RSS

Архив метки: Александр II

«Мы, на смерть идущие, вам клянёмся…»


Борис Костин

Иди в огонь за честь отчизны,
За убежденье, за любовь…
Иди и гибни безупречно.
Умрешь не даром: дело прочно,
Когда под ним струится кровь…

Н.А. Некрасов

Утро 15 июня 1862 г. для государева наместника в Царстве Польском генерал-адъютанта Лидерса началось с обычной процедуры туалета. Лидерc любил эти минуты. Глядя на своё изображение в зеркале, он наблюдал за ловкими движениями парикмахера, который, будто садовник, ухаживающий за редкой посадкой, придавал его усам законченно-грозный вид. Возле двери, вытянувшись во фрунт, в безмолвии стояла шеренга денщиков, державших в руках предметы одежды наместника: мундир, голубую ленту с поблёскивавшими орденами, шляпу, шпагу и трость.

Парикмахер давно закончил свой труд, но наместник продолжал оставаться в кресле. Он никак не мог отделаться от мысли, что сегодняшнее утро не принесло желаемого настроения.

Лидерc был человеком неглупым и решительным. И хотя он знал, что государю доносят о его пагубных страстишках к танцовщицам, но в управлении беспокойной российской провинцией он был истинный «слуга царю». Что же касается второй половины крылатой фразы, то здесь Лидерc невольно поморщился; стоявшие в нескольких шагах солдаты были чрезвычайно далеки от его помыслов.

И вот этих-то солдат пытались подбить к бунту офицеры, которым он вчера подписал смертный приговор. Арнгольдт, Сливицкий, Ростковский — словно на телеграфной ленте, в мозгу отпечатались фамилии.

Из переписки А.Н. Лидерса и военного министра Д.А. Милютина

Считаю совершенно необходимым приговор над офицерами 4-го батальона привести в исполнение без всякого смягчения. Крайне нужен пример строгости. Полагал бы исполнить в Новогеоргиевске, чтобы устранить демонстрации[1].

По утрам Лидерc непременно прогуливался по Саксонскому саду, где выпивал один-два стакана минеральной воды, и возвращался в замок к завтраку. Не изменил он привычке и в этот день. Вежливо раскланивался с дамами, с небрежностью повелителя кивал офицерам и штатским. Когда он поравнялся со статуей, изображавшей Клио — покровительницу истории, прогремел выстрел. Лидерс схватился за лицо, по рукам потекла кровь. Раздались крики: — Убили! Убили!

Неизвестный автор сообщал о подробностях покушения.

«Колокол» № 143 от 1 сентября 1862 г.

Этот выстрел был сделан в Саксонском саду в 8 часов утра, в десяти шагах, посреди гуляющей публики, военной и гражданской. Стрелявший хладнокровно продул пистолет, положил его в карман и вышел через кондитерскую из сада. Гулянье продолжалось, никто из публики не тронулся остановить его. Полиция и общее мнение приписывают выстрел русскому, движимому чувством мести за утверждение приговора о расстрелянии, и поэтому правительство, чтобы не показать, что трусит, поторопилось расстрелять приговоренных.

Покушавшимся был подпоручик 15-го пехотного Шлиссельбургского полка Андрей Афанасьевич Потебня. Только ли месть руководила им? Без сомнения, гибель друзей по Комитету русских офицеров в Польше, который он возглавлял, требовала отмщения. Но в то же время этот выстрел был согласованным шагом русских и польских революционеров в ответ на террор властей в Варшаве. Сразу же после покушения Потебня пришел на квартиру другого руководителя Комитета — Ярослава Домбровского и, сильно волнуясь, сказал: «Я всадил ему в башку Арнгольдта и Сливицкого».

Из списка военных политических преступников

№п/п, звание, фамилия:
Подпоручик Потебня Шлиссельбургского полка

В каких преступлениях замешан и где воспитывался:
Согласно информации ген.-адъют. Крыжановского, оказался замешанным в деле Ковальского, подозреваемого в покушении на жизнь графа Лидерса. Этот офицер скрывается и вычеркнут из списков. Воспитан в Константиновском кадетском корпусе[2].

Поднявший руку на одного из высших имперских чиновников и внесённый в черный список, Андрей Потебня был юн, твёрд в убеждениях и полон надежд…

Родился он 19 августа 1838 г. в небольшом хуторке Перекоповцы близ города Ромны, Полтавской губернии. С раннего детства рос в атмосфере постоянной заботы о хлебе насущном. Небольшое жалованье отца, штабс-капитана в отставке, и доходы от имения с пятью душами крепостных вряд ли могли служить источником сытости и праздности. Афанасий Ефимович слыл в округе «добрым барином» и не препятствовал сближению детей, которых, кроме Андрея, было ещё трое, с крестьянами. Среди них прошли первые семь лет его жизни.

В восьмилетнем возрасте мальчик был отдан в Орловский кадетский корпус, но незадолго до конца второго года обучения вынужден прервать учебу и отправиться в сопровождении отца в далекое путешествие в Полоцк. Мог ли предположить Афанасий Ефимович, что к переводу его сына в Полоцкий кадетский корпус приложил руку сам Николай I? Точнее, Потебня-младший оказался лишь одной из песчинок, сорванных с места волей государя, узнавшего о нарушении национального равновесия в корпусах и о недостаточном усердии, с которым воплощается его идея о русификации юных дворян из западных губерний Российской империи.

Из «Наставления для образования воспитанников военно-учебных заведений»

Христианин, верноподданный, русский, добрый сын, надежный товарищ, скромный и образованный юноша, исполнительный, терпеливый и расторопный офицер — вот качества, с которыми воспитанник военно-учебных заведений должен переходить со школьной скамьи в ряды императорских армий, с чистым желанием отплатить государю за его благодеяния честной службой, честной жизнью и честной смертью[3].

Среди воспитанников Полоцкого кадетского корпуса выходцы из богатых семейств составляли лишь малую часть. Большинство кадетов только по документам считались потомственными дворянами. В 1840 г. в корпус были приняты первые малолетние шляхтичи, а ко времени появления в нём Потебни поляки составляли почти одну треть. Именно незнатность происхождения сблизила кадетов различных национальностей.

Об Андрее Потебне в корпусе сложилось мнение, что он честен и прям, пытается дойти до всего сам, не предаст товарища, готов постоять за себя и за других, твёрдо отличает правду от лжи, ненавидит подлиз и шпионов, в меру набожен. Очевидно, потому к нему тянулись те, кто хотел обрести уверенность в себе, нуждался в защите от тирании старших.

Как несомненно одаренный человек, Потебня своим образованием, умением разбираться в людях и явлениях обязан был только самому себе. Казарменная обстановка вряд ли способствовала его нравственному и духовному развитию. Во многом компенсировали этот вакуум произведения Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Белинского, Мицкевича, проникавшие в корпус контрабандой и зачитывавшиеся до дыр.

Потебня и его друзья взрослели, но сложившееся в роте братство по духу не смогли разрушить ни ябедники, ни подзатыльники и розги, ни карцер. И неспроста, наверное, товарищи Потебни Мельхиор Чижик, Иоаким Обезерский, Александр Снежко-Блоцкий, Владимир Галлер стали видными борцами за свободу. От них Андрей узнал, как звучит надпись на знамени польских повстанцев, они помогли ему выучить польский язык.

В июле 1854 г. после успешной сдачи выпускных экзаменов А. Потебня в числе сорока трёх кадетов направляется в Петербург, в Дворянский полк для завершения образования. И хотя полковой распорядок дня до мелочей размерял день «от полудни и после», но в нём, к удовольствию юноши, нашлось место и для прогулок по городу.

Всякий раз Андрей ловил себя на мысли, что более всего его тянет на Сенатскую площадь. Живое слово, которое, как известно, и калёным железом не выжжешь, проникало через корпусные стены. Пламенные, страстные, призывные стихи поэтов-декабристов, рассказы о восстании 14 декабря находили отклик в молодых сердцах.

Дворянский полк располагал прекрасно подготовленными и прогрессивно настроенными педагогами. Немалая заслуга в воспитании у будущих офицеров чувства любви к Отечеству, к народу принадлежит Петру Лавровичу Лаврову, преподававшему математику. Зарождавшиеся у него мысли «о сознательном участии молодёжи в общественной жизни, о неоплатном долге» перед простыми людьми во многом предопределили путь кадетов Дворянского полка (в 1856 г. он был переименован в Константиновский кадетский корпус). Среди тех, кто учился здесь вместе с Андреем Потебней, мы находим имена Ярослава Домбровского, Зыгмунта Падлевского, Павла Огородникова, Петра Краснопевцева.

Согласно распределению, восемнадцатилетний прапорщик Андрей Потебня направлялся в Шлиссельбургский пехотный полк, квартировавший в Царстве Польском.

Судьба польского национально-освободительного движения была сложной, противоречивой, полной драматических событий. От восстания Костюшко до создания тайных патриотических организаций начала XIX в., так называемых «национальных масонов», близких к декабристам и поддерживавших их идею братской конфедерации славянских народов; от «консервативной революции» 1831 г., в которой откровенное предательство аристократической партии привело к кровавой развязке, до создания Демократического общества — центра прогрессивной части эмиграции; от вооружённых восстаний 1846 и 1848 гг. в Кракове и Познани до постепенной консолидации сил для нового наступления — таковы наиболее важные исторические вехи на пути освобождения Польши. Время приезда Потебни в полк совпало с началом нового пробуждения страны к политической жизни.

Новичка встретил офицерский коллектив, жизнь которого между разводами, смотрами, учениями была заполнена кутежами, игрой в карты и весёлыми похождениями. Но среди этой компании выделялись молодые люди, тяготившиеся присутствием на батальонных и полковых вечеринках. Потебня быстро сошелся с ними. Собирались на квартирах, читали стихи, говорили о необходимости перемен, об облегчении участи солдат. Идеи освобождения легко воспринимались армейской молодежью, чьё происхождение и образ жизни были сходными с разночинскими. В умах офицеров незримо зрел бунт, и репрессивные меры начальства здесь были бессильны. За молодые сердца успешно сражался герценовский «Колокол». Для Потебни он служил не только важнейшим источником информации, но и побуждал к глубоким размышлениям. На его страницах он находил многие ответы на волновавшие вопросы.

Случилось так, что Потебне на время пришлось оставить Польшу. В ноябре 1858 г. он был направлен в Царскосельскую стрелковую школу, где в течение года проходили усовершенствование пехотные офицеры. Перевод этот Андрей встретил с радостью — из Петербурга шли вести об офицерских кружках, в которых наверняка были и его друзья по кадетскому корпусу. Он отправлялся в столицу с багажом двухлетней армейской службы, с намерением сблизиться с передовыми людьми России. И это ему удалось.

У каждого человека есть периоды, оставляющие значительный след в жизни. Для Потебни поворотным стал год учёбы в Царском Селе. В Петербурге на молодого офицера обрушился поток печатных изданий: правительственных, коммерческих, литературных. Но он уже обладал достаточным опытом и остановил свой выбор на «Современнике», в котором сотрудничали Н.Г. Чернышевский и Н.А. Добролюбов, воспитавшие подцензурными статьями целое поколение настоящих революционеров, остроумном сатирическом журнале «Искра» и «Военном сборнике», выступавшем против крепостнических порядков в армии.

Как и рассчитывал Потебня, в столице оказались многие, кого он знал по совместной службе, но встреча с Домбровским была наиболее приятной. Ярослав готовился к вступительным экзаменам в Николаевскую академию Генерального штаба, а между занятиями организовывал литературные вечера, на которые собиралось множество народу.

В квартире, снимаемой Домбровским, было шумно, накурено, до хрипоты спорили об освобождении человечества, мечтали о времени, когда можно будет свободно излагать мысли, обсуждали новые литературные произведения, строили всевозможные проекты.

Из выводов следственной комиссии по делу о литературных вечерах, проводившихся на квартире штабс-капитана Домбровского

По мнению С.-Петербургского обер-полицмейстера… обстоятельство дает повод подозревать, что… действительно существовали в здешней столице под именем литературных вечеров сборища, имевшие другие цели[4].

Истинные цели вечеров были известны немногим. Через Домбровского Потебня, ставший их постоянным участником, познакомился с членами петербургских кружков: Василием Каплинским, Людвигом Звеждовским, Петром и Николаем Хойновскими, офицерами Артиллерийской и Инженерной академий. В декабре 1858 г. он организовал кружок в Стрелковой школе.

На занятиях в школе Потебня с жадностью впитывал новое, особенно когда их проводил полковник Обручев, рассказывавший о готовящейся реформе в армии, внушавший слушателям уважение к солдату.

Офицер Генерального штаба Николай Николаевич Обручев имел как бы две жизни. Одна — это та, которой он жил в служебное время: заседания, советы, чтение лекций; о другой знали немногие. Встречи с Чернышевским и Добролюбовым, переписка с Герценом и Огарёвым, визиты в Лондон под видом знакомства с постановкой военного дела в Англии и, наконец, опека «Потебниного общества», как называли себя кружковцы Стрелковой школы. Мы не располагаем свидетельством, что именно Обручев познакомил Потебню с Чернышевским, но знаем точно, что знакомство такое состоялось.

Из воспоминаний А.А. Слепцова, одного из будущих руководителей тайного революционного общества разночинцев «Земля и воля»

После знакомства с Потебней (у Чернышевского) мы стали работать с ним в одной пятерке[5].

Произошло это, по всей видимости, в период обучения в Стрелковой школе. Пятерка была руководящим звеном революционной организации «Земля и воля», непосредственную принадлежность к которому, как теперь установлено, имел Чернышевский. Но в 1859 г. организации еще не существовало, и поэтому эти строчки наводят на мысль о продолжительном и прочном знакомстве Потебни и Чернышевского. Беседы с Николаем Гавриловичем укрепили в Андрее мысль о жертвенном служении добру. Отныне он отчётливо видел перспективы революционной деятельности, в которой на первый план выступало русско-польское содружество. Ему были понятны и близки мысли организатора офицерского кружка в Петербурге Сераковского о том, что братство, любовь, взаимное уважение к личности лежат в основе наших нравственных понятий. Дальнейшее необходимое развитие мыслей о братстве между людьми — есть мысль о братстве между народами. Наши сыновья или внуки увидят, может быть, тесные союзы всех народов — германского, славянского и, наконец, общий европейский союз.

За время отсутствия Потебни в Польше освободительное движение сделало шаг вперёд, в самой же России складывалась революционная ситуация. Тульские, тверские, саратовские, полтавские, вологодские и другие помещики торопили царя Александра II с отменой крепостного права сверху. Волновалась крестьянская Русь, и отголоски этих волнений стали доходить в Польшу.

Ещё в 1831 г. крупное полуфеодальное польское дворянство объединилось в партию «белых». Польские магнаты выдвигали программу пассивной легальной оппозиции. В противовес аристократам революционные силы сплачивались в свою организацию. Она получила название партии «красных». Состав её был неоднороден: мелкопоместная шляхта, средние буржуа, рабочие, ремесленники, крестьяне имели различные взгляды на будущее Польши. Внутри партии шла острая борьба по вопросам ликвидации феодализма, предоставления независимости литовскому, белорусскому и украинскому народам.

Движение вылилось в форму демократических манифестаций, которые не единожды завершались кровопролитием.

Потебня, как мог, разъяснял солдатам суть происходящего, пытался вызвать в них сострадание к выступлениям польского народа. Офицеры-патриоты пока ещё не стали по ту сторону баррикад, но их выбор был уже сделан, выбор решительный и окончательный. Кровавые события в Польше активизировали деятельность имеющихся и создание новых офицерских кружков. Задачу их объединения успешно решали Василий Каплинский и Андрей Потебня. Идейной основой такого объединения стал «Колокол», к издателям которого обратились офицеры, но, по всей вероятности, первое письмо не дошло. Выдержки из второго опубликованы Герценом и Огарёвым.

М(илостивый) Г(осударь). В своём воззвании к русским войскам в Польше в (18)54 г. Вы писали: «Мы скажем вам, что делать, когда придёт час». По нашему крайнему убеждению, этот час пришёл; что можно было сделать, сделано; если Вы имеете верное понятие о положении дел в Польше, Вы должны знать также и дух войска в Польше; мы настолько сблизились с патриотами польскими, что во всяком случае примем прямое участие в близком восстании Польши; но мы настолько привыкли уважать Ваше имя, что хотели бы знать Ваше мнение по этому вопросу. Я уже писал Вам раз, по поручению своих товарищей; тогда я ещё не знал, что пропаганда будет так легка и так успешна; теперь войско, квартирующее в Варшаве, стоит на такой ноге, что готово драться со своими, если б они вздумали идти против поляков… От имени многих русских офицеров обращаюсь к Вам с просьбой уведомить нас о Вашем мнении о положении нашем в Польше.

С декабря 1861 г. в Варшаве в должности полкового квартирмейстера 4-й пехотной дивизии проходил службу Ярослав Домбровский. Вместе с Каплинским и Потебней им была намечена программа действий, все усилия сосредоточились на подготовке революционного выступления. Сложность заключалась в разбросанности сил, в отсутствии шрифтов для печатания прокламаций, в невозможности получать нелегальную литературу. Вчерашние выпускники кадетских корпусов, безусые прапорщики, поручики, штабс-капитаны представляли в организации, названной Комитетом русских офицеров в Польше, русских, украинцев, белорусов, поляков, латышей, литовцев. Интернациональное братство жило единой целью — свержением царизма. К концу 1861 г. в нём насчитывалось около двухсот членов. В этот период Андрей Потебня решается подать в отставку.

Из верноподданнейшего прошения А.А. Потебни об увольнении его от военной службы по домашним обстоятельствам

…С усердием и ревностию желал бы и далее продолжать столь лестную для меня воинскую вашего императорского величества службу, но домашние мои обстоятельства вынуждают оставить оную…

…Я, нижеподписавшийся, даю сей реверс в том, что если по всеподданнейшей моей просьбе разрешится мне увольнение от службы, то я ни о каком казённом пропитании просить нигде не буду. Жительство по отставке буду иметь в Полтавской губернии в г. Ромны. Марта 20 дня 1862 года г. Варшава[6].

Потебня явно лукавил. В Ромны он не собирался. Свобода необходима была ему для более активного участия в революционном движении.

Сухие строчки прошения об отставке не передают того драматизма ситуации, в которой оказался Андрей Потебня. В феврале 1862 г. Комитету был нанесён первый удар.

Из рапорта генерала Крыжановского военному министру Милютину

У поручика 4-го стрелкового батальона Каплинского найдена была зловредная брошюра, которую он хранил при себе. Как из содержания этой брошюры видно, что она писана одним из артиллерийских офицеров и для артиллерии, то … временно главнокомандующий армией поручил начальнику артиллерии армии распорядиться производством строжайшего следствия для открытия сочинителя упомянутой брошюры[7].

Каплинский был арестован, на допросах держался мужественно, принадлежность ему тетради с записями листовки «Великорус», выдержек из статьи Герцена «С кем Литва?», ответа Огарёва на «Ответ “Великорусу”» и комментариев к ним отрицал, никого из товарищей не назвал. После ареста Каплинского руководство армейской организацией легло на плечи Андрея Потебни.

При его непосредственном участии был переработан текст распространявшейся с осени 1861 г. прокламации «К молодому поколению», написанной Шелгуновым и Михайловым. «Довольно дремать, довольно заниматься пустыми разговорами, — обращался Потебня к офицерам, — наступает пора действовать!»

Известно: беда не приходит в одиночку, и следом за Каплинским в казематах Варшавской цитадели оказались ближайшие помощники Потебни по Комитету поручики Арнгольдт, Сливицкий, Абрамович, штабс-капитан Непенин, подпоручик Плешков. Приговор был очень жесток. Вот тут и раздался выстрел Потебни, после которого он вынужден был перейти на нелегальное положение.

И всё же организация не была сломлена. Более того, наметившийся русско-польский союз усилиями Домбровского и Хмеленского стал прочнее и действеннее, и на повестку дня выдвинулся вопрос о вооружённом восстании. По плану Домбровского, оно должно начаться с захвата арсеналов Варшавской цитадели и крепости Модлин, где в гарнизонах было много членов Комитета. Дальше восстание должно было охватить всю Польшу. План Домбровского имел все шансы на успех, поскольку опирался на вовлечение в борьбу крестьянства. Выступление намечалось на август 1862 г.

Но случилось непредвиденное. План подвергся жестоким нападкам как соглашателей партии «красных», так и членов кружка «сибиряков» — бывших ссыльных, возвратившихся из Сибири. Немалую лепту в очернение предложенного варианта внёс член партии «белых» Кароль Маевский, позёр, имевший, однако, авторитет в студенческой массе. Фактически ему удалось переформировать Центральный национальный комитет[I]. Противники вооруженного выступления с первых дней пребывания в ЦНК взяли под сомнение силы армейской организации и настояли на проверке их готовности, что и было поручено Гиллеру и Косковскому. Потебня и Домбровский были вне себя. Больше всего задели слова Агатона Гиллера на встрече с руководителями армейских революционеров:

«Помните, господа, что, если, рассчитывая главным образом на помощь военных, мы её не получим и вследствие этого наше восстание будет подавлено, вы будете в ответе не только за бесполезно пролитую кровь, но и за отдаление независимости Польши и свободы России»[8].

По докладу Гиллера и Косковского ЦНК отложил восстание на неопределённый срок.

Нетрудно представить, что переживал в эти дни Потебня. На глазах рушилось создаваемое тяжким трудом единство, без которого, как он полагал, невозможен успех в борьбе за национальное возрождение Польши. И хотя они с Домбровским не опустили рук, но благоприятный момент был упущен. К тому же полиция арестовала Маевского, чьё слабоволие могло раскрыть планы подпольщиков. Очевидно, кое-что стало известно и русскому командованию, начавшему перетасовку частей.

Домбровскому удалось восстановить равновесие в ЦНК, где возобладало решение об организации террористических актов против высших представителей царской администрации в Польше. 21 июня в великого князя Константина, ставшего наместником вместо Лидерса, стрелял Людвиг Ярошинский. Великий князь был легко ранен, а Ярошинский схвачен. 24 июня во всех церквах по случаю спасения наместника были назначены молебны. Но в походной церкви Ладожского пехотного полка панихида состоялась совсем по другому поводу. Поминали казнённых офицеров Арнгольдта и Сливицкого (Ростковский был католик).

Из доноса священника Виноградова командиру 4-го армейского корпуса генералу Хрулёву

Я не хотел служить панихиды, но поручик Огородников подошёл ко мне с таким угрожающим видом, что я перепугался, полагая, что он хочет убить меня. Он действительно мог убить меня, потому что сочувственно относился к политическим убийствам и дерзко судил о правительстве. Терпение и смирение поручик Огородников называет «добродетелью баранов»[9].

Священник упустил немаловажную деталь. Тот же Огородников передал ему немалую сумму, которую собрали в складчину офицеры. Так или иначе, по доносу святого отца Огородников (поручик 6-го стрелкового батальона), Зейн (поручик Олонецкого пехотного полка) были приговорены к годичному заключению в казематы Новогеоргиевска, Готский-Данилович (поручик 5-го стрелкового батальона) отправился туда же на 9 месяцев, более 20 участников этой панихиды были переведены в различные части в глубь империи.

Потебня понимал опасность открытого излияния чувств, но не стал отговаривать товарищей — память погибших требовала воздаяния хотя бы христианских почестей. Без сомнения, потери не могли пройти бесследно для армейской организации, и здесь понадобилось всё умение Потебни сплачивать офицеров и возрождать деятельность кружков там, где она постепенно угасала. Андрей Афанасьевич стал готовиться к отъезду в Лондон, предварительно наметив с Домбровским и руководителями кружков вопросы, которые необходимо было обсудить с Герценом и Огарёвым.

До портового бельгийского города Остенде Потебня, снабжённый документами, изготовленными польскими друзьями, добрался по железной дороге. В сутане, с небольшой бородой, с чётками и евангелием в руках он был похож на молодого монаха, скромного и набожного. Соседи по купе и подумать не могли, что под личиной приверженца веры скрывается руководитель революционной организации, розыск которого объявлен в Польше, а агенты заграничных бюро III Отделения получили указания немедленно арестовать его и препроводить в Россию. Но до Лондона Потебня добрался успешно и с волнением перешагнул порог небольшого особняка, где жил Герцен.

Беседы с «лондонским изгнанником» оставили глубокий след в душе. Потебня рассказал об организации, о росте её влияния на солдатские массы, о том, что офицеры готовы отдать жизнь во имя свободы России и Польши. Герцен слушал внимательно, но был впервые в нерешительности: цели армейских революционеров были благородны, но невыполнимы… из-за слабости русско-польского союза. Александр Иванович опасался, что, призвав офицеров к действию, он толкнёт их на явную гибель.

Потебня был представлен Огарёву и Бакунину. Каждый из них имел собственный взгляд на перспективы революционного движения. И если Герцен и Огарёв были сдержанны в отношении польского восстания и понимали, что для успеха требуются благоприятные условия и тщательная подготовка, то Бакунин, по словам Герцена, принимал «второй месяц беременности» в развитии событий в Польше за «девятый».

И всё же убеждённость, с которой Потебня говорил о силе и влиянии партии «красных», доказывал необходимость участия русских в польском освободительном движении, возымела действие. В памяти Герцена, Огарёва, Бакунина, сотрудника редакции «Колокола» Кельсиева Андрей Афанасьевич остался человеком «без ран, без сомнений, без фраз», который «так и дышит верою и всё это так просто, без рисовки».

Молодость Потебни не помешала сближению с видными революционерами, наоборот, вызвала у людей с огромным жизненным опытом симпатию и уважение. В руководителе армейских революционеров они увидели достойного продолжателя традиций 1825 г., а в самой организации явно просматривалась преемственность их исторического опыта.

Домбровский с нетерпением ждал возвращения друга и был необычайно рад результатам поездки. 24 июня 1862 г. Центральный национальный комитет издал инструкцию для повстанческих подпольных организаций, которая открыто объявляла о подготовке к вооружённому восстанию. Но 26 августа армейская организация и ЦНК лишились Домбровского. Он был арестован полицией, которая продолжала расследовать покушение на Лидерса и попутно искала компрометирующие факты по литературным вечерам.

Потебня опасался, что с арестом Домбровского нарушаются связи армейских революционеров с партией «красных», и опасения эти имели под собой реальную почву. В ЦНК постепенно утвердилось влияние Агатона Гиллера и умеренных, считавших вовсе не обязательным поддерживать контакты с Комитетом русских офицеров в Польше. Чувствуя, чем это грозит движению, узник Александровской цитадели Домбровский советовал вызвать из-за границы члена ЦНК Зыгмунта Падлевского. В те нелегкие дни поддерживать налаженные контакты Потебне помогал Бронислав Шварце — решительный сторонник русско-польского союза. Ему и Падлевскому стоило больших усилий восстановить пошатнувшееся единство. А доказательством того, что армейская организация существует и борется и в ответ на наступление реакции сплачивает свои ряды, стала листовка от 18 августа 1862 г.

Из листовки, не получившей названия

Оставьте его (трон. — Б.К. ) на мгновение, государь, спуститесь в душные казармы, пройдитесь между группами солдат, нижайших ступенек вашего трона, разбирающих жадно по складам слова правды, охотно подаваемые их старшими товарищами, а вашими благодарными слугами, следите всюду за солдатом, и каждый ваш шаг усилит в вас уверенность, что это не николаевский воин… что солдат если не совсем ещё понимает, то предугадывает, что не отечество для царя, а царь для отечества. Не помогут казни, цепи Каплинских не окуют нас всех, обыски не вырвут у нас мысли… И потому продолжайте свое, и мы не остановимся, а с надеждою на бога, которого вы так обманываете, и с уверенностью в справедливость начатого, а следовательно, и в силу нашу и успех дела нашего, пойдем вперёд[10].

В листовке обращение к царю занимает едва ли не треть. Что это? Отголоски глухих надежд на человеколюбие монарха, ореолом которого с момента восшествия на престол увенчан Александр II, или расписка в слабости организации? Не то и не другое. И подготовленный затем текст адреса к великому князю Константину, то есть опять к представителю высшей власти, инициатором которого был Андрей Потебня, и сбор подписей под ним есть не что иное, как свидетельство высоких нравственных качеств каждого из почти трёхсот членов Комитета русских офицеров в Польше, поставивших свои фамилии под этим документом.

Не следует забывать, что все они были дворяне, пусть небогатые, но дворяне, и сознание отступничества от присяги, в которой звучали близкие им слова «честь», «вера», «Отечество», накладывало особый отпечаток на деятельность офицеров.

Не питая иллюзий о результатах обращения к царю, Потебня и его товарищи всё же решаются ещё раз просить представителя высшей власти предотвратить кровавую драму.

Между тем она назревала с каждым месяцем. Маркиз Велепольский, поставленный во главе гражданской администрации в Варшаве, действовал лукаво и изворотливо, пытаясь привлечь к себе сторонников и отвратить их от партии «красных». Но расчёт на то, чтобы вбить клин в отношения ЦНК с народом, не оправдался. Авторитет Центрального национального комитета рос день ото дня.

Ненадолго в Варшаву заехал Сераковский, направлявшийся в заграничную командировку. Среди новостей одна была наиболее значительна — разрозненные кружки и организации России слились в единое общество «Земля и воля».

Из печатного обращения «Свобода» № 1

…Комитет, естественным течением обстоятельств поставленный во главе русского революционного движения, ответствует пред каждым из членов «Земля и воля» в том, что он будет неуклонно и постоянно вести дело к предположенной цели — к разрушению императорского самодержавия и к торжеству народных интересов[11].

Потебня понимал, что в условиях роста польских конспиративных организаций, расширения сети кружков Комитета русских офицеров, создания всероссийского тайного общества необходимость союза русских и польских революционеров окончательно созрела и становилась неотложной. ЦНК в Лондоне должны были представлять Падлевский и Гиллер, эмигрантское общество польской молодёжи, имевшее штаб-квартиру в Париже, — Милевич. Намеревались прибыть из Петербурга и представители землевольцев, но по неизвестной причине их приезд в Лондон не состоялся. Комитет русских офицеров делегировал в столицу Англии Потебню.

За чайным столом у Герцена шли жаркие споры. Отрывок из «Былого и дум» в полной мере передает атмосферу этих переговоров:

«Как-то в конце сентября пришёл ко мне Бакунин особенно озабоченный и несколько торжественный. — Варшавский Центральный комитет, — сказал он, — прислал двух членов, чтобы переговорить с нами…

Тогда набирался мой ответ офицерам. — Моя программа готова — я им прочту моё письмо. — Я согласен с твоим письмом, ты это знаешь… но не знаю, всё ли понравится им; во всяком случае, я думаю, что этого им будет мало.

Вечером Бакунин пришёл с тремя гостями вместо двух. Я прочёл мое письмо…

Я видел по лицам, что Бакунин угадал и что чтение не то чтоб особенно понравилось. — Прежде всего, — заметил Гиллер, — мы прочтём письмо к вам от Центрального комитета.

Читал М[илевич]; документ этот… был написан по-русски — не совсем правильным языком, но ясно. Говорили, что я его перевёл с французского и переиначил, — это неправда. Все трое говорили хорошо по-русски.

Смысл акта состоял в том, чтоб через нас сказать русским, что слагающееся польское правительство согласно с нами и кладёт в основание своих действий “признание [права] крестьян на землю, обрабатываемую ими, и полную самоправность всякого народа располагать своей судьбой”. Это заявление… обязывало меня смягчить вопросительную и “сомневающуюся” форму в моём письме. Я согласился на некоторые перемены и предложил им с своей стороны посильнее оттенить и яснее высказать мысль об самозаконности провинций — они согласились. Этот спор из-за слов показывал, что сочувствие наше к одним и тем же вопросам не было одинаково.

На другой день утром Бакунин уже сидел у меня. Он был недоволен мной, находил, что я слишком холоден, как будто не доверяю. — Чего же ты больше хочешь? Поляки никогда не делали таких уступок… — Мне всё кажется, что им до крестьянской земли, в сущности, мало дела, а до провинций слишком много… — Ты точно дипломат на Венском конгрессе,— повторял мне с досадой Бакунин, когда мы потом толковали у него с представителями жонда[II] придираешься к словам и выражениям. Это — не журнальная статья, не литература. — С моей стороны, — заметил Гиллер, — я из-за слов спорить не стану; меняйте, как хотите, лишь бы главный смысл остался тот же. — Браво, Гиллер! — радостно воскликнул Бакунин.

“Ну этот, — подумал я, — приехал подкованный и по-летнему и на шипы, он ничего не уступит на деле и оттого так легко уступает на словах”»[12].

При всей ограниченности программы издатели «Колокола» в общем оценили её положительно. Идея братского русско-польского революционного союза целиком и полностью поддерживалась ими, и это нашло своё отражение в ответе ЦНК. В нём говорилось, что «письмо ваше к нам, помещённое в прошлом листе “Колокола”, отмечает новую эпоху в великой эпопее польской борьбы за независимость».

В заключительный день переговоров обсуждались вопросы практического взаимодействия русских и польских революционеров. Внимательно были выслушаны предложения Потебни, сводившиеся к следующему: до начала восстания армейская организация будет действовать в тесном союзе с партией «красных», сохраняя при этом свою самостоятельность, а в ходе его будет всячески помогать восставшим. В повстанческой армии будет сформирован русский легион, который примет участие в сражениях не только за свободу Польши. По предложению Потебни было решено, что та часть русского войска, которую удастся увлечь идеями свободы и правды, присоединится к польскому восстанию, но что после первой победы — если будет победа — она воспользуется любым удобным случаем для того, чтобы выйти из польских пределов и чтобы под знаменем «Земли и воли» идти подымать на русской земле мужицкий бунт за землю и за волю.

Потебня был доволен итогами переговоров, по завершению которых Герцен вручил ему послание «Русским офицерам в Польше» — долгожданный ответ на его письмо. Он видел, насколько Герцен, Огарёв и Бакунин обеспокоены судьбами молодых офицеров, исходом борьбы. Андрей Афанасьевич помнил послание почти наизусть:

«Вы должны стремиться к тому, чтобы ваш союз с Польшей двинул бы наше земское дело. Не распускаться в польском деле, а сохранить себя в нём для русского дела»[13].

Он был полностью согласен с Герценом, что наметившийся к 1861 г. в России революционный подъём заметно пошёл на убыль и расчёты на крестьянское восстание строить нереально. Но если восстание в Польше, рассуждал Потебня, начнётся раньше весны 1863 г., когда должно вступить в силу «Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости», вдруг обстоятельства сложатся таким образом, что выбора — начинать или откладывать восстание — не будет? Что тогда?

И словно в подтверждение его опасений в печати появился указ о рекрутском наборе молодёжи «по приговору старших и большей частью дурного поведения». Так Велепольский намеревался искоренить заразу бунта и в несколько недель задушить возможные выступления. Указ поставил ЦНК и офицерскую организацию в трудное положение. Потебня и Падлевский с трудом сдерживали порыв, доказывая, что восстание — это не любительский спектакль, который можно начать без подготовки, и что такая кровавая импровизация чревата серьёзными жертвами.

В то время когда Потебня и Падлевский находились в Лондоне, в Польше от имени ЦНК было выпущено воззвание, в котором говорилось, что восстание начнётся до рекрутского набора и молодёжь будет спасена от солдатчины. История появления этого воззвания до сих пор не выяснена. ЦНК приходилось либо отказаться от него, что грозило полной потерей авторитета, либо вступить в вооружённую борьбу.

Из письма Герцена в ЦНК

…Произведите набор рекрутов, но не делайте демонстрации там, где нет ни малейшей надежды на успех. Через 2—3 года рекруты проникнутся духом свободы; они повсюду, где бы ни оказались, приобщатся к общему делу. Если вы… поступите иначе, вы поведёте этих бедняг на заклание, как животных, и остановите движение в России ещё на полвека; что же касается Польши, то в таком случае вы её безвозвратно погубите[14].

Потебня сознавал серьёзность доводов Герцена, но среди хора, ратовавшего за скорейшее начало восстания, трезвые голоса звучали неубедительно. На армейскую организацию и её руководителя легла огромная ответственность. Андрей Афанасьевич был неутомим в собирании сил, но, к сожалению, не везде удавалось связаться с польскими организациями. В такой сложной обстановке понадобилась еще одна поездка в Лондон в надежде получить обстоятельный совет.

В третий раз отправились в опасный путь Потебня и Падлевский, но Герцена не застали — он на несколько дней отлучился. Огарёв и Бакунин встретили друзей тепло и сердечно, но с явным беспокойством. Визит не был запланирован, и, следовательно, на то имелись серьёзные причины. Рассказав о них, Потебня и Падлевский выслушали такие слова:

«Отклоните восстание до лучшего времени соединения сил… Если ваши усилия останутся бесплодными, тут больше делать нечего, как покориться судьбе и принять неизбежное мученичество, хотя бы его последствием был застой России на десятки лет»[15].

Огарёв и Бакунин настаивали, чтобы Потебня сам обратился от имени Комитета к офицерам. Одно дело, когда из Лондона пишут издатели «Колокола», другое — когда к ним взывает их товарищ. Потебня согласился. Так появилось обращение, чётко и ясно характеризующее обстановку, цели и задачи польского движения, обосновывающее необходимость участия в нём русских. Заканчивалось оно словами Арнгольдта, произнесёнными перед казнью: «Товарищи! Мы, на смерть идущие, вам клянёмся!..»

Побыв несколько дней в Варшаве, Потебня и Падлевский отправились в Петербург. Их приняли члены Центрального комитета «Земли и воли» Слепцов и Утин.

Исхудавший от постоянного напряжения, большеглазый, обросший густой бородой, Потебня выглядел старше своих лет. Он говорил негромко, каждая мысль была глубокой и продуманной. Заявил о решении офицерской организации присоединиться к российскому обществу «Земля и воля», Слепцов и Утин одобрили этот шаг, и отныне Комитет стал его составной частью.

Из меморандума о петербургских переговорах представителей Центрального национального комитета и Центрального комитета «Земли и воли» от 23 ноября 1862 г.

1. Основные принципы, изложенные в письме Центрального национального комитета к гг. Герцену и Бакунину, приняты за основание союза двух народов: русского и польского.

2. Центральный национальный комитет признаёт Комитет свободной России единственным представителем русской революции, а Комитет свободной России, со своей стороны, признаёт Центральный национальный комитет единственным представителем польской нации…

4. Центральный национальный комитет признаёт, что Россия ещё не так подготовлена, чтобы сопровождать восстанием польскую революцию, если только она вспыхнет в скором времени. Но он рассчитывает на действенную диверсию со стороны своих русских союзников, чтобы воспрепятствовать царскому правительству послать свежие войска в Польшу…

5. Русские военные, которые находятся в Польше и примут участие в заговоре, объединятся в один корпус, организованный и управляемый Комитетом, который будет иметь своего представителя в Варшаве и при котором будет находиться представитель Комитета свободной России. Этот представитель сможет придать новой организации национальный характер в смысле борьбы за дело русской независимости и свободы. До нового распоряжения все расходы по военной организации принимает на себя Центральный национальный комитет[16].

Впервые в истории зарождался союз революционеров, о котором мечтали ещё декабристы. Как равноправные его члены вошли в него землевольцы, на знамени которых были написаны слова «земля» и «воля», и польские революционеры, сохранившие лозунг повстанцев 1831 г. «За нашу и вашу свободу». Европа ещё не знала такого союза, и участники переговоров понимали, как важно было всячески укреплять его на первых порах. Но в то же время все они прекрасно сознавали, что основные испытания ждут союз впереди.

О переговорах в Петербурге Потебня известил издателей «Колокола» письмом:

«Я только что возвратился. Я не могу Вам писать теперь подробно о результате этой поездки, но вообще она оказалась лучшей, нежели мы могли предположить. События приближаются, работы слишком много у каждого, а у меня в особенности, а между тем моё положение со дня на день становится труднее, за мной просто охотятся, и не знаю, долго ли можно будет скрываться от них»[17]…

Январские снегопады были сильными. Вьюги заносили санные пути, мороз безраздельно властвовал на огромных просторах империи. Но вот стихия успокоилась, унеслись в своё логово студёные ветры, и наступило долгожданное затишье. Страна вступила в 1863 год.

«Что нас ждёт в новом году? — задавали вопрос крестьяне, которые должны были стать из временнообязанных свободными землепашцами.— Будет ли воля? И если будет, то какая? Будет ли земля? И если будет, то сколько?»

Тревога терзала миллионы ревизских душ.

«Что принесёт нам новый год? Откуда ждать подвоха?» — загадывали верхи и пытались уловить ответ в морозной тишине первых дней 1863-го.

«Каким он будет, новый, 1863 год? — с волнением думали революционеры.— Станет ли он концом самодержавия или оно укрепится на костях восставших за свободу? Возьмёт ли народ в руки рогатину, поднимется ли против тиранов? В каком из уголков империи прорвётся недовольство? Откликнется ли на него страна?»

И взоры их обращались к Польше. Сообщений из неё ждали, официальные газеты моментально раскупались. Все понимали, что объявление о рекрутском наборе равнозначно взрыву, и надеялись, что случай предотвратит его. Одни — из страха за собственную шкуру, другие — из чувства сострадания к судьбам польских патриотов.

Готовилась к наступлению реакция, готовились к решительной схватке с царизмом польские и русские революционеры. Перед Комитетом фактически уже не существовало выбора, приходилось начинать восстание.

Заседания ЦНК проводились почти ежедневно и были полны драматизма. На членов Комитета смотрели десятки тысяч глаз молодых поляков. Стала наконец известна и дата набора — 14 января. Но Велепольский и здесь опередил революционеров и внезапно перенес срок на 3 января. Роковой час настал.

Из статьи маркиза Велепольского «Dziennik Powsechny» № 6 от 19 января 1863 г.

Никогда ещё в продолжение 30 лет новобранцы не исполняли столь охотно своей повинности, они бодры и веселы, многие радуются тому, что, поступив в школу порядка, каковою будет для них военная служба, они покинут жизнь праздную и беспутную, которая им была в тягость.

Ложь Велепольского несомненна. В руки властей в основном попали лица, непригодные к военной службе, а молодые и здоровые укрылись в Свентокшижских горах и Беловежской пуще.

На совещании ЦНК было решено начать восстание через неделю после объявления набора. На встрече с представителями повстанческих организаций Падлевский произнёс речь:

«После долгого сна нация проснулась и начала жить… Молодёжь должна пожертвовать собою для спасения простого народа, для разрешения крестьянского вопроса… Как солдат регулярной армии, я понимаю всю трудность нынешнего положения, я знаю, что не смогу сделать ничего лучшего, как погибнуть, неся крестьянину своей собственной рукой то, что ему принадлежит…»[18].

Потебня слушал друга и с горечью думал: «Да, лучшее, что мы можем сделать, — это погибнуть, на другое просто нет. времени. Время! Ну хоть бы один-два месяца. Но их у нас нет. И не только их. Нет денег и нет оружия».

Незадолго до начала восстания в Варшаву приехал Слепцов. Он направлялся в Лондон к Герцену. Чтобы поближе познакомиться с обстановкой, Слепцов задержался в Варшаве на несколько дней и был поражён услышанным от Потебни и Падлевского. Он знал, что восстание не готово, но не предполагал, что настолько. Восставшие были обречены. Более того, центр, которому по замыслу поручалась координация действий польских и русских революционеров, так и не был создан, и это сказалось незамедлительно.

Потебня рассылал своих связных в надежде, что удастся наладить взаимодействие армейских революционеров с повстанцами. Он выезжал вместе с Падлевским в пункты их сбора, убеждал командиров и стремился выполнить своё обещание: привести на сторону восставших батальон.

Из письма Бакунину(а?) в ЦНК

Центральный комитет в Варшаве, дороживший сначала союзом с революционной Россией и сильно рассчитывающий на сочувствие расквартированных в Польше войск, в последнюю минуту, по-видимому, изменил свою точку зрения, он решил, что было бы безумием полагаться на положительные и вполне обоснованные уверения наших офицеров, что следовало воспользоваться их нравственным потрясением и естественно вызванным колебанием, чтобы застигнуть врасплох и обезоружить. Я думаю, что Центральный варшавский комитет ошибся в своих расчётах: он не приобрёл таким путём большого количества оружия, но одним взмахом разрушил работу целого года, он лишил себя существенной, я скажу, огромной поддержки против русского правительства[19].

И всё же, спасая честь русской демократии, десятки русских солдат и офицеров с оружием в руках переходили на сторону повстанцев. Они воспринимали дело освобождения Польши как своё кровное и не щадили за него жизней. Нет, не напрасно соединял и направлял усилия армейской организации на практическую помощь повстанцам её руководитель Андрей Потебня. Не напрасно вело свою работу революционное общество «Земля и воля». Через полицейские кордоны, минуя конные разъезды, спешили со всей России люди под знамёна восстания.

Потебня принял решение отправиться в Лондон. Всё в том же доме, как и раньше, звучал его не потерявший уверенности голос: «Присоединение русского войска к польскому для нас вопрос нравственной реабилитации и чести». Бакунин горячо поддержал его: «Один факт существования легиона стоил бы нескольких побед на поле брани». Он же предложил свои услуги и написал рекомендательное письмо Мариану Лянгевичу, возглавлявшему повстанческие отряды на юге Польши. Во время его короткого пребывания в Лондоне на свет появилось обращение «Офицерам всех войск от общества “Земля и воля”», которое заканчивалось словами: «До свиданья, товарищи! До торжественного свиданья, там, где мы с разных концов все сойдемся и где Земский собор утвердит за народом землю и волю»[20]. Под ним стояла печать, на которой были изображены две руки в дружеском рукопожатии.

Отряд Лянгевича располагал свои силы в районе Кракова. Это был наиболее значительный из повстанческих отрядов; его численность превышала 3000 человек, и действовал он на фоне других польских отрядов относительно успешно…. Сражённый пулей в грудь, погиб великодушный русский за свободу несчастной Польши! Мы чтим память благородного Андрея Потебни и ставим его примером самых возвышенных идей и чести. Польше не забыть его сердца.

Итальянский революционер, фанатичный и суровый Джузеппе Мадзини писал Н.А. Огарёвой:

«…Помните ли вы русскую фамилию Потебня? Ваши друзья знали и любили его, восхищаясь им; я тоже видел его, он вполне заслуживал этого. Он кончил свою жизнь, посвящённую на пользу его родины — России, как известно, на поле битвы»[23].

В одном из писем Мадзини сообщал, что у него находится бумажник Потебни. В скором времени он передал эту реликвию Герцену. С волнением Александр Иванович открыл его и нашел письма Н.П. Огарёва и М.А. Бакунина, написанные в ноябре, когда Потебня в третий раз приезжал в Лондон. Листки были потертыми, видно было, что их неоднократно доставали.

Страстным «Надгробным словом» откликнулся на страницах «Колокола» на смерть Андрея Потебни Н.П. Огарёв.

Надгробное слово! ( Сокращённо)

Друзья, юноши!

Великая скорбь и великое упование нудят меня говорить с вами. Надгробным словом хочу звать вас к усиленному труду на постройку новой жизни. Память Потебни — ничем лучше не могу почтить. Он погиб ради этой новой жизни, уверенный, что его смерть послужит примером и заветом. Я не встречал юноши преданнее общему делу больше, отбросившего всякие личные интересы и такого безустального в своей постоянной работе — основать общество русских офицеров и солдат для завоевания русскому народу земли и воли. Судьба его поставила в Польше, где он и основал комитет русских офицеров. Вскоре потом он приезжал к нам. По желанию его друзей мы напечатали адрес офицеров к великому князю и адрес офицеров к офицерам.

«Я еду, — писал он нам на возвратном пути в Польшу, — а в ушах у меня раздаётся: “Мы, на смерть идущие, вам клянёмся!”»

Но нам ещё раз суждено было увидеться. Приехавши в Польшу, он соединил общество русских офицеров с главным обществом «Земля и воля» в России. А как он жил в Польше? Для того чтобы не быть прикованным к месту, он уже давно оставил свой полк и долго скитался, являясь то тут, то там, где только требовали обстоятельства, ежели нужно, подвергаясь опасности быть узнанным и расстрелянным. Он глубоко чувствовал трудность положения русского в Польше, весь ужас драться против своих и всю необходимость отпора петербургскому гнёту. Он глубоко чувствовал позор, который ляжет на имя русское, если в войске не найдётся ни одного свободного голоса, ни одного свободного подвига, а только палачество да палачество…

Но что можно было сделать? Собрать русский отряд, сначала пристать с ним к польскому восстанию и потом идти в Россию подымать народ за землю и волю и, вероятно, погибнуть, заявить, что нашлись солдаты и офицеры, которые не хотели быть палачами в Польше, не хотели сложить головы, чтобы кликнуть первый клич на всю Русь — о слушной поре, когда земля русская должна быть отдана безусловно вольному русскому народу.

Потебня собрал отряд.

Несчастный случай разрушил его… Но теперь мы не станем говорить об этом, много причин заставляет молчать. Вы это поймете, друзья-юноши! Придёт время — мы скажем, в летописях пропуска не останется. Положение становилось невыносимо. Потебня приехал к нам, чтобы сколько-нибудь одуматься. Через несколько дней он поехал в Польшу, давши нам слово, во всяком случае, сохранить комитет русских офицеров и его связь с обществом «Земля и воля».

Друзья-юноши! Дайте волю моей личной скорби. Я любил его как сына. Я чувствовал, что он погибнет за дело чужое, по многой розни в постановке общественных вопросов, — но своё, потому что оно дело свободы; я чувствовал, что он едет на убой, а всё же с мыслью, что его уже нет на свете, — не могу ужиться. Знаю, что плакать некогда, а слезы душат. Гляжу на его портрет: он его прислал нам за несколько дней до битвы. Мы напечатаем снимок, чтобы вы его знали и помнили и показывали народу русскому, во искупление которого от грехов петербургского императорства он сложил голову. Гляжу на его диплом, он мне оставил на память, чувствуя, что уже не вернется. Да еще два-три письма. Вот и всё, что от него осталось…

И где его труп? И долго ли он страдал, подстреленный русской пулей? И кто, и где похоронил его?…

И то, что он сказал перед кончиной,
из слушавших его не понял ни единый.

Я знаю, что он сказал… Он сказал, что с радостью отдаёт свою жизнь за оправдание имени русского в надежде, что своей смертью заставит встрепенуться много юношей и идти на завоевание народу русскому земли и воли. Только этой мыслью он и жил, стало быть, он с ней и замер.

Друзья! Отслужите по нем такую панихиду, которая его достойна, дайте друг другу слово продолжать его дело.

Вы, которые его знали, не расторгайте своей связи, как бы вы ни были рассыпаны по пространству земли русской, сохраните свято офицерский кружок, которого влияние должно сделаться силой по своему русскому войску. Не разъединяйтесь с обществом «Земля и воля». Сплотитесь в единый крепкий союз, которого работа соединила всё войско и всё крестьянство в одно стремление, в одну мысль, в одно дело. Отомстите за его смерть стройным сооружением русской свободы.

Как был хорош Потебня в неусыпной деятельности собирания строя! Условия, в которых он находился, не дали ему выбора, он не мог не идти на преждевременную смерть. Утрата его для дела огромна. Спешите заступить на его место, вы, юноши-офицеры, вы — подобно ему страдальцы кадетских корпусов, которых узкое, тупое, нечеловеческое воспитание домучило до понимания свободы, — не оставляйте военной службы. Как бы она ни была тяжела, терпите и идите в войско создавать ту силу, которая несокрушимо станет за землю и волю народную.

Друзья-юноши! Дайте ваши руки! Да разделите же вы со мной мою скорбь, потому что у нас и скорбь общая, и соединимся в одно упование на одну работу, и когда придёт время, вместе пойдёмте через все опасности на торжество вольного, землевладеющего русского народа[24].

…Эти места поляки называют «Польской Швейцарией». Среди скалистых гряд и живописных высот заметно выделяется Пяскова Скала, невдалеке от которой находится старинный замок, превращённый после последней войны в историко-краеведческий музей. Сюда в 1953 г. перенесли прах Андрея Потебни и повстанцев, павших вместе с ним в бою у местечка Скала. На гранитной плите надпись:

«Здесь почили шестьдесят пять неизвестных повстанцев 1863 года и среди них русский капитан Андрей Афанасьевич Потебня, который кровью своей скрепил дружбу между поляками и русскими. Вечная слава борцам за вашу и нашу свободу!»

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

=====================================================================

Примечания

1. Русско-польские революционные связи. М., 1963. Т. 1. С. 406. (Далее: РПРС.)

2. ЦГВИА. Ф. 395. Оп. 297/857. 1862. Канц. 2-й стол. Д. 40. Л. 26.

3. Ростовцев Я.П. Наставление для образования воспитанников военно-учебных заведений. Спб., 1849. С. 2.

4. РПРС. Т. 1. С. 255—256.

5. Чернышевский Н.Г. Статьи, исследования и материалы. Саратов, 1962. С. 274.

6. ЦГВИА. Ф. 395. Оп. 54/578. 1 отд. 3-й стол. Д. 652. Л. 76—78.

7. РПРС. Т. 1. С. 385.

8. Дьяков В.А., Миллер И.С. Революционное движение в русской армии и восстание 1863 г. М., 1964. С. 240.

9. Огородников П. Дневник заключённого. Исторический вестник. 1882.

10. РПРС. Т. 1. С. 429—430.

11. РПРС. Т. 2. С. 65.

12. Герцен А.И. Собр. соч.: В 30 т. М., 1957. Т. 11. С. 368—370.

13. Колокол. 1862. № 147. 15 окт.

14. Дьяков В.А., Миллер И.С. Революционное движение в русской армии и восстание 1863 г. С. 136.

15. Литературное наследство. М., 1953. Т. 61. С. 539.

16. РПРС. Т. 1. С. 562—564.

17. Колокол. 1863. № 162. 1 мая.

18. Цит. по: Герои 1863 года. М., 1964. С. 196.

19. Письма М.А. Бакунина к А.И. Герцену и Н.П. Огарёву. Спб., 1906. С. 213.

20. РПРС. Т. 2. С. 14.

23. Литературное наследство. Т. 61. С. 538.

24. Колокол. 1863. № 162. 1 мая.

I. Центральный Национальный комитет (ЦНК) — в 1861—63 гг. руководящий польский повстанческий центр.

II. Жонд народовы (польск. — национальное правительство) — центральный коллегиальный орган повстанческой власти.

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

«Народная воля» и её «красный террор»


Николай Троицкий

Судьба партии «Народная воля» трагична вдвойне: как субъект истории она прошла сначала сквозь шквал репрессий со стороны царизма (не счесть ее жертв — повешенных, расстрелянных, загубленных в тюрьмах и каторжных норах), а потом, уже как исторический объект, — сквозь тернии предвзятых оценок со стороны историков и публицистов, вплоть до сегодняшних. Все ее критики — царские, советские и посткоммунистические — изображают «Народную волю» партией террористов, занятой главным образом покушениями на Александра II. Так считали даже некоторые серьезные историки (М.Н. Покровский, М.В. Нечкина), не говоря уже о многочисленных журналистах, которые ныне дилетантски утрируют такой взгляд[1]. Между тем уже давно всем и каждому доступен обширный круг источников, неопровержимо доказывающих, что ни в программе, ни в деятельности «Народной воли» террор никогда не занимал главного места.

Прежде всего учтем небывалые для того времени масштабы партии. С.С. Волк подсчитал, что она объединяла 80–90 местных, 100–120 рабочих, 30–40 студенческих, 20–25 гимназических и 20–25 военных организаций по всей стране — от Гельсингфорса (Хельсинки) до Тифлиса (Тбилиси) и от Ревеля (Таллина) до Иркутска[2]. Эти подсчеты далеко не исчерпывающи. Л.Н. Годунова установила, что военных кружков «Народной воли» было не менее 50 как минимум в 41 городе[3]. Численность активных, юридически оформленных членов партии составляла примерно 500 человек, но участвовали в ее деятельности, так или иначе помогая ей, в 10–20 раз больше. По ведомостям департамента полиции, только за два с половиной года, с июля 1881 г. по 1883 г., подверглись репрессиям за участие в «Народной воле» почти 8000 человек[4]. Они вели пропагандистскую, агитационную и организаторскую работу среди всех слоев населения России — от крестьянских «низов» до чиновных «верхов». Что же касается террора, то он был делом рук лишь членов и ближайших агентов Исполнительного комитета партии[5] (которые к тому же занимались и всеми другими сторонами деятельности) и нескольких сменявших друг друга метальщиков, техников, наблюдателей. В подготовке и осуществлении всех восьми народовольческих покушений на царя из рядовых членов партии участвовали 12 человек, известные нам поименно[6].

Таков был удельный вес террора в практике «Народной воли». Так предопределяла его место партийная программа. «Народная воля» ставила целью свергнуть самодержавие и осуществить ряд демократических преобразований (народовластие, свободы слова, печати, собраний и т.д., всеобщее избирательное право, выборность всех должностей снизу доверху, передача земли народу)[7], которые отвечали насущным потребностям национального развития России и реализация которых уже тогда поставила бы нашу страну вровень с передовыми державами Запада. Поскольку опыт «великих реформ» Александра II показал народовольцам, что царизм добровольно не пойдет на ограничение собственного деспотизма, они сделали ставку не на реформы, а на революцию. При этом «Народная воля» исходила из того, что «главная созидательная сила революции — в народе», и планировала готовить «народную революцию» всеми (но главным образом пропагандистскими, агитационными, организаторскими) средствами.

Одним из средств был избран террор против «столпов правительства». Программа «Народной воли» четко формулировала двоякую функцию «красного» террора: с одной стороны, дезорганизовать правительство, а с другой — возбудить народные массы, чтобы затем поднять возбужденный народ против дезорганизованного правительства[8]. Таким образом, террор рассматривался авторами программы как прелюдия и катализатор народной революции.

Подчеркну, что «красный террор» «Народной воли» был исторически обусловлен, навязан революционерам как ответ на «белый террор» царизма против участников «хождения в народ». С 1874 по 1878 г. царизм обрушил на мирных пропагандистов-народников смерч репрессий (до 8000 арестованных только в 1874 г., из них 770 привлеченных к жандармскому дознанию, грандиозный — самый крупный в истории России — политический процесс 193-х с каторжными и ссыльными приговорами, официально зарегистрированные среди обвиняемых по этому делу 93 случая самоубийств, умопомешательства и смерти в предварительном заточении[9]). «Когда человеку, хотящему говорить, зажимают рот, то этим самым развязывают руки», — так объяснил переход народников от пропаганды к террору один из лидеров «Народной воли» А.Д. Михайлов[10]. Сами народовольцы настойчиво говорили о преходящей обусловленности своего террора. Исполнительный комитет «Народной воли» заявил протест против покушения анархиста Ш. Гито на президента США Дж. Гарфилда. «В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, где свободная народная воля определяет не только закон, но и личность правителей, — разъяснял ИК 10 (22) сентября 1881 г., — в такой стране политическое убийство как средство борьбы есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей»[11]. Сознавая политическую и нравственную предосудительность террора, народовольцы допускали его лишь как вынужденное, крайнее средство. «Террор — ужасная вещь, — говорил С.М. Кравчинский, — есть только одна вещь хуже террора: это — безропотно сносить насилие»[12]. Всю ответственность за ужас террора народовольцы возлагали на царизм, который своими преследованиями заставлял прибегать к насилию (хотя бы в целях самозащиты) даже людей, казалось бы, органически не способных по своим душевным качествам на какое-либо насилие[13]. Замечательно сказал об этом со скамьи подсудимых перед оглашением ему смертного приговора народоволец А.А. Квятковский: «Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе. Бывают такие общественные состояния, когда агнцы становятся ими»[14].

Враги и критики «Народной воли» много (особенно в наши дни) говорят о том, что она злодейски преследовала и умертвила царя-Освободителя. При этом замалчивается неоспоримый, кричащий факт: к концу 70-х г. царь, в свое время освободивший от крепостной неволи крестьян (хотя и ограбив их), снискал себе уже новое титло — Вешатель. Это он утопил в крови крестьянские волнения 1861 г., когда сотни крестьян были расстреляны и тысячи биты кнутами, шпицрутенами, палками (многие — насмерть), после чего выжившие отправлены на каторгу и в ссылку[15]. С еще большей кровью Александр II подавил народные восстания в Польше, Литве и Белоруссии (принадлежавших тогда к Российской империи), где генерал-душегуб М.Н. Муравьев в течение двух лет каждые три дня кого-нибудь вешал или расстреливал (за что и получил от царя титул графа), а на каторгу и в ссылку только из Польши были отправлены 18 000 человек[16]. Не случайна в этом контексте и жестокость царя по отношению к мирным народникам-пропагандистам 1874–1878 гг.

Когда же некоторые из народников в ответ на «белый террор» царизма начали прибегать с 1878 г. к отдельным актам «красного террора», Александр II повелел судить их по законам военного времени[17]. За 1879 г. он санкционировал казнь через повешение шестнадцати народников. Среди них И.И. Логовенко и С.Я. Виттенберг были казнены за «умысел» на цареубийство, И.И. Розовский и М.П. Лозинский — за «имение у себя» революционных прокламаций, а Д.А. Лизогуб только за то, что по-своему распорядился собственными деньгами, отдав их в революционную казну. Характерно для Александра II, что он требовал именно виселицы даже в тех случаях, когда военный суд приговаривал народников (В.А. Осинского, Л.К. Брандтнера, В.А. Свириденко) к расстрелу[18].

Все это ИК «Народной воли» зафиксировал в смертном приговоре царю. Лев Толстой, знавший об этих репрессиях меньше, чем знали народовольцы, и тот восклицал в 1899 г.: «Как же после этого не быть 1-му марта?»[19]. Действительно, за всю историю России от Петра I до Николая II не было столь кровавого самодержца, как Александр II Освободитель. Русские народники в отличие от царских карателей (и от современных террористов) всегда старались — по возможности, конечно, — избегать в своих терактах посторонних, невинных жертв. Именно так они казнили шефа жандармов Н.В. Мезенцова, харьковского генерал-губернатора Д.Н. Кропоткина, «проконсула» Юга России В.С. Стрельникова, главаря тайной полиции Г.П. Судейкина, нескольких жандармских чинов и шпионов. Народоволец Н.А. Желваков даже осведомился у самого Стрельникова, точно ли он генерал Стрельников, прежде чем застрелить его. Словом, все народнические (не только народовольческие) теракты, кроме покушений на царя, обошлись без лишних жертв. Казнить царя таким же образом было почти невозможно, ибо царь появлялся на людях только с охраной и свитой. Поэтому народовольцы лишь пытались свести число жертв цареубийства к минимуму.

Все возможное для этого они делали: тщательно планировали каждое покушение, выбирали для нападений на царя самые малолюдные места — Малую Садовую улицу, Каменный мост, Екатерининский канал в Петербурге. Чреватый наибольшими жертвами план взрыва в Зимнем дворце все же исходил не от самой «Народной воли», а был предложен ей со стороны (лидером «Северного союза русских рабочих» С.Н. Халтуриным). Тем не менее ИК официально выразил сожаление по поводу жертв взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г.[20].

«С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея, — гласит прокламация ИК от 7 февраля 1880 г. — Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны. Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тираническим и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу». И далее: «Объявляем еще раз Александру II, что эту борьбу мы будем вести до тех пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа, пока он не предоставит общественное переустройство всенародному Учредительному собранию»[21].

Это условие (отказ Александра II от власти в пользу Учредительного собрания), при котором ИК был готов прекратить свою «вооруженную борьбу», обнародовано здесь не впервые. И в прокламации по поводу предыдущего покушения на царя, 19 ноября 1879 г., ИК заявлял:

«Если бы Александр II сознал, как несправедливо и преступно созданное им угнетение, и, отказавшись от власти, передал бы ее всенародному Учредительному собранию, тогда мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления»[22].

Царь, однако, и мысли не допускал о каком-либо (а уж всенародном тем более) Учредительном собрании. Даже проект конституции графа М.Т. Лорис-Меликова, смысл которой сводился к образованию в лице временных комиссий (из чиновников и выборных от «общества») совещательного органа при Государственном совете, который сам был совещательным органом при царе[23], — даже этот проект Александр II согласился рассмотреть скрепя сердце, воскликнув при этом: «Да ведь это Генеральные Штаты!» 1 марта 1881 г. за считанные часы до смерти он, вопреки расхожему мнению, одобрил не саму «конституцию», а лишь ее «основную мысль относительно пользы и своевременности привлечения местных деятелей к совещательному участию в изготовлении центральными учреждениями законопроектов», и повелел созвать 4 марта Совет министров для того, чтобы согласовать правительственное сообщение о лорис-меликовском проекте[24].

Казнив Александра II, Исполнительный комитет «Народной воли» вновь заявил — в историческом письме новому царю, Александру III, от 10 марта 1881 г.[25] — о своей готовности прекратить «вооруженную борьбу» и «посвятить себя культурной работе на благо родного народа». «Надеемся, что чувство личного озлобления не заглушит в вас сознания своих обязанностей, — гласит письмо ИК. — Озлобление может быть и у нас. Вы потеряли отца. Мы теряли не только отцов, но еще братьев, жен, детей, лучших друзей. Но мы готовы заглушить личное чувство, если того требует благо России. Ждем того же и от вас». ИК убеждал самодержца в тщетности любых попыток искоренить революционное движение: «революционеров создают обстоятельства, всеобщее недовольство народа, стремление России к новым общественным формам. Весь народ истребить нельзя… Поэтому на смену истребляемым постоянно выдвигаются из народа все в большем количестве новые личности, еще более озлобленные, еще более энергичные». ИК ставил царя перед дилеммой: «или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание тех страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный комитет обращается к вашему величеству с советом избрать второй путь».

Александр III, который даже конституцию Лорис-Меликова считал «фантастической» и «преступной»[26], избрал первый путь, в конце которого царизм ждала расплата, точно предсказанная в цитированном письме ИК: «страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России»[27].

Итак, «красный террор» был вынужденным ответом «Народной воли» на «белый террор» царизма («Не будь последнего, не было бы и первого», — резонно утверждали народовольцы[28]). И в программе, и в деятельности партии он являл собою одно из многих средств борьбы, и занималась им вполне определенная, ничтожно малая часть народовольцев. Но как борьба вооруженная, как своего рода боеголовка революционного заряда «Народной воли» террор оказывался на виду, заслоняя собой остальную, глубоко законспирированную работу партии. Обывательская молва отсюда заключила, что народовольцы вообще все или главным образом террористы, а царские охранители намеренно раздували такое представление о народовольцах для вящей тяжести их обвинения. Нынешние же филиппики историков и публицистов против «Народной воли» как партии террористической сочетают в себе и обывательское неведение, и охранительное пристрастие.

Между тем самые благородные и авторитетные умы России и Запада, включая тех, кто принципиально отвергал всякое насилие, сочувствовали «Народной воле» в ее борьбе с царизмом, выражали симпатии ее героям и мученикам[29]. Среди них — Л.Н. Толстой, И.С. Тургенев, Г.И. Успенский, В.М. Гаршин, В.Г. Короленко, И.Е. Репин, И.Н. Крамской, В.И. Суриков, В.Г. Перов, Н.А. Ярошенко, А.Г. Рубинштейн, М.Н. Ермолова, П.А. Стрепетова, позднее А.П. Чехов, А.А. Блок, А.И. Куприн, на Украине Иван Франко и Леся Украинка, в Белоруссии Франциск Богушевич, в Грузии Важа Пшавела, в Латвии Ян Райнис. К ним надо добавить корифеев мировой культуры — В. Гюго, Э. Золя, Г. Мопассана, Г. Спенсера, О. Уайльда, Б. Шоу, А. Конан Дойла, Э. Дузе, Ч. Ломброзо, Г. Гауптмана, Г. Ибсена, Марка Твена. Никто из них не одобрял террора — ни «белого», ни «красного». Но все они понимали, что «Народная воля» борется (вынужденно прибегая и к жестоким средствам) против самодержавного деспотизма за свободную и демократическую Россию.

Опубликовано в книге: Индивидуальный политический террор в России (XIX — начало XX вв.): Материалы конференции. М., 1996. С. 17-23.
Сканирование и обработка: Сергей Агишев.

==========================================================================

1. В аннотации к роману белогвардейского атамана П.Н. Краснова «Цареубийцы» (М., 1994) деятели «Народной воли» представлены как «террористы-мракобесы», ведущие «безумную охоту» на «выдающегося человека» — царя. Этот взгляд пропагандирует и газета «Книжное обозрение» (см., напр.: 1995. № 9).

2. Волк С.С. Народная воля (1879-1882). М., 1966. С. 272-273 (карта), 276.

3. Годунова Л.Н. Военная организация народовольцев // Вопросы истории. 1973. № 9. Все города здесь перечислены.

4. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 201. «Обзоры» и «ведомости» важнейших жандармских дознаний за 1881 г. (С. З), 1882 г. (Л. 140, 158, 175), 1883 г. (Л. 126).

5. ИК насчитывал за все время его существования 36 человек.

6. Подробно см.: Троицкий Н.А. «Народная воля» перед царским судом (1880-1894). 2-изд. Саратов, 1983. С. 31.

7. См.: Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 50.

8. Там же. С. 305.

9. Подробно см.: Троицкий Н.А. Безумство храбрых. М., 1978. С. 54-57.

10. См. в кн.: Прибылева-Корба А.П., Фигнер В.Н. Народоволец А.Д. Михайлов. Л.; М., 1925. С. 157.

11. Литература партии «Народная воля». С. 127.

12. Цит. по: Таратута Е.А., С.М. Степняк-Кравчинский — революционер и писатель. М., 1973. С. 354.

13. Именно такой тип людей чуть ли не преобладал в столь страшном для царизма ИК «Народной воли».

14. Процесс 16-ти террористов, 1880 г. СПб., 1906. С. 226.

15. Подробно см.: Революционная ситуация в России в середине XIX в. М., 1978. С. 225-238, 244-247.

16. См.: Миско М.В. Польское восстание 1863 г. М., 1962. С. 317.

17. Высочайшие указы об этом последовали 9 августа 1878 г. и 5 апреля 1879 г.

18. Подробно об этом см.: Троицкий Н.А. Безумство храбрых. С.195-199.

19. Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 90. М., 1958. С. 308.

20. По официальным данным, 11 убитых и 56 раненых (Процесс 16-ти террористов. С. 32). 1 марта 1881 г. кроме царя и цареубийцы И.И. Гриневицкого были ранены еще 20 человек, из которых двое скончались (Дело 1 марта 1881 г.: Процесс Желябова, Перовской и др.: Правительственный отчет. СПб., 1906. С. 17).

21. Революционное народничество 70-х годов XIX в.: Сб. документов и материалов: В 2 т. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 223-224.

22. Там же. С. 222.

23. Полный текст «конституции» Лорис-Меликова: Былое. 1918. № 4/5. С. 162-166.

24. См. об этом рассказ П.А. Валуева (в записи М.И. Семевского) // ИРЛИ РО. Ф. 274. Оп. 1. Д. 16. Л. 553. Проект правительственного сообщения опубликован: Русский архив. 1916. Кн. 1. С. 21-26; Былое. 1918. № 4/5. С. 173-177.

25. Текст письма см. в кн.: Революционное народничество 70-х годов. Т. 2. С.191-195.

26. Пометка Александра III на первой странице лорис-меликовского проекта (Былое. 1918. № 4/5. С. 162).

27. Революционное народничество 70-х годов. Т. 2. С. 193.

28. Процесс 16-ти террористов. С. 227.

29. Подробно об этом см.: Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. М., 1979. Гл. 3. § 2; Гл. 5. § 1-3.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

За что я люблю народовольцев


Николай Троицкий

Полагаю, что в рамках нашего семинара уместным будет мое выступление в защиту моих любимых героев (не скажу террористов) народовольцев. Защищать их я буду не столько от участников семинара, сколько от модной сегодня тенденции к посрамлению «Народной воли», причем популяризируют эту тенденцию как ученые-историки, так и юристы, беллетристы и даже театральные режиссеры.

Итак, за что я люблю народовольцев? За то, что они — не без исключений, конечно, но как правило — в высшей степени наделены качеством, редким вообще, во все времена, а в наше время особенно (не могу даже представить себе хоть одного из наших чиновников любого ранга хотя бы с малой долей такого качества). Это качество — бескорыстие, совершенное, в корне, отсутствие всякой корысти, «одной лишь думы власть, одна, но пламенная страсть» бороться за освобождение русского народа от самодержавного деспотизма, чиновничье-помещечьего гнета, бесправия и нищеты, бороться всеми средствами, вплоть до террора.

К террору как средству борьбы все народники и народовольцы, за единичными исключениями, относились резко отрицательно. «Террор — ужасная вещь, — говорил С.М. Кравчинский, — есть только одна вещь хуже террора: это безропотно сносить насилие». Хулители «Народной воли» замалчивают тот факт, что она 10 сентября 1881 г. заявила протест против убийства президента США Дж. Гарфилда, подчеркнув: «в стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, политическое убийство есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей».

И в России народовольцы предпочитали мирный путь преобразования страны, когда царизм, «не дожидаясь восстания, решится пойти на самые широкие уступки народу», восстание «окажется излишним» и «тем лучше: собранные силы пойдут тогда на мирную работу». Лишь разгул «белого» террора со стороны царизма вынудил народников обратиться в качестве ответной меры к террору «красному». Смерч правительственных репрессий против мирных пропагандистов 1874–1878 гг. (до 8 тыс. арестованных только в 1874 г.), десятки политических процессов тех лет с приговорами по 10–15 лет каторги за печатное и устное слово, наконец — 16 смертных казней только в 1879 г. за недоказанную «принадлежность к преступному сообществу», «имение у себя» революционных прокламаций, передачу собственных денег в революционную казну и т. д. — все это заставляло прибегать к насилию (хотя бы в целях самозащиты) даже людей, казалось, органически не способных по своим душевным качествам на какое-либо насилие. Вот что сказал об этом со скамьи подсудимых перед оглашением ему смертного приговора народоволец А.А. Квятковский: «Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе. Бывают такие общественные состояния, когда агнцы становятся ими».

Нынешние обличители «Народной воли», перепевая хулу царских карателей, гротескно преувеличивают масштаб ее террора. Историки А.А. Левандовский, А.Н. Боханов, Ф.М. Лурье, беллетристы Елена и Михаил Холмогоровы изображают народовольцев исключительно «бомбистами», производящими «жуткое впечатление», «всякой нечистью» вроде Желябова и Перовской, бичуют «кровавую оргию» «Народной воли», ее террористический «шабаш». Беллетрист Юрий Гаврилов измыслил, что «в результате мощного взрыва 19 ноября 1879 г. были убитые, раненые, искалеченные», а 1 марта 1881 г. «мальчику-разносчику осколком срезало голову», и эти измышления дословно воспроизвел историк Г.Е. Миронов. Кстати, участники нашего семинара М.П. Одесский и Д.М. Фельдман, в представлении которых «Народная воля» – это всего-лишь «партия террора», тоже уверяют нас, что при взрыве 19 ноября пострадали «рядом (с царем. — Н.Т.) стоявшие».

В действительности мальчик Николай Максимов, хотя и был случайно ранен 1 марта и плакал от боли, но не с отрезанной же головой, а 19 ноября пострадал только багажный вагон свитского поезда с крымскими фруктами, но никто из людей не получил «никаких повреждений» (царь проехал благополучно вообще другим поездом).

Всего же за 6 лет своей «кровавой оргии» (1879–1884) народовольцы казнили 6 (шесть) человек: императора Александра II, шефа тайной полиции Г.П. Судейкина, военного прокурора В.С. Стрельникова, двух шпионов (С.И. Прейма и Ф.А. Шкрябу) и одного предателя (А.Я. Жаркова). Во всех этих террористических актах, вместе взятых (включая 8 покушений на царя), участвовали 20 рядовых народовольцев, известных нам поименно, плюс члены и агенты ИК (всего — 36), которые, однако, занимались не столько террористической, сколько пропагандистской, агитационной, организаторской, издательской и прочей деятельностью. Между тем, за участие в делах «Народной воли» только с 1880 по 1884 гг. были репрессированы, по официальным данным, не менее 10 тыс. человек.

Таковы масштабы и удельный вес террора по сравнению с другими сторонами деятельности «Народной воли». Она была политической, революционной, но не террористической партией. С целью подготовки народного восстания партия создала, кроме 80–90 местных организаций, четыре специальные организации всероссийского значения: Рабочую, Студенческую, Военную и «Красного креста», а также агентуру в Департаменте полиции и собственное заграничное представительство в Париже и Лондоне, издавала пять газет и журналов и множество прокламаций неслыханными для того времени тиражами по 3–5 тыс. экземпляров. Террор же, как это диктовала программа «Народной воли», был всего лишь одним из многих средств, призванных готовить народное восстание.

Современные «разоблачители» «Народной воли» говорят (громче всех — бывший историк КПСС с характерной фамилией Л.Н. Краснопевцев), что народовольцы, якобы, «рвались к власти». Как тут не вспомнить того из персонажей Н.С. Лескова, который норовил «такой клеветон написать, чтоб во все страны фимиазм пошел»! Рвался ли к власти Андрей Желябов, арестованный еще до цареубийства и потребовавший из тюрьмы приобщить его к делу о цареубийстве ради того, чтобы на суде перед неизбежно смертным приговором достойно представить свою партию? Только в «клеветоне» можно предположить, что рвалась к власти Софья Перовская, которая еще до ареста говорила: «Мы затеяли большое дело. Быть может, двум поколениям придется лечь на нем, но сделать его надо», а перед казнью написала из тюрьмы матери: «Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, так как давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии, поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне».

Вера Фигнер свое последнее слово на процессе «14-ти» начала так: «Я часто думала, могла ли моя жизнь кончиться чем-либо иным, кроме скамьи подсудимых? И каждый раз отвечала себе: нет!». «Прекрасна смерть в сражении!» — восклицал в письме к родным Александр Михайлов после вынесения ему смертного приговора. Тем же духом самопожертвования проникнуты предсмертные письма Александра Баранникова («Живите и торжествуйте! Мы торжествуем и умираем!») и Льва Когана-Бернштейна («Я умру с чистой совестью и сознанием, что до конца оставался верен своему долгу и своим убеждениям, а может ли быть лучшая, более счастливая смерть?»). Таким народовольческим документам, опубликованным и еще хранящимся в архивах, нет числа. Сколько же надо иметь в себе «фимиазма», чтобы клеветать на этих людей, будто они «рвались к власти»! Каждый из них (кроме буквально единиц) «рвался» к борьбе, готовый душу положить за народ, о собственной же славе и власти думал «так же мало, как о том, чтобы сделаться китайским богдыханом».

Ненавистники народничества переносят свою антипатию даже на российское общество 1870–1880-х годов за его сочувствие народникам. В этом сошлись юрист Анатолий Кучерена и театральный режиссер Марк Захаров, которые вслед за историком Ф.М. Лурье клеймят оправдание Веры Засулич судом присяжных как «вопиющий подрыв законности», «индульгенцию террористам» и свидетельство недоразвитости российского общества в смысле цивилизации. Знали бы Лурье, Захаров и Кучерена, что оправдательному приговору по делу Засулич рукоплескали присутствовавшие в зале суда государственный канцлер Российской империи светлейший князь Александр Михайлович Горчаков и … Федор Михайлович Достоевский!

Кстати, кандидат юридических наук Кучерена славит как «великого русского юриста» прокурора Н.В. Муравьева, речь которого по делу 1 марта 1881 г. он считает «блистательной». Между тем, с юридической точки зрения речь Муравьева посредственна. Исследовать что-либо, выявлять и аргументировать прокурор не имел нужды: фактическая сторона обвинения была очевидна, каждый из подсудимых признал ее, в достатке имелись и вещественные доказательства. Поэтому Муравьев изложил не юридический разбор дела, а политические соображения о нем. В политическом же смысле речь его невежественна. Достаточно сказать, что движущим мотивом деятельности «Народной воли» он объявил «предвкушение кровожадного инстинкта, почуявшего запах крови». Что касается личности самого Муравьева, то Анатолий Федорович Кони (вот действительно великий русский юрист!) собрал отзывы о нем в отдельную папку и на папке собственноручно начертал: «Мерзавец Муравьев».

Свою статью о народовольцах адвокат Кучерена назвал «Когда люди плачут — желябовы смеются». Это — цитата из обвинительной речи Муравьева по делу 1 марта. Самоотверженные борцы против тирании для Кучерены — нелюди, «преступная шайка маргинализированных элементов», а «мерзавец Муравьев» — герой, «великий русский юрист». Тем самым Кучерена не только противопоставил себя корифеям отечественной адвокатуры, таким, как В.Д. Спасович и Д.В. Стасов, Ф.Н. Плевако и Н.П. Карабчевский, А.И. Урусов и С.А. Андреевский, В.И. Танеев и П.А. Александров, которые защищали идеалы и самые личности народников. Он, как и его единомышленники — историки, беллетристы, режиссеры, — противопоставляет фактам и документам лишь дилетантский «клеветон» с конъюнктурным «фимиазмом». А я верую: тот, кто знает историю «Народной воли», кто прочтет хотя бы судебные речи и предсмертные письма ее героев, не сможет бросить в них камнем — рука не поднимется. Да и совесть не позволит.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Белое дело против красного дела


Юрий Семёнов

В 1923 г. поэт Николай Полетаев написал стихотворение, которое начиналось так:

Портретов Ленина не видно:
Похожих не было и нет.
Века уж нарисуют, видно,
Недорисованный портрет.

После смерти В.И. Ленина этот портрет постоянно дорисовывался. По указаниям свыше был создан его официальный образ, который все были обязаны принять к сведению. Ленина превратили в икону, на которую надлежало молиться. И делалось это отнюдь не из искреннего почтения к Ленину. После его смерти быстрыми темпами шёл процесс перерождения общества и партии. Вместо социализма, о котором мечтал Ленин, возникло новое классовое общество, в котором незначительное меньшинство эксплуатировало большинство населения. Этот особый строй общества, основанный на общеклассовой собственности, выступавшей в форме государственной, можно было бы назвать политаризмом (от греч. полития — государство). Характерным для политаризма было совпадение господствующего эксплуататорского класса с составом государственного аппарата, который включал в себя и партийный аппарат.

Стремясь замаскировать эксплуататорскую сущность этого строя, выдать его за социализм, представители господствующего класса — политаристы обращались к авторитету Ленина. Ссылками на Ленина они обосновывали все свои дела, включая самые гнусные. И когда люди в какой-то степени начали осознавать, что наши порядки далеко не таковы, как их хотят представить, это отразилось и на их отношении к Ленину. Когда-то для подавляющего большинства народа имя Ленина было действительно свято, причём вовсе не в результате официальной пропаганды, а иногда даже вопреки ей. Имя Ленина нередко было знаменем оппозиции против существующего режима. Но бесконечные славословия со стороны власть имущих сделали своё дело. Где-то с конца 60-х годов стали не просто появляться, но получили широкое хождение анекдоты о Ленине.

Всё это в какой-то степени подготовило сочувственное восприятие частью общества того портрета Ленина, который стал навязываться «демократической» печатью, начиная с последних лет перестройки и кончая сегодняшним днем. Люди, именующие себя демократами, в большинстве своём к настоящему времени стали врагами демократии. Их цель — вовсе не демократия, а утверждение капитализма любой ценой, включая и установление авторитарного и даже тоталитарного политического режима. Ведь недаром же они прославляют таких кровавых диктаторов, как Франко и Пиночет. Поэтому я предпочитаю называть их буржуафилами (от греч. фил — любить). В писаниях буржуафилов Ленин выступал как исчадие ада, как гнусный злодей, погубивший Россию. Вначале появились статьи, затем брошюры, наконец, книги.

Апогеем стал выход в свет двухтомной монографии Д. Волкогонова «Ленин. Политический портрет». Особенностью этой работы является претензия на научность. Автор выдавал себя за ученого, за исследователя. Внешне это выглядело убедительно. Д. Волкогонов обладал набором академических регалий. Он — доктор исторических наук и доктор философских наук, профессор, член-корреспондент Российской академии наук, автор 30 книг, 500 статей. Поэтому к книге следует присмотреться более внимательно, чем к работам различного рода явных дилетантов.

Автор внешне подкупает своей искренностью. Он начинает с признания, что был убежденным марксистом, даже более того — сталинистом. Но будучи допущенным в закрытые архивы ЦК КПСС, НКВД-КГБ и другие фонды специального хранения он в результате знакомства с огромным количеством ранее неизвестных ему документов резко изменил свою точку зрения на Марксизм и на Ленина: из марксиста превратился в антимарксиста. Знакомство с его книгой свидетельствует, что всё это чистой воды ложь. Никаких новых материалов, которые бы сделали необходимым радикальный пересмотр взглядов на Ленина, автор не приводит. И понятно почему — их просто не существует. Все приводимые им ранее неопубликованные документы позволяют лишь уточнить некоторые детали, добавляют отдельные, чаще всего довольно незначительные штрихи, но никак не более. Все основное о Ленине давно уже опубликовано и известно исследователям. Другое дело, что некоторые моменты его деятельности в нашей литературе совершенно не освещались.

«Демократическая», т.е. буржуафильская, печать без конца именует сейчас Ленина государственным преступником. В чем дело? Появились новые документы? Нет, конечно. Речь идет о том, что всем хорошо известно и никогда никем не скрывалось. Ленин и его партия путём вооруженного восстания захватили власть. По законам любой страны это государственное преступление. С формально-юридической точки зрения Ленин действительно государственный преступник. С такой точки зрения государственным преступником является и Б.Н. Ельцин, совершивший 21 сентября 1993 г. государственный переворот, разогнавший парламент и растоптавший конституцию страны. Таким образом, дело не в новых фактах, а в истолковании и оценке давно известных событий. Раньше Ленину захват власти ставился в заслугу, теперь объявляется преступлением. Только и всего.

Таким образом, и в книге Д. Волкогонова, и в других появившихся в последние годы работах даётся вовсе не новый материал, а иное истолкование этого материала. Причем совершенно не новое. Ведь это только в нашей стране долгое время печатались лишь такие работы, в которых Ленин, как правило, безудержно восхвалялся. В странах капиталистических дело обстояло иначе. Там выходили и довольно объективные исследования, и масса книг, в которых Ленина поносили. Последнее особенно относится к белоэмигрантской литературе. И понять этих людей можно. В результате революции они потеряли буквально все свое состояние, лишились родины. Отсюда и злоба, которая буквально пронизывает многие их произведения.

И в книге Д. Волкогонова мы не находим буквально ничего, чего не было бы в выходившей за рубежом антиленинской и антибольшевистской литературе. При чем тут ссылка на новые материалы? А при том, что автору нужно как-то оправдаться, объяснить свой переход на новые позиции, диаметрально противоположные тем, которые он защищал ранее. Дескать, ранее он добросовестно заблуждался, а теперь наконец-то пришёл к истине. Но если человек пришёл к истине, то лгать-то зачем. А книга Д. Волкогонова лжива от начала до конца. С лжи он начинает, ложью и заканчивает. Таким образом, дело не в поисках истины. А в чем же тогда?

Д. Волкогонов, несмотря на массу званий, никогда не был учёным. Среди его многочисленных сочинений нет ни одного, которое даже с большой натяжкой могло бы быть названо научным трудом. Он всегда в своих работах занимался угождением властям, всегда, пользуясь, красочным выражением одного из персонажей повести А.И. Солженицына, «заказ собачий выполнял». И в награду за это имел весьма приличное корыто. Он был, как говорил про подобного рода людей Ленин, «дипломированным лакеем». И таким он остался. Просто переменились хозяева. Прежние хозяева требовали восхвалять Ленина, новые — обливать его грязью. И он это охотно делал во имя того же самого корыта.

Суть концепции Волкогонова коротко изложена в аннотации: «В ХХ веке все главные беды России исходят от Ленина и созданной им организации, с предельно жестокой философией.» Таким образом получается, что если бы не было Ленина, не была бы создана большевистская партия и не было бы никакой революции. Другие обличители Ленина говорят об этом совершенно прямо. Именно деятельность Ленина вызвала в России революцию. Не было бы его, история страны пошла бы совсем по-другому. Так что всё дело — в злой воле Ленина. Всё это нельзя охарактеризовать иначе, как чистейшей воды ахинею, не имеющую никаких точек соприкосновения с наукой.

Да и не нужно быть учёным, чтобы понять: не Ленин вызвал к жизни революцию, а, наоборот, революция породила Ленина. Далёкий от науки замечательный русский поэт Сергей Есенин, поставив в своём стихотворении о Ленине вопрос:

Россия —
Страшный, чудный звон.
В деревьях березь, в цветь подснежник.
Откуда закатился он,
Тебя встревоживший мятежник?

искал ответ на него в особенностях не столько личности этого человека, сколько российской истории:

Была пора жестоких лет,
Нас пестовали злые лапы
На поприще жестоких бед
Цвели имперские сатрапы.
Монархия! Зловещий смрад!
Веками шли пиры за пиром,
И продал власть аристократ
Промышленникам и банкирам
Народ стонал, и в эту жуть
Страна ждала кого-нибудь.
И он пришёл
Он мощным словом
Повёл нас всех к истокам новым.
И мы пошли под визг метели,
Куда глаза его глядели:
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племён…

Вряд ли кто сможет упрекнуть Есенина в том, что всё это он писал, чтобы угодить властям. На это поэт был органически неспособен.

Есенин всё это писал о революции, когда она уже свершилась. Но о том, что она надвигается, говорили и писали, начиная с 60-х годов ХIХ в. все дальновидные люди. Они по-разному относились к ней: одни с нетерпением ждали, другие страшились, но все были едины в одном — революция в России неизбежна. Грядущую гибель старой, императорской России предсказывали не только политики, но и многие поэты: Владимир Соловьев, Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин, Александр Блок.

В России на рубеже веков скопилось множество реальных проблем, которые могла решить только революция. И в ней вызрела сила, способная разрушить старые порядки. Этой силой был народ: рабочие и крестьяне. Сейчас в буржуафильской и националистической печати без конца говорят о том, как счастливо и зажиточно жилось людям в старой России. Кому-то, конечно. Но только не народу. Достаточно вспомнить некрасовские строки:

…Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?

И русские крестьяне бедствовали и голодали не только в XIX, но в начале XX в. Всё это как-то не вяжется с утверждениями «демократических» публицистов, что Россия в старое время кормила Европу. При этом молчаливо подразумевалось, что если она кормила всю Европу, то уж сама-то, конечно, ела «от пуза». Насчет кормления всей Европы сказано, разумеется, для красного словца. Хлеб вывозился Россией только в некоторые европейские страны, да и в потреблении последних он нигде не составлял слишком большой доли. Правда лишь то, что хлеб Россия действительно вывозила. Но не за счет его избытка в стране. Просто стране больше нечего было вывозить. А оплачивать импорт было надо. И этот экспорт хлеба производился за счет голодания крестьян. Его так экономисты тогда и называли: «голодный экспорт». Девизом царских министров было: «недоедим, а вывезем». Но недоедали, конечно, не министры.

О бедственном положении русских крестьян писали, разумеется, не только поэты. Из огромного числа работ, посвященных положению в русской дореволюционной деревне, назову лишь одну. Эта книга А.И. Шингарева, который не был ни большевиком, ни даже эсером, а либералом, противником революции. Называется она «Вымирающая деревня» (1901; 1907) и посвящена двум деревням Воронежской губернии, где автор несколько лет работал врачом.

«Мне хотелось бы, — писал А.И. Шингарев, — хотя бы фактическим материалом, голосом сухих и мертвых цифр, напомнить о живых и страдающих людях, очертить, в какие невыносимые условия существования поставлены эти люди у себя дома, в своей убогой хате, со своей удручающей темнотой, показать, как гнетуща эта мертвящая действительность их родного села.» И описанные им деревни, как признавали все критики, были типичными для Центральной России. «Под покровом долго висевшего на Руси непроницаемого канцелярско-бюрократического “благополучия”, — писал автор, — существовали и существуют в империи тысячи им подобным Нееловых, Гореловок, Неурожаек, Голодовок и прочих селений и деревень. Они, очевидно, будут и дальше продолжать свое существование до полного разорения и вымирания». Основной вывод Шингарева: нужно крестьянам дать землю, иначе в ближайшие десятилетия они физически вымрут. Но его призыв к власть имущим остался без ответа. А русские крестьяне вымирать почему-то не захотели. Отсюда и разгромы помещичьих имений и революция.

Не лучше было в царской России и положение рабочих. На любой протест власти отвечали нагайкой и пулей. Достаточно вспомнить печально знаменитое «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г., когда было убито более тысячи и ранено несколько тысяч рабочих и членов их семей, включая множество детей. Николай II выразил благодарность убийцам. Об этом нужно было бы помнить тем, кто сейчас проливает слезы над печальной участью главного палача и собирается устроить ему торжественные похороны. А в те времена даже люди, которых никак не причислишь к числу революционеров, были настроены иначе. Вот что писал тогда поэт Константин Бальмонт:

Но будет, — час расплаты ждёт.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

Когда перед страной встают проблемы и возникают силы, способные сокрушить строй, мешающий их решить, когда начинает разворачиваться мощное движение, появляется нужда в идеологах и вождях и последние с неизбежностью выходят на историческую арену. Так в России появился Ленин и появились большевики. Чтобы встать во главе движения, нужно было лучше других понять, как будут развиваться события. И Ленин, бесспорно, понимал это лучше всех.

В начале ХХ в., когда в России назревала революция, многие теоретики, в том числе марксистские, рассуждали очень просто. Революция будет буржуазной и никакой другой. В результате её власть перейдёт в руки буржуазии и в стране на многие десятилетия утвердится капиталистическое общество. В общем всё будет точь-в-точь как в Западной Европе. А в дальнейшем, говорили те из них, которые считали себя марксистами, с развитием производительных сил вызреют предпосылки социализма и где-то через сотню-две лет он победит.

Но в действительности буржуазная революция должна была произойти в России в совершенно иных условиях, чем в странах Западной Европы. Она назревала в стране, в которой главным вопросом был земельный, где существовала возможность великой крестьянской войны, в стране, в которой утвердилась машинная индустрия и существовал достаточно мощный рабочий класс, который страдал как от капиталистической эксплуатации, так и от сословного неравноправия. И у этого класса была своя политическая партия, имеющая чёткую выработанную программу. Что же касается русской буржуазии, то она панически боялась революции и была совершенно неспособна её возглавить и довести до конца.

Успешное развитие революции в такой стране с необходимостью предполагало и требовало не только гегемонии рабочего класса, но и прихода его к власти в лице наиболее радикальной его партии. Только переход власти в руки рабочего класса и его партии мог обеспечить полное решение задач буржуазной революции. Это было осознано В.И. Лениным, создавшим теорию перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую, и Л.Д. Троцким, выступившим с концепцией перманентной революции. Между их взглядами существуют определённые различия, но в одном они были едины: революция в России, начавшись как буржуазная, завершится приходом к власти рабочего класса, который, не ограничиваясь решением задач буржуазной революции, поставит вопрос о социалистическом переустройстве общества.

И это понимали не только сторонники революции, но и наиболее умные и дальновидные защитники существовавшего строя. Бывший министр внутренних дел России П.Н. Дурново в докладной записке царю в феврале 1914 г. писал, что революция в России не ограничится требованием политических перемен: утверждения демократии, ликвидации сословной неравноправности. Она с неизбежностью вторгнется в отношения собственности: крестьяне потребуют помещичью землю, а рабочие — фабрики и заводы. Вначале будет свергнуто самодержавие, а затем отстранены от власти «оппозиционно-интеллигентские партии», которые попытаются сдержать революционный поток. Толчком к революции послужат неудачи в войне с Германией. Всё так и произошло. Единственно, что не предвидел царский министр — появление партии, способной возглавить и организовать бушующие народные массы. Он считал, что результатом революции будет воцарение в России «беспросветной анархии»[1].

Сейчас в буржуафильской печати принято славить Временное правительство, созданное после победы Февральской революции 1917 г. Договариваются до того, что оно было демократически избранным. Ничего, конечно, подобного. Никто его не избирал. Единственными демократическими органами в России долгое время после февраля были одни лишь советы. Но может быть, именно Временное правительство внедрило и обеспечило демократию, несомненно существовавшую тогда в России после февраля? Тоже ничего подобного. Демократию установил сам народ, свергнувший самодержавие. Что же касается Временного правительства, то оно всеми силами пыталось ограничить и, по возможности, упразднить эту демократию. Но у него ничего не получалось: не хватало силы. Ведь значительная доля власти была в руках советов, которые стояли на страже демократии.

Русская буржуазия, не говоря уже о русском дворянстве, никогда не была сторонницей демократии. Послефевральская демократия была опасна для господствующих классов. Временное правительство было неспособно с ней покончить. Поэтому ставка была сделана на генералов. В России стали формироваться две основные силы: большевики, опиравшиеся на народ и стремившиеся довести революцию до конца, и генералы, выражавшие интересы буржуазии и помещиков. Целью последних было — потопить революцию в народной крови. Когда корниловский мятеж провалился, сам Корнилов, которого сейчас пытаются изобразить как истинного демократа, сделал вывод из своей неудачи: мы шли к власти, чтобы вешать, а надо было вешать, чтобы прийти к власти. «Вешать!» — таков был девиз генералов.

Россия тогда стояла перед выбором: либо контрреволюционная диктатура генералов, либо революционная диктатура большевиков, опиравшихся на народ. Третьего не было. Временное правительство было обречено. Обречены были и поддерживавшие его правые эсеры и меньшевики.

Сколько слез было пролито буржуафилами по поводу разгона Учредительного собрания, каким негодованием они пылали против большевиков, поправших демократию. И самое поразительное, что эти же люди с восторгом приветствовали разгон Б.Н. Ельциным российского парламента и расстрел Белого дома. Никакого нарушения демократии они тут не узрели. Как сообщала печать, самое активное участие в организации расстрела парламента принял Д. Волкогонов, что, конечно же, не помешало ему в книге заклеймить большевиков как антидемократов. А ведь они только разогнали Учредительное собрание. Расстреляли его другие. Белые генералы.

Большевики не передали власть Учредительному собранию, где преобладала коалиция правых эсеров и меньшевиков, без конца твердивших о демократии. Причин было несколько. И одна из них состояла в том, что правые эсеры и меньшевики не удержали бы власть. Она перешла бы к генералам, и большевикам пришлось бы ее снова отвоёвывать, причём в гораздо худших условиях. И это не досужие предположения.

Как известно, эсерами и меньшевиками после захвата Самары белочехами было создано правительство, именовавшее себя Комитетом членов Учредительного собрания (Комуч). Его власть распространялась на довольно большую территорию. Пообещав демократию, это правительство вскоре установило режим самой настоящей диктатуры. В последующем Комуч вместе с рядом других белых правительств (сибирским, уральским и т.п.) принял участие в Уфимском совещании, на котором был образован Съезд членов Учредительного собрания и «Временное Всероссийское правительство» («Уфимская директория»), при котором существовал Совет министров. В ночь на 18 ноября 1918 г. военный министр — адмирал А.В. Колчак, которого современная буржуафильская печать славит как настоящего демократа, совершил государственный переворот и провозгласил себя «верховным правителем» России. Съезд членов Учредительного собрания был разогнан. Всех их было приказано арестовать. Попавшие в руки колчаковцев члены Учредительного собрания были в одну из тёмных ноябрьский ночей расстреляны или заколоты штыками на берегу Иртыша. Вот такой была демократия по-колчаковски.

Сколько негодующих слов было сказано в адрес Ленина и большевиков за то, что ими были запрещены буржуазные партии, закрыты буржуазные газеты и введена цензура. И опять-таки это говорилось людьми, которые не только одобрили запрет оппозиционных партий, закрытие неугодных органов печати и введение цензуры в октябре 1993 г., но требовали массовых репрессий и вообще введения в России полного единомыслия, но, конечно, самого «демократического». Теперь обратимся к эпохе гражданской войны и спросим: могли ли большевики легально действовать на территориях, находившихся под властью Колчака, Деникина и т.п., выходили ли там их газеты? Любой «демократ», клеймящий большевиков за антидемократизм, скажет: да как же могли эти правители позволить свободно действовать своим заклятым врагам. Верно, не могли. А с чего же тогда большевики были обязаны предоставить свободу действий своим противникам, которые вели с ними борьбу на уничтожение? Добавим кстати, что хотя на всех «белых» территориях выходили исключительно лишь антибольшевистские газеты, вся печать, тем не менее, находилась там под жесточайшим цензурным контролем.

Любимая тема «демократической» печати — продразвёрстка. О том, как большевики, возглавляемые Лениным, «грабили» крестьян, написаны вороха бумаг. И ни слова о том, что продразвёрстка была введена еще при царском режиме и практиковалась Временным правительством. При большевиках она действительно приняла более острые формы. Но к тому времени в России бушевала гражданская война. Нужно было кормить армию и города. В условиях полного обесценения денег хлеб можно было взять только силой. Точно также действовали и белые генералы. Почему крестьяне Сибири, которым никак не грозило возвращение помещиков, поднялись против Колчака? Потому что у них отбирали зерно и скот. Отличие между красными и белыми состояло в данном отношении лишь в том, что первые использовали продовольствия для снабжения не только армии, но голодающих городских рабочих и их семей.

Главное обвинение, выдвигаемое против Ленина и большевиков всеми, включая Д. Волкогонова, — осуществление красного террора. Да, красный террор, бесспорно, имел место. Правда, он не был таким ужасающим, как это теперь рисуют, Ведь даже С.П. Мельгунов, автор книги «Красный террор в России», специально оговорился в предисловии, что не может ручаться за достоверность всех приводимых им сведений. Ну а что касается материалов созданной Деникиным комиссии по расследованию деяний большевиков, то данное учреждение менее всего было заинтересовано в установлении истины. Её цель — антибольшевистская пропаганда. Кстати сказать, белогвардейские пропагандисты так перестарались с обличением большевистских зверств, что, когда вскрылась лживость многого из сказанного ими, общественное мнение Запада было склонно вообще не верить ничему плохому о большевиках. Этим объясняется то недоверие, с которым отнеслись интеллигенты Запада к вестям о сталинских процессах 30-х годов. Они приняли эти сообщения за очередную волну антисоветской пропаганды. К сожалению, на этот раз все, что говорилось, в главном и основном было чистой правдой.

Так вот, красный террор был, пусть не такой, как его изображают, но был. И прославлять его, тем более поэтизировать, как иной раз у нас делали, ни к чему. Любой террор — страшная вещь. Но ведь, кроме красного, был еще и белый террор, о котором наши буржуафилы стараются ничего не говорить. А он был не только не менее, а гораздо более страшен, чем красный террор. Вот что писал, например, командующий американскими интервенционными войсками в Сибири генерал У. Грэвс: «В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось 100 чел. убитых антибольшевистскими элементами». [2] Рассказал генерал, в частности, и о зверской расправе колчаковцев в ноябре 1918 г. в Омске с членами Учредительного собрания[3].

Хотя у рабочих и крестьян, взявших власть, накипела справедливая злоба против представителей господствующих классов, никаких широких расправ с ними первоначально не было. Благородно обходились победители даже с теми, кто боролся против них с оружием в руках. Как известно, юнкеров, защищавших Зимний, всех отпустили. После разгрома мятежа, поднятого генералом П.Н. Красновым, он был отпущен под честное слово не вести борьбу с революцией, которое, конечно, не сдержал.

Массовый террор начали не красные, а белые. Во время октябрьских боев в Москве юнкера, обманным путём проникшие в Кремль, захватили находившихся там солдат 56-го запасного полка. Им было приказано выстроиться якобы для проверки у памятника Александру II, а затем по безоружным людям внезапно был открыт пулеметный и ружейный огонь. Было убито около 300 человек. Это произошло 28 октября 1917 г. На следующий день в Петрограде красногвардейцами и революционными солдатами был подавлен мятеж юнкеров. Все захваченные в плен рядовые участники путча в последующем были отпущены на свободу.

Я уже говорил о лозунге Корнилова: вешать! Когда он бежал из заключения и возглавил Добровольческую армию, то дополнил его приказом: пленных не брать![4] И не брали. Добивали даже раненых в госпиталях. Таким образом, красный террор возник как ответ на белый. Урок, данный Красновым, пусть не сразу, но был усвоен: врагов на свободу отпускать нельзя.

Чтобы не быть обвинённым в пристрастности, я в дальнейшем буду использовать свидетельства только из стана белых. Был такой русский литератор — Г.Я. Виллем. После революции он бежал за границу, а затем вернулся, чтобы бороться с большевиками. После поражения деникинщины снова оказался в эмиграции, где написал воспоминания о том, что видел своими глазами в деникинском царстве.

И вот первое, что он услышал, прибыв в Новороссийск:

«Прогнали красных — и сколько же их положили, страсть господня! — и стали свои порядки наводить. Освобождение началось. Сначала матросов постращали выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом подведут к краю и из револьверов поодиночке. А потом сейчас в канаву. Так верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на этом месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было»[5].

C мемуарами Г.Я. Виллема вполне согласуются воспоминания другого поборника белого дела — З.Ю. Арбатова, жившего во времена деникинщины в Екатеринославе:

«… Контрразведка развивала свою деятельность до безграничного, дикого произвола; тюрьмы были переполнены арестованными, а осевшие в городе казаки продолжали грабёж… Государственная же стража часто выезжала в ближайшие сёла, вылавливала дезертиров и не являвшихся на объявленную добровольцами мобилизацию. Как-то вернулся из уезда начальник уезда полковник Степанов и, рассказывая журналистам о своей работе в уезде, отрывисто бросил “Шестерых повесил…” Результаты быстро и катастрофически дали себя почувствовать. Негодование крестьян росло с неописуемой быстротой…

…В городе контрразведка ввела кошмарную систему “выведения в расход” тех лиц, которые почему-либо ей не нравились, но против которых совершенно не было никакого обвинительного материала. Эти люди исчезали и, когда их трупы попадали к родственникам или иным близким лицам, контрразведка, за которой числился убитый, давала стереотипный ответ : “Убит при попытке к бегству”…

Жаловаться было некому. Губернатор Щетинин вместе с начальником уезда Степановым, забрав из города всю Государственную стражу, поехал на охоту за живыми людьми в леса Павлоградского уезда … губернатор со стражей сгонял на опушку леса сотни крестьян, бежавших от мобилизации, и косил их пулеметным огнём» [6].

Адвокаты белогвардейцев, пытаясь их оправдать, нередко говорят: белый террор — это просто эксцессы отдельных лиц, обиженных большевиками, а красный — целенаправленная политика большевиков вообще, Ленина в первую очередь. Это — ложь. Выше уже были приведены факты, свидетельствующие, что белый террор свести к эксцессам отдельных участников белого движения невозможно. Но если нужны дополнительные данные, то пожалуйста.

«Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать» — приказ коменданта Макеевского района (Сибирь)[7]. Мелковат масштаб, скажете. Тогда приказ Колчака: «Гражданская война по необходимости должна быть беспощадной. Командирам я приказываю расстреливать всех захваченных коммунистов. Сейчас мы делаем ставку на штык»[8].

И эти указания Колчака его подручные с рвением конкретизировали. Вот фрагменты из приказа губернатора Енисейской и части Иркутской губерний генерал-лейтенанта С.Н. Розанова:

«Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания:

1.При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдёт, а достоверные сведения о наличности таковых имеются, — расстреливать десятого.

2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны.

6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно»[9].

И подобного рода документы можно приводить без конца. Точно такие же приказы отдавали и другие колчаковские генералы, например, Сахаров и Майковский[10]. Ограничимся в заключение лишь отрывком из записок генерал-лейтенанта Е.И. Достовалова — сподвижника Корнилова, Деникина и Врангеля. Написаны они были в эмиграции. «Ответ на вопрос, за что фактически умирали русские офицеры в рядах Добровольческой армии, даёт деникинский юг, и в особенности врангелевский Крым. “Образцовая ферма”, “прообраз будущей России”, с его кошмарным воровством и взяточничеством и расстрелами, пытками и тюрьмами, с его убогим крестьянским и рабочим законодательством, с его выжившими из ума губернаторами, воинствующими попами, контрразведкой, публичными казнями женщин и подростков, грабежами и насилием и нескрываемым, рвущимся наружу, несмотря на массовые казни и переполненные тюрьмы, негодованием распинаемого народа».[11]

О том, что ждало Россию в случае победы белых, красноречиво свидетельствует закон, который был принят 24 ноября 1919 г. Особым совещанием при главнокомандующем вооруженными силами на юге России, т.е. при Деникине. В нём была определена внутренняя политика правительства после ожидавшейся белыми победы в гражданской войне. Согласно этому закону все, кто был виновен в подготовке захвата власти Советами, кто осуществлял задачи этой власти либо содействовал осуществлению этих задач, а также те, кто участвовал «в сообществе, именующемся партией коммунистов (большевиков), или ином обществе, установившем власть Советов раб., сол. и кр. депутатов», подвергаются «лишению всех прав состояния и смертной казни». Таким образом, смертная казнь угрожала не только всем членам компартии, которых насчитывалось более 300 тысяч человек, но и всем рабочим, которые участвовали в национализации фабрик и заводов или содействовали ей, входили в состав профсоюзных организаций и т.п. всем крестьянам, которые участвовали в разделе помещичьих земель и их обработке, всем, кто служил в советских организациях, воевал в составе Красной армии и т.п., т.е. большинству населения Советской России.

Пять членов Особого совещания выступили против казни за один только факт членства в коммунистической партии. Выразивший их мнение Трубецкой не возражал против казни без суда и следствия коммунистов во время, которое непосредственно следует «за боевыми действиями». Но принимать такой закон об использовании таких мер в мирное время он считал политически недальновидным Этот закон, подчеркнул Трубецкой, с неизбежностью станет актом «не столько правосудия, сколько террора». Несмотря на все эти возражения, Особое совещание большинством голосов приняло закон, а А.И. Деникин, который в нашей «демократической» прессе изображается как истинный демократ и защитник народа, утвердил его[12].

Таким образом, в случае победы белых России угрожало установление на многие десятилетия военно-фашистского режима, беспощадный террор против народа и его полное бесправие. Другое неизбежное следствие победы белых — превращение страны в полуколонию развитых стран. Ведь, как бы ни рекламировали белые генералы свой патриотизм, но ведь воевали-то они против красных в союзе с интервентами: англичанами, французами, американцами, немцами, японцами, чехословаками, итальянцами и т.д., получали от них огромную помощь, а кое-где, например, на Севере и в Приморье держались исключительно на иноземных штыках. И помогали им иностранные державы далеко не бескорыстно: белые правительства обещали передать под их контроль целые области страны. И в случае победы пришлось бы платить по счету. Со стороны красных война была не только классовой, но и отечественной. Они боролись за независимость своей родины и против её расчленения.

Белые режимы были антинародными и антинациональными. Поэтому они с неизбежностью рухнули. Большевики, руководимые Лениным, победили, ибо за ними шла большая часть народа. Крестьянство, пока продолжалась война, в массе своей мирилось и с продразвёрсткой. Но когда война кончилась, его терпению пришел конец. Оно стало поворачивать против большевиков. И тогда Лениным была разработана и претворена в жизнь новая экономическая политика (НЭП). В результате её буквально за несколько лет были полностью восстановлены промышленность и сельское хозяйство. Жизненный уровень населения превзошел довоенный. Получившие землю крестьяне, никогда за всю историю России не питались так хорошо как при НЭПе. Значительно лучше, чем до революции, начали жить рабочие. В СССР возникла такая система социального обеспечения, равной которой не было ни в царской России, ни в тогдашней Западной Европе.

Начали складываться система бесплатного здравоохранения и система бесплатного образования. Как-то в «Известиях» было написано, что сейчас «под угрозой оказалось единственное, что за три четверти века советской власти не удалось разрушить, — российская школа». Большей лжи сказать просто невозможно. Ведь именно советская власть и создала существующую ныне систему народного образования. В царской России ничего подобного не было. Накануне войны грамотные в ней составляли всего лишь 21,1% населения. Она отставала в этом отношении от передовых стран на 100-120 лет. Лишь при советской власти не только всё население стало грамотным, но даже высшее образование стало доступным для всех. Таким образом, Октябрьская революция 1917 г., вождём которой был Ленин, дала народу зримые плоды.

Но было и то, что Ленин не смог предвидеть. Он мечтал о социализме — обществе равенства и социальной справедливости. Вместо него в России стал складываться политаризм. Но и политаристы не смогли отобрать у народа всех завоеваний Октября. Это сейчас пытаются сделать новые властители России.

В 1994 г. в одной из газет появилась статья А. Ципко, такого же ренегата, что и Д. Волкогонов: из специалиста по научному коммунизму он стал ярым антикоммунистом. В этой статье он высказал мысль, что М.С. Горбачев обеспечил победу делу, которое отстаивали Корнилов и Добровольческая армия. И нельзя не признать, что в чём-то он прав, но не столько в отношении Горбачева, сколько людей, заместивших его у власти. В нашей стране сейчас воцарились порядки, что были характерны для всех белых режимов: взяточничество, коррупция, полный произвол, преступность, спекуляция.

Уничтожается то позитивное, что всё же принес политаризм, — индустриальная мощь страны, которая обеспечивала ей полную независимость и положение одной из двух сверхдержав. Идёт процесс деиндустриализации. В результате Россия всё в большей степени становится зависимой и в экономическом, и политическом отношении от иностранных держав. Когда-то Б.Н. Ельцин говорил, что великая Россия стоит на коленях и он видит свою задачу в том, чтобы помочь ей встать. Каковы бы ни были пороки политарного режима, но при нём наша страна никогда ни перед кем не стояла на коленях. А теперь — стоит.

Иностранцы, и, прежде всего американцы, сейчас и прямо, и через Международный валютный фонд и Всемирный банк определяют экономическую политику правительства России. В 1997 г. в нашей печати было опубликовано письмо заместителя министра торговли США первому вице-премьеру российского правительства А. Чубайсу, в котором давались указания, каким должен быть экономический курс России. Затем было предано гласности содержание посланий руководителей МФВ и ВМ главе правительства России. По этому поводу редактор «Независимой газеты» В. М. Третьяков писал: «Опубликованные во вчерашнем номере “НГ” выдержки из писем главе российского правительства Виктору Черномырдину руководителя Всемирного банка Джеймса Вульфенсона и директора-распорядителя Международного валютного фонда Мишеля Камдессю оставляют настолько тяжелое впечатление, что к этому факту стоит ещё раз вернуться… Давайте называть вещи своими именами: речь по существу идёт о внешнем управлении, по крайней мере, экономикой нашей страны. Пусть этим занимаются и умные люди, но, во-первых, они не граждане России, а во-вторых, их никто не избирал и не назначал внутри РФ, т.е. господа Камдессю и Вульфенсон абсолютно не ответственны ни перед кем в нашей стране. Так управляют банкротами. И если такое управление наличествует, значит и управляющие, и управляемые факт банкротства признают… Существуют ли вообще гордость и честь, не гражданские, а хотя бы человеческие у руководства нашего правительства? В отставку нужно подавать сразу же. Кто же вас будет всерьёз воспринимать из ваших подчинённых… после того, как подобные письма вам публикуются, а главное — вам пишутся, вами читаются и вами превращаются в якобы ваши указы и постановления? Холопы, настоящие холопы!»

Идет демонтаж систем социального обеспечения, здравоохранения, образования. Даже полное среднее образование, не говоря уже о высшем, постепенно становится недоступным для детей трудящихся. Страна всё больше приближается к той модели, к которой практически стремилось белое движение. С этим связано преклонение всех наших «демократов» перед белогвардейцами, постоянное прославление их в средствах массовой информации.

Это находит своё выражение и в навязывании народу монархической и белогвардейской символики. Государственным флагом России объявлено знамя, под которым бок о бок с иностранными солдатам сражались против своего народа белые армии, под которым выступали против своего Отечества приспешники фашистов, изменники и предатели — власовцы. Кстати сказать, последние, как и белогвардейцы, тоже прославляются «демократическими публицистами». В качестве герба России нам пытаются навязать двуглавого орла, который давно и бесповоротно выброшен на свалку истории. Вот что, например, писал о нем известный поэт-эмигрант Георгий Иванов:

Овеянный тускнеющею славой,
В кольце святош, кретинов и пройдох
Не изнемог в борьбе Орёл Двуглавый,
А жутко, унизительно издох.

И этого подохшего монстра наши «демократы» хотят воскресить, а вместе с ним и нищую, лапотную, безграмотную, отсталую дореволюционную Россию. И в этом они уже во многом преуспели. Нищета основной массы населения России неумолимо приближается к дореволюционному уровню.

Чтобы остановить этот процесс, нужно отстранить современных белых от власти Но для этого все современные красные, т.е. люди, которым дороги интересы народа, должны объединиться. И в этом союзе нечего делать тем, кто мечтает о возврате к политаризму. Этот строй является не менее антинародным, чем тот, который нам сейчас пытаются навязать. Между всеми эксплуататорами всегда существует кровное родство. И совершенно неудивительно, что все инициаторы и проводники нынешнего антинародного курса вышли из среды политаристов и их идеологических прислужников.

Ограниченный объём статьи не позволяет мне остановиться на Ленине как личности и крупнейшем мыслителе. Но одно подчеркнуть надо: несмотря на все вопли буржуафилов, В.И. Ленин был и навсегда останется величайшим деятелем не только российской, но и мировой истории.

Октябрьская революция 1917 г. была первой в истории человечества победоносной народной, рабоче-крестьянской революцией. И её влияние на ход мировой истории огромно. Она была важнейшим фактором, определившим движение капитализма в том направлении, которое привело к появлению т.н. «государства благосостояния». В 1917 г. в России впервые осуществилась мечта многих поколений рабочих — был введён восьмичасовый рабочий день. И можно понять, почему почти сразу же — в 1919 г. представители капиталистических стран, собравшись в Вашингтоне на международную конференцию, подписали соглашение о сокращении рабочего дня до 8 часов.

Защитники завоеваний Октября не позволили белому фашизму воцариться в России. Поколение людей, воспитанных на великих идеях Октября — идеях свободы, равенства, социальной справедливости, интернационализма, спасло мир от коричневой фашистской чумы. Победа Октября обеспечила крах колониальной системы капитализма и освобождение народов Азии и Африки от этой формы социального гнёта. И поэтому мы с полным правом можем повторить то, что было сказано о В.И. Ленине в траурные дни января 1924 г. замечательным русским поэтом Валерием Брюсовым:

Земля! зелёная планета!
Ничтожный шар в семье планет!
Твоё величье — имя это,
Меж слав твоих — прекрасней нет!

=============================================================================

1. Дурново П.Н. Записка // Красная новь. 1922 № 6(22).
2. Грэвс У. Американская авантюра в Сибири (1918–1920). М., 1932, с. 80.
3. Там же, с. 175-176.
4. Пауль С.М. С Корниловым. // Белое дело. Т.3, Берлин, 1927, с. 67.
5. Виллиам. Г. Побеждённые. // Архив русской революции. Т. 7–8, М., 1991, с. 208.
6. Арбатов З.Ю. Екатеринослав 1917–22 гг. // Архив русской революции. Т. 1–2, М., 1991, с. 94-96.
7. Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 г. Париж, 1919, с. 152–153.
8.Dotsenko P. The struggle for Democracy. Eyewithness Account of Contemporary. Stanford, 1983. P. 109.
9. Болдырев В.Г. Директория, Колчак, интервенты: Воспоминания. Новониколаевск, 1925. С. 543–544.
10. См.: Партия в период иностранной военной интервенции и гражданской войны (1918-1920). Документы и материалы. М., 1962. С. 357; «Родина», 1990, № 10, с. 61.
11. Достовалов Е.И. Добровольческая тактика заслонила военное искусство. // Источник. Документы русской истории. 1994. № 3. С.48.
12. Трукан Г.А. Путь к тоталитаризму. 1917–1929 гг. М., 1994. С. 104.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,