москве была установлена особая плата — 10 руб.), вторые — по крайней мере 5 руб. за квадратный метр. 1 июня 1923 г. квартплата была повышена ради улучшения содержания домов, принципы же, положенные в основу шкалы квартплаты, остались прежними.

В середине 20-х годов наметилась тенденция к понижению квартплаты для представителей творческой интеллигенции. К концу июля 1924 г. значительно улучшились жилищные условия научных работников: отныне им разрешалось иметь дополнительную комнату. После опубликования актов от 22 декабря 1924 г., и 30 сентября 1927 г. большие преимущества предоставлялись писателям, артистам, скульпторам и научным работникам. 4 июня 1926 г. союзным республикам было предоставлено право самим устанавливать квартплату для лиц свободных профессий и даже опускать ее до уровня, установленного для рабочих. Годом позже им разрешили устанавливать потолок квартплаты для лиц с нетрудовыми доходами.

Налицо, таким образом, явная тенденция к дифференцированному распределению жилья. Об этом свидетельствует положение наиболее привилегированной группы квартиросъемщиков. Вот данные о руководящих деятелях Народного комиссариата по делам национальностей[20]. Из 65 человек, внесенных в официальный справочник, в Кремле жил только Сталин. 8 из его коллег проживали во II и IV домах Советов. 20 человек разместились в трех также зарезервированных домах, расположенных на «престижных» центральных улицах. Трое располагались в когда-то роскошных гостиницах «Савой» и «Русь».

Еще по ленинскому декрету от 16 августа 1918 г. разрешено было народным комиссариатам принимать предложения соответствующего управления Моссовета об аренде отдельных гостиниц и домов для служебных помещений и проживания работников. К сентябрю 1923 г. был выпущен специальный перечень гостиниц столицы, закрепленных за государственными учреждениями, постояльцы которых не подлежали выселению[21]. Практика предоставления административным органам собственного жилого фонда никогда не прекращалась, всегда оставаясь важным фактором при дифференцированном распределении жилья между разными группами населения.
Возможности получения высшего образования

В декларации от 2 августа 1918 г. большевики заявили, что высшее образование доступно всем гражданам, достигшим 16 лет, независимо от пола и национальности. Однако меры по поддержке рабочих и крестьян вылились на практике в дискриминацию по отношению к тем социальным группам, из которых прежде традиционно выходило большинство студентов. Профсоюзный циркуляр, опубликованный в газете «Труд» 15 мая 1923 г., открыто призывал принимать в, вузы только рабочих и членов коммунистической партии[22]. Правила, утвержденные в марте 1924 г., создали прецедент, установив систему квот, согласно которой предпочтение при приеме оказывалось молодым людям, окончившим рабфаки, а оставшиеся места заполняли кандидаты, выдвинутые партийными, комсомольскими и профсоюзными органами[23]. Буржуазные элементы, лишенные избирательных прав по Конституции 1918 г., не имели никаких шансов поступить в вузы[24].

Политику пролетаризации системы высшего образования оказалось, однако, не так уж просто проводить в жизнь, и на протяжении всех 20-х годов слышались жалобы на то, что среди студентов вузов преобладали непролетарские элементы, или, как формулировалось в циркуляре 1925 г., лица, «не представляющие классовой ценности». Семьи работников умственного труда вынуждены были прибегать ко всякого рода уловкам, иногда незаконным, лишь бы дать возможность детям получить высшее образование. Майский циркуляр 1923 г. утверждал, что многие служащие и их дети оказались в вузах благодаря протекции, личным связям и т. д. Иногда в вуз направляли для того, чтобы отделаться от ненужного работника. Еще одна лазейка таилась в самих правилах приема в вузы. Уже отмечалось, что представители некоторых профессиональных групп получили привилегию поступать в вузы на тех же основаниях, что и рабочие.

В правилах приема 1924 г. говорилось, что, хотя двери в вузы открыты лишь для членов профсоюзов, непосредственно связанных с производством, предпочтение будет оказываться тем, кто участвовал в гражданской войне, героям труда, членам ВКП(б) и комсомола. Приблизительно в то же время приемным комиссиям вузов было дано указание в порядке исключения полностью или частично освобождать от вступительных экзаменов лиц, «представляющих особую классовую ценность», чья «общая подготовленность» к поступлению в вуз не вызывала сомнений[25]. В идеале власти хотели бы зачислять в студенты лишь выходцев из рабочего класса и коммунистов, но добиться этого было не так просто.

Для середины 20-х годов определить размеры непролетарской прослойки в студенческой среде крайне трудно. Однако к 1930 г. в университетах РСФСР было лишь 37,4% студентов рабоче-крестьянского происхождения. Большинство же студентов вышло из некооперированных ремесленников, «единоличников» и из необозначенной группы, которую, скорее всего, составляли работники умственного труда (52,8%)[26]. Последняя группа представляла в те годы всего 10% населения страны. Из этой же среды вышло 70% научных сотрудников Московского университета. Однако ориентация на пролетарское происхождение при приеме в вузы сохранялась вплоть до 1936 г., когда новая Конституция провозгласила, наконец, формальное равенство всех советских граждан.

Различия существовали и в плате за обучение. В вузах, как и во всех других учебных заведениях, она была введена 22 марта 1923 года. Первоначальный размер платы за обучение в вузе был установлен в 50 руб. в новой девальвированной советской валюте. Однако при этом допускалось немало исключений, которые касались инвалидов войны, беднейших рабочих и крестьян, детей рядовых красноармейцев и матросов, командиров, комиссаров, армейских и флотских политработников, а затем и работников военно-административной службы.

Для лиц непролетарского происхождения в начале 1924 г. она была значительно (даже с учетом инфляции) повышена и взималась дифференцированно. Студенты — выходцы из среды работников умственного труда, представители свободных профессий и их дети должны были в зависимости от решения приемной комиссии платить от 100 до 300 руб., а те, кто жил на «нетрудовые» доходы, — от 225 до 400 рублей. Судя по всему, такой порядок сохранялся вплоть до начала 30-х годов.

Категория лиц, которые могли поступать в вуз на равных основаниях с рабочими и платить те же деньги за обучение, постоянно расширялась. В декабре 1925 г. дети медицинских работников, занятых в сельских местностях, при поступлении в вузы и другие учебные заведения освобождались от платы за обучение и могли рассчитывать на стипендию. В 1926 и 1927 гг. к выходцам из рабочих и крестьян приравняли детей академиков, научных работников, деятелей литературы и искусства, а в марте 1926 г. руководители народного образования РСФСР даже зарезервировали определенное количество мест для детей «рабочей интеллигенции». Большие преимущества, без сомнения, получили дети из литературных и артистических семей от учреждения в январе 1926 г. нескольких частных художественных и профессиональных институтов, однако этот эксперимент вскоре был прекращен[27].
Транспортные проблемы

Первоначально власти, видимо, намеревались решить проблему передвижения по стране на основе полной эгалитарности; однако стечение обстоятельств, бюрократические препоны и определенные социальные потребности вынудили ввести специальные правила для некоторых групп населения.

Поначалу большевики попытались ввести продержавшуюся совсем недолго практику «равноправия» при передвижениях для тех, кому они были разрешены. До революции существовало два класса мягких и два класса жестких вагонов, а также роскошные салон-вагоны и товарные вагоны, оборудованные лавками для перевозки бедноты. В ноябре 1918 г. было решено — в целях «экономии топлива» и увеличения пассажирских перевозок — упразднить те немногие из мягких вагонов, что еще уцелели, а часть переоборудовать в жесткие вагоны третьего класса. Спустя полтора месяца были упразднены классные вагоны как таковые и за стандарт был взят дореволюционный вагон третьего класса. Одновременно вводилась единая система билетных цен.

Однако администрации железных дорог предоставлялось право «для удобства пассажиров» пускать за дополнительную плату определенное количество скорых поездов, как экспрессов, так и курьерских, а также включать в ночные составы и поезда дальнего следования вагоны с нумерованными местами и полками. Но претворение в жизнь этих решений осуществлялось крайне медленно. В сентябре 1919 г. и апреле 1920 г. были спущены указания о том, что сохранившиеся мягкие вагоны отводятся женщинам с малолетними детьми, больным, а также пассажирам дальнего следования (во втором из этих документов эти последние были заменены лицами, совершающими официальные и деловые поездки). Таким образом, согласно принятому компромиссному решению парк пассажирских вагонов был снова поделен на два класса — мягких и жестких.

Определение платы за проезд представляло серьезную проблему. 29 сентября 1919 г. устанавливалась стоимость проезда, в 50 раз превышавшая июльский уровень 1917 г., однако к тому времени было введено столько ограничений на приобретение билетов, а деньги стали значить так мало, что эта стоимость уже никого не беспокоила. Любопытно, что за месяц до принятия так называемого единого билетного тарифа не опубликованный в печати документ устанавливал отдельные категории лиц, имевших право пользоваться бесплатным проездом; сюда входили работники железных дорог, учащиеся начальной и средней школ рабочей молодежи, ответственные работники в деловой поездке, в том числе работники финансовых органов и ЧК, занятые на железнодорожном транспорте, служащие телеграфа, ответственные работники правительства, наркоматов, профсоюзов и Реввоенсовета республики. 9 июля 1921 г. была узаконена оплата таких поездок соответствующими ведомствами.

9 сентября 1918 г. были определены особые правила, регулировавшие поездки ответственных работников ВЦИК, СНК, наркоматов по военным делам, почт и телеграфов, иностранных дел. Им во временное или постоянное пользование выделялись вагоны всех классов, включая салоны. Правила разрешали использование отдельных вагонов лишь в экстренных случаях, когда невозможны были обычные средства передвижения. Судя по всему, и тут не обходилось без злоупотреблений. 9 января 1920 г. власти сочли необходимым запретить долгосрочное использование вагонов в личных целях. Тем не менее вплоть до 1926 г. существовала система предоставления индивидуальных вагонов.

Не следует удивляться, что видные военачальники, начиная с Л. Д. Троцкого, следовали своим собственным правилам. Салон-вагоны, вагоны-рестораны и мягкие вагоны предоставлялись тому или иному военачальнику согласно его рангу. Декрет от 23 июля 1920 г., т. е. когда гражданская война фактически уже закончилась, сохранял за наркоматами право пользоваться отдельными вагонами (их число составляло до 5% от общего парка вагонов).

Декретом от 3 мая 1918 г. все автомобили были переданы в единый парк, затем перерегистрированы — в феврале 1919 г., а в июле распределены по отдельным ведомствам. Судя по всему, легковых автомобилей к тому времени было всего 2582. Обслуживали они исключительно влиятельных деятелей. Утвержденные 10 июня 1920 г. правила предусматривали, что право проезда в автомашинах по Москве и Московской области имеют только члены Президиума ВЦИК, народные комиссары, члены коллегий наркоматов, ЧК, Малого Совнаркома, Реввоенсовета, члены президиума Моссовета, ВСНХ, Всероссийского совета профсоюзов, Центросоюза и сопровождающие их лица.

Все остальные советские служащие могли пользоваться машинами только при особых обстоятельствах со специального разрешения руководства того учреждения, где они работали, утвержденного московской ЧК, которая, кстати говоря, утверждала и все автомобильные лицензии. В правилах указывалось, что использование автомашин для поездок в театр, на концерт и т. д. безусловно запрещается. По мере пополнения парка машин правила эти были несколько смягчены. Но о личных автомашинах никто не помышлял еще в течение нескольких десятилетий.
Заграничные поездки

После революции право совершать заграничные поездки было крайне ограничено, а вскоре по сути превратилось в редкую политическую привилегию.

После революции в повестку дня встал вопрос о создании нового пограничного режима, призванного охранять молодую республику до тех пор, пока мировая революция не покончит с самой необходимостью границ. Новое законодательство резко ужесточило порядки, существовавшие при царе.

Созданная 28 мая 1918 г. пограничная служба должна была взять на себя функции надзора, включая и такие, как пресечение попыток тайных перевозок товаров и тайного перехода сухопутных и морских границ РСФСР. Вскоре были созданы таможни и пограничные заставы. Согласно декрету от апреля 1919 г. заграничные паспорта, до того времени выдававшиеся подотделом НКИД, некоторыми местными советами и другими организациями, теперь мог выдавать только НКИД, которому вменялось в обязанность выдавать паспорта только тем лицам, отъезд которых «не вызывал возражений» со стороны народных комиссариатов военных и внутренних дел. Учитывая политическую напряженность тех лет, легко себе представить, какие трудности создавала эта система для рядового гражданина. Были разработаны меры по предотвращению проникновения в пределы РСФСР граждан враждебных государств и выдворению тех, которым это все же удавалось сделать.

Новый режим создал немало бюрократических барьеров на пути частных граждан, пожелавших покинуть страну. 3 июня 1919 г. на НКИД была возложена обязанность получать от всех советских организаций, направлявших своих работников по служебным делам за границу, документы, удостоверяющие необходимость такой поездки, и гарантии их преданности и лояльности. Литвинов с удовольствием приступил к выполнению положений этого декрета, потребовав от работников НКИД собирать все необходимые данные на лиц, намеревавшихся отправиться за рубеж.

В сентябре 1921 г. для рядовых граждан были установлены пошлины на получение заграничного паспорта, а также выездной, въездной и транзитной виз. Это позволяет сделать вывод, что и в период нэпа по своей воле за границу готово было отправиться значительное число людей. Пошлины были большими. Паспорт стоил 3 тыс. руб., что составляло в то время в Москве почти месячную зарплату специалиста высшей квалификации, а виза на вторичную поездку — 100 тыс. рублей. Государственным служащим, отправлявшимся в деловую поездку, паспорт выдавался бесплатно, и их расходы, естественно, также оплачивались.

Еще более строгие правила для получения заграничного паспорта были установлены 10 мая 1922 г., но они, разумеется, ни в какой мере не касались узкой группы высокопоставленных лиц. Поездки за границу отныне проводились лишь «по особому разрешению» НКИД. Ко всякому обращению на этот счет должна была прилагаться справка из ГПУ, свидетельствующая об отсутствии законных препятствий для совершения такой поездки данным лицом. За такой справкой можно было, в свою очередь, обратиться только по предъявлении шести документов, включая поручительство двух граждан РСФСР, не состоявших прежде под судом и не находившихся под следствием, а также справку с места работы, подтверждающую отсутствие возражений к его отъезду. Паспорт был действителен лишь на шесть месяцев. Желающие выехать из страны и не имеющие на то официального разрешения должны были быть готовы к тому, чтобы иметь дело с тайной полицией.

Справок ГПУ не требовалось лишь членам ВЦИК, наркомам и их заместителям, членам коллегий наркоматов и руководящим работникам губисполкомов. Особая и, видимо, облегченная процедура применялась к дипломатам, морякам, репатриантам, лицам, принявшим советское гражданство, и тем, кто проживал в пограничных зонах. В декабре 1922 г. выдача обычных загранпаспортов была полностью передана в ведение органов НКИД.

Разрешения на зарубежные поездки другим группам населения давались со всеми мерами предосторожности. 6 декабря 1921 г. была определена «упрощенная процедура» получения разрешения на зарубежные поездки для академиков и научных работников. К весне 1924 г. в моду вошли поездки для изучения зарубежного опыта работы и менеджмента под эгидой Рабоче-крестьянской инспекции. Еще до июля 1924 г. в Наркомпросе была учреждена комиссия по зарубежным поездкам сотрудников Академии наук, однако, судя по ее статусу, она занималась исключительно организацией командировок наркомов. Из декрета, опубликованного в 1927 г., явствовало, что зарубежные поездки официальных лиц распределялись среди правительственных учреждений по системе квот.

Ж. А. Медведев, рассматривая ограничения паспортного режима, высказывает мнение, что в 20-е годы существовала довольно либеральная система выдачи зарубежных паспортов, и изменения к худшему произошли лишь в 1929 году[28]. Думается, однако, что строгость правил получения паспортов даже в период нэпа говорит не в пользу этой точки зрения.
Персональные пенсии и награды

Большевики придавали большое значение социальному страхованию, эффективной защите интересов трудящихся. Первые послереволюционные законодательные акты имели целью оказать финансовую помощь на случай болезни, потери трудоспособности или безработицы, сокращения продолжительности рабочего дня для молодежи и женщин, особенно беременных[29]. Вопрос о пенсиях по возрасту — один из центральных в системе социального страхования — поначалу был включен в законодательство о нетрудоспособности, и только в декабре 1921 г. людям, проработавшим не менее 8 лет, дали возможность получать эти пенсии.

Для проведения в жизнь ранее принятых социальных программ в марте 1918 г. были созданы специальные органы. Однако тяжелые времена затрудняли проведение в жизнь этих законов. Вплоть до наступившей в конце 20-х годов стабилизации советское социальное страхование сводилось в основном к случайным акциям и обязательствам, сильно различавшимся по охвату, а часто, в зависимости от складывавшихся обстоятельств, вообще не имевших реальной силы. Направлены они были на оказание помощи беднейшим рабочим в городах. Крестьянам государственная защита в сфере социального страхования не оказывалась вплоть до июля 1964 года.

Из всех форм социального страхования лишь пенсии по возрасту были социально дифференцированы. Свою деятельность в этой области большевики начали с внесения коренных изменений в установления, действовавшие при царском режиме. Декрет от 19 декабря 1917 г. отменил все пенсии свыше 300 руб. в месяц (весьма скромная сумма по тем временам, учитывая инфляцию) и уполномочил Наркомфин пересмотреть соответствующие пенсионные дела. Пенсии менее 300 руб. стали выплачиваться лишь тем, кто их «заслужил». 20 декабря была прекращена выплата пенсий бывшим членам Государственного совета, Временного правительства, а заинтересованным лицам предоставлялось право обращаться за дальнейшей помощью в Народный комиссариат государственного призрения.

В то же время декрет от 16 июля 1920 г. предусматривал выплату пенсий лицам, «имеющим особые заслуги перед рабоче-крестьянской революцией в борьбе с мировым империализмом, с контрреволюцией буржуазии и помещиков, а также в деле социалистического строительства и партийной работе»[30]. Пенсия по болезни или в связи со смертью кормильца устанавливалась в зависимости от состава семьи. Через три месяца были добавлены новые правила. Теперь в случае смерти пенсионера его семья могла получать не только «повышенную» пенсию, но сверх того и единовременное вспомоществование в сумме не более чем в 15 раз превышающей среднемесячную зарплату.

Видимо, эти выплаты стали предметом злоупотреблений, поскольку 5 декабря 1921 г. было разъяснено, что «повышенные» пенсии следует назначать лишь в случае полной потери трудоспособности, что в какой-то мере меняло характер пенсий. Отныне были установлены две степени заслуг. Одна, более высокая, определялась особой значимостью революционной, государственной и профсоюзной деятельности или выдающимся служением науке, искусству, литературе и технике. Вторая — участием в революционной, государственной и профсоюзной деятельности на местном уровне, проявленной при этом самоотверженностью или исключительной преданностью своему служебному долгу. После смерти пенсионера пользоваться ими могли его дети вплоть до достижения совершеннолетия, а также нетрудоспособные члены семьи.

Более высокую пенсию назначал только Народный комиссариат социального обеспечения по ходатайству центральных органов власти, низшую — местные органы социального обеспечения по просьбе местных советских, партийных и профсоюзных организаций. Существенно, что размер пенсий значительно снизился. Республиканские пенсии не могли превышать максимальный уровень зарплаты, а местные — средней зарплаты.

Судя по всему, 16 февраля 1923 г. в пенсионном вопросе произошел еще один поворот. Теперь разрешалось устанавливать персональные, как их теперь стали именовать, пенсии на уровне, в 2 раза превышающем наивысший размер зарплаты ответственных советских и профсоюзных работников с автоматическим их повышением в случае инфляции. В Москве применительно к высокооплачиваемой категории служащих единовременная выплата денег пенсионеру «на лечение» достигала размера тройной пенсии или тройной зарплаты. Каким бы ни было в то время реальное содержание всех этих выплат, они, несомненно, являлись весьма щедрыми. К тому же времени относится и создание постоянной комиссии по назначению пенсий в рамках Народного комиссариата социального обеспечения.

В течение 20-х годов система назначения персональных пенсий не претерпела существенных изменений, хотя кое-что было уточнено. С образованием СССР союзные республики получили право назначать свои персональные пенсии и был установлен порядок их выплаты за пределами отдельных республик по месту проживания пенсионера.

Персональные пенсии были необычайно престижны. Неудивительно поэтому, что власти стремились широко публиковать в печати указы о назначении персональных пенсий наиболее именитым людям. Первым таким актом, на который я обратил внимание, было постановление СНК от 6 марта 1923 г. о назначении пожизненных пенсий (на уровне самой высокой зарплаты) 14 «активным участникам Морозовской стачки, людям, которые были зачинателями Революции». К концу 20-х годов такого рода публикации стали обычным явлением. Фактически это отражало суть правительственной политики постепенного возврата к присуждению государственных наград и почетных званий.

Подобно многим прежним властителям, большевики посчитали целесообразным учреждение своих собственных орденов и знаков отличия для награждения тех, кто успешно решал социальные задачи. Отмена царских званий и титулов 11 ноября 1917 г. имела целью продемонстрировать отказ от всех прежних знаков социального отличия. Вплоть до середины 20-х годов режим присуждал всего лишь один знак различия, а именно орден Красного Знамени, учрежденный 16 сентября 1918 г. для награждения любого гражданина республики, проявившего особую храбрость и доблесть непосредственно на поле боя. Несколькими месяцами позднее им стали награждать целые воинские подразделения. 7 сентября 1928 г. был учрежден орден Трудового Красного Знамени для тех, кто имел выдающиеся трудовые заслуги перед государством.

Судя по всему, награждение этими орденами не давало в то время каких-либо правовых или финансовых преимуществ, однако вполне вероятно, что обладание столь престижной наградой облегчало ее владельцу повседневную жизнь. В то же время учрежденная в июне 1925 г., спустя 17 месяцев после смерти Ленина, в высшей степени престижная Ленинская премия предусматривала вручение финансового вознаграждения. 25 августа 1926 г. было введено звание «Заслуженный работник (деятель)», которое присваивалось за ценный вклад в развитие науки и техники, выдающуюся деятельность в области искусства, плодотворную научную работу и особенно за важные открытия и изобретения. Эти звания получили в дальнейшем чрезвычайно широкое распространение.

Рассмотренные выше привилегии существенно различались как по своему характеру, так и по сфере их применения. На одном полюсе находились многочисленные и не столь существенные привилегии, которые на бумаге могли получать «в равной степени» все без исключения члены общества. На другом — заграничные поездки, которые вскоре превратились в привилегию, предоставление которой целиком зависело от властей. Можно привести немало примеров того, как престижные права, пенсии и т. д. создавались специально для того, чтобы дифференцировать и поставить в особое положение по сравнению с остальной массой населения наиболее активных сторонников большевиков.

Большевики после непродолжительных уравнительских экспериментов установили, как это принято и в капиталистическом обществе, огромную разницу в оплате труда квалифицированных и неквалифицированных, что соответствует давно укоренившимся социальным нормам. Эти же принципы постепенно распространились и на различные формы натурального вознаграждения.

Большевики получили в наследство от старого режима слишком малое количество необходимых людям товаров, которые можно было бы разделить между всеми. Ярчайший пример этого — парк автомашин. Эгалитарный подход мог бы привести к какой-то системе поочередного пользования, ограниченного или временного, но и это было невыполнимо. В результате автомашины были отданы в единоличное пользование ответственных работников, что является наиболее ярким примером элитарного решения проблемы. Как ни странно, но то же самое можно, до некоторой степени, сказать и о распределении мест в вузах. Именно в этой области официальная политика на первых порах наиболее приблизилась к идеалу эгалитаризма. Однако вскоре стало очевидным, что академический потенциал невозможно поровну поделить между всеми социальными классами, а если заполнить все институты рабочими и крестьянами, наиболее способные люди лишатся возможности получить образование. Власти, с одной стороны, поощряли эгалитарную политику, с другой — развивали систему привилегий для определенных избранных групп.

Труднее всего применять принципы эгалитаризма к тем средствам общественного существования, которые уже подверглись глубокой дифференциации. Наиболее яркий пример — жилищный фонд (проблемы железнодорожного транспорта весьма схожи). Здесь большевики применили уравниловку, забирая жилплощадь у буржуазии для нужд рабочих. Однако это лишь одна сторона дела. Мы также видим, как новое руководство проводит линию умеренной дифференциации при распределении жилплощади в соответствии со своими собственными стандартами. Более того, политика установления низкой квартплаты в сочетании с очень высокой дифференциацией доходов сама по себе несет печать неравенства, ибо дает преимущества высокооплачиваемым. Налицо явный пример того, как дореволюционная модель распределения жилья была приспособлена к новой, отличной от старой, социальной иерархической системе.

Наиболее привилегированные социальные группы сравнительно легко выделить по тем благам, которыми они пользовались. Специалисты, занятые на государственных предприятиях, получали основное вознаграждение в виде высокой зарплаты. Партийные и государственные чиновники были связаны более жесткими пределами зарплаты, но зато в периоды острого дефицита продовольствия и товаров их включали в те категории работников, которые пользовались преимущественным снабжением, а также теми благами, которых лишены были другие. Командный и начальствующий состав в армии занимал заметно обособленное положение, и размеры благ, которыми он пользовался, постоянно увеличивались. Представители творческой интеллигенции (которые могли работать на общих основаниях и в государственном секторе) также получили некоторые существенные, хотя и второстепенные привилегии.

Для полной картины следовало бы принять во внимание и незаконные привилегии. Многие из отступлений большевиков от эгалитаристских принципов можно документально засвидетельствовать, но объяснить их нелегко, поскольку каждый частный случай можно связать со стечением разных конкретных обстоятельств. Наиболее очевидные факторы — идеологическая склонность большевиков к централизованному политическому контролю; их желание как крайне узкой и непопулярной группы привлечь на свою сторону колеблющихся и бывших врагов; косность их социальных взглядов и поведения; наличие дифференцированной материальной базы, и, конечно же, несходство самих людей. Экономисты могут добавить к этому перечню «рыночные силы», но они уже обозначены по крайней мере в двух приведенных выше факторах. Можно в какой-то мере спорить о том, до какой степени влияли обстоятельства на создание и воссоздание привилегий. Однако ни один объективный наблюдатель не затруднится назвать те многочисленные примеры, когда ради достижения какой-либо цели большевиками нарушалась этика эгалитаризма.

Опубликовано в журнале «Вопросы истории», 1992, № 2-3, с. 45-61.

=========================================================================

1. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 33, с. 93.

2. Там же. Т. 35, с. 105.

3. Декретирование уровня зарплаты — логическое следствие проведенной национализации и государственного контроля. Пройдут годы, и этот процесс приобретет множество форм — от простых» установления максимума и минимума при заключении трудового договора до введения в конце 20-х годов детализированных расценок, распространявшихся практически на всех рабочих и служащих.

4. ЛЕНИН В. И. Полн. собр. соч. Т. 36, с. 310.

5. Там же.Т.35, с. 63-64.

6. Там же. Т. 44, с. 198-199.

7. Декреты Советской власти. Т. II. М. 1959, с. 488-489.

8. Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-Крестьянского правительства РСФСР (СУ). М. 1923, с. 90.

9. См. PROCOPOVICZ S. N. Histoire Economique de 1’URSS. P. 1952, p. 386.

10. KAPLAN F. I. Bolshevik Ideology and the Ethics of Soviet Labour. Lnd. 1969, p. 344.

11. СУ, 1919, с. 206, 490; 1920, с. 231.

12. ДАНИЛОВА Е. Н. Действующее законодательство о труде. М. 1927. Т. 1, с. 358.

13. Wollenberg E. The Red Army. Lnd. 1938, p. 183.

14. Декреты, Т. Ш, с. 552.

15. Декреты. Т. I, с. 26.

16. PROCOPOVICZ S. N. Op. tit., p. 387.

17. MATTHEWS M. Soviet Government. Lnd. 1974, p. 28.

18. СУ, 1924, с. 818.

19. СУ, 1922, с. 349.

20. Справочник Народного Комиссариата по делам нацменьшинств. М. 1921.

21. СУ, 1923, с. 741.

22. ШИШКИН С. Н. Права учащихся и учащих. М. 1925, с. 55.

23. Там же, с. 45.

24. Правда, 30.XII.1935.

25. ШИШКИН С. Н. Ук. соч., с. 53.

26. Государственные университеты. М. 1934, с. 12, 77.

27. Собрание законов и распоряжений Рабоче-Крестьянского Правительства СССР. М., 1926, с. 39,137, 332; 1927, с. 587.

28. МЕДВЕДЕВ Ж. А. Международное сотрудничество ученых и национальные границы. Лондон. 1972, с. 224.

29. DEWAR M. Labour Policy in the USSR, 1917-1928. Lnd. 1956, p. 165.

30. СУ, 1920, с. 300.

 

Метки: ,

Аграрная революция в России


Владимир Кабанов

Последняя в России крестьянская война с помещиками — сравнительно неплохо изученная страница истории. Сложились прочные традиции исследования этой проблемы, заложенные еще в 20-е годы, квалифицированные кадры научных работников, устойчивые направления исследовательской деятельности, отработана методика анализа некоторых групп источников. Наконец, менее, чем где-либо, выявлено в освещении этой проблемы «белых пятен». Словом, здесь, пожалуй, более чем по какой-либо другой теме накоплены данные, не подверженные политической конъюнктуре. Однако и это направление историографии имеет свою «мифологию».

Возьмем, например, самую распространенную легенду, ставшую общеизвестным положением. Речь идет о количестве земли, полученной крестьянами в результате первых аграрных преобразований Великой Октябрьской социалистической революции. Еще в школе мы узнали, что в результате конфискации помещичьих имений, монастырских, церковных казенных и пр. владений крестьяне получили в пользование 150 млн. десятин земли. На самом деле в результате ликвидации названных категорий землевладения (в основных чертах завершившейся летом 1918 г.) земли у крестьян оказалось значительно меньше. Первый учет, к началу 1919 г., определяет эту величину в 17,2 млн., на конец 1919 — начало 1920 г. имеется цифра 23,3 млн. десятин. Правда, эти сведения касались лишь территории Европейской России, подконтрольной тогда Советской власти. По всей вероятности, каждая из этих цифр с незначительной погрешностью отражает истинное положение дел на соответствующий временной срез.

Что же касается цифры 150 млн. десятин, то она фиксирует количество земли, перешедшее к крестьянам в течение продолжительного времени — с 1917 г. примерно до 1937 года. Заметим, однако, что и на данный рубеж эта цифра пока не обоснована. Ее корректировка началась давно [1]. В 1979 г. В. П. Данилов впервые ввел указанные выше данные в научный оборот [2]. Они были приняты авторами первого тома «Истории советского крестьянства» (М. 1986, с. 92), использованы в других работах [3]. Однако новые сведения не вытеснили пока традиционных [4].

Крестьяне были не пассивными получателями земли, а активными за нее борцами, и начали ее брать не в октябре 1917 г., а раньше, примерно с лета. В этом, собственно, и состояло крестьянское восстание, на гребне которого произошел Октябрьский переворот. Много ли земли успели приобрести крестьяне явочным порядком? По данным опросных листов Наркомзема и Мособлисполкома, в 15% волостей помещичьи земли были взяты на учет крестьянами до октября 1917 года. После октября процесс изъятия земель (его высшая точка приходится на ноябрь — декабрь 1917 г., январь 1918 г.) опережал процесс строительства волостных Советов. А это значит, что крестьяне сами или в лице местных земельных комитетов, но независимо от Советов, брали на учет помещичьи земли. Таким путем до февраля 1918 г. было учтено более 60% помещичьих земель [5]. Если же принять во внимание и те земли, которые уже пошли в раздел (а их количество установить пока сложно), то фактически в руках крестьян оказалась большая часть помещичьей земли, захваченная ими явочным порядком. Ведь к 1917 г. из 44 млн. дес. оставшейся в распоряжении помещиков земли примерно 20 млн. находилось в пользовании крестьян на правах аренды [6], и эту землю они считали практически своей.

Естественно, прочность крестьянских завоеваний, дальнейшее развитие и закрепление успеха всецело зависели от силы сцепления и взаимодействия крестьянского восстания с пролетарской борьбой за социализм [7], от того, в чьих руках окажется власть и как она отнесется к крестьянской революции. Советская власть с первого дня своего существования Декретом о земле закрепила за крестьянами землю, которую они захватывали, и стимулировала дальнейшее и полное овладение ею. Поэтому не случайно, что данные о ликвидации помещичьего землевладения и закреплении земли за крестьянами имеются только по тем районам, где прочно утвердилась Советская власть, то есть в основном по Центральной России. Аграрная революция происходила и в других районах, но ее завоевания были непрочны, поскольку непрочной была и Советская власть; там, где побеждала контрреволюция, крестьяне теряли право на землю.

Итак, аграрная революция явилась составной частью Октябрьской революции, но она начиналась раньше. Когда? И когда заканчивалась? Эти вопросы, в свою очередь, тянут за собой другие: что такое аграрная революция, каково ее содержание, каковы итоги? Все это было предметом научных споров еще в 20-е годы. Обсуждались преимущественно хронологические рамки аграрной революции, но от того или иного решения этого вопроса зависела и оценка ее содержания. В результате выявились по меньшей мере две точки.

Согласно первой, под аграрной революцией понимались земельные преобразования, осуществленные в первый год Советской власти, то есть речь шла, в сущности, о ликвидации помещичьего землевладения. Сторонники второй точки зрения придерживались более расширительного толкования понятия «аграрная революция»: в него входило не только изъятие земли из нетрудового пользования, притом на протяжении всех 20-х годов, но и решение аграрного вопроса в СССР во всем его объеме, включая реконструкцию сельского хозяйства, развернувшуюся в конце 20-х годов. Перевес оказался на стороне первой позиции, но она оставляла без объяснения сущность аграрных преобразований, начавшихся или возобновленных после окончания гражданской войны (Дон, Северный Кавказ, Сибирь и др. регионы).

В дальнейшем содержание понятия «аграрная революция» постепенно насыщалось. Так, П. Н. Першин свой труд «Аграрная революция в России» (М. 1966) наполняет сюжетами, посвященными организации первых коммун, хотя и ограничивает исследование летом 1918 года. Хронологические рамки первого года Советской власти стали тесны для исследователей в связи с активизацией в конце 60 — начале 70-х годов изучения начального периода аграрных преобразований в отдельных республиках и крупных регионах страны (Сибирь, Дальний Восток и др.). Особенно «тесно» стало сибирякам.

Социально-экономические сдвиги в сибирской деревне определялись не столько земельными преобразованиями (поскольку помещиков здесь практически не было, а землеобеспеченность населения была более высокой, чем в Европейской России), сколько другими мероприятиями, осуществлявшимися в 1919—1920 годах. Л. М. Горюшкин в связи с этим писал: «Если понимать под аграрной революцией преобразования не только в области землевладения и землепользования, а и в системе налогов, крестьянского управления, распределения орудий производства и сельхозпродукции между различными группами крестьян, то в Сибири эти последние играли большую, если не главную роль» [8], Еще дальше пошел Ю. В. Журов. Он под аграрной революцией понимает все изменения на селе, происшедшие после установления Советской власти в Сибири, и поэтому полагает, что правильнее ее называть аграрно-крестьянской [9].

Стремление обогатить содержание понятия «аграрная революция», вынести на первый план «заземельные» вопросы (иногда при почти полном отсутствии вопроса о земле) дает, в сущности, новое историческое явление, которое и квалифицировать нужно иначе, например, как демократические преобразования Советской власти в деревне. «Перегрузки» понятия происходят, вероятно, потому, что мы просто не знаем, что такое аграрная революция. Моя попытка дать ей определение [10] была неудачной и справедливо подверглась критике [11], но и с предложением оппонента вряд ли можно согласиться. По мнению Э. М. Щагина (при этом он ссылается на В. И. Ленина [12]), аграрная революция — это ломка всех крепостнических пережитков в деревне [13]. Однако такое толкование сужает смысл крестьянских устремлений: дает лишь негативную часть программы, то есть то, что нужно устранить, и не вскрывает ее конструктивного содержания. Что же касается Ленина, то в его работах 1917 г. можно найти и более емкие характеристики, из которых выделю здесь одну, метко определяющую суть крестьянской борьбы,— стремление установить «вольный труд на вольной земле» [14].

В 70-е годы некоторые исследователи предлагали вообще отказаться от термина «аграрная революция» под тем предлогом, что Ленин после Октябрьской революции его не употреблял [15]. Логика проста: коль нет у Ленина, значит,— от лукавого. Да и вообще, о какой аграрной революции может идти речь, если в стране произошла одна революция — социалистическая? Такая позиция восходила к концепции «Истории ВКП(б). Краткий курс» о единой социалистической революции. По сравнению с ранее существовавшей концепцией М. Н. Покровского и Л. Н. Крицмана о неоднозначном характере нашей революции: в городе — пролетарская, антибуржуазная, в деревне — крестьянская, антипомещичья, она отличалась простотой и доступностью.

На II Всероссийском съезде пролеткультов 18 ноября 1921 г. Покровский сказал весьма примечательные слова: «В Российской революции никто ничего не поймет, пока твердо не усвоит, что у нас происходят две революции, а не одна: одна революция — мировая, часть мировой пролетарской революции, которая теснейшим образом связана с интернациональным пролетарским движением, от него не может быть отделена, дышит его идеологией… Словом, это та революция, которая ведет свое начало от Маркса». Другую, крестьянскую революцию, утверждая, что она тянется с конца XVIII в., что в течение 150 лет крестьянин боролся за право свободно распоряжаться прибавочным продуктом своего труда, Покровский объявлял «родней не Карла Маркса, а Пугачева» [16]. Концепция Покровского не только определяла суть крестьянской борьбы против помещиков, но и давала ключ к объяснению многочисленных крестьянских восстаний 1918—1921 гг., которые историки традиционно относили к кулацким мятежам. С разгромом так называемой школы Покровского данная концепция была отвергнута.

В конце 50 — начале 60-х годов свое понимание революции в деревне, концепцию о двух этапах Октябрьской революции в деревне выдвинул В. П. Данилов. В сущности это была попытка, не разрушая концепции единой социалистической революции, уложить в ней две составные части, два этапа, на каждом из которых решались свои задачи. Но эта точка зрения с трудом пробивала себе дорогу. В отношении же концепции Покровского — Крицмана Данилов утверждал: «Это было бы верно, если бы революция в деревне ограничилась ликвидацией помещичьего землевладения, если бы на ее первом этапе, когда на передний план выдвинулись особенно наболевшие задачи борьбы за уничтожение остатков крепостничества, не решались также задачи социалистического характера, если бы за этим не последовал новый этап, когда со всей остротой разгорелась классовая борьба внутри самого крестьянства, когда начался великий поход деревенской бедноты во главе с городскими рабочими против кулачества, против сельской буржуазии» [17].

Однако задачи социалистического характера по своему объему и значению оказались столь велики, что о серьезных последствиях их решения говорить не приходится. О чем идет речь? Когда пишут о развертывании (по сталинской концепции — «углублении») социалистической революции в деревне летом — осенью 1918 г., то имеют в виду следующее: классовое размежевание деревни, якобы успешную деятельность комитетов бедноты, подрыв ими экономических и политических позиций кулачества, усилившуюся активность в строительстве коллективных хозяйств и совхозов. Здесь имеет место значительное преувеличение значения этих факторов.

Раскол деревни в сильнейшей степени был искусственным, внесенным городом, продотрядами. Деятельность комбедов имела сумбурный характер. Направленная против кулаков, она охватила в целом состоятельных крестьян, старательных середняков и даже бедняков. Сиюминутный успех комбедов — изъятие хлеба (это было главным результатом их деятельности) — не мог компенсировать потерь, выразившихся в дальнейшем разрушении производительных сил деревни. И это в условиях разрухи и голода! Неудивительно, что действия комбедов (что же социалистического было в них, какие предпосылки для социализма они закладывали?) вызвали сильнейшее недовольство крестьян, вплоть до восстаний. Поэтому Советское правительство поспешило распустить скомпрометировавшие себя органы уже в конце 1918 года. Дальнейшее обнищание деревни — это результат не только продолжавшейся войны и разрухи, но и деятельности комбедов, которые усугубили разруху и хаос и оскудение деревни (статистика это неумолимо фиксирует).

В чем же тогда заключалась «историческая миссия» комбедов, которую они якобы «выполнили» (как следует из нашей историографии)? Думается, что назрела настоятельная потребность в критическом и углубленном исследовании их деятельности [18]. С точки зрения политической, даже сравнительные успехи, добытые в результате перевыборов сельских Советов после роспуска комбедов, не были закреплены. Состав этих Советов нуждается в более глубоком изучении. Пока же можно предполагать, что они по-прежнему оставались общедемократическими органами, то есть органами всего крестьянства. Кулак был подорван, но не настолько, чтобы исчезнуть. Кстати, еще раз о «мифах». Общеизвестно, что в результате деятельности комбедов у кулаков было изъято 50 млн. дес. земли. Впервые эта цифра была введена в оборот В. М. Молотовым на XV съезде ВКП (б). Естественно, не он ее исчислил. Данные ему были предоставлены тогдашним наркомом земледелия РСФСР А. П. Смирновым. Цифра касалась лишь территории РСФСР без автономных республик [19], но во все справочники, книги, учебники вошла как величина, относящаяся ко всей территории СССР. Цифра же никогда не получала научного обоснования.

Была ли необходимость изъятия земли у кулаков и именно в то время, когда крестьяне «переваривали» землю помещиков? Эта мера могла оказаться полезной лишь для той части середняков, которая была в силах освоить полученную землю. Большей же части бедноты получение кулацкой земли без дополнительного оснащения их хозяйств инвентарем, рабочим скотом, семенами, хозяйственными постройками, рабочей силой и пр. практически ничего не давало. Предоставив землю маломощным и беднейшим крестьянам, государство должно было позаботиться об их устройстве, обеспечении, ибо одной землей сыт не будешь. На организацию хозяйств требовались миллиарды рублей. По подсчетам А. В. Чаянова, только для обустройства 2 млн. безземельных и 5 млн. малоземельных хозяйств Европейской России требовалось 4 млрд. золотых рублей [20]. Но государство не имело ни таких денег, ни возможности обеспечить крестьян на такую сумму инвентарем, скотом, строительными материалами… Конфискованные у помещиков и кулаков скот, инвентарь, семена и пр. ни в коей мере не могли покрыть дефицита [21].

Ситуация была сложная. Это понимал Ленин. Он говорил: «Землю есть нельзя, а чтобы хозяйничать, нужно иметь орудия, скот, приспособления, деньги» [22]. Выход из положения он видел в общественной обработке земли, однако для всей массы крестьян этот вариант был неприемлем. Помочь же материально каждому отдельному хозяину государство не имело возможности. Разумеется, все, что оно могло сделать, оно делало, но эта помощь была недостаточной. Крестьянство не могло преодолеть затруднения ни самостоятельно (хотя бы с помощью сдачи земли в аренду, ибо это запрещалось), ни с помощью кооперации, деятельность которой свертывалась, ни с помощью государства, которое почти ничего не имело.

Что же касается социалистического уклада в аграрном секторе экономики (коллективные хозяйства и совхозы), то он оказался чрезвычайно слабым, неустойчивым и социалистическим лишь по названию. И, наконец, сама постановка задач социалистического порядка в условиях, менее всего к этому пригодных, явилась следствием преувеличения степени выполнения задач буржуазно-демократического характера и потому оказалась преждевременной и совершенно невыполнимой. Социализм только в названии тех или иных мер [23] или в лучшем случае в проявлении непреклонной решимости его достичь, не имея к тому ни средств, ни знаний.

Решение задач буржуазно-демократических преобразований деревни Ленин относил, судя по всему, к лету — осени 1918 года. Причем решены они были «походя, мимоходом». 14 октября 1921 г. он писал: «Мы решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как «побочный продукт» нашей главной и настоящей пролетарски-революционной, социалистической работы» [24]. Решали — еще не означает, что решили (хотя Ленин и утверждал, что «мы довели буржуазно-демократическую революцию до конца, как никто» [25]). К тому же большинство решений носило скорее декларативный, нежели фактический характер. Наиболее ощутимыми оказались успехи в ликвидации крепостнических пережитков в землевладении, менее всего они коснулись национальных отношений, установления общедемократических порядков и пр.

Положение, что Октябрьская революция выполнила буржуазно-демократические задачи мимоходом, стало в конечном счете рассматриваться в советской историографии как основание для игнорирования целого этапа в развитии революции (историки шли вслед за политиками), что не могло не сказаться на судьбах нашей страны. Особенно сильно отразился скачок через буржуазно-демократическую стадию развития на отсталых районах. Вопрос этот перерастает в большую теоретическую проблему. Здесь не место говорить о принципиальной возможности или невозможности таких скачков (хотя пример Вьетнама, Анголы и некоторых других стран показывает авантюрность подобных акций); отметим лишь, что в России скачок не получился и привел к тяжелым последствиям.

Возвратимся к России 1918 г. и зададим себе вопрос: где, в каких районах, в каких сферах, в каком объеме были решены задачи буржуазно-демократического порядка? Ответа мы не найдем ни в политической, ни в исторической, ни в какой-либо другой литературе. Но и не вдаваясь в ее анализ, мы вправе усомниться в том, что даже самые элементарные демократические преобразования к осени 1918 г. дошли до окраин необъятной России, коснулись ее медвежьих углов. Нам, не знакомым с буржуазной демократией, но приученным к пренебрежительному (если не хуже) отношению к ней, трудно представить себе содержание, а, следовательно, и объем задач буржуазно-демократических преобразований. В 1918 году об этом и вовсе знать не хотели. Интересовались только социализмом и уничтожали все, что было буржуазным или казалось таковым. Даже если ограничиться областью земельных отношений, где преобразования проходили наиболее радикально, то и здесь мы столкнемся с множеством проблем.

Советская историография традиционно делает весьма оптимистичный вывод о решении аграрного вопроса в стране в результате первых аграрных преобразований [26]. Но национализация земли, разрушая феодально-крепостнические пережитки, не решила и не могла решить единым ударом унаследованные от прошлого пороки общинного землепользования. Архаичная общинная система с ее неизбежными переделами земли, чересполосицей, узкополосицей, мелкополосицей, дальноземельем, запольем, неудобством конфигурации наделов (а стихийное перераспределение земли 1917—1918 гг. еще более усугубило эти неудобства), наличие таких пережиточных феодально-крепостнических явлений, как «сложные» и «разнобарщинные» общины, однопланные селения [27] и пр.,— все эти трудности не только не были преодолены, но и создавали нередко парадоксальную ситуацию: земли стало вроде бы и достаточно, но в то же время ее по-прежнему ее хватало (например, из-за невозможности сдать землю в аренду дальние участки забрасывались). Все это, а также мелкое рутинное сельскохозяйственное производство, аграрное перенаселение в совокупности с разрухой, людскими потерями, нехваткой инвентаря, скота, семян оставляло широкие возможности для демократической работы.

Таким образом, в области земельных отношений особенно на национальных окраинах были заложены лишь неплохие предпосылки для решения аграрного вопроса, причем именно в плоскости буржуазно-демократических преобразований. Революция прошла этап разрушительной работы, мало еще что сделав в плане созидательном. Ложный вывод о решении буржуазно-демократических задач неизбежно приводил к следующему ошибочному шагу: преждевременной постановке задач социалистического порядка летом 1918 года [28]. Такой подход был особенно опасен потому, что выполнение этих задач намечалось осуществить довольно скоро. Чего стоит один план коллективизации крестьянских хозяйств за три года, с которым носились некоторые партийные и советские работники! Такие настроения особенно сильно проявлялись осенью 1918 года.

Представления о возможности быстрого перехода к социализму, утопичные сами по себе, вступали в резкое противоречие с готовностью крестьян к такому переходу. А ведь многие большевики считали, что крестьяне уже изживают иллюзии относительно уравнительного землепользования и готовы к социалистическим преобразованиям. Однако крестьяне не собирались отказываться от своего идеала — быть свободным хозяином на вольной земле. Неосторожность и торопливость в этом важнейшем вопросе таили в себе опасность разрыва союза рабочего класса с крестьянством и даже поражения революции. Ведь от поведения крестьян, составлявших большинство населения России, зависели завоевания революции, ход и в конечном счете исход гражданской войны. Там, где не посчитались с реальной оценкой настроения крестьян, дело обернулось в 1919 г. не только серьезными осложнениями (ряд губерний Центральной России), временными успехами контрреволюции (Белоруссия, Украина, Туркестан, Дон) и даже поражением революции (Литва, Латвия, Эстония).

Но земля — это еще не все, что нужно было крестьянину. В чем сильная сторона позиции Покровского? В том, что он весьма точно и конкретно сформулировал конечную цель крестьянской революции — завоевание права быть хозяином на своей земле и права распоряжаться продуктами своего труда. Однако после разгрома «школы Покровского» историки стали опираться не столько на конкретно-исторический материал, сколько на оценки тогдашнего руководства партии. Советская историография свела борьбу крестьян к борьбе за землю и, считая, что таковая завершается к осени 1918 г., объявляла выполненными к этому времени задачи буржуазно-демократического порядка.

Крестьянская борьба за землю к 1917 г., как справедливо отмечал Покровский, насчитывала более 150 лет. И когда мы говорим об аграрной революции 1917 г., то имеем в виду, конечно же, заключительную фазу этой борьбы. Однако, получив землю, крестьяне не получили права свободно распоряжаться излишками продукции своего труда. Продразверстка неизбежно ставила крестьянство в оппозицию к государству. Насильственное отчуждение продукта крестьянского труда вступало в противоречие с крестьянскими представлениями о социальной справедливости. Вековая мечта крестьян — быть хозяином на своей земле и свободно распоряжаться продуктами своего труда — не сбывалась. Именно на этой основе крестьяне продолжали борьбу уже с Советской властью [29].

В нашей историографии эта борьба трактовалась упрощенно — как кулацкие мятежи. Несостоятельность такого подхода оказалась очевидной: в крестьянские восстания, охватившие волости, уезды, губернии, были вовлечены десятки и сотни тысяч крестьян. По данным члена коллегии ВЧК М. И. Лациса, только за 1918 — первую половину 1919 г. произошло около 340 восстаний по 20 губерниям Центральной России [30]. Не прекратились восстания и в 1919 году. В апреле на Украине произошло 93 восстания, в июне — 207 и т. д. Начало 1920 г. ознаменовалось крупным восстанием в Поволжье («вилочное восстание»), в Сибири (Колыванское восстание) и др. К концу 1920 г. география и масштабы крестьянских выступлений расширяются. Кроме Украины и Сибири, они вспыхивают на Юго-Востоке, на Тамбовщине и в других регионах. На рубеже 1920—1921 гг. прокатились в разных частях страны грозные крестьянские восстания. Возникает глубокий политический и экономический кризис. Лишь с отменой продразверстки и переходом к продналогу весной 1921 г. крестьянство добивается своего (правда, ненадолго). Этим, можно сказать, завершается аграрная революция в России.

По определению исследователя 20-х годов М. И. Кубанина, отношение антоновской деревни к объявлению нэпа формулировалось следующим образом: «Теперь воевать не за что, так как большевики перешли на программу трудового крестьянства» [31]. В результате «крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 года, так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли» [32].

Аграрная революция создала (уже летом 1918 г.) аграрный строй, уникальный по своему содержанию,— строй мелких и мельчайших товаропроизводителей. Такой феномен оказался возможным в условиях экспроприации буржуазии города, резкого снижения численности сельской буржуазии, сосредоточения власти в руках государства диктатуры пролетариата. Такое могло произойти только в крестьянской стране. Предстояла огромная работа по осуществлению демократических преобразований — того, что было сделано «походя, мимоходом». Перескакивание через целый исторический этап — этап буржуазно-демократического развития — могло обернуться большими неприятностями. Но мы быстро об этом забыли. Движение к социализму продолжали неграмотные массы, ведомые полуграмотными руководителями.

Установление диктатуры пролетариата в крестьянской стране, а также экономические трудности и продолжавшаяся война обусловили особую активность государства, а следовательно, и правящей партии, в регулировании социально-экономических процессов в деревне, во введении новых аграрных порядков. Низкий уровень культуры крестьян, прежде всего политической, малочисленность или даже полное отсутствие самостоятельных общественно-политических организаций крестьянства, особенно беднейших его слоев и сельскохозяйственного пролетариата, давали возможность партии и государству укрепить свою главенствующую роль в проведении аграрных преобразований. Тому же способствовали и господствовавшие представления о социализме, путях и методах его построения: сравнительно быстрое достижение цели, замена товарно-денежных отношений прямым продуктообменом между городом и деревней, поиски идеальных форм хозяйствования, установление единой государственной формы собственности.

Наконец, признание принуждения как одного из важнейших методов переустройства общества ставило на практическую основу принцип «железной рукой загоним человечество к счастью». Принуждение распространялось на все общество. Оно имело под собой теоретическое обоснование. Н. И. Бухарин писал: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» [33]. Ленин в своих замечаниях на книгу Бухарина рядом с этой фразой пометил: «именно!», а главу «Внеэкономическое принуждение в переходный период» назвал «превосходной» [34]. Все сказанное, разумеется, относилось к крестьянству. Проводники этой теории считали необходимым «тащить середняков к социализму путем коммунистических атак». Они были убеждены, что «среднему крестьянству придется принять социалистические формы хозяйства и мышления, и оно пойдет к социализму, хотя бы ворча и огрызаясь» [35].

Таким образом, в первые революционные годы складывалась и предопределялась на десятилетия активная роль партии большевиков и государства в формировании аграрных отношений, в выборе путей развития сельского хозяйства и методов строительства социализма в целом. Такая функция партии и государства в условиях столкновения революции с объединенными силами внутренней и внешней (интервенция) контрреволюции была во многом оправдана. Во многом, но не во всем. В самом деле, только при концентрации средств и усилий в единых руках оказалось возможным предоставить крестьянству максимальную помощь в обеспечении орудиями производства, семенами, скотом, которыми располагало государство. Оно предоставляло ряд льгот бедняцким хозяйствам и семьям красноармейцев, стремилось снизить налоговое бремя середняку. Лишь централизованным порядком, по единому плану можно было начать крупномасштабные работы по землеустройству, и их впервые брало на себя государство.

Проведение аграрной реформы на освобожденных от белогвардейцев и интервентов территориях осуществлялось именно сверху, а не явочным революционным порядком, как это было в 1917—1918 годах. Особенно (так сказать, в чистом виде) эта функция государства проявилась несколько позднее — в 20-х годах, при проведении земельно-водных реформ в Средней Азии. Активная роль государства сказалась в регулировании крестьянских хозяйств, что выразилось в борьбе с недосевом, контроле за засевом полей и наказании за нарушение этой обязанности, в поощрении тех или иных форм землепользования. Декрет о земле, а затем и Основной закон о социализации земли предоставляли крестьянину свободу выбора форм хозяйствования — от единоличных до коллективных.

В революционные годы крестьянство проявило живейшую заинтересованность в поисках новых форм, в попытках самостоятельно освободиться от пут общинного землепользования. Это стремление выразилось в выходах на хутора и отруба, в образовании выселок, маленьких поселков (так называемых пятидворок), в сведении своих наделов в широкие полосы, в образовании коллективных хозяйств. Центральные и местные власти по-разному относились к инициативе крестьян, но, как закономерность, обнаружилось преобладание запретительных мер в отношении хуторов.

Более всего государственное вмешательство проявилось в установлении обязательного, причем неэквивалентного, внеэкономического отчуждения продукта крестьянского труда (продразверстка), запрещении его продажи (закрытие рынка), в системе трудовых и гужевых повинностей. Эти меры не являлись изобретением большевиков. Еще в годы мировой войны их вводили все воюющие государства, в том числе и Россия, с целью регулирования народнохозяйственных связей. Когда же революционное правительство стало возводить ряд чрезвычайных мер (трудовая повинность, прямой продуктообмен с помощью продразверстки и др.) в методы социалистического строительства, то их утопичность и недемократичность сказались быстро.

Вводились эти меры всерьез и надолго. Заместитель председателя ВСНХ В. П. Милютин в своем интервью сказал: «Не только земля должна считаться национальной собственностью, но и продукт этой земли — хлеб» [36]. Национализация земли и установление беспрепятственного права государства распоряжаться ею создавали широкий простор для его вмешательства в поземельные отношения (особенно с осени 1918 г.). Наиболее рельефно это проявилось в политике «насаждения коммун и совхозов» [37].

Но надежды на превращение совхозов и коммун в «фабрики зерна и мяса» не сбывались. Эти хозяйства оказались слабыми, неустойчивыми. Только в 1919 г. из всех образовавшихся коллективных хозяйств каждое четвертое распалось. Главная причина распада — слабо обоснованные экономические принципы хозяйствования как внутри коллективов, так и в их взаимоотношениях с государством. Внутрихозяйственные отношения коммун всецело определялись, во-первых, выдвижением на передний план распределения, а не производства; во-вторых, выбором такого принципа распределения (по потребностям), который не соответствовал жизненным реалиям. Что касается производства, то труд никак не стимулировался. Лишь тесный союз единомышленников мог выдержать такую организацию труда. Для большинства крестьян устав коммуны оказался непосильным. В результате возникали неурядицы, падала дисциплина и пр. И как итог — низкая производительность труда. В 1919 г. лишь 1/3 источников дохода составляло производство, 2/3 — это пассивные источники, то есть ссуды государства и общественных организаций [38].

В отношениях коллективных хозяйств с государством установилось несоответствие между уровнем производства и характером отчуждения продуктов труда в пользу государства. Во-первых, осуществлялось изъятие по продразверстке всех излишков сверх довольно скудной потребительской нормы (плюс погашение ссуд натурой); во-вторых, отсутствовала какая-либо эквивалентность этого отчуждения, поскольку та финансовая и материально-техническая помощь, которую оказывало государство, не была связана со сдачей излишков и существовала как бы сама по себе, в зависимости от запросов коллективов. Характер такой связи был все время односторонний: либо сдача продуктов, либо получение ссуды без учета объема сданной продукции. Таким образом, несбалансированность между количеством произведенного продукта и его потребностью внутри коллектива, с одной стороны, и отчуждением в пользу государства — с другой, составили тот узел противоречий, который предопределял слабость, неустойчивость коллективов с экономической точки зрения.

Что касается совхозов, то с 1919 г. все более утверждается мысль, что они явятся «хлебными фабриками», то есть средством разрешения продовольственного кризиса, а со временем именно на их основе (они высшая форма социалистического хозяйствования в земледелии) будет создаваться «гражданское здание социализма» [39]. Но обследование совхозов выявило «бесхозяйственность как массовое явление», а также то, что они «находятся в очень тяжелых, прямо невыносимых условиях», «инвентарь для них отбирается у крестьян», широкое распространение получили случаи, когда «обрабатывать землю и засевать ее принуждены крестьяне на основе трудовой повинности» [40].

Немногие, однако, понимали, что объединение крестьян в колхозы, артели, товарищества приемлемо лишь для некоторых хозяйств. Бухарин, например, считал, что для основной массы крестьян путь к социализму лежит через сферу обращения, и поэтому заострял внимание на сельскохозяйственной кооперации. Эта крестьянская организация «сплачивала распыленных производителей именно в процессе обращения» [41], но для этого, по его мнению, кооперативный аппарат должен был быть перестроен. Фактически планы перестройки лишали кооперацию самостоятельности и самодеятельности, подчиняли ее государству. Государственное вмешательство сильнейшим образом сказалось на разрушении крестьянской кооперации. Ее организационная перестройка, уничтожение классических принципов кооперирования (пай, добровольность вступления, прибыль и др.), превращение сельскохозяйственной кооперации в придаток распределительного механизма и пр. привели к ликвидации хорошо налаженной системы, которая особенно интенсивно развивалась в годы первой мировой войны, активно вытесняя частного посредника; заметны были тогда успехи кооперации и на внешнем рынке (особенно льноводческой кооперации и Союза сибирских маслодельных артелей).

Развитие кооперации в первые после Октября годы со всей очевидностью обнаружило, что успех ее работы и даже само существование зависят от характера взаимоотношений кооперации с государством. При этом выявляются две болевые точки: 1) Лишение кооперации ее финансового центра в лице Московского народного банка (декабрь 1918 г.) имело самые печальные последствия. Помимо того что кооперация была стеснена в средствах, она была также лишена маневренности, оперативности в работе. Она не могла мобилизовать капитал населения, приращивать свой, но не получала его и от государства, ибо финансирование оно осуществляло лишь под конкретные договорные операции. 2) В еще большей мере негативное значение имело изменение сложившихся принципов кооперирования, из-за чего разрушалась сама природа кооперативного предприятия как самодеятельной организации трудящихся. Накануне перехода к нэпу материально-техническая база кооперации была очень ослаблена. Все ее капиталы составляли 0,5 млн. золотых рублей, а товарные фонды состояли из недоходных товаров.

Многонациональность России диктовала необходимость решения аграрного вопроса в тесной связи с национальными проблемами. Особая гибкость аграрной политики требовалась в казачьих областях, в многонациональном предгорье Кавказа, где в тугой узел переплелись национальные, социальные, сословные, экономические и прочие проблемы; в республиках Средней Азии и Казахстана, где господствовали докапиталистические общественно-экономические уклады, где предопределяло особую последующую эволюцию этих республик, к которым меньше всего подходили общие мерки. Механическое применение общих принципов аграрной политики без учета местной специфики вызывало серьезные осложнения. Необоснованное увлечение строительством совхозов в Туркестане в 1919 г., так же как и на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, приводило порой к серьезным и даже непоправимым ошибкам.

На Украине, например, аграрная революция, прерванная в начале 1918 г. немецкой оккупацией, была возобновлена в феврале — марте 1919 года. Однако вместо того чтобы приступить к разделу основной части помещичьих земель среди трудового крестьянства, партийные и советские руководители республики решили начать социалистические преобразования в деревне. Этот курс нашел отражение в Инструкции Наркомзема УССР о разделе земель во временное уравнительное пользование от 6 февраля 1919 г., Резолюции III Всеукраинского съезда Советов по земельному вопросу от 9 марта 1919 г., Циркулярном письме Наркомзема УССР об организации коммун от 18 марта 1919 г., Положении БУЦИК о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию от 26 мая 1919 г. и других документах [42].

В принятой III съездом КП(б)У (март 1919 г.) резолюции предлагалось использовать конфискованные земли в первую очередь для организации социалистического земледелия и только часть их передать крестьянам [43]. К июню 1919 г. под совхозы на Украине было отведено около трети пахотных земель бывших помещичьих имений, а вместе с колхозами — около половины [44]. Результаты такой политики сказались быстро. Отчужденность и недоверие крестьянских масс к Советской власти способствовали продвижению деникинских войск на Украину.

Сходные ошибки допустили компартии Латвии, Эстонии, Литвы, которые взяли курс на организацию во всех конфискованных имениях государственных хозяйств и коммун. Игнорирование интересов трудового крестьянства, отказ предоставить ему в собственность хотя бы часть конфискованных земель обусловливались главным образом переоценкой степени развития капитализма в Прибалтике. Считалось, что капитализация сельского хозяйства зашла здесь так далеко, что население деревни уже окончательно распалось на буржуазию и пролетариат. К сельскохозяйственному пролетариату стали относить всех безземельных крестьян: испольщиков, мелких арендаторов, ремесленников. В результате Декрет о земле, принятый Временным революционным рабоче-крестьянским правительством Литвы 14 января 1919 г., не предусматривал передачу земли помещичьих имений крестьянам [45].

В Наказе депутатам Вильнюсского Совета рабочих и красноармейских депутатов, предложенном Коммунистической партией Литвы и Белоруссии 30 января 1919 г., передача земли крестьянам трактовалась как «кулацкий разделизм» [46]. В таком же духе была составлена резолюция по аграрному вопросу, принятая II конференцией Коммунистической партии Литвы и Белоруссии 2 февраля 1919 года. В ней говорилось: «Конференция самым решительным образом высказывается против раздела имений, который может принести стране неописуемые бедствия. Конференция поручает ЦК партии, всем партийным организациям и всем членам партии начать самую решительную борьбу как с разделом имений, так и против лиц, возбуждающих других к разделу» [47]. Подобного рода документы были приняты в Латвии и Эстонии [48].

В 1919 г. в Прибалтике возникло несколько сотен государственных хозяйств. Безземельные и малоземельные крестьяне не получили земли в личное пользование. Недовольство крестьян земельной политикой было использовано контрреволюцией для свержения Советской власти. Природа этих ошибок заключалась в непонимании коммунистами значения демократических задач, решавшихся социалистической революцией, а отсюда — и соотношения между демократическими и социалистическими преобразованиями в сельском хозяйстве.

Летом 1920 г. в Первоначальном наброске тезисов по аграрному вопросу (для второго съезда Коммунистического Интернационала) Ленин объяснил, что «в России, в силу ее экономической отсталости», преобладал раздел конфискованных пролетариатом у крупных землевладельцев земель «в пользование крестьянства и лишь сравнительно редким исключением было сохранение так называемых «советских хозяйств», которые ведет за свой счет пролетарское государство… Для передовых капиталистических стран Коммунистический Интернационал признает правильным преимущественное сохранение крупных сельскохозяйственных предприятий и ведение их по типу «советских хозяйств» в России». В то же время Ленин отмечал, что было бы величайшей ошибкой преувеличивать или шаблонизировать это правило, отказываясь от «даровой передачи части земель экспроприированных экспроприаторов окрестному мелкому, а иногда и среднему крестьянству» [49].

После освобождения Украины от Деникина основы аграрной политики в республике были разработаны Лениным и изложены в резолюции «О Советской власти на Украине», принятой Пленумом ЦК РКП(б) в ноябре 1919 г. и подтвержденной в начале декабря на VIII Всероссийской конференции РКП(б) [50]. В докладе Я. А. Яковлева «О Советской власти на Украине» отмечалось, что лозунг насаждения коммун и советских хозяйств на Украине был выдвинут в период, когда не была еще закончена ликвидация помещичьего землевладения, но для того, чтобы украинское крестьянство поддержало Советскую власть, нужно было ликвидировать помещичьи имения и разделить их. Советская власть на Украине должна восстанавливаться под этим лозунгом.

Д. 3. Мануильский (в 1920 г. он стал секретарем ЦК КП(б)У и наркомом земледелия республики) сказал, что летом 1919 г. в связи с допущенными ошибками в аграрной политике украинский крестьянин повернул против Советской власти. «Мы были разбиты не стратегически, а потому, что этот мужицкий фронт всем своим острием был направлен против нас. Это была объективная причина нашего поражения… Советская власть без привлечения широких трудящихся масс крестьян существовать на Украине не может. Надо больше осторожности проявлять в организации советских хозяйств» [51]. На основании земельного закона крестьянство Украины получило около 15 млн. дес. помещичьих, государственных, церковных и 8 млн. дес. кулацких земель [52].

В Белоруссии также пришлось преодолевать ошибки, связанные с увлечением совхозным строительством, как отмечалось выше. II конференция Компартии Литвы и Белоруссии в феврале 1919 г. ориентировала на борьбу с разделом имений. Большинство имений отдавалось под совхозы и коллективные хозяйства [53]. Это вызывало недовольство малоимущих крестьян. После отступления польских войск из Белоруссии эти ошибки были исправлены. К концу 1920 г. крестьяне 23 восточных ее уездов получили более 8 млн. дес. земли, или 63% фонда распределения, совхозам отошло 2,8%, колхозам — 0,4% [54].

В сложных условиях оторванности от Центральной России, отсталости, наличия феодального уклада и патриархальности, непрекращающихся бандитских вылазок проходили аграрные преобразования на востоке страны. Положение усугублялось серьезными ошибками, допущенными при организации совхозов и коллективных хозяйств. Их создание началось со второй половины 1919 года. В циркулярном письме Наркомзема Туркестанской республики местным земельным отделам о переходе к коллективным формам землепользования от 29 сентября 1919 г. обращалось внимание «на необходимость самого решительного учета и искоренения нетрудового землепользования… в видах скорейшего перехода к организации социалистического землепользования». Опираясь на пункт Положения о социалистическом землеустройстве, в котором говорилось, что «на все виды единоличного землепользования нужно смотреть как на преходящие и отживающие», работники Наркомзема Туркестана шли значительно дальше. В письме говорилось, что «распределению бывшие земли нетрудового типа не подлежат, они должны быть оставлены в ведении земельных отделов для организации советских пли коллективных форм хозяйства». Осуждались те земотделы, которые «раздробляют крупные имения между единоличными пользователями», звучал призыв создавать условия «для полного перехода к коммунистическому земледелию» [55]. В таком же духе были написаны и другие документы по земельным делам [56].

Ошибки, допущенные в начальный период осуществления аграрной политики, исправлялись, но все это сказалось на общих итогах аграрной революции: они могли быть масштабнее и прочнее. Тем не менее могучая крестьянская революция привела к колоссальным социально-экономическим сдвигам в деревне. С исторической арены сошел класс помещиков, что повлекло за собой сокращение численности батраков. Получив землю, они пополнили ряды мелкопосевщиков. Уменьшилась группа беспосевных хозяйств, равно как и группа бескоровных и безлошадных. В Северном и Центральном промышленном районах увеличились группы карликовых и мелких хозяйств при уменьшении числа средних. В Центрально-земледельческом районе и на Юго-Востоке возросло число мелких и средних хозяйств при сильном сокращении количества крупных и почти полном исчезновении самых крупных. Результатом аграрной революции явилось измельчение крестьянских хозяйств при резком сокращении крупнопосевщиков. В целом 1919 г. дает снижение удельного веса крайних групп и всеобщее поравнение.

Однако в 1920 г. статистика фиксирует новые явления, прежде всего некоторое возрастание бедняцких слоев. Об этом свидетельствуют показатели по посевам, наличию коров и лошадей. Поэтому можно согласиться с выводами В. П. Данилова, что если в результате аграрной революции до 1919 г. произошло осереднячивание деревни при резком сокращение полярных групп, то в дальнейшем на почве гражданской войны, голода и разрухи начинается процесс всеобщего обеднения деревни [57]. Однако после 1919 г. эволюция безлошадных, бескоровных и беспосевных хозяйств в производящей и в потребляющей полосах проходила неодинаково: если в производящей полосе вновь началось их увеличение, то в потребляющей продолжалось уменьшение.

Обозначившиеся негативные процессы не изменили итога аграрной революции — осереднячивания деревни, однако известное ленинское положение об этом явлении воспринималось историками упрощенно: как выравнивание по некоему среднему социально-экономическому стандарту. В действительности же в условиях разрухи, общего обеднения деревни, измельчания и понижения производственных типов хозяйств происходило поравнение по нижнему уровню обеспеченности средствами производства и прожиточного минимума. Середняк, хотя и стал центральной фигурой земледелия, скорее походил на довоенного бедняка или приближался к нему, поэтому здесь более подошел бы термин «нивелировка», нежели «осереднячивание».

Наблюдалась в историографии и своеобразная идеализация деревенской бедноты и сельскохозяйственных рабочих — преувеличение их политической зрелости. В действительности в период нарастания крестьянского движения, летом — осенью 1917 г., эти слои обнаружили неспособность к политической консолидации сил деревенского пролетариата и бедноты. Вопреки надеждам Ленина в деревне не возникло ни Советов батрацких и бедняцких депутатов, ни тем более их хозяйственных организаций на базе конфискованных помещичьих имений. Во многом это объяснялось чрезвычайной пестротой состава бедняцко-батрацких слоев, наличием деклассированных элементов, которые не в состоянии были вести самостоятельную хозяйственную деятельность. Неспособными оказывались они и к политической организации, а тем более к политическому руководству деревенскими массами. Больше того, в ряде случаев они представляли собой хорошую почву для анархии, беспорядков и погромов. Эта пена легко всплывала в периоды социальных потрясений. Проникая даже на руководящие должности в партийные и советские органы, эти люди представляли особую опасность для революции, дискредитируя ее идеи, Советскую власть, подрывая авторитет партии. Особенно много подобных случаев наблюдалось в комбедовский период.

Следствием своеобразной фетишизации бедноты явилось принижение роли хозяйственного элемента в деревне: старательный хозяин, добивавшийся успехов, частенько зачислялся в разряд кулаков. Это проявилось уже в первые годы Советской власти, но с особой силой — в период массовой коллективизации. Некоторые считают, что кулак был ликвидирован уже в годы гражданской войны [58], но доказательств у них нет. Резкое уменьшение численности крупнопосевщиков и наемных сроковых рабочих (эти данные статистика имеет) свидетельствует именно о сокращении численности, но не о ликвидации кулачества, ибо происходят тщательное сокрытие аренды земли и найма рабочих и средств производства, что подтверждается хотя и трудноуловимыми, но все же имеющимися данными о возрастании роли поденного труда. Главное же — предпринимательство меняет сферу приложения, перемещаясь в ростовщичество и торговлю, для которых почва, несмотря на все запреты, сохранялась. Свидетельство тому — внушительные масштабы вольного рынка. Уникальный строй мелких товаропроизводителей, возникавший в результате аграрной революции, приближался к идеальному, с точки зрения крестьянина, но все же таковым не стал. Не отвечал он и идеалам большевиков. Прежде всего это не был саморегулирующийся аграрный строй. В дальнейшем функцию регулятора крестьянской экономики взяло на себя государство [59]. Однако аграрная политика большевиков регулировала аграрные отношения не на основе объективных законов развития экономики или учета волеизъявления народа, а руководствуясь исключительно идеологическими принципами. Мнение крестьян игнорировалось. Партия и правительство в практике решения всех задач молчаливо исходили из предположения, что они знают, что нужно крестьянам, лучше, чем сами крестьяне. Активная роль Советского государства в «насаждении» социализма схожа с подобной же ролью государства в ходе капиталистической эволюции России. Тогда ему также были присущи функции активного «насаждения». Это во-первых. Во-вторых, похоже, что активная роль государства в аграрных преобразованиях — закономерность для аграрных стран, становящихся на путь социальной революции или радикальных реформ. Нечто подобное можно наблюдать в аграрных реформах стран третьего мира в новейшее время [60].

Однако специфика аграрной революции в России, ее внутренняя противоречивость, состояла в том, что в ней постоянно сочетались две линии: революционно-демократическое движение крестьян за уравнительное перераспределение земли и внесение элементов социализма (явного или мнимого) в это движение сверху, со стороны государства и правящей партии большевиков. В конечном итоге укрепление авторитарной власти приводит к возобладанию второй линии, и поскольку представительная демократия в этом не участвует, а мнение народа игнорируется, власти беспрепятственно получают возможность строить аграрную систему экономики по любой угодной им модели (например, насильственная коллективизация), не сообразуя ее ни с законами экономического развития, ни со здравым смыслом.

Такого, возможно, могло бы и не быть, имей крестьянство свою политическую партию. Но невыдержанность, авантюризм и «истеричность» левых эсеров, повлекшие за собой сначала разрыв правительственного блока, а затем их фактический уход с исторической арены уже в 1918 г. [61], поставили крестьян в положение класса, лишенного своего политического авангарда (ныне, видимо, уже никто не станет утверждать, что левые эсеры были партией кулачества). Шансы большевиков на участие в решении крестьянских дел резко увеличились.

Большевики старались честно (в меру своего понимания) стать выразителями крестьянских интересов, но все же не учитывали, что при всей общности интересов рабочих и крестьян социально-экономические, политические устремления последних, их житейские и духовные ценности, мораль, образ жизни, весь деревенский уклад были не идентичны пролетарским. Здесь была грань, черта, предел, за которую ступать нужно было чрезвычайно осторожно, если вообще возможно было тогда ступать. И уж, во всяком случае, без малейших признаков форсирования. Но большевики, опять же в силу своих идеологических представлений, вольно или невольно отождествляли интересы обоих классов и ожидали от крестьян марксистского понимания социалистической революции.

Вот чем обернулось крушение левых эсеров (хотя они вряд ли объективно верно отражали интересы крестьянства, впрочем, как и большевики — интересы пролетариата), которое признается благом в советской историографии [62]. Однако межпартийный разрыв не был случайностью. Это более, чем кризис, чем крушение одной из партий. Разрыв блока показал, и довольно скоро, несовместимость двух революций; два революционных потока, соединившись для общей цели, в дальнейшем не смогли идти в одном русле. Сначала крах потерпела партия крестьянства, левые эсеры, в 1918-м, затем — сам этот класс в 1929 году. Это поражение не давало никакого выигрыша революции пролетарской.

«Вопросы истории», 1989, № 11. – C. 28-44.
OCR: Владимир Шурыгин
Комментарий «Скепсиса»:

В статье В.В. Кабанова поднимаются принципиально важные вопросы истории русской революции и места в ней крестьянства: крестьянские самозахваты земли в 1917 году, попытки организации коллективных хозяйств в период Гражданской войны, ошибки большевиков в аграрной политике. Но вместе с этим в ней, к сожалению, присутствуют далекие от науки идеологические веяния времен «перестройки», когда вместе с открытием архивов и снятием цензурных запретов начала насаждаться «критика» советского периода, противоречащая историческим фактам.

Поэтому, с нашей точки зрения, некоторые наиболее спорные моменты статьи В.В. Кабанова нуждаются в комментарии.

1. Использование методов «военного коммунизма», в частности, продразверстки, было единственно возможным способом победы красных в Гражданской войне, о чем автор, увы, умалчивает. Уже в мае 1918 года в Петрограде фактически начинался голод, в ход шли уже кошки, собаки и редко можно было встретить на улицах лошадь. Борьба с голодом в военных условиях автоматически означала принудительные меры в адрес крестьянства, которые, как указывает сам В.В. Кабанов, начало проводить еще царское правительство в виде продразверстки и хлебной монополии.

Поражение красных в Гражданской войне автоматически означало подавление аграрной революции жесточайшими методами, что демонстрирует политика правительств Колчака и Деникина на занятых территориях. Почти сразу после прихода белых там начинались массовые крестьянские восстания и опять увеличивалась популярность красных, а крестьянские силы – т.н. «зеленые» (например, махновцы) – вступали в союз с большевиками: лишь бы только изгнать белых как можно быстрее. Эти факты совершенно необходимо учитывать при анализе крестьянской политики большевиков в 1918 – 1921 гг. (См. об этом: Какурин Н. Стратегический очерк Гражданской войны // Военная история Гражданской войны 1918 – 1920 годов в России. – М., 2004; Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война 1918 – 1921 гг. – СПб., 2002; Карр Э. История Советской России. Большевистская революция 1917 — 1923. — М., 1990 (Главы «Военный коммунизм» и «От военного коммунизма к НЭПу»)

2. Автор справедливо отмечает, что большевики вынуждены были действовать методом проб и ошибок в период революции и Гражданской войны, что многие большевики не очень хорошо знали крестьянство и подчас приписывали ему характеристики пролетариата. Но у не очень хорошо знакомого с историей 20-х годов читателя может создаться впечатление, что коллективизация, начавшаяся в 1929 году, была продолжением той линии на создание крупных хозяйств, которую большевики пробовали осуществить в 1918-1919 гг. Между тем, столкнувшись с очевидными следствиями своих ошибок, большевики изменили политику еще в ходе Гражданской войны (отмена комбедов), а затем и в ходе НЭПа, который Ленин вскоре назвал «путем к социализму» для Советского государства. Насильственная коллективизация явилась следствием сталинской победы во внутрипартийной борьбе, приведшей к установлению диктатуры. Эта диктатура стала, в свою очередь, результатом процесса классообразования, проходившего в советском государстве в 20-е гг. и сопровождавшегося отстранением от власти большей части т.н. «старой гвардии» большевиков. В.В. Кабанов, к сожалению, совершенно проигнорировал эту принципиальную разницу между вынужденными мерами и ошибками Гражданской войны и преступными методами сталинской коллективизации. (См.: Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888 — 1938. М., 1992. — С. 377-387. )

3. В.В. Кабанов также умалчивает о том, что для развития экономики миллионы «лишних рабочих рук» в деревне и экономическая слабость мелкого крестьянского хозяйства создавали сложнейшую и принципиальнейшую проблему, решать которую надо было в любом случае. В результате сталинской коллективизации она была решена самым худшим способом: и с точки зрения экономики, и с точки зрения политики, не говоря уже о сотнях тысяч жертв «раскулачивания» и голода; но нельзя отрицать факта наличия этой проблемы. (см. Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888 — 1938. М., 1992. — С. 195 — 240.)

4. Автор явно недооценивает степень расслоения русского крестьянства в начале века и крестьнство в статье местами предстает как единая социальная группа, что совершенно неверно и было доказано еще Лениным в его спорах с народниками, в работе «Развитие капитализма в России», а также во множестве исследований экономики предреволюционной России (см. например работы К. Н. Тарновского). Эта недооценка сказывается прежде всего в в вопросе о кулаках. Как известно, кулаками в русской деревне называли тех крестьян, кто регулярно использовал наемный труд и занимался ростовщичеством. Кулаков в деревне не любили подчас не больше, чем помещиков – и называли «мироедами» (от слова «мiр» — община). И агрессия крестьян часто выплескивалась на кулаков и на помещиков одновременно, что происходило еще до Гражданской войны.

Недооценка В.В. Кабановым расслоения крестьян сказывается и там, где он говорит о некой особой «крестьянской партии», которой якобы могли бы стать левые эсеры. В русской деревне к тому моменту у разных слоев крестьянства уже существовали разные интересы, что проявилось и в период Гражданской войны, и во время нэпа и в период коллективизации; сам автор сетует на «низкий уровень политической культуры» крестьян, но в конце текста высказывает по меньшей мере странное положение о возможности «партии крестьян».

Сергей Соловьёв

=======================================================================

1. Данилов В. П. Об итогах перераспределения земельного фонда России в результате первых аграрных преобразований Советской власти. В кн.: Тезисы докладов и сообщений восьмой (Московской) сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М. 1965; Чемерисский И. А. Влияние аграрной революции 1917 — 1918 гг. на сельскохозяйственное производство в СССР. В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества. М. 1971.

2. Данилов В. П. Перераспределение земельного фонда России в результате Великой Октябрьской революции. В кн.: Ленинский декрет «О земле» в действии М. 1979.

3. Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма» М. 1988, с. 47, 49.

4. См., напр., Великая Октябрьская социалистическая революция. Энциклопедия М. 1987, с. 139.

5. Макарова С. Л. К вопросу о ликвидации помещичьего землевладения. В кн.: Октябрь и советское крестьянство. М. 1977, с. 114, 116.

6. Дубровский С. М. Сельское хозяйство и крестьянство России в период империализма. М. 1975, с. 95.

7. Вопрос о союзе пролетариата с крестьянством заслуживает самого пристального внимания и самостоятельного изучения. В 70-е годы очень не одобрялось сочетание «крестьянской войны», то есть движения всего крестьянства, с пролетарской борьбой, ибо считалось, что в Октябрьской революции пролетариат выступил в союзе только с беднейшим крестьянством.

8. Горюшкин Л. М. Проблемы истории крестьянства Сибири в период Октября и гражданской войны. Известия Сибирского отделения АН СССР, Серия общественных наук, 1970, вып. 2, № 6, с. 22-24.

9. Журов Ю. В. Проблемы аграрной революции в Сибири. В кн.: Проблемы истории советского общества Сибири. Новосибирск. 1970; его же. К вопросу об аграрно-крестьянской революции в Сибири. В кн.: На истории Сибири. Вып. IV. Красноярск. 1971; и др.

10. Кабанов В. В. Аграрная революция в России (содержание, время действия, результаты). В кн.: Всесоюзная научно-практическая конференция по проблеме «Великая Октябрьская социалистическая революция и освещение ее всемирно-исторического значения в преподавании общественных наук и исторических дисциплин в высшей педагогической школе». Тезисы. Вып. 2. М. 1977, с. 27.

11. Щагин Э. М. Вопросы теории и истории аграрной революции в России в современной советской историографии. В кн.: Итоги и задачи изучения аграрной истории СССР в свете решений XXVII съезда КПСС. XXI сессия Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории. Тезисы. М. 1986, с. 34—35.

12. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17, с. 170.

13. Щагин Э. М. Ук. соч., с. 35-36.

14. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32, с. 182.

15. Действительно, после революции Ленин лишь однажды — в Речи на первом Всероссийском съезде военного флота 22 ноября 1917 г. употребил этот термин (см. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 114).

16. Покровский М. Н. Доклад на II съезде пролеткультов.- Бюллетень II Всероссийского съезда пролеткультов, 1921, № 1, с. 41-42; Крицман Л. Героический период великой русской революции. М.— Л. 1926, с. 31.

17. Данилов В. П. Изучение истории советского крестьянства. В кн.: Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. М. 1962, с. 452-453.

18. В США высказано мнение, что комбеды сыграли определенную роль в обострении гражданской войны (см. Malle S. The Economic Organization of War Communism 1918-1921. N. Y. 1985, р. 368).

19. Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отч. Т. 2. М. 1962, с. 1179.

20. Чаянов А. Сколько будет стоить земельная реформа? — Власть народа 25.1.1918.

21. Поэтому наблюдались случаи отказа от причитавшейся доли на землю, особенно со стороны пришлых; а возвращавшиеся в деревню из тех, кто недавно ушел в город, нередко предпочитали не заводить собственного хозяйства, а входить на правах членов в семьи родственников.

22. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32, с. 182.

23. В этой связи уместно отметить некоторые наблюдения зарубежной историографии. Среди идеологов «третьего мира» получило распространение представление о ленинизме как теории, имеющей преимущественное значение для антиимпериалистической борьбы развивающихся стран (см. Amin S. Classe et nation dans l’histoire et la crise contemporaine Р. 1979). Это течение поддерживается некоторыми «новыми левыми». В результате на Западе интерес к русскому крестьянству резко возрос. Так, английский политолог Т. Шанин основоположника научного коммунизма выводит в роли революционного идеолога неонароднического толка. По мнению Шанина, Маркс ориентировался не на пролетарскую революцию в Европе, а на революцию «развивающихся» обществ периферии капиталистического мира, первым из которых была Россия. Такой прогноз, считает Шанин, полностью соответствует реалиям: в начале XX в. «развитийные революции», в основе которых лежало «крестьянское восстание», произошли в России, Турции, Иране, Мексике, Китае. Ни одна из этих революций не была буржуазной в европейском смысле слова, зато многие из них считались социалистическими по названию, лидерам и результатам (см. Late Marx and the Russian Road. Ed. By T. Shanin. Lnd. 1983, рр. 19, 20, 25). Не будем делать поспешных шагов по совпадающим в некоторых позициях выводам, лишь заострим внимание на этом для последующего анализа специалистов.

24. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37, с. 354; т. 44, с. 147.

25. Там же. Т. 44, с. 144-145.

26. В 50-60-е годы многие работы так и назывались: Шарапов Г. В. Разрешение аграрного вопроса в России после победы Октябрьской революции (1917-1920 гг.). М. 1961; Першин П. Н. В. И. Ленин и решение аграрного вопроса в СССР. В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества. М. 1971.

27. После реформы 1861 г. при размежевании помещичьих и крестьянских земель некоторые общины получили межевые планы на целую группу сел — от 5 до 15; отсюда и появившись в пореформенные годы так называемые однопланные селения, характеризовавшиеся межселенной чересполосицей.

28. Многое ли изменилось за несколько месяцев. прошедших с весны 1918 г., когда подобные настроения и призывы были у «левых коммунистов»? «Период завершения буржуазно-демократической революции кончился», – писал К. Радек (Коммунист, 1918, № 1. с. 7). А в «Тезисах о текущем моменте», написанных от редакции журнала «левых коммунистов», одно из важнейших положений их программы действий сформулировано следующим образом: «Введение трудовой повинности для квалифицированных специалистов и интеллигентов, организация потребительских коммун. ограничение потребления зажиточных классов и конфискация же излишнего имущества. Организация в деревне натиска беднейших крестьян на богатых. развитие крупного общественного сельского хозяйства и поддержка переходных к общественному хозяйству форм обработки земли беднейшими крестьянами» (там же, с. 9).

29. В конфликте между Советской властью и крестьянством западная историография усматривает истоки последующего перерождения Советской власти (см. Malle S. Op. cit., р. 368).

30. Лацис М. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М. 1921, с. 10.

31. Кубанин М. Антисоветское крестьянское движение в годы гражданской войны (военного коммунизма). На аграрном фронте, 1926, № 1-2, с. 45.

32. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 285.

33. Бухарин Н. Экономика переходного периода. М. 1920, с. 146.

34. Ленинский сборник XI, с. 396.

35. Правда, 5.ХI.1918; Упрочение Советской власти в Тульской губернии. Сб. док. Тула. 1958, с. 246.

36. Экономическая жизнь, 10.ХП.1918.

37. Термин, забытый в годы нэпа, вновь оживает в 1929 г. в докладе Сталина на конференции аграрников-марксистов. Речь, разумеется, идет не только о терминологии. Сталин обосновывал социалистический путь развития сельского хозяйства как путь, «состоящий в насаждении колхозов и совхозов» (см. Сталин И. Соч. Т. 12 с 146), то есть подчеркивал необходимость активной роли государства в этом деле.

38. См. Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма», с. 266.

39. Информационный сборник Новгородского губернского земельного отдела 1917-1921. Вып. 1. Новгород. 1921, с. 18; Орлов Н. Национальные латифундии. Известия Народного комиссариата по продовольствию, 1918, № 12-13; Жигур Я. Организация коммунистических хозяйств в земледелии. М. 1918; Ларин Ю. Советские хозяйства и индустриальный пролетариат. Правда, 11.I.1919; Богданов А. К вопросу об урбанизации некоторых советских имений. – Экономическая жизнь, 1 XII.1918.

40. Известия государственного контроля, 1919, № 7, с. 28; № 8, с. 10; Вестник Народного комиссариата торговли и промышленности, 1919, № 5-6, с. 54-55; Вестник сельского хозяйства, 1919, № 5—7, с. 70.

41. Бухарин Н. Ук. соч., с. 85-86.

42. См. Iсторiя колективiзацiï сiльского господарства Украïнськоï РСР. Зб. док. м-лiв. Т. 1. Киiв. 1962. с. 25-51.

43. Коммунистическая партия Украины в резолюциях и решениях съездов н конференций. 1918-1956. Киев. 1958. с. 36.

44. Зеленин И. Е. Совхозы в первое десятилетие Советской власти, 1917-1927. М. 1972. с. 139.

45. Борьба за Советскую власть в Литве в 1918-1920 и. Сб. док. Вильнюс. 1967, с. 102-103.

46. Там же, с. 128.

47. Там же, с. 136.

48. Борьба за Советскую власть в Прибалтике. М. 1967, с. 220, 404-410; Социалистическая Советская республика Латвия в 1919 г. и иностранная интервенция. Док и м-лы. Т. 1. Рига. 1959, с. 375, 376.

49. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41, с. 177.

50. См. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9-е. Т. 2, с. 199-201.

51. Восьмая конференция РКП(б). Декабрь 1919 г. Протоколы. М. 1961, с. 84-85 107-108.

52. Iсторiя Украïнськоï РСР. Т. 2. Киiв. 1967. с. 73.

53. Революционные комитеты БССР (ноябрь 1918 — июль 1920 г.) Сб. док и м-лов Минск. 1961, с. 71-73, 94-96, 145, 148-149 и др.

54. Социалистические преобразования в экономике Белоруссии в 1917-1920 гг. Минск. 1966 с. 90, 96.

55. Союз рабочего класса и трудового дайханства Туркменистана в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны (1917-1920 гг.). Док. и м-лы. Ашхабад. 1857, с. 241-242.

56. Там же, с. 249-252.

57. Данилов В. П. Некоторые итоги научной сессии по истории советской деревни. Вопросы истории, 1962, № 2, с. 210-211.

58. Эта тенденция особенно усилилась после интервью с академиком ВАСХНИЛ В.А. Тихоновым в апреле 1987 г. (Литературная газета, 8.IV.1987).

59. Из-за слабости деревенских Советов определенные регулирующие функции выполняла крестьянская община. Наряду с элементами самоуправления и самостоятельного хозяйствования она сохраняла и традиционные фискальные функции. Это выражалось в раскладке продразверстки по дворам внутри сельского общества, в установлении круговой поруки за выполнение этой и других натуральных повинностей, за поимку дезертиров и пр. Вопрос о роли общины в первые послереволюционные годы требует самостоятельного исследования, которое в нашей историографии только начинается (см.: Данилов В. П. 06 исторических судьбах крестьянской общины в России. В кн.: Ежегодник по аграрной истории. Проблемы истории русской общины. Вып. VI. Вологда. 1976; Кабанов В. В. Октябрьская революция и крестьянская община. В кн.: Исторические записки. Т. 111). К аналогичным выводам приходят и некоторые западные историки (см.: The Politics of Rural Russia, 1905-1914. Ed. By L.H. Haimson. Bloomington. 1979; Kingston-Mann E. Marxism and Russian Rural Development. – The American Historical Review, October 1981. Vol. 86, № 4). Однако большинство авторов, изучающих русскую общину, рассматривает ее жизнь в качестве фактора, предопределившего стереотип поведения крестьян и затруднившего осуществление социалистических преобразований в деревне.

60. См. Крылов В. В. Традиционализм и модернизация развивающихся стран в условиях НТР. В кн.: Аграрные структуры стран Востока: генезис, эволюция, социальные преобразования. М. 1977, с. 265-266.

61. Блок затрещал весной 1018 г. (Брестский мир), разорвался летом (левоэсеровский мятеж в июле), надежда на его восстановление окончательно рухнула осенью, когда началось активное строительство совхозов, против чего решительно возражали левые эсеры. Даже А. Л. Колегаев, наиболее радикальные из них, вступивший осенью 1918 г. в партию большевиков, был против (см. Колегаев А. Подготовка аграрных волнений. Воля труда, 20.1Х.Ш18; его ж е. Социализация земли.—Там же, 17.Х.1918; Мещеряков Вл. Новый левоэсеровский поход против большевиков Правда, 6.Х. 1918).

62. Гусев К. Крах партии левых эсеров. М. 1963, с. 259-261.

 

Метки: , ,

Дневник советского военного консула в Барселоне (1936 год)


Марк Васильев

В.А.Антонов-Овсеенко был назначен на пост советского генерального консула в Барселоне в конце сентября 1936 года. В этот период времени судьба Испанской рес­публики решалась в ходе тяжелых боев под Мадридом и на севере страны — в Астурии и Стране басков. Назначение на этот ответственный пост человека, имевшего репутацию старого революционера, большой опыт военной и дипломатической работы, должно было внушить испанцам уверенность, что Советский Союз не оставит дружественное государство один на один с международным фашизмом.

Кроме того, данное назначение, санкционированное Сталиным после процесса над “троцкистско-зиновьевским террористическим центром”, казалось, демонстриро­вало лояльность руководства партии к бывшим членам троцкистской оппозиции, кото­рые полностью признали правильность “генеральной линии” и “ничем себя не запятна­ли” в своей последующей деятельности в рядах ВКП(б).

В дни судебного процесса Антонов-Овсеенко выступил на страницах “Извес­тий” со статьей под названием “Добить до конца”, в которой требовал кровавой распра­вы над своими недавними единомышленниками. “Троцкистско-зиновьевская банда, писал он, особый отряд фашистских диверсантов с особо злодейским заданием, особо подлой маскировкой. Вдвойне опасный отряд классового врага. Их надо стереть с лица земли”. Подобно статьям других бывших оппозиционеров — кандидатов в подсудимые нового процесса, эта статья содержала очередные ритуальные покаяния:“Глубокий стыд наполняет меня, потому что в 1923-1927 году я оказывал Троцкому поддержку, несмотря на то, что слышал четкий предупреждающий голос. Я не внял этому предостережению.

И только после 7-го ноября 1927 года, когда троцкистско-зиновьевский анти­партийный блок предпринял свою антисоветскую демонстрацию, я признал полностью правильной организационную политику ЦК. Тогда я писал т. Кагановичу, что в отно­шении оппозиционеров “выполнил бы любое поручение партии. Было ясно — да, вплоть до расстрела их как явных контрреволюционеров” [1].

Назначение Антонова-Овсеенко в Испанию совпало с развертыванием при пря­мом участии НКВД кампании морального и физического террора против неподкон­трольных Сталину левых сил, в первую очередь ПОУМ и левых анархистов. Центром этой кампании являлась Каталония. Поэтому не вызывает удивления статья Троцкого, где он саркастически замечал: “Бывший революционер Антонов-Овсеенко, покаявший­ся в 1927 году в своих оппозиционных грехах, заявил о полной готовности “собствен­ными руками душить троцкистов. Этого субъекта немедленно отправили под маской консула в Барселону и указали, кого именно душить. Такие ответственные поручения вершатся не иначе, как по прямому поручению “генерального секретаря” [2].

На роль Антонова-Овсеенко как исполнителя сталинской воли в Каталонии ука­зывают и современные историки. Reiner Tosstorff в работе “Московский процесс в Барселоне” пишет: “Ирония истории была в том, что советский генеральный консул Антонов-Овсеенко, который в глазах общественности возглавлял кампанию против ПОУМ, был старым соратником Троцкого по антисталинской оппозиции и давним зна­комым вождя ПОУМ А.Нина”. В то же время, по мнению исследователя, “Подлинные, закулисные руководители расправ с ПОУМ оставались в тени” [3].

За исключением этих и некоторых других противоречивых свидетельств нам не встретилось обстоятельных источников, характеризующих деятельность советского генконсула в Каталонии в этот период времени.

В связи с вышеизложенным, бесспорный интерес представляет сборник документов, условно названный “Дневник Антонова-Овсеенко”, хранящийся в фонде ЦК КПСС в бывшем Центральном партийном архиве в Москве [4]. Дневник представляет собой собрание подготовленных ге­неральным консулом официальных отчетов и докладных записок, направленных раз­личным адресатам: послу СССР в Испании, заместителю Наркома по иностранным де­лам, а также “Инстанции” (Политбюро ЦК ВКП(б)). Последние документы направлялись непосредственно Сталину и его ближайшему окружению. Отчеты и докладные за­писки сопровождены более пространными приложениями, в которых автор подробно раскрывал свои впечатления и суждения о встречах с официальными представителями испанского и каталонского руководства.

Как видно из документов, главной проблемой, с которой столкнулся советский консул, были натянутые отношения, недоверие и взаимная подозрительность между ка­талонским автономным правительством и Мадридом. Многие лидеры автономного правительства Каталонии, которые еще два месяца назад были командирами рабочих отрядов, разгромивших мятежные армейские гарнизоны, полагали, что результатом ре­волюции, “их революции” должно быть перераспределение собственности между коллективами трудящихся и преобразование Испанской республики в федеративное государство, в котором Каталония будет играть роль равноправного субъекта наряду с другими автономными регионами — Галисией и Страной басков.

Как видно из документов, представители правительства Каталонии искали под­держки у Антонова-Овсеенко, в первую очередь это касалось снабжения Каталонии со­временным оружием и укрепления арагонского фронта. Он, в частности, подробно со­общает о своих беседах с правительственными чиновниками — членами Национальной конфедерации труда (НКТ) и Федерации анархистов Иберии (ФАИ), которые пользова­лись в Каталонии преобладающим влиянием. Создается впечатление, что многие их на­чинания встречали у советского генконсула сочувствие. Так, принимая у себя руководи­теля военной промышленности Гарсию Оливера, который одновременно был одним из лидеров НКТ, Антонов-Овсеенко соглашался с необходимостью скорейшего развертывания боевых действий именно на арагонском фронте с целью овладения Сарагоссой. “Гарсия Оливер, писал он, не возражает ни против единого командования, ни против дисциплины в бою, но он против восстановления постоянного офицерства, этой основы милитаризма… С явным удовольствием выслушивает мое совпадение с его военным планом — действий в помощь Мадриду прежде всего, путем развертывания операций у Сарагоссы. Отбрасывает намеки на (каталонский. — М.Г.) сепаратизм — “Мы даже родом не каталонцы в большинстве, но Мадрид не должен тянуть нас назад”. Антонов-Овсеенко особо подчеркивает дружелюбный тон беседы и то, что Гарсия Оливер с большим ин­тересом выслушал его изложение основных положений марксистской теории проле­тарской диктатуры об отмирании пролетарского государства.

Из беседы с Миравильясом, бывшим секретарем Комитета антифашистских ми­лиций, бывшим членом группы Маурина, генконсул отмечает, что «анархо-синдикалисты проявляют в руководстве промышленностью все большую осторож­ность. Они отказались от проведения уравниловки на крупных предприятиях”. Обсуж­дая вопрос о будущем статусе Каталонии, Миравильяс сообщил Антонову-Овсеенко о претензиях к центральному правительству в том, что Каталония так и не добилась ши­рокой автономии в школьном образовании, военной автономии, об отклонении ката­лонского “более передового социального законодательства”. “Каталония не хочет от­деления от Испании,- заключал Миравильяс.- Но Барселона должна быть столицей бу­дущей Испанской федеративной республики”.

О том, что подобные взгляды в 1936 г. были распространены не только среди анархистов, свидетельствуют отчеты бесед генерального консула с президентом авто­номного правительства Каталонии Компаньесом, который, со слов Антонова-Овсеенко, “много говорил о борьбе испанского народа против паразитарных сил старого ми­ра”. Консул подробно информировал центр о том, что при вопросе об отношениях с Мадридом Компаньес “мрачнеет и страстно восклицает, что Мадрид не понимает Ка­талонии и что мадридские министры усиленно подчеркивают, что они министры для всей Испании, что они общаются с ним как с подневольным губернатором”. Мадрид отказал Барселоне в передаче эвакуированного из Толедо оборудования для порохово­го завода, притом что Каталония направила в Мадрид свои лучшие резервы и не полу­чила ничего взамен, кроме “губернаторских приказов и попреков”. Далее в беседе пре­зидент продолжил, что “у Каталонии одна судьба с Испанией» , и именно он первым провозгласил республику, именно испанскую, а не каталонскую; но нужно же не уни­жать национального достоинства каталонцев, нужно строить новую Испанию как феде­ративную республику, как это есть в Советском Союзе. Однако, со слов Компаньеса, после сформирования правительства Л.Кабальеро отношения с Мадридом стали улуч­шаться, “Дуррутти вернулся от Кабальеро удовлетворенным”.

Анализ военно-политической и экономической ситуации позволил Антонову-Овсеенко сделать вывод о необходимости поддержки Каталонии. В своих донесениях в Москву он описывает ситуацию, сложившуюся в этой провинции совсем иначе, чем это делала официальная коминтерновская пропаганда, изображавшая Каталонию как “царство испанской махновщины”, оплот безвластия, анархистского террора и казар­менного коммунизма. С военно-стратегической точки зрения консулу казалось целе­сообразным сконцентрировать ударные силы именно в Каталонии, что позволило бы в будущем нанести контрудар в северо-западном направлении и соединиться с республи­канскими силами в Астурии. Одновременно с этим он предлагал не только прекратить враждебную пропаганду в советской и коминтерновской печати против каталонских анархистов.но поддержать и популяризировать каталонское правительство.

6 октября 1936 г. Антонов-Овсеенко направляет советскому послу в Испании Розенбергу обстоятельную докладную записку: “Представление об анархии в Катало­нии неправильно… Правительство действительно хочет заниматься и вплотную зани­мается организацией обороны. Создается, взамен прежнего комитета антифашистских милиций, генеральный штаб во главе с толковым специалистом. Начали действовать две школы младшего комсостава. Подготавливается и через пару месяцев будет в дей­ствии пороховой завод, военизирован ряд других заводов. Идут работы по подготовке оборонительной линии, прикрывающей собственно Каталонию. На фронте определен­ный подъем… Сомнения нет, что вожди этого правительства понимают связанность судьбы прогрессивной и республиканской Каталонии с судьбой Мадрида. Понимают они и экономическую связанность Каталонии с остальной Испанией. Вполне, по стра­тегическому положению, возможно для них, выполняя каталонское дело, играть тем самым роль спасителя республиканской Испании.

Возмутительно поведение Мадрида в отношении Каталонии в вопросе о ката­лонской школе (запрет на организацию сети национальных каталонских школ) и помо­щи военизации каталонской промышленности (пороховой завод из Толедо выве­зен кое-как, Барселоне отказали эвакуировать его в Каталонию).

— Я считаю неправильным, продолжал генконсул, направлять сколько-нибудь значительные вооруженные силы в Мадрид. В Мадриде они разложатся. Надо, и в са­мом срочном порядке, создать ударный кулак к юго-востоку от Мадрида, надо развер­нуть наступление на Сарагоссу и от северного побережья к югу. Значит, надо всемерно укреплять арагонскую группу.

Готовность каталонцев пойти на соглашение с марокканскими националистами — хороший показатель ограниченности их собственного национализма. Их позицию, по-моему, надо всемерно поддержать. Надо добиться от Кабальеро согласия на условия Центрального марокканского комитета…” Этому последнему пункту Антонов-Овсеенко придавал первостепенное значение. Слухи о напряженной обстановке в Ис­панском Марокко, в тылу у франкистов, распространились далеко за пределы Испании. Газета “Известия” от 2 сентября 1936 г. сообщила, что в Марокко усиливаются волнения среди туземцев, а многие войсковые части Франко отозваны с испанского фронта для возможных боевых действий против марокканских повстанцев.

5 октября Антонов-Овсеенко направляет секретный запрос в Политбюро ЦК ВКП(б), разосланный далее Сталину, Молотову, Ворошилову, Орджоникидзе и Андрее­ву, где, в частности, сообщалось: “… Две недели тому назад делегация Национального Комитета марокканцев, заслуживающая доверия по ее влиянию в племенах испанского Марокко, вошла в переговоры с Комитетом антифашистских милиций Каталонии. Ма­рокканцы поднимают немедля восстание, если испанское республиканское правитель­ство гарантирует, что в случае победы этого восстания будет признана независимость Марокко и теперь же обеспечена поддержка марокканцев деньгами. Каталонский коми­тет склоняется к заключению этого договора и направил десять дней тому назад в Мад­рид особую делегацию… Кабальеро не высказав своего мнения, предложил, чтобы марокканская делегация повела переговоры непосредственно с ним”. Прието, по словам Антонова-Овсеенко, высказался весьма скептически : “Можно дать деньги, но согласие на признание независимости давать нельзя”. В качестве обоснования Прието напомнил, что протекторат над испанским Марокко основан на соглашении трех держав и отказ Испании от протектората повредит суверенитету Франции. Генконсул, высказывая со­гласие с предложениями марокканских националистов, настаивал ускорить ответ на данное письмо.

В “дневнике” отсутствуют сведения о реакции Сталина на этот документ, одна­ко другие материалы позволяют заключить, что предложения Антонова-Овсеенко бы­ли не только отвергнуты, но, возможно, стали причиной его отзыва из Испании.

Факты свидетельствуют, что реплика Прието о неприемлемости для Франции провозглашения независимости Марокко была не случайной. Чем сильнее развивалось военно-экономическое сотрудничество между СССР и республиканской Испанией, тем больше Сталин делал ставку на те силы в руководстве республики, которые были бы приемлемы для Англии и Франции — потенциальных стратегических союзников СССР. Подъем национально-освободительной борьбы во французских колониях, прилегаю­щих к испанскому Марокко, не входил в геополитические расчеты Сталина.

Кроме этого для советского руководства была предельно актуальной проблема финансовых расчетов с Испанией и контроля за экспортом и импортом из страны. “Наше мнение -всемерно поддерживать концентрацию всего экспорта и импорта, и, следовательно, всех валютных операций в единых руках”, — писал в Москву советский представитель в Мадриде А. Сташевский [5]. В составленном проекте экспортно-импортного плана Испанской республики, на­правленном Сташевским в Москву, были указаны рельсы, электромоторы, цемент, цветные металлы, серебро, текстиль, которые Москва была заинтересована получить из Испании уже в первой половине 1937 г. [6].

В дальнейших отчетах Сташевского, направленных на имя наркома внешней торговли А.Розенгольца (будущего подсудимого на третьем московском процессе), констатировалось явное неудовольствие финансовой политикой республиканского пра­вительства и особенно тем, что “каталонцы бесконтрольно черпают в отделение Banque Espagne сотни миллионов песет”. Это, по мнению советского представителя, “в зна­чительной мере можно объяснить составом настоящего правительства. Упрямый ста­рик Кабальеро, который не может забыть 40 лет профсоюзной работы; Прието — дело­вой человек, но не верящий в рабочий класс и в победу; анархисты, которые в кабинете навряд ли делают положительную работу, и, наконец, коммунисты, которые в кабинете ничем себя не проявляют” [7]. В этих условиях советское руководство настойчиво искало “сильного” и “ло­яльного” политика, который бы мог осуществить реальный контроль за ситуацией в стране на основе уважения принципов частной собственности и международных дого­воров Испании и прекратить “бесчинства отдельных провинций”. Уже в конце 1936 г. в качестве такой кандидатуры рассматривался Х.Негрин. “Минфин, сообщал Ста­шевский … с большой дозой здравого смысла, достаточно к нам близок”.

Разногласия между Антоновым-Овсеенко и “Инстанцией”, по-видимому, особен­но обострились к началу 1937 г. 7 февраля Сташевский сообщил в Москву о конфликте между советским консулом в Барселоне и Негрином. Во время встречи в торгпредстве Антонов-Овсеенко, “выступив очень ревностным защитником Катало­нии”, вызвал ответную реплику Негрина, что он, Антонов-Овсеенко, “больший катало­нец, чем сами каталонцы”. Антонов, со слов Сташевского, грубо заявил, “что он рево­люционер, а не бюрократ”. В ответ на это Негрин заявил о своем уходе в отставку, так как расценивает заявление консула как политическое недоверие и, будучи “способным воевать с басками и каталонцами, против СССР воевать не хочет” [8]. Демарш Негрина стал известен в Москве, а Антонов-Овсеенко получил взыскание.

Как показал дальнейший ход событий: падение правительства Кабальеро, назна­чение Негрина премьер-министром, террор и поставленный в лучших традициях ста­линской режиссуры суд над ПОУМ в Барселоне; линия Антонова-Овсеенко на под­держку “революционной” и “автономной” Каталонии резко разошлась с линией ста­линского руководства. Это предопределило политическую и личную судьбу генераль­ного консула.

Как представляется нам, пример Антонова-Овсеенко, который, будучи высоко­поставленным эмиссаром Сталина, выступил в защиту революционных завоеваний Ка­талонии, глубоко отражает трагедию тех старых большевиков, которые решили идти за Сталиным, отрекаясь от своих прошлых убеждений и помогая ему в расправах над своими бывшими товарищами. Историк В.3.Роговин писал: “Они оставались больше­виками в той мере, в какой сохраняли элементы большевистского социального созна­ния, самоотверженно отдавались порученному им делу, будь то развитие экономики, обороноспособности или культуры страны. И в то же время они перестали быть боль­шевиками в той мере, в какой превратились из пролетарских революционеров в бюро­кратов, из противников социального неравенства в его защитников, из выразителей ин­тересов народа в оторвавшихся от него партийных вельмож” [9]. Пример Антонова-Овсеенко показывает, что личные качества старых большеви­ков вступали во все более острый конфликт с политическими задачами, которые ставил перед ними Сталин. В этом можно видеть корень их осознанного или неосознанного протеста сталинизму а также причину гибели практически всего поколения старых большевиков в годы великой чистки.

Опубликовано в журнале «Альтернативы», №3, 2000 г.

=====================================================================

1. Известия 24 августа 1936 г.

2. 1937 Бюллетень оппозиции, N58 — 59. C.2.

3. Tosstorff R. “Ein Мо-skauer Process in Barcelona. Die Verfolgung der POUM und ihre intemationale Bedeutung” In “Kommunisten verfolgen kommunisten”, Berlin 1993 S.197-198).

4. РГАСПИ** фонд 17, опись 120, дело 84, листы 58 – 79.

5. РГАСПИ фонд 17, опись 120, дело 263, листы 2 — 3.

6. Там же, лист 16 — 17.

7. Там же, лист 7.

8. Там же, лист 32.

9. Роговин В.З. 1937. — М., 1995. С. 196.

 

Метки: ,

Письмо Г.Б. Валентинову от 2-6 августа 1928 года


Христиан Раковский

От редакции:
Из статьи В.П. Данилова (Из истории нашего самопознания, Вопросы истории, 1989, № 12, с. 71): «Вся последующая история полностью и многократно подтвердила вывод Раковского о первостепенном значении преодоления бюрократии: «Я считаю утопией всякую реформу партии, которая опиралась бы на партийную бюрократию». Примем эти слова как завет, дошедший к нам от поколения Октябрьской революции».

Христиан Георгиевич Раковский (1873-1941) – активный участник Октябрьской революции, болгарский революционер, один из основателей Коминтерна, с 1919 г. член ЦК РКП(б), в 1919-1923 гг. возглавлял Совнарком и Наркоминдел Украинской Советской республики, с 1923 г. – заместитель наркома иностранных дел и полномочный представитель СССР в Великобритании, в 1925 г. – во Франции. Во внутрипартийной борьбе послеленинского периода выступал на стороне Троцкого. В 1927 г. присоединился к заявлению 83-х и подписал ряд других документов «объединённой оппозиции», за что был исключён из партии XV съездом ВКП(б) и выслан в Астрахань. Проявил наибольшее «упрямство» в отношении к сталинскому режиму и был сослан сначала в Барнаул, затем в Якутию. Весной 1934 г. подписал заявление с отречением от оппозиционности. Был восстановлен в партии, но в 1937 г. вновь арестован. В марте 1938 г. приговорён к 20-летнему тюремному сроку. Расстрелян в октябре 1941 г. вместе с другими политзаключёнными Орловской тюрьмы.

Григорий Борисович Валентинов (1896-1937) – с 1915 г. член большевистской партии, был главным редактором газеты «Труд», подписал заявление 83-х, в 1927 г. исключён из партии и выслан, автор известного среди оппозиции текста «Размышление о массах», в 1935-1937 гг. репрессирован.

Дорогой тов. Валентинов. В Ваших «Размышлениях о массах» от 9-го июля, подымая вопрос об «активности» рабочего класса, Вы подходите к основной проблеме о сохранении за пролетариатом роли гегемона в нашем государстве. Хотя все требования оппозиции преследуют эту цель, я согласен с Вами, что по этому вопросу не всё сказано. До сих пор этот вопрос рассматривался в связи со всей проблемой захвата и удержания политической власти, тогда как он должен для лучшего его освещения быть выделен как отдельный самостоятельный вопрос. В сущности, сами события его уже выдвинули в этом качестве.

За оппозицией остаётся та неотъемлемая заслуга перед партией, что она своевременно подняла тревогу об ужасающем понижении активности рабочей массы, и об её более или менее равнодушном отношении к судьбам пролетарской диктатуры и советского государства.

Самое характерное в разлившейся волне скандалов и самое опасное является именно эта пассивность масс – и коммунистических в том числе, даже больше чем беспартийных – к тем безобразиям и к тому неслыханному произволу, которые имели место, свидетелями которых были сами рабочие, которые вследствие страха перед власть имевшими или просто вследствие политического равнодушия проходили мимо без протеста или ограничиваясь одним ворчаньем. Начиная с чубаровского скандала, чтобы не возвращаться к более отдалённым временам, вплоть до самых последних скандалов: в Смоленске, в Артёмовске и т.д.[1], слышится один и тот же припев: «давно уже это нам известно».

О кражах, о взятках, о насилиях, о вымогательствах, о неслыханных злоупотреблениях власти, о неограниченном произволе, о пьянстве, о разврате, об этом всём говорят как о фактах, которые не месяцами, а годами были известны, но которые все почему-то терпели.

Теперь никто не отрицает уже ужасающие разрушения, которые проделал в рабочем классе общественный и политический индифферентизм.

Таким образом, вопрос о причинах его и способах его устранения является самым существенным. Но это вменяет нам в обязанность подойти теперь к вопросу основательно, научно, подвергнув его всестороннему анализу. Такое явление заслуживает наше самое сугубое внимание.

Объяснения, которые Вы даёте этому явлению, несомненно правильные, каждый из нас их уже давал в своих выступлениях, они наши уже своё отражение отчасти в нашей платформе [2], но они мне не кажутся на высоте серьёзности вопроса. Объяснения и способы, выдвигаемые как выход из этого тяжёлого положения, имели и имеют до сих пор случайный эмпирический характер – они не исчерпывают вопроса.

Это происходит, по-моему, оттого, что вопрос сам по себе является новым. До сих пор мы имели немало примеров понижения активности рабочего класса, упадочности, доходящей не только до чистой обывательщины, но и до политической реакционности; но такие примеры мы имели как у нас, так и за границей в период, когда пролетариат борется за политическую власть.

Об упадочности в пролетариате в момент, когда у него в руках находится политическая власть, до сих пор мы не могли иметь примеров по той простой причине, что мы являемся первым случаем в истории, когда пролетариат удержался у власти в течение такого длительного периода времени.

Мы знали до сих пор, что может происходить с пролетариатом, т.е. какие колебания могут иметь место в его настроениях, когда он был классом угнетаемым и эксплуатируемым, но теперь только впервые мы можем уже судить на основании фактов о переменах в настроениях рабочего класса, когда он стал классом правящим.

Такое политическое положение правящего класса не лишено опасностей, наоборот, они очень велики; я здесь, конечно, не имею в виду те объективные трудности, проистекающие из общей исторической обстановки: капиталистическое окружение извне и мелкобуржуазное окружение внутри страны, – а те присущие всякому новому правящему классу трудности, которые проистекают от захвата и применения самой власти, от умения или неумения использовать её.

Вы понимаете, что эти трудности существовали бы всё равно, если даже на минуту допустить, что во всей стране мы имели бы лишь пролетарские массы и что за рубежом были бы лишь пролетарские государства. Эти трудности можно было бы назвать «профессиональным риском» власти.

На самом деле положение класса, который борется для захвата власти, и класса, который известное время имеет её в руках, – различны, и опять-таки я имею здесь в виду {различие} не в его отношении к другим классам, а в отношениях, которые создаются внутри, в самом классе-победителе.

Что представляет из себя класс наступающий? Максимальное единство, максимальная спайка. Все цеховые, групповые интересы, не говоря уже о личных, отступают на задний план. Вся инициатива находится в руках самой борющейся массы и её революционного авангарда, который самым тесным и органическим образом связан с этой массой.

Когда класс захватывает власть, известная часть этого класса превращается в агентов самой власти. Таким образом возникает бюрократия. В социалистическом государстве, где нет капиталистического накопления, т.е. где оно не позволено для членов правящей партии, упомянутая дифференциация является сначала функциональной, но потом превращается в социальную. Я не говорю классовую, а социальную. Я имею в виду, что социальное положение коммуниста, который имеет в своём распоряжении автомобиль, хорошую квартиру, регулярный отпуск и получает партмаксимум [3], отличается от положения того же коммуниста, работающего на угольных шахтах, где он получает от 50 до 60 руб. в месяц. Поскольку речь идёт о рабочих и служащих, Вы знаете, что они распределены между 18-ю различными разрядами.

Другими последствиями является то, что часть тех функций, которые выполняла раньше вся партия или же весь класс, переходит теперь к власти, т.е. к известному только количеству людей из этой партии, из этого класса.

То единство и та спайка, которая раньше являлась естественным последствием революционной классовой борьбы, может быть теперь сохранена лишь благодаря целой системе воздействия, имеющей целью сохранить равновесие между различными группами того же класса и той же партии и подчинить их основной цели.

Но это есть процесс трудный, длительный, он заключается в политическом воспитании господствующего класса, в его умении (которое должно быть приобретено) держать в руках свой государственный, партийный и {проф}союзный аппараты, контролировать их и руководить ими.

Повторяю, это есть дело воспитания. Ни один класс не родился с искусством управлять; оно приобретается только при помощи опыта, делая ошибки, т.е. учась на собственных ошибках. Самая идеальная Советская конституция не в состоянии гарантировать рабочему классу беспрепятственное применение своей диктатуры и своего классового контроля, если он не умеет использовать предоставленные ему Конституцией права.

Несоответствие между политической способностью данного класса – его умения управлять – и теми юридическими, конституционными формами, которые он себе вырабатывает, захватывая власть, есть исторический факт. Его можно констатировать в развитии всех классов, в частности, также и в истории буржуазии. Английская буржуазия, например, из страха нажимала, давала немало боёв не для того только, чтобы применять больше к своим интересам конституционные формы, но и для того, чтобы она могла беспрепятственно и полностью использовать свои права и, в частности, своё избирательное право. «Пиквикский клуб», роман Чарльза Диккенса, содержит немало таких сцен той эпохи английского конституционализма, когда правящая группа при помощи административного аппарата вываливала в канавы дилижансы с избирателями оппозиций, чтобы они не могли вовремя поспеть к выборным урнам.

У победившей и побеждавшей буржуазии этот процесс дифференциации является вполне естественным, так как сама буржуазия, взятая в самом широком смысле этого слова, представляет из себя ряд экономических группировок и даже классов. Мы знаем крупную, среднюю, мелкую буржуазию; мы знаем финансовую, торговую, промышленную и сельскохозяйственную буржуазию. В связи с известными событиями, как войны и революции, в самой буржуазии происходят перегруппировки, в ней появляются новые слои, начинающие играть самостоятельную роль, как, например, владетели и покупатели национальных имуществ или так называемые «нувориш» (новоразбогатевшие), появлявшиеся в результате всех более или менее продолжительных войн. Во время французской революции, в эпоху директории эти «нувориш» являлись одним из реакционных факторов.

Вообще история победившего «третьего сословия» во Франции в 1789 году чрезвычайно поучительна. Во-первых, оно само по себе являлось чрезвычайно лоскутным. Оно охватывало всё, что не принадлежало к дворянству и духовенству; таким образом, охватывало не только все виды буржуазии собственно говоря, но также и рабочую и крестьянскую бедноту. Лишь постепенно, после длительной борьбы, многократных вооружённых выступлений в 1792 году создаётся формальная возможность участия всего «третьего сословия» в управлении страной. Политическая реакция, начавшаяся ещё до термидора, заключается в том, что формально и фактически власть начинает переходить в руки постепенно уменьшающегося числа граждан. Народные массы постепенно, сначала фактически, а потом формально, устранены из управления страной.

Правда, здесь напор реакции действует прежде всего по стыкам и по швам этих классовых лоскутов, из которых состояло третье сословие. Правда также, что, даже если взять какую-нибудь отдельную буржуазную группу, она не представляет такие определённые классовые контуры, какие имеются, например, между буржуазией и пролетариатом, т.е. между двумя классами, играющими совершенно различные роли в производстве.

Но и во время французской революции власть действовала, не только раздвигая по линиям стыков и швов идущие ещё вчера вместе общественные группы, объединённые ещё вчера одной общей революционной целью, но она разлагала также более или менее однородную социальную массу. Функциональная специализация, выделение из среды данного класса правящей верхушки чиновников, создаёт те трещины, которые будут превращаться в трясины усиливающимся напором контрреволюции, в результате чего внутри, в самом господствующем классе, возникает противоречие и борьба.

Современники французской революции, участники её, а ещё больше позднейшие историки останавливаются над вопросом: что способствовало вырождению якобинской партии?

Неоднократно Робеспьер предупреждал своих сторонников от последствий, которые может повлечь за собой опьянение властью; он предупреждал их, чтобы они, имея власть, не зазнавались, или, как он говорил, не «возгордились», или, как сказали бы мы теперь, не заражались бы «якобинчванством». Но, как мы увидим, сам Робеспьер много сделал для того, чтобы власть выскочила из рук мелкой буржуазии, опирающейся на парижских рабочих.

Мы не будем здесь приводить указания современников на различные причины разложения якобинцев, как, например, стремление к богатству, участие в подрядах поставках и т.д. Укажем скорее {– как} на известный любопытный факт – на мнение Бабефа, который считал, что немало способствовали гибели якобинцев дворянки, к которым они были очень падки. Он обращается к якобинцам со словами: «Что вы делаете, малодушные плебеи? Сегодня они вас обнимают, а завтра задушат». (Если бы во время французской революции существовали автомобили, то имелся бы «автомобильно-гаремный» фактор, на который указывает т. Сосновский [4], как на фактор, играющий немаловажную роль в оформлении идеологии нашей советско-партийной бюрократии.)

Но то, что сыграло крупнейшую роль в изоляции Робеспьера и Якобинского клуба, то, что оторвала массы от него – и рабочие и мелкобуржуазные, – наряду с ликвидацией всех левых, начиная с «бешеных», эбертистов и Шометта (вообще, Парижская коммуна), заключается в постепенной ликвидации выборного начала и замене его назначенством.

Отправка комиссаров в армии и в города, где контрреволюция подняла или пробует поднять голову, являлась делом не только вполне законным, но и необходимым. Но когда постепенно Робеспьер стал заменять судей, комиссаров различных парижских секций, бывших до этого выборными, как и судьи, когда он стал назначать председателей революционных комитетов и дошёл до того, что всё руководство Парижской коммуны заменил чиновниками, то он этим только мог усилить бюрократизм и убить народную инициативу.

Таким образом, режим Робеспьера вместо поднятия активности масс, активности, которую уже подавлял экономический, и в частности продовольственный кризис, только усугублял зло и способствовал работе антидемократических сил. Председатель революционного трибунала Дюма жаловался Робеспьеру, что он не может найти судебных заседателей для трибунала, так как никто не хочет идти. Но это равнодушие парижских масс Робеспьер испытал на самом себе, когда в день десятого термидора, раненного и окровавленного его водили по парижским улицам, ничуть не боясь, что за вчерашнего диктатора могут заступиться народные массы.

Смешно, конечно, было бы приписать назначенству падение Робеспьера и с ним вместе поражение революционной демократии. Но несомненно, что это ускорило действие других факторов, из которых самым решающим являлись продовольственные затруднения, вызванные в большей степени двумя неурожайными годами (а также пертурбациями в связи с переходом от дворянского к мелкокрестьянскому землевладению): постоянное поднятие цен на хлеб и мясо, нежелание якобинцев вначале прибегнуть к административным мерам для обуздания жадности зажиточного крестьянства и спекуляции. Но если якобинцы могли, наконец, решиться под бурным давлением масс на закон о максимальных ценах, то и он, в условиях свободного капиталистического производства и рынка, неизбежно являлся только паллиативом.

Перейдём теперь к нашей действительности.

Я считаю, что прежде всего следует отметить тот факт, что, когда мы оперируем понятиями «партия» и «массы», следовало бы не упускать из виду то содержание, которое вложила в них десятилетняя история.

Ни физически, ни морально ни рабочий класс, ни партия не представляют из себя того, чем они были лет десять тому назад. Я думаю, что не очень преувеличиваю, если скажу, что партиец 1917 года вряд ли узнал бы себя в лице партийца в 1928 году. Глубокая перемена произошла и в анатомии, и в физиологии рабочего класса.

Вот, по-моему, на изучении этих перемен и в тканях, и в их функциях следовало бы сосредоточить своё внимание. Анализ этих произошедших перемен должен нам показать и выход из создавшегося положения. Я на это не претендую, по крайней мере в настоящем письме. Ограничусь только некоторыми замечаниями.

Говоря о рабочем классе, нужно бы найти ответ на ряд вопросов, как, например: какой процент рабочих, занятых теперь в нашей промышленности, поступил в неё после революции и какой процент был занят в ней до революции; какой процент из них участвовал в революционном движении в старое время, участвовал в забастовках, был в ссылках и тюрьмах, участвовал в гражданской войне или в Красной Армии; какой процент рабочих, занятых в промышленности, работает там непрерывно, какой временно, каков процент полупролетарских, полукрестьянских там элементов и т.д.

Если будем спускаться по вертикальной линии и проникать в гущу пролетарских, полупролетарских и вообще трудящихся масс, мы наткнёмся на целые слои, о которых очень мало у нас говорят. Я не имею в виду только безработных, явление растущей опасности, которую опять-таки сигнализировала оппозиция, а {говорю} о тех нищенских и полунищенских массах, живущих на меже между ничтожными субсидиями, выдаваемыми государством, нищенством, воровством и проституцией.

Мы себе не представляем, кто живёт и как живёт, может быть, всего несколько шагов от нас. Иногда случайно наталкиваешься на явления, которых ты не подозревал в Советском государстве, производящие впечатление обвала, которое ты неожиданно открыл. Это, конечно, существовало ещё и раньше. Здесь идёт речь не о том, чтобы оправдывать Советскую власть в том, что она не могла ещё справиться с тяжёлым наследием царско-капиталистического режима, но {нужно} констатировать наличие и на теле рабочего класса в наше время, при нашем режиме, таких трещин, где может вбиться клин буржуазии.

Раньше, при буржуазной власти, сознательная часть рабочего класса увлекала за собой и эту широкую массу, вплоть до полулюмпенов. Свержение капиталистического режима должно было принести освобождение всего рабочего класса. Полулюмпенский элемент возлагал на буржуазию и на капиталистическое государство ответственность за своё положение и ждал от революции перемены в своём положении. Теперь это элемент не доволен, его положение не улучшилось или почти не улучшилось, он начинает относиться враждебно к Советской власти, а также и к той части рабочего класса, которая занята в промышленности. В особенности этот элемент начинает относиться враждебно к советским, партийным и профсоюзным служащим. Иногда вы услышите, как они называют рабочую верхушку «новым дворянством».

Я не буду распространяться здесь о той дифференциации, которую внесла в рабочий класс власть и которую я назвал выше функциональной. Функция внесла изменения в самый орган: то есть психология тех, на которых возложены различные руководящие задачи в государственной администрации или в государственном хозяйстве, изменилась до такой степени, что они перестали быть не только объективно, но и субъективно, не только физически, но и морально частью того же рабочего класса; например, хозяйственник «держиморда», хотя и коммунист, хотя и вышедший из пролетариата, хотя и, может быть, несколько лет тому назад был у станка, отнюдь не будет воплощать перед рабочими лучшие качества, которые имеет пролетариат. Молотов может сколько угодно ставить знак равенства между пролетарской диктатурой и между нашим государством [5] с его бюрократическими извращениями плюс смоленские насильники, ташкентские растратчики и артёмовские проходимцы. Этим он сможет только компрометировать диктатуру пролетариата, не разоружив законное недовольство рабочих.

Если перейдём к самой партии, то здесь сверх всех тех оттенков, которые мы имеем в рабочем классе, нужно прибавить выходцев из других классов. Социальная структура партии гораздо более разношерстна, чем структура рабочего класса. Это было всегда так, с той, конечно, разницей, что, когда партия жила интенсивной идейной жизнью и активной революционной классовой борьбой, она превращала в один общий сплав эту социальную амальгаму. Но как в рабочем классе, так и в партии власть вызывает ту же самую дифференциацию, обнажая швы между различными социальными лоскутами.

Советская и партийная бюрократия – это явление нового порядка. Здесь идёт речь не о случайных преходящих фактах, не об индивидуальных недочётах, не о переходах в поведении того или иного товарища, а о новой социальной категории, которой нужно посвятить целый трактат.

В связи с проектом программы Коминтерна [6] я писал Льву Давыдовичу {Троцкому}, между прочим, и следующее:

«К IV отделу (переходный период). Совсем слабо формулирована роль коммунистической партии в периоде диктатуры пролетариата. Наверное эта туманность вокруг роли партии по отношению к рабочему классу и по отношению к государству не случайна. Указано на антитезу между пролетарской демократией и буржуазной демократией, но ни слова не сказано о том, что должна сделать партия для осуществления на деле пролетарской демократии. “Втягивание” масс в строительство, “переделка собственной природы” (об этом последнем очень любит говорить Бухарин и, между прочим, специально в связи с вопросом о культурной революции) – исторически верные и давным-давно известные положения, но они превращаются в общие места, если не внесён в них тот опыт, который накопился за десять лет пролетарской диктатуры. Здесь целиком встаёт вопрос и “методах руководства, играющих такую колоссальную роль”».

«Но об этом наши руководители не любят говорить, чтобы не обнаружилось, что они сами ещё далеки от “переделки собственной природы”».

«Если я должен был бы писать проект программы для Коминтерна, то в этом деле (переходной период) посвятил бы немало места развитию ленинской теории о государстве при диктатуре пролетариата и о роли партии и партруководства в создании пролетарской демократии – таковой, каковой она должна быть, а не совпартбюроркатией, каковая имеется».

Тов. Преображенский обещает в своей книжке «О достижениях пролетарской диктатуры на 11 году революции» [7] посвятить особую главу советской бюрократии. Надеюсь, что он не забудет и партийную, которая ещё большую роль играет в Советском государстве, чем советская бюрократия. Я выразил ему ещё надежду, что он обследует всесторонне это особое социологическое явление. Нет коммунистической брошюрки, где, говоря о предательстве немецкой социал-демократии в день 4-го августа 1914 года, не было бы указано о фатальной роли, которую сыграла бюрократическая, как партийная, так и профсоюзная, верхушка в истории сползания немецкой социал-демократической партии [8]. Но о той роли, которую играет наша партсоветская бюрократия в разложении партии и Советского государства, ещё сказано очень мало и в очень общих словах. Это крупнейшее социологическое явление, которое, однако, можно понять и охватить лишь, если рассматривать его последствия в изменении идеологии партии и рабочего класса.

Вы спрашиваете, что случилось с активностью партии и нашего рабочего класса, куда исчезла их революционная инициатива, где делись идейные интересы, почему столь много подлости, трусости, малодушия, карьеризма и многого другого, что я прибавил бы со своей стороны. Как получается, что люди с богатым революционным прошлым, несомненно честные, лично дававшие многократно примеры революционного самоотвержения, превратились в жалких чиновников. Откуда эта безобразная «смердяковщина», по поводу которой писал Троцкий в письме, где говорится о заявлениях Крестинского и Антонова-Овсеенко [9].

Но если с выходцами из буржуазии и мещанства, или с интеллигентами, вообще с «одиночками» идейное и этическое сползание не является неожиданным, то как его объяснить, поскольку речь идёт о рабочем классе? Многие товарищи констатируют факт его относительной пассивности, не могут скрыть своего разочарования.

Правда, что другие товарищи видели в известной кампании в связи с хлебозаготовками симптом революционного здоровья, доказательство, что в партии живёт ещё классовый рефлекс. Совсем недавно товарищ Ищенко мне писал (или, вернее, в тезисах, которые он разослал, наверное и другим товарищам), что хлебозаготовки и самокритика являются результатом противодействия пролетарской части руководства и партии [10]. К сожалению, должен сказать, что это не так и что и одно и другое является верхушечной комбинацией. Не под нажимом партийной рабочей критики, а исходя из соображений политического характера, иногда и группового, сказал бы, фракционного, часть верхушки пошла по этой линии. Только об этом единственном нажиме пролетариата можно говорить: о том, который возглавляла оппозиция, но нужно прямо сказать, что он не был достаточным даже для того, чтобы удержать оппозицию в партии, а ещё меньше – изменить её политику. Я согласен с Львом Давыдовичем, который на ряде бесспорных примеров показывает революционную роль, действительную и положительную, которую сыграли известные революционные движения своим поражением: Парижская коммуна, Московское рабочее восстание. Первая обеспечила сохранение республиканской формы управления Франции, вторая – начало конституционной реформы в России [11]. Однако эффект этих побеждающих поражений короткий, если им на помощь не придёт новая революционная волна.

Самое печальное – отсутствие рефлекса со стороны партии и масс. В течение двух лет происходила особенно ожесточённая борьба оппозиции против большинства верхушки, а в течение последних восьми месяцев происходят события, которые были бы способны открыть глаза самому слепому, между тем вмешательство партийной массы ещё не чувствуется. Понятен поэтому проявляемый некоторыми товарищами пессимизм, который я чую и в Ваших вопросах.

На выходе из тюрьмы Аббатства, оглянувшись вокруг себя, Бабеф стал спрашивать, что стало с тем парижским народом, с теми рабочими предместьев Сент-Антуан и Сен-Марсо, которые брали Бастилию 14 июля 1789 года, дворец Тюильри 10 августа 1792 года и осаждали конвент 20 мая 1793 года, не говоря о других многочисленных его вооружённых выступлениях. И он резюмировал свои наблюдения фразой, в которой чувствуется вся горечь революционера: «Чтобы перевоспитать народ в привязанности к делу свободы, нужно больше, чем чтобы её завоевать».

Мы видели, почему парижский народ «отучился» от свободы: голод, безработица, гибель революционных кадров (многие из вождей были гильотинированы), отстранение масс от управления страной. Всё это свелось к такому физическому и моральному изнашиванию масс, что народным массам в Париже и в остальной части Франции понадобилось 37 лет для новой революции.

Бабеф сформулировал свою программу двумя словами (я говорю о программе 1794 года): «свобода и выборная коммуна».

Я должен сделать здесь одно признание: я никогда не увлекался надеждой, что достаточно появиться вождям на партийных и рабочих собраниях для того, чтобы они увлекли за собой массу в пользу оппозиции. Я всегда смотрел на подобные ожидания со стороны ленинградских «вождей», как на известный пережиток тех времён, когда они принимали казённые овации и аплодисменты за выражение настоящих настроений масс и приписывали их своей мнимой популярности.

Скажу больше: этим я и объясняю крутой перелом, который они совершили в своём поведении. Они перешли в оппозицию, рассчитывая захватить власть в короткий период. Для этой цели они объединились с оппозицией 1923 года [12]. Когда кто-то из «бежвожденцев» [13] упрекал Зиновьева и Каменева, что они бросили своего союзника Троцкого, Каменев ответил: «Троцкий нам нужен был для правительства, а для возвращения в партию он балласт».

Между тем всегда нужно было исходить из той предпосылки, что дело воспитания партии и рабочего класса – дело трудное и длительное, тем более что их мозг нужно чистить от всех тех засорений, которые туда внесла наша советская и партийная действительность и наша партийная бюрократия.

Не нужно упускать из виду, что большинство партийцев (я уже не говорю о комсомольцах) имеют о задачах, функциях и структуре партии самые фальшивые представления, т.е. такие представления, которые им преподаёт бюрократия своими примерами, своей практикой и своей шпаргалкой. Все те рабочие, которые вступили в партию после гражданской войны, а подавляющее большинство вступило после 23 г. (ленинский набор [14]), не имеют никакого представления о том, каков раньше был партийный режим. Большинство из этих рабочих лишены классового революционного воспитания, которое приобретается в борьбе, приобретается в сознательной практике. Раньше это классовое сознание приобреталось в борьбе с капитализмом, теперь оно должно было приобретаться в участии в социалистическом строительстве. Но так как из этого участия наша бюрократия сделала пустой звук, то рабочие это нигде не приобретают. (Я исключаю, конечно, как ненормальные способы классового воспитания то, что наша бюрократия, понижая фактически заработную плату, ухудшая условия труда, способствуя развитию безработицы, вызывает у рабочих «классовую борьбу» и «классовое самосознание», но враждебное социалистическому государству.)

В представлениях Ленина и во всех наших представлениях задача партийного руководства заключалась именно в том, чтобы предохранить и партию и рабочий класс от разлагающего действия привилегий, преимуществ и поблажек, присущих власти, от соприкосновения с остатками старого дворянства и мещанства, от развращающего влияния нэпа, от соблазнов буржуазных нравов и их идеологии.

На партийное руководство в то же самое время мы возлагали надежды создания нового, действительно рабоче-крестьянского аппарата, новых, действительно пролетарских профессиональных союзов и нового была.

Нужно сказать откровенно, отчётливо и громко, что эту свою задачу партийный аппарат не выполнил, что в этой своей двойной – охранительной и воспитательной – роли он проявил полную неспособность, он провалился, он обанкротился.

Мы давно были убеждены, но последние 8-мь месяцев должны каждому это показать, что партийное руководство шло по самому гибельному пути. Оно продолжает и теперь идти по этому пути.

Наши упрёки по его адресу не касаются, так сказать, количественной стороны дела, а качественной. Это нужно подчеркнуть, потому что иначе нас опять забросают цифрами относительно бесконечных и всесторонних успехов сов.- и партаппаратов.

Нужно положить конец этому статистическому шарлатанству.

Откройте Вы отчёт 15-го съезда партии. Прочтите доклад Косиора об организационной работе, что Вы там найдёте? Я цитирую буквально: «огромнейший рост внутрипартийной демократии»… «Колоссально выросла партийная организационная работа» и т.д. [15]. Ну, конечно, в подкрепление этого цифры, цифры и цифры. И это говорилось в то время, когда в папках ЦК лежали бесчисленные дела, свидетельствующие о страшнейшем разложении партийного и советского аппарата, об удушении всякого контроля масс, о страшнейшем зажиме, гонениях, терроре, играющем с жизнью и существованием партийцев и рабочих.

А вот какая в «Правде» от 11-го апреля даётся характеристика нашей бюрократии: «Враждебная, ленивая, бездарная и высокомерная чиновничья стихия в состоянии выгнать всех лучших советских изобретателей за пределы СССР, если мы не ударим по ней в конце концов со всей энергией, решительностью и беспощадностью…» [16]. Однако, зная нашу бюрократию, я не удивлюсь, что где-нибудь снова мы прочтём или услышим об «огромнейшем» и «колоссальном» росте активности партийных масс и организационной работы ЦК в насаждении демократии.

Я считаю, что существующая сов- и партбюрократия будет и дальше продолжать с таким же успехом культивировать вокруг себя гнойники, несмотря на громкие процессы последних месяцев [17]. Не изменится она и от того, что в ней будет произведена чистка, относительную полезность и абсолютную необходимость {которой}, конечно, я не отрицаю. Я хочу подчеркнуть лишь, что вопрос не в изменении только личного состава, но главным образом в изменении методов.

По-моему, первое условие, чтобы наше партийное руководство могло играть роль воспитательную, – сократить его объём и функции. Три четверти этого аппарата должны быть распущены, а задачи остальной четверти должны быть введены в строжайшие рамки, в том числе и задачи, функции и права центральных органов. Члены партии должны войти в свои попранные права, получив надёжные гарантии против того произвола, к которому нас приучила верхушка.

Трудно себе представить то, что делается в низовом партийном аппарате. В борьбе с оппозицией в особенности выявились его идейное убожество и развращающее влияние, которое он оказывает на партийную рабочую массу. Если в партийных верхах была ещё какая-то идейная, хотя и неправильная, хотя и софистическая с большой дозой недобросовестности линия, то в низах против оппозиции пускались главным образом аргументы неудержимой демагогии. Агенты партии не стеснялись здесь выезжать и на антисемитизме, и на ксенофобии, и на ненависти к интеллигенции, и т.п.

Я считаю утопией всякую реформу партии, которая опиралась бы на партийную бюрократию.

Резюмирую: констатируя вместе с Вами неактивность партийной массы, я не вижу в этом явлении ничего удивительного. Она есть результат тех перемен, которые произошли в составе партии и в составе самого рабочего класса. В кадрах партии и в кадрах профсоюзов приходится перевоспитывать партийную и рабочую массу. Этот процесс сам по себе является трудным и длительным, но он неизбежен, он уже начался. Борьба оппозиции, исключение сотен и сотен товарищей, тюрьмы, ссылки сделали для коммунистического воспитания нашей партии, хотя ещё и не много, но {во} всяком случае гораздо больше, чем весь аппарат, взятый вместе. В сущности и сравнивать эти два фактора не следовало бы: аппарат тратил оставленный Лениным партийный капитал не только без пользы, но и с вредом. Он разрушал, а оппозиция строила.

Я до сих пор всё время рассуждал, «отвлекаясь» от тех фактов в нашей экономической и политической жизни, которые подвергнуты анализу в платформе оппозиции. Это я делал нарочно, так как моя задача заключалась в том, чтобы указать на перемены, происшедшие в составе и в психологии пролетариата и партии в связи с овладением самой властью. Это могло придать односторонний характер моему изложению, но без этого предварительного анализа трудно будет понять происхождение тех роковых политических и экономических ошибок, которые делало наше руководство и в деревенской политике, и в рабочем классе, и в вопросе об индустриализации, и в вопросе о партийном режиме, и, наконец, в вопросе о государственном управлении.
С коммунистическим приветом Х. Раковский

Астрахань 6-го августа 1928 года
Опубликовано в журнале «Вопросы истории», 1989, № 12. – С. 72-83.

=============================================================================

1. Здесь названы лишь получившие громкую известность в 1925-1928 гг. факты морального разложения партийно-советской верхушки в ряде губернских и окружных центров («чубаровский скандал» в Ленинграде), находившего выражение во взяточничестве, вымогательстве, пьянстве, насилиях, даже в бандитизме. В то же время несомненно, что эти скандалы были использованы сталинским руководством в целях перетряхивания местного партийно-советского руководства. Дело о «смоленском гнойнике» вызывает очень большое сомнение и нуждается в новом расследовании по существу.

2. Речь идёт об обширном документе «Проект платформы большевиков-ленинцев (оппозиция) к XV съезду ВКП(б). Кризис партии и пути его преодоления», внесённом 13 членами ЦК и ЦКК в Политбюро ЦК ВКП(б) в сентябре 1927 года. Его подписали Муралов, Евдокимов, Раковский, Пятаков, Смилга, Зиновьев, Троцкий, Каменев, Петерсон, Бакаев, Соловьёв, Лиздин и Авдеев. Проект был набран в «нелегальной» типографии в качестве брошюры «На правах рукописи, только для членов ВКП(больш.)». Этот факт послужил основанием для исключения Троцкого и Зиновьева из состава ЦК партии решением Объединённого пленума ЦК и ЦКК ВКП(б), состоявшегося 21-23 октября 1927 г., затем — для исключения решением XV съезда из партии всех, кто подписал или поддержал Заявление 83-х в мае и «Проект платформы…» в сентябре-октябре (см. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 8-е. Т. 3, с. 542; т. 4, с. 72-73).

3. В августе 1928 г., когда Раковский писал своё послание Валентинову, действовал партмаксимум в размере 225 руб. в месяц, или 2700 руб. в год. Это, однако, не означало, что член партии не мог зарабатывать больше, но он обязан был сдавать в партийную кассу 20% «с первых 2700 руб. излишка» (сверх партмаксимума), 30% со вторых (т.е. с суммы излишка от 2700 до 5400 руб.) и 40% с излишка превышающего 5400 руб. (Постановление ЦК ВКП(б) от 7 мая 1928 г. В кн.: Справочник партийного работника. Вып. 7, ч. 1. М.-Л. 1930, с. 371).

4. Сосновский Лев Семёнович, 1886 г. рожд., член партии с 1903 по 1927 г. и с 1935 по 1937 год. Участник революции 1905-1907 гг., политзаключённый, эмигрант, с 1909 г. — секретарь профсоюза текстильщиков Москвы, с 1911 г. занимался журналисткой, в 1913 г. становится литсотрудником «Правды». В 1913-1916 гг. — административно высланный в Челябинск, в 1916-1917 гг. — член Екатеринбургского губернского и городского комитетов РСДРП(б). С декабря 1917 г. по март 1918 г. — редактор «Красной газеты» в Петрограде, с апреля 1918 г. по март 1924 г. — редактор газеты «Беднота» (орган ЦК ВКП(б), Москва); со многими перерывами, в том числе в 1919-1920 гг. — председатель Харьковского губкома КП(б)У, в 1921 г. — заведующий агитпропом ЦК РКП(б). Был организатором и первым редактором знаменитого «Гудка». С марта 1924 г. по декабрь 1927 г. — ответственный сотрудник «Правды». Подписал Заявление 83-х в мае 1927 г., в декабре был исключён из партии решением её XV съезда и выслан в Западную Сибирь. После заявления о разрыве с оппозицией был восстановлен в партии; в 1934-1936 гг. работал членом редколлегии газеты «Социалистическое земледелие», затем фельетонистом в «Известиях». Репрессирован в 1937 году.

5. Имеется в виду доклад В.М. Молотова «О работе в деревне» на XV партсъезде (Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отч. Т. II. М. 1962, с. 1176-1184, 1219-1225 и др.).

6. «Проект программы Коминтерна» был принят программной комиссией ИККИ 25 мая и напечатан в «Правде» 27 мая 1928 года. Основной текст этого документа был написан Н.И. Бухариным. IV раздел проекта назывался «Период переходный от капитализма к социализму и диктатура пролетариата».

7. Книга не была опубликована и неизвестно, была ли она написана.

8. 4 августа 1914 г. в германском рейхстаге депутаты от социал-демократической партии вместе с депутатами от буржуазии и юнкерства проголосовали за ассигнование средств на ведение войны. Этот день стал днём краха II Интернационала.

9. 8 апреля 1928 г. в «Правде» были напечатаны заявления В.А. Антонова-Овсеенко и Н.Н. Крестинского о разрыве с «троцкистской оппозицией». Антонов-Овсеенко в своём пространном заявлении от 4 апреля пытался дать психологическое объяснение своего участия во внутрипартийной борьбе 1923-1927 гг., не останавливаясь при этом перед сваливанием «вины» на Троцкого, перед изъяснением сожаления, что не порвал с Троцким «после первого с ним расхождения» (в 1915 г.) и перед заверениями в осознании правоты «лично» Сталина. Заявление Крестинского от 22 марта было выдержано в официально-отстранённом тоне. Сообщая об «идейном разрыве с оппозицией», он подчёркивал: «Организационной связи с оппозицией у меня не было», хотя «с большинством руководителей её я был связан давнишними и тесными отношениями». Ещё раньше были опубликованы покаянные заявления Зиновьева, Каменева и Пятакова.
Троцкий высказался по поводу этих заявлений в письме от 9 мая 1928 г., разосланном участникам «эпистолярной дискуссии». Излагая принципиальную позицию оппозиции, Троцкий писал, что она не допускает «никакой дипломатии, лжи, фальши, развращающего поликанства в духе Зиновьева-Каменева-Пятакова, себялибиво чиновничьего, насквозь безответственного, понтие-пилатовского умывания рук в духе Крестинского или смердяковского пресмыкательства в духе Антонова-Овсеенко. Об этом, впрочем, незачем и говорить. Мы должны сказать правду, только правду, всю правду» (Houghton Library, Trotsky Archive, bMS Russ 13, T-3112, p.1)

10. Ищенко Александр Гаврилович, 1895 г. рожд., член партии с марта 1917 г., профсоюзный работник, в 1927 г. был председателем Союза водников. Известно, что в конце 1920 — начале 1921 г. выступал как сторонник «рабочей оппозиции», в мае 1927 г. подписал Заявление 83-х, в декабре был исключён из партии и оказался в числе сосланных в восточные районы страны. После заявления о разрыве с оппозицией был восстановлен в партии, но осенью 1935 г. был вновь исключён из партии и осуждён. Дальнейшая судьба неизвестна. Тезисы Ищенко «Некоторые положения по текущему моменту» (гарвардский архив Троцкого, Т-1468), разосланные в мае 1928 г., трактовали изменения в политике сталинского руководства в духе левых иллюзий.

11. Имеется в виду уже цитированное письмо Троцкого от 9 мая 1928 г., где, в частности, говорится следующее: «Авангарду не раз приходилось в истории своим поражением обеспечивать продвижение вперёд или хотя бы задерживать отступление или спуск. Так, французская Коммуна, помимо своего основного значения как вехи в борьбе пролетариата за власть, обеспечила республику во Франции. Московское восстание в декабре 1905 года обеспечило созыв государственной Думы» (Т-3112, р. 2).

12. «Оппозиция 1923 года» — «оппозиция» Троцкого против позиции Зиновьева, Каменева и Сталина. Тогда Зиновьев и Каменев немало постарались, чтобы обсуждение вопросов дальнейшего развития страны и партии превратилось в борьбу с оппозицией (именно они вытащили из дореволюционного прошлого забытый уже термин «троцкизм» и т.п.).

13. «Безвожденцы» — «децисты». Пожалуй, наиболее ярким представителем «безвожденства» был В.М. Смирнов.

14. «Ленинский призыв» — кампания по массовому вовлечению в партию рабочих (в меньших масштабах — крестьян и служащих) после смерти В.И. Ленина. Объявленный 31 января 1924 г. «призыв» продолжался фактически до конца года. За это время в партию было принято 241,6 тыс. рабочих (см. Ленинский призыв. Годичные итоги. Л. 1925, с. 17).

15. Цитируется «Организационный отчёт Центрального Комитета XV съезду ВКП(б), с которым выступал С.В. Косиор. Вторая фраза процитирована в письме Раковского не совсем точно. В докладе она дана так: «Колоссально выросла за два года организационная партийная работа» (см. Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отч. Т. I. М. 1961, с. 113, 115).

16. Автор цитирует корреспонденцию о положении изобретательства в бумагоделательной промышленности — «Об англичанах, о наших изобретателях, совдураках и проходимцах» (Правда, 11.IV.1928).

17. Громким был процесс над «вредителями» в угольной промышленности — «Шахтинское дело» (Москва, 18 мая — 5 июля 1928 г.). Перед этим завершилось рассмотрение в ЦКК дела о «смоленском гнойнике»: исключение из партии, отдача под суд и т.п. (см. Правда, 12, 16.V.1928).

 

Метки: ,

Два слова о Дзержинском


И. Врачев

Письмо в редакцию журнала «Вопросы истории»
И. Я. Врачев, ветеран Февральской и Октябрьской революций

Мне довелось быть делегатом X съезда РКП(б) в марте 1921 года. Как известно, на нем столкнулись мнения фракций, возникших в ходе предсъездовской дискуссии; о роли профсоюзов при Советской власти: сторонники Л.Д. Троцкого, группа «демократического централизма», «рабочая оппозиция» и сторонники «платформы 10-ти» во главе с В. И. Лениным (Артем (Ф. А. Сергеев), Г. Е. Зиновьев, М. И. Калинин, Л. Б. Каменев, С. А. Лозовский, Г. И. Петровский, Я. Э. Рудзутак, И. В. Сталин, М. П. Томский). С докладом о профессиональных союзах и их роли в хозяйственной жизни страны выступал на съезде Г. Е. Зиновьев; содоклады делали Л. Д. Троцкий и один из лидеров «рабочей оппозиции», А. Г. Шляпников. Съезд принял резолюцию «О роли и задачах профсоюзов» с ленинским их определением как воспитательной и обучающей организации, школы управления и хозяйствования, школы коммунизма [1].

В один из первых дней съезда по окончании вечернего заседания я (в ту пору помощник командующего Кавказской трудовой армией по политической части) был приглашен товарищами по партии на квартиру члена коллегии Наркомпути и члена ЦК партии Л. П. Серебрякова. Леонид Петрович жил тогда в Кремле, на втором этаже небольшого дома у Троицких ворот (позднее в этой квартире поселился Сталин). Там собрались тогдашние сторонники тезисов Троцкого по вопросу о роли профсоюзов: член ЦК партии и секретарь ВЦСПС А. А. Андреев, председатель ВЧК и кандидат в члены Оргбюро ЦК партии Ф. Э. Дзержинский, кандидат в члены ЦК партии и заместитель председателя ВСНХ И. Т. Смилга, секретарь Московского комитета партии В. Н. Яковлева, заместитель начальника Политуправления Реввоенсовета В. И. Соловьев, заместитель наркомфина А. О. Альский и еще несколько человек, фамилии которых помню нетвердо. Троцкого в Москве в то время не было: он как председатель Реввоенсовета Республики был занят делами, связанными с подавлением контрреволюционного мятежа в Кронштадте.

Состоялось фракционное совещание сторонников взглядов Троцкого на профсоюзы. Председательствовала Яковлева. Совещание было созвано для обсуждения кандидатур в члены ЦК партии с тем, чтобы рекомендовать их затем съезду. Данное фракционное совещание сторонников Троцкого было единственным. На протяжении девяти дней работы съезда мы больше не собирались, а после возвращения Троцкого с Кронштадтского фронта он вообще не рекомендовал нам собираться, поскольку считал необходимым в порядке партийной дисциплины подчиниться мнению большинства. Никто из сторонников Троцкого по этому вопросу никаких указаний или советов насчет голосования на съезде не получал. Я, например, при поименном голосовании вносившихся Лениным резолюций о единстве партии и о синдикалистском и анархистском уклоне голосовал за обе эти резолюции.

Позднее, с трибуны XIII конференции РКП(б) в январе 1924 г., я рассказал делегатам об этом совещании, однако, дав раньше партийное слово молчать, не счел возможным упомянуть лишь об одном эпизоде, который врезался мне в память и о котором считаю целесообразным поведать теперь по сохранившейся у меня записи.

После того, как среди других была названа кандидатура Дзержинского в члены ЦК, Феликс Эдмундович попросил слова и выступил очень взволнованно: «Товарищи, вы называете мою кандидатуру в члены ЦК, вероятно, имея в виду, что я буду продолжать работу в качестве председателя ВЧК. А я не хочу, а главное — не смогу там больше работать. Вы знаете, моя рука никогда не дрожала, когда я направлял карающий меч на головы наших классовых врагов. Но теперь наша революция вступила в трагический период, во время которого приходится карать не только классовых врагов, а и трудящихся — рабочих и крестьян — в Кронштадте, в Тамбовской губернии и в других местах. Вы знаете, товарищи, что я не щадил своей жизни в революционной борьбе, боролся за лучшую долю рабочих и крестьян. А теперь и их приходится репрессировать. Но я не могу, поймите, не могу! Очень прошу снять мою кандидатуру».

Это выступление ошеломило присутствующих. Наступило молчание. Его нарушила Яковлева. Она сказала: «Давайте условимся: никто не должен узнать о том, что мы услышали от Феликса Эдмундовича. Сохраним его откровение в тайне». Мы согласились с Варварой Николаевной. А она, обращаясь к Дзержинскому, напомнила, что, намечая кандидатуры в члены ЦК партии, товарищи по партии вовсе не предрешают вопроса о будущей их работе. Затем Серебряков сказал Дзержинскому, что его кандидатура в члены ЦК все равно будет баллотироваться: «Если мы Вас не выдвинем, выдвинет Ленин. А о будущей Вашей работе Вам, Феликс Эдмундович, лучше переговорить откровенно с Владимиром Ильичем».

Вот такой имел место эпизод. Добавлю в связи с вышедшими теперь в свет работами, что после подавления Кронштадтского мятежа Дзержинский отдал распоряжение об освобождении из мест заключения всех рабочих и крестьян вне зависимости от степени их виновности [2]. Так действовала в те годы ВЧК.

Опубликовано в журнале «Вопросы истории». № 4, 1989. – С. 181-182.
OCR: Владимир Шурыгин

1. См.: КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и Пленумов ЦК. Т. 1, с. 226-242; Л е н и н В. И. Полн. собр. соч. Т. 42, с. 203. 2. См. Кронштадт был трагедией. Юность, 1988, № 11.

 

Метки: ,

Срам имут и мертвые, и живые, и Россия…


Владимир Богомолов

Очернение с целью “изничтожения проклятого тоталитарного прошлого” Отечественной войны и десятков миллионов ее живых и мертвых участников как явление отчетливо обозначилось еще в 1992 году. Люди, пришедшие перед тем к власти, убежденные в необходимости вместе с семью десятилетиями истории Советского Союза опрокинуть в выгребную яму и величайшую в многовековой жизни России трагедию — Отечественную войну, стали открыто инициировать, спонсировать и финансировать фальсификацию событий и очернение не только сталинского режима, системы и ее руководящих функционеров, но и рядовых участников войны — солдат, сержантов и офицеров.

Тогда меня особенно впечатлили выпущенные государственным издательством “Русская книга” два “документальных” сборника, содержащие откровенные передержки, фальсификацию и прямые подлоги. В прошлом году в этом издательстве у меня выходил однотомник, я общался там с людьми, и они мне подтвердили, что выпуск обеих клеветнических книг считался “правительственным заданием”, для них были выделены лучшая бумага и лучший переплетный материал, и курировал эти издания один из трех наиболее близких в то время к Б. Н. Ельцину высокопоставленных функционеров.

Еще в начале 1993 года мне стало известно, что издание в России книг перебежчика В.Б. Резуна (“Суворова”) также инициируется и частично спонсируется (выделение бумаги по низким ценам) “сверху”. Примечательно, что решительная критика и разоблачение этих фальшивок исходили от иностранных исследователей; на Западе появились десятки статей, затем уличение В. Резуна во лжи, передержках и подлогах продолжилось и в книгах, опубликованных за рубежом, у нас же все ограничилось несколькими статьями, и когда два года назад я спросил одного полковника, доктора исторических наук, почему бы российским ученым не издать сборник материалов, опровергающих пасквильные утверждения В. Резуна, он мне сказал: “Такой книги у нас не будет. Неужели вы не понимаете, что за изданием книг Суворова стоит правящий режим, что это насаждение нужной находящимся у власти идеологии?” Как мне удалось установить, заявление этого человека соответствовало истине, и хотя проведенные экспертизы (компьютерный лингвистический анализ) засвидетельствовали, что у книг В. Резуна “разные группы авторов” и основное назначение этих изданий — переложить ответственность за гитлеровскую агрессию в июне 1941 года на Советский Союз и внедрить в сознание молодежи виновность СССР и прежде всего русских в развязывании войны, унесшей жизни двадцати семи миллионов только наших соотечественников, эти клеветнические публикации по-прежнему поддерживаются находящимися у власти в определенных политико-идеологических целях.

В предлагаемых вниманию читателей главах из моей одноименной новой книги рассматриваются роман Г. Владимова “Генерал и его армия” (журнал “Знамя”, 1995, №№ 4 и 5) и его статья “Новое следствие, приговор старый” (там же, № 8).

О гуманном набожном Гудериане

В романе Г. Владимова из всех персонажей с наибольшей любовью и уважением, точнее, пиететом изображен немецкий генерал Гейнц Гудериан. Вот он, истинный отец-командир, “гений и душа блицкрига”, ночью в заснеженной лощине, вблизи передовой, обращается с короткой речью и беседует с боготворящими его солдатами, для них он идол, и, естественно, даже рядовые обращаются к нему на “ты”: “Прикажи атаковать, Гейнц!.. Десять русских покойников я тебе обещаю!..”

Вот он, нежный любящий супруг, уже в Ясной Поляне в кабинете Льва Толстого, сидя за столом великого писателя, пишет проникновенное письмо любимой жене Маргарите, а затем читает роман “Война и мир”, проявляя при этом в мыслях удивительно высокий интеллектуальный и нравственный уровень, и, растроганный, умиляется поступку “графинечки” Ростовой, приказавшей при эвакуации из Москвы “выбросить все фамильное добро и отдать подводы раненым офицерам”.

А вот и совсем другая краска: смело и независимо, как с подчиненным, он говорит по телефону с командующим группой армий “Центр” генерал-фельдмаршалом фон Боком, “прерывает дерзко вышестоящего” и, “не дослушав, кладет трубку”. Он такой, он может, он и самому фюреру, если надо, правдой-маткой по сусалам врежет, к тому же набожен и чист не только телом, но и душою, помыслы его возвышенны и даже, дописывая боевой приказ, он произносит вслух: “Да поможет мне Бог”.

На двенадцати журнальных страницах воссоздан образ — замечу, самый цельный из всех в романе — мудрого, гуманного, высоконравственного человека, правда, в мыслях и самооценках не страдающего скромностью, впрочем, возможно, это сделано для большей жизненной достоверности персонажа. Неудивительно, что литературные критики из тусовочной группировки захлебывались от восторга, усмотрев в образе Гудериана одну из составляющих “нового видения войны” — мол, в Совдепии, при коммунистах, целых полвека гитлеровских генералов мазали исключительно черной краской, а они, оказывается, были славными, благородными, замечательными людьми, не менее культурными, воспитанными и милыми, чем, например, Шелленберг, Гиммлер, Борман, Мюллер, Кальтенбруннер в “Семнадцати мгновениях весны”, сериале, положившем начало эстетизации нацистской формы и нацистской символики в СССР, в том числе и в России.

Возникает Гудериан и в статье Г. Владимова “Новое следствие, приговор старый” (“Знамя”, 1994, № 8), причем личность этого “могущественного человека” оказывается здесь еще более многогранной. Автор высказывает сожаление, что Гудериан не встретился и не взял себе в союзники… генерала-перебежчика А. А. Власова. Оказывается, “у Гудериана была своя идея: как вывести Германию из войны… предполагалось открыть фронты американцам, англичанам и французам и все немецкие силы перебросить на Восточный фронт… Если уже была оговорена демаркационная линия, то силы коалиции, не встречая сопротивления, дошли бы до нее и остановились — давши Германии, оперативный простор для войны уже на одном лишь фронте!”

Вот как славненько было придумано, и о нас ведь не забыли! Гудериан во главе гитлеровского вермахта и генерал Власов с дивизиями РОА при невмешательстве США, Англии и Франции объединенными силами навалились бы на Россию — сколько бы еще унтерменшей, гомо советикус, этих восточных недочеловеков положили бы в землю!.. Минутку — а фюрер где же? Его куда дели? По убеждению Г. Владимова, Гудериан должен был и мог бы сказать своему вождю: “А вы, мой фюрер, предстанете перед международным трибуналом”. Вот, оказывается, где собака была зарыта — “душа и гений блицкрига”, носитель “прусских традиций” ко всему прочему был еще и антигитлеровцем, антифашистом и в Ставке фюрера находился, судя по статье, на задании — чтобы, улучив момент, схватить шефа и водворить его на скамью подсудимых.

Кто же он был, Гейнц Гудериан,- в жизни, а не сочинительстве? Обратимся к фактам его биографии, которые остались за пределами романа и статьи Г. Владимова…

В ночь на 21 июля 1944 года, едва оправясь от покушения, Гитлер назначает “верноподданнейшего Гейнца” начальником генерального штаба сухопутных войск (ОКХ). В приказе по случаю вступления в должность Гудериан, очевидно, в силу своих “антифашистских” убеждений, писал: “Каждый офицер генерального штаба должен быть еще и национал-социалистским руководителем. И не только из-за знания тактики и стратегии, но и в силу своего отношения к политическим вопросам и активного участия в политическом воспитании молодых командиров в соответствии с принципами фюрера”. Спустя трое суток — 24 июля — с благословения Гудериана в немецком вермахте, в основном беспартийном, воинское отдание чести было заменено нацистским приветствием с выбрасыванием руки — “Хайль Гитлер!”. Весной предшественник Гудериана Цейтцлер и другие генералы отговорили фюрера от этого нововведения.

Одновременно Гитлер в знак особого доверия назначил Гудериана вместе с генерал-фельдмаршалами Кейтелем и Рундштедтом, как наиболее преданных ему людей, членами “суда чести”, учрежденного Гитлером “для изгнания негодяев из армии”. Уволенные генералы и офицеры автоматически пропускались через “народный” трибунал не менее фанатичного сатрапа Фрейслера и так же автоматически приговаривались к смертной казни; как правило, она осуществлялась двумя придуманными лично фюрером способами повешения: на рояльных струнах — “для замедленного удушения” жертвы или “как на бойне” — крюком под челюсть.

В своих мемуарах Гудериан вскользь упоминает о своем участии в “суде чести”, сделав оговорку о своей якобы пассивности, однако быть пассивным там было невозможно: заседания судов “чести” и “народного”, так же как и сам процесс казни, снимались кинооператорами, и сюжеты эти по ночам показывались Гитлеру в его Ставке “Вольфшанце”. Видевшие эту хронику немцы свидетельствуют — и Гудериан, и Рундштедт, и Кейтель со злобными лицами буквально “выпрыгивали из своих мундиров”, демонстрируя под объективами кинокамер свою ненависть к противникам фюрера, хотя “судили” они в большинстве своем невиновных и непричастных к заговору людей, многих из которых Гудериан знал по четыре десятилетия и больше — еще по совместному обучению в кадетских корпусах в Карлсруэ и в Гросс-Лихтерфельде под Берлином. Всего через “суд чести” было отправлено на казнь 56 немецких генералов и свыше 700 офицеров; еще 39 генералов в преддверии “суда чести” покончили жизнь самоубийством, а 43 погибли при различных “несчастных случаях” и таким образом тоже уклонились от позорной смерти.

Будучи начальником генштаба ОКХ, Гудериан с 1 августа по 2 октября 1944 года руководил подавлением Варшавского восстания, координировал действия эсэсовских частей Бах-Зеленского и соединений 9-й армии; выполняя директивное распоряжение — “…расстреливать всех поляков в Варшаве, независимо от возраста и пола… Пленных не брать… Варшаву сровнять с землей…”, — давал конкретные указания о нанесении бомбовых ударов по кварталам города, занятым восставшими, и деловые рекомендации, как выдавливать повстанцев из зданий — выжигать огнеметами. При подавлении восстания погибло 200 000 поляков, а Варшава была превращена в руины. Активное участие вермахта в этой чудовищной карательной акции зафиксировано и в сотнях немецких документов, в частности, в широко известном приказе командующего 9-й армией, поздравившего с победой 3.10.44 г. от себя и от имени командующего группой армий “Центр” “всех солдат сухопутных сил, войска СС, авиации, полиции и всех других, кто с оружием в руках участвовал в подавлении восстания”.

В бытность начальником генштаба ОКХ Гудериан по поручению Гитлера координировал с рейхсфюрером СС Гиммлером и его штабом карательные действия не только в Польше, но и в других странах, и наверняка, если бы ему после войны это вчинили, он бы сказал: “Я это делал не по собственной инициативе, а выполняя должностные обязанности, точно так же, как этим занимались и мои предшественники генералы Гальдер и Цейтцлер, да и другие высшие чины вермахта — Кейтель, Йодль, Варлимонт…”

Поскольку Г. Владимов в своей статье высказывает недоверие к советским источникам и архивам, сообщаю, что все приведенные выше факты взяты исключительно из западных, “чистых” изданий (в частности, из книг: F. Schlabrendorff. Offiziere gegen Hitler. Zurich,1951; P. Carell. Unternehmen Barbarossa. Frankfurt a/M., 1963; I. Fest. Hitler. Verlag Utstein. GmbH, Frankfurt a/M. — Berlin — Wien, 1973).

В своем интервью (“Вечерняя Москва”, 21.03.95) Г. Владимов уверяет, что, работая над образом Гудериана, он изучил “все, что написано о нем”; совершенно непонятно, почему же он не заметил, а точнее, в упор проигнорировал все изложенные выше факты и свидетельства, большая часть которых взята из книг, впервые опубликованных в Западной Германии, где проживает писатель. И советские, и немецкие документы неопровержимо подтверждают, что из всех вторгшихся на нашу территорию немецких армий самый кровавый и разбойный след в 1941 году оставили: 6-я общевойсковая генерал-фельдмаршала фон Рейхенау, а из танковых — 2-я генерала Гудериана.

Вернемся, однако, в начало декабря 1941 года, когда командный пункт Гудериана действительно находился в Ясной Поляне. Следы пребывания генерала и его подчиненных в музее-усадьбе вскоре получили мировую огласку и позднее попали в материалы Нюрнбергского процесса (документ 51/2): “В течение полутора месяцев немцы оккупировали всемирно известную Ясную Поляну… Этот православный памятник русской культуры нацистские вандалы разгромили, изгадили и, наконец, подожгли. Могила великого писателя была осквернена оккупантами. Неповторимые реликвии, связанные с жизнью и творчеством Льва Толстого, — редчайшие рукописи, книги, картины — были либо разорваны немецкой военщиной, либо выброшены и уничтожены…”

(Под “изгадили” подразумевалось устройство в помещениях музея-усадьбы конюшни для обозных лошадей, а под осквернением могилы Толстого имелось в виду сооружение там нужника солдатами полка “Великая Германия”. Когда сотрудницы музея притащили немецкому офицеру дрова, чтобы он не топил печку книгами и личной мебелью писателя, он им сказал: “Дрова нам не нужны, мы сожжем все, что связано с именем вашего Толстого”).

Нет, это не “большевистская агитка” — на советской территории вандализм гитлеровцев впервые засветился именно в Ясной Поляне, они там так чудовищно наследили, что на другой день после освобождения туда привезли иностранных журналистов, приехали кинооператоры и фотокорреспонденты — их снимки появились в газетах многих стран мира. О личном “гуманизме” Гудериана той морозной зимой впечатляюще свидетельствуют такие, к примеру, пункты из приказа, доводимого за его подписью частям 2-й танковой армии в ночь на 22 декабря:

“…5. У военнопленных и местных жителей беспощадно отбирать зимнюю одежду.
6. Все оставляемые населенные пункты сжигать”.

О личном “гуманизме” Гудериана свидетельствует и его приказ “Пленных не брать!”, которому немцами впоследствии давалось такое прагматическое “оправдание”: танкисты “железного Гейнца” рвались вперед, они делали иногда по 60-80 километров в сутки, и у них не было ни времени, ни людей для того, чтобы собирать и охранять пленных.

В листовке, распространяемой в те месяцы ротами пропаганды 24-го, 46-го и 47-го танковых корпусов группы Гудериана, геббельсовской листовки, получившей известность по набранному крупным шрифтом лозунгу “Бей жида-политрука, рожа просит кирпича!”, сообщалось: “Все командиры и бойцы Красной Армии, которые перейдут к нам, будут хорошо приняты и по окончании войны отпущены на родину”; однако, когда советские военнослужащие попадали в плен к танкистам Гудериана, их расстреливали. И об этом самом карателе и палаче Г. Владимов в своей статье умиленно пишет: “как христианин он не мог поднять руку на безоружного” (?!).

Должен огорчить литературных критиков, пришедших в восторг от “авторских находок” и “замечательной психологической точности” в изображении беседы Гудериана со старым царским генералом в Орле и его телефонного разговора с фон Боком, — оба эти эпизода, как, впрочем, и овраг, куда съехал командирский танк генерала, и “незамерзающий глизантин”, и многие другие детали — все это заимствовано из мемуаров самого Гудериана (“Воспоминания солдата”. М., 1954, стр. 239, 248 и др.). А вот чтения “Войны и мира” в мемуарах при всем старании обнаружить не удастся — это придумано Владимовым для утепления и гуманизации, для еще большей апологетики гитлеровского генерала. Кстати, фамилия Толстого упоминается в пятисотстраничных воспоминаниях мимоходом только в одной фразе: “Свой передовой командный пункт мы организовали в Ясной Поляне, бывшем поместье графа Толстого” (стр. 245), — в реальной жизни, а не в сочинительстве носитель прусских традиций и нацистских убеждений даже не заметил, что Лев Николаевич был не только графом, но и великим русским писателем.

Германия, как и Россия, — страна идолопоклонников, и Гудериан для немцев, быть может, лучшая кандидатура в национальные божки — в отличие от большинства главных гитлеровских военных преступников он избежал суда. В конце войны, переехав тайком из Германии в Австрию, он сдался американцам. По их просьбе или заданию, находясь три года в заключении в Нюрнбергской тюрьме и в лагере, он написал несколько разработок, обобщающих опыт действий танковых соединений во Второй мировой войне и прежде всего в России, ему были созданы особые условия и доставлялись все потребные документы.

Несмотря на то, что не только Советским Союзом, но и Польшей, и Францией были переданы целые тома юридических доказательств военных преступлений Гудериана, он, как и обещали ему американцы, в июне 1948 года был освобожден — 17 числа этого месяца ему исполнилось 60 лет, другим мотивом была тяжелая болезнь сердца, что тоже соответствовало действительности. Однако главным явились политические соображения: был самый разгар “холодной войны”, и западные союзники начали сокращать тюремные сроки немецким военным преступникам, а некоторых просто выпускать на свободу.

Гудериан прожил после войны девять лет, но ни в своих воспоминаниях, ни в статьях, ни в своих выступлениях в высших военных учебных заведениях США, куда его неоднократно приглашали, он ни разу ни словом не осудил захватнические цели агрессивных войн Гитлера, в которых активно участвовал. Он лишь сожалел о том, что время для их осуществления не всегда выбиралось точно, так, например, если бы не события в Югославии, на Советский Союз следовало бы напасть не 22 июня, а 15 мая 1941 года, как первоначально планировалось,- тогда блицкриг был бы успешно завершен до осенней распутицы и небывало морозной зимы. Согласно планам германского командования Москва должна была пасть в середине августа 1941 года, а в сентябре немцы собирались достичь Урала. И еще спустя годы Гудериан сетовал на некомпетентное вмешательство фюрера — если бы не Гитлер, то с Советским Союзом было бы покончено через 3-4 месяца после начала войны.

Агрессивные человеконенавистнические идеи Гитлера об установлении мирового господства и порабощения других народов являлись для Г. Гудериана, как для представителя старого прусского генералитета, близкими и желанными. Об этом ясно сказал на Нюрнбергском процессе генерал-фельдмаршал К. Рундштедт: “Национал-социалистские идеи были идеями, заимствованными от старых прусских времен, и были давно нам известны и без национал-социалистов”. Используя немецкое определение Гудериана как “гения и души блицкрига” и всячески апологетируя генерала, Г. Владимов старательно умалчивает, что целью этого самого блицкрига было завоевание жизненного пространства на Востоке — присоединение к Германии российской территории как минимум до Урала, захват Белоруссии, Украины и Кавказа, включая бакинские нефтяные промыслы, и превращение на завоеванной территории десятков миллионов населения в дешевую рабочую силу.
«Освободитель России» генерал А. А. Власов

В своей статье Г. Владимов высказывает сожаление, что пользующиеся его явными симпатиями генералы Гудериан и Власов не встретились и не объединились для того, чтобы при невмешательстве западных союзников вместе ударить по России. При этом писатель не замечает или игнорирует истинное — жалкое и унизительное — положение перешедшего к противнику Власова, игнорирует недоверие и неуважение к нему со стороны немцев. С самого начала и до конца генерала-перебежчика курировали спецслужбы и СС, в частности, к нему были приставлены младшие офицеры германской разведки: В. фон Штрик-Штрикфельд и С. Фрёлих, оба из прибалтийских немцев и оба — впоследствии — авторы книг о Власове; последний после двух с половиной лет общения характеризовал своего подопечного следующей фразой: “Власов получил такое воспитание, что его второй натурой стала постоянная мимикрия: думать одно, говорить другое, а делать что-то третье”.

Возглавлявший “восточные добровольческие формирования” генерал Кёстринг, бывший военный атташе Германии в России, настоятельно предостерегавший в 1941 году Гитлера от недооценки военного потенциала Советского Союза и от нападения на нашу страну, человек, считавшийся в абвере лучшим аналитиком и специалистом по России, осенью 1942 года, по указанию Кейтеля и адмирала Канариса, встречался с Власовым и после трехчасовой беседы с ним заявил: “Это весьма неприятный, лицемерно-лживый, неприемлемый для нас человек. Любое сотрудничество с ним представляется бессмысленным”. В официальном заключении Кёстринг указал: “И даже если нам когда-нибудь пришлось бы хвататься за какую-то фигуру из русских в качестве лидера, мы нашли бы другого”. Человек дела и твердых убеждений, Кёстринг категорически отказался в дальнейшем от встреч и разговоров с Власовым, и, возможно, его заключение во многом определило отношение вермахта и самого фюрера к перебежчику.

Генерал-фельдмаршал Кейтель на допросе по делу Власова и РОА показал: “Гиммлеру удалось получить разрешение фюрера на создание русской армии, но Гитлер и тогда решительно отказался принять Власова. Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС”.

Достойная компания!.. “Освободитель” России, курируемый эсэсовцами!..

Г. Владимов пишет, что для Власова “…высшим достижением явилась встреча с рейхсфюрером СС Гиммлером…”. Не знаю, как могли быть “достижением”, да еще “высшим”, встречи и разговоры с человеком, под руководством которого в лагерях военнопленных и концлагерях было уничтожено свыше десяти миллионов человек, но у Г. Владимова, очевидно, иные критерии. Гиммлер вспоминал о Власове и впервые встретился с ним спустя 26 месяцев после его перехода к немцам, в начале сентября 1944 года, когда Германия оказалась на пороге поражения. Позже он не раз предлагал фюреру принять Власова, на что Гитлер однозначно отвечал: “Он предал Сталина, предаст и нас!”, “Этот прохвост предал Сталина, он предаст и меня!” Об унизительном отношении к Власову говорит и такая деталь: в документах немецкого командования, в том числе и поступавших к Власову, его воинство до ноября 1944 года называлось “туземными частями”.

Г. Владимову, завороженному своими нескрываемыми симпатиями и привязанностями к Гудериану и Власову, будто и невдомек, что об альянсе между ними не могло быть и речи. Для воспитанника двух кадетских корпусов, истинного носителя прусских традиций и тевтонского духа, потомственного военного, в течение сорока трех лет с гордостью носившего кадетский, офицерский, а затем и генеральский мундиры, Власов был всего лишь преступившим присягу перебежчиком, клятвопреступником, и по одному тому “гений и душа блицкрига” с ним не только встречаться и разговаривать бы не стал, он бы с ним, извините, в один штабной туалет никогда бы не зашел, а в полевых условиях — на одном километре бы не присел.

Трагедия 2-й ударной армии, которой с 16 апреля 1942 года в течение двух с половиной месяцев командовал генерал Власов, — одна из многих массовых трагедий Отечественной войны. Насчитывавшая более 30 тысяч человек, окруженная в весеннюю распутицу в лесах и болотах вдвое превосходившими силами противника, испытывая катастрофическую нехватку боеприпасов и продуктов, не имея при этом достаточного авиационного прикрытия, армия держалась и вела ожесточенные бои. О мужестве, выносливости и стойкости этих людей свидетельствует хотя бы такое обстоятельство: в течение нескольких недель продовольственный паек в частях состоял из 100, а затем и 50 граммов сухарей в сутки с добавлением молодой листвы и березового сока и — когда гибли лошади — крохотных кусочков конины.

В военных архивах я отыскал и внимательно изучил 89 объяснений, рапортов и показаний бойцов и командиров — от рядовых роты охраны и штабных шоферов до полковников и генералов. Из анализа всех материалов становится несомненным, что последнюю, роковую для него неделю Власов находился в состоянии полной прострации. Причиной этого, полагаю, явилось то, что, когда на Военном совете армии было оглашено предложение немцев окруженным частям капитулировать, Власов тотчас сослался на недомогание и, предложив: “Решайте без меня!” — ушел и не показывался до утра следующего дня. Военный совет отклонил капитуляцию без обсуждения, а Власов вскоре наверняка осознал, что этими тремя слова он не просто сломал себе карьеру, но фактически подписал смертный приговор.

Задействованная у нас в отношении Власова формулировка — “добровольно сдался в плен к немцам” — является неточной.

Вместе со своей поварихой и сожительницей Марией Вороновой Власов более двух недель прятался в лесах, сторожках, банях и сараях глухих деревушек Оредежского района Ленинградской области. (В своей листовке, имевшей подзаголовок “Открытое письмо” и выделенную жирным шрифтом фразу “Меня ничем не обидела советская власть”, Власов писал: “Я пробился сквозь окружение в лес и около месяца скрывался в лесу и болотах”.)

Что он думал, чувствовал и решал в эти недели?..

Когда я муссировал компетенцию по этому короткому периоду жизни генерала — 17 суток, — мне не раз приходило в голову, что у него было то же самое состояние и пронзительное нереальное желание, какое многажды, пусть скоротечно, посещало на войне и меня — в бытность рядовым, командиром отделения, помкомвзвода и, наконец, взводным — в трудные экстремальные минуты, в частности, во время бомбежек и артиллерийских обстрелов, когда разрывы ложатся рядом и ты стремишься вжаться в подбрустверную нишу, а за неимением ее — врасти в дно окопа, и мысль одна: “Мамочка, дорогая, роди меня обратно!”

На что мог надеяться Власов, обладавший незаурядной внешностью и ростом 196 сантиметров, к тому же знавший, что его ищут и наши, чтобы уберечь от пленения, и немцы, контролировавшие радиоэфир?.. Он прятался от немцев, даже находясь на захваченной ими территории, пока 12 июля в староверческой деревушке Туховежи в момент обмена ручных часов на продукты у местной жительницы его и Воронову не заметил и не задержал деревенский староста, доложивший об этом оказавшемуся там случайно немецкому офицеру. Все факты и документы говорят, что Власов, если бы хотел, мог перейти на сторону немцев на две недели раньше, все имеющиеся материалы свидетельствуют, что по крайней мере эти две недели Власов прятался и скрывался как от своих, так и от немцев, ставших для него своими лишь после пленения.

Власов был человек природного ума, достаточно компетентный в военных вопросах, честолюбивый и потому карьерный, льстивый с вышестоящими и безразличный к подчиненным. Его миновали чудовищные чистки второй половины 30-х годов, когда в Советском Союзе было репрессировано и уничтожено около 40 000 командиров армии и флота. До конца июня 42-го года он пользовался доверием у Сталина, рос в званиях и должностях и, не скрывая, радовался этому. Он гордился, что лицо у него в рябинах, как у Сталина, разговаривал с ним по телефону “ВЧ” в присутствии генералов и штабных офицеров, вытягивался по стойке “смирно” и усиливал природное оканье, убежденный, что вождю это нравится. 12 лет он состоял в партии, во всех анкетах подчеркивал свое батрацкое происхождение, и пока судьба и карьера складывались благополучно — и советская система, и большевизм его вполне устраивали.

В конце июня 42-го года волею судеб он попал под колесо истории и оказался жертвой основного на войне инстинкта — самосохранения. Он скрывался в лесах и деревушках, понимая, что у своих пощады не будет, у немцев же ему уготована жалкая участь заключенного в лагере для военнопленных, а третьего не дано. Однако третье, совсем неожиданное, возникло и показалось тщеславному генералу значительным и достойным.

Образ “освободителя России” и борца против “клики Сталина” за “Новую Россию без большевиков и капиталистов”, как писал Власов в своих листовках, был ему придуман спустя месяц после пленения, уже в августе, немецкими спецслужбами и Отделом пропаганды вермахта по консультации с бывшим советником германского посольства в Москве Г. Хильгером, и Власов с радостью принял и стал исполнять эту роль.

С такой же готовностью захваченный 12 мая 1945 года в районе Брежи (Чехословакия) советскими военнослужащими и доставленный в штаб 25-го танкового корпуса Власов тотчас составил и подписал приказ по РОА, в котором говорилось: “Всем моим солдатам и офицерам, которые верят в меня, ПРИКАЗЫВАЮ немедленно переходить на сторону Красной Армии”. Невольно вспоминается утверждение пробывшего более двух лет рядом с генералом-перебежчиком немецкого офицера С. Фрёлиха о том, что “второй натурой” Власова была “постоянная мимикрия”.

Уже не первое десятилетие, отбросив идеологическую фразеологию, пытаюсь осмыслить и понять поведение и действия генерала Власова в июне-августе 42-го года, стараюсь с позиций общечеловеческой объективности найти хоть какие-то, даже не оправдательные, а всего лишь смягчающие обстоятельства его поступков, но не получается…

На должностях командующих общевойсковыми армиями в Отечественную войну побывали 183 человека, 22 из них погибли, несколько попали в плен, но, кроме Власова, ни один не перешел на службу к немцам.

16 общевойсковых армий попадали в окружение, при этом несколько командующих погибли, трое в последнюю минуту покончили жизнь самоубийством, но ни один не оставил в беде своих подчиненных, а Власов бросил — около 10 000 истощенных, опухших от голода бойцов и командиров 2-й ударной армии с боями прорвались из окружения, однако более 20 000 человек погибли и пропали без вести.

Доставленный после задержания на станцию Сиверская к командующему 18-й немецкой армией генерал-полковнику Линдеману Власов в течение нескольких часов через переводчика излагал все, что он знал о 2-й ударной армии, Волховском и Ленинградском фронтах, сообщал сведения, способствовавшие борьбе с его соотечественниками, в том числе и бывшими его подчиненными. Своей лестью, угодничеством и “жаждой предательства” Власов Линдеману, так же как позднее и генералу Кёстрингу, активно не понравился, вызвал недоверие и, почувствовав это, написал известный реферат — на 12 машинописных страницах изложил свои рекомендации, конкретные советы германскому командованию, как успешнее бороться с той самой Красной Армией, в которой он прослужил 24 года…

Этим общеизвестным действиям Власова нет и не может быть оправдания. В истории России и Отечественной войны Власов был и остается не идейным перебежчиком и не борцом с “кликой Сталина”, а преступившим присягу, уклонившимся в трудную минуту от управления войсками военачальником, бросившим в беде и тем самым предавшим более 30 000 своих подчиненных, большинство из которых заплатили за это жизнями. В некоторых сенсационных публикациях последнего времени РОА стараются выдать за массовое движение, называя поистине фантастические цифры: миллион и даже полтора миллиона военнослужащих; между тем общая численность власовского воинства, включая авиацию и подразделения охраны, как однозначно свидетельствуют немецкие документы, максимально составляла всего лишь около 50 000 человек, из них 37 000 были русские. Полностью же укомплектована и вооружена была только одна дивизия — 600-я пехотная полковника, позднее генерал-майора Буняченко, то есть армию как таковую создать, по сути, не успели.

Попытки спустя полвека после войны реабилитировать и, более того, восславить генерала Власова и выдавать его за “освободителя России” или “спасителя Москвы” столь же нелепы и смехотворны, как и само название РОА — Русская Освободительная Армия. Текст присяги РОА утверждал министр по делам Восточных территорий А. Розенберг, при этом обнаружилось, что в солдатские книжки власовцев по недосмотру попало словосочетание “свободное отечество”. Поскольку военнослужащие РОА давали присягу на верность не только Власову, но и в первую очередь Адольфу Гитлеру, случился скандал, после чего все документы, содержащие эти слова, были тотчас изъяты и уничтожены, а Власову письменно строго указали, что “ни о каком свободном отечестве для русских и украинцев не может быть и речи”. Удостоверения личности не только рядовых, но и офицеров, и генералов, и самого Власова были напечатаны и заполнены по-немецки, что вызывало у власовцев недовольство. Как же курируемые СС и спецслужбами находившиеся на содержании у немцев, не имевшие никакой самостоятельности и права голоса Власов и РОА могли быть освободителями, если целью Германии в войне были захват, порабощение и эксплуатация природных богатств, населения, промышленности и сельскохозяйственных угодий Советского Союза, а отнюдь не мифическое “освобождение”?

За прошедшие после войны годы на Западе только на русском языке опубликовано свыше тридцати книг о Власове и РОА, в большинстве своем содержащих элементы мифологии и — ни малейшего пятнышка на генеральском мундире. Ни в одном из этих изданий нет упоминания о том, что генерал-перебежчик 24 июня 1942 года бросил на произвол судьбы 30 тысяч своих подчиненных, находившихся в окружении без продовольствия и боеприпасов. Ни в одной из этих книг не сообщается, что Верховный Главнокомандующий Русской Освободительной Армии давал присягу на верность не России или русскому народу, а Гитлеру и германскому рейху, и нигде не приводятся достаточно известные слова из показаний генерал-фельдмаршала Кейтеля — утверждение, по сути, определяющее назначение и функции РОА в гитлеровской Германии: “Покровительство Власову оказывали только Гиммлер и СС”.
Генерал и его армия

По сравнению с Гудерианом советские военачальники изображены Г. Владимовым по методу контраста: “Чем ночь темней, тем ярче звезды!”

В главе “Даешь Предславль!” они показаны на двадцати пяти журнальных страницах — Г. К. Жуков, командующий фронтом Н. Ф. Ватутин, Н. С. Хрущев и шесть командующих армиями — они совещаются в поселке Спасо-Песковцы и производят поистине удручающее впечатление скорее не военачальников, а колхозных бригадиров или провинциальных массовиков-затейников. Если Гудериан в романе демонстрирует наряду с набожностью и благородством высокий интеллектуальный уровень, то здесь интересы и темы совсем другие: рассказ о том, как личный повар “выучился готовить гуся с яблоками”, сменяется анекдотом о том, как “чекисты с гепеу” требуют у Рабиновича на строительство социализма припрятанные Сарочкой деньги. Генералы радуются привезенным Хрущевым подаркам — “по бутылке армянского коньяка”, “шоколадному набору”, “календарю с картинками” и “главной в составе подарка” “рубашке без ворота, вышитой украинским орнаментом” (“Гости хрустели пакетами, прикладывали рубахи к груди, Жуков тоже приложил…”).

Прочитав двадцать пять страниц такого изображения, осознаешь, что если Гудериан в представлении Г. Владимова читал “Войну и мир” и более того, мог сопереживать и умиляться поступку “графинечки» Ростовой, то большинство советских военачальников — как они показаны в романе — и чеховскую “Каштанку” не одолели бы, да и читать бы не стали — дворняжка и все, какой тут разговор?

Также немецкий и советские генералы удивительно разнятся по