RSS

Архив метки: ВСНХ

Аграрная революция в России


Владимир Кабанов

Последняя в России крестьянская война с помещиками — сравнительно неплохо изученная страница истории. Сложились прочные традиции исследования этой проблемы, заложенные еще в 20-е годы, квалифицированные кадры научных работников, устойчивые направления исследовательской деятельности, отработана методика анализа некоторых групп источников. Наконец, менее, чем где-либо, выявлено в освещении этой проблемы «белых пятен». Словом, здесь, пожалуй, более чем по какой-либо другой теме накоплены данные, не подверженные политической конъюнктуре. Однако и это направление историографии имеет свою «мифологию».

Возьмем, например, самую распространенную легенду, ставшую общеизвестным положением. Речь идет о количестве земли, полученной крестьянами в результате первых аграрных преобразований Великой Октябрьской социалистической революции. Еще в школе мы узнали, что в результате конфискации помещичьих имений, монастырских, церковных казенных и пр. владений крестьяне получили в пользование 150 млн. десятин земли. На самом деле в результате ликвидации названных категорий землевладения (в основных чертах завершившейся летом 1918 г.) земли у крестьян оказалось значительно меньше. Первый учет, к началу 1919 г., определяет эту величину в 17,2 млн., на конец 1919 — начало 1920 г. имеется цифра 23,3 млн. десятин. Правда, эти сведения касались лишь территории Европейской России, подконтрольной тогда Советской власти. По всей вероятности, каждая из этих цифр с незначительной погрешностью отражает истинное положение дел на соответствующий временной срез.

Что же касается цифры 150 млн. десятин, то она фиксирует количество земли, перешедшее к крестьянам в течение продолжительного времени — с 1917 г. примерно до 1937 года. Заметим, однако, что и на данный рубеж эта цифра пока не обоснована. Ее корректировка началась давно [1]. В 1979 г. В. П. Данилов впервые ввел указанные выше данные в научный оборот [2]. Они были приняты авторами первого тома «Истории советского крестьянства» (М. 1986, с. 92), использованы в других работах [3]. Однако новые сведения не вытеснили пока традиционных [4].

Крестьяне были не пассивными получателями земли, а активными за нее борцами, и начали ее брать не в октябре 1917 г., а раньше, примерно с лета. В этом, собственно, и состояло крестьянское восстание, на гребне которого произошел Октябрьский переворот. Много ли земли успели приобрести крестьяне явочным порядком? По данным опросных листов Наркомзема и Мособлисполкома, в 15% волостей помещичьи земли были взяты на учет крестьянами до октября 1917 года. После октября процесс изъятия земель (его высшая точка приходится на ноябрь — декабрь 1917 г., январь 1918 г.) опережал процесс строительства волостных Советов. А это значит, что крестьяне сами или в лице местных земельных комитетов, но независимо от Советов, брали на учет помещичьи земли. Таким путем до февраля 1918 г. было учтено более 60% помещичьих земель [5]. Если же принять во внимание и те земли, которые уже пошли в раздел (а их количество установить пока сложно), то фактически в руках крестьян оказалась большая часть помещичьей земли, захваченная ими явочным порядком. Ведь к 1917 г. из 44 млн. дес. оставшейся в распоряжении помещиков земли примерно 20 млн. находилось в пользовании крестьян на правах аренды [6], и эту землю они считали практически своей.

Естественно, прочность крестьянских завоеваний, дальнейшее развитие и закрепление успеха всецело зависели от силы сцепления и взаимодействия крестьянского восстания с пролетарской борьбой за социализм [7], от того, в чьих руках окажется власть и как она отнесется к крестьянской революции. Советская власть с первого дня своего существования Декретом о земле закрепила за крестьянами землю, которую они захватывали, и стимулировала дальнейшее и полное овладение ею. Поэтому не случайно, что данные о ликвидации помещичьего землевладения и закреплении земли за крестьянами имеются только по тем районам, где прочно утвердилась Советская власть, то есть в основном по Центральной России. Аграрная революция происходила и в других районах, но ее завоевания были непрочны, поскольку непрочной была и Советская власть; там, где побеждала контрреволюция, крестьяне теряли право на землю.

Итак, аграрная революция явилась составной частью Октябрьской революции, но она начиналась раньше. Когда? И когда заканчивалась? Эти вопросы, в свою очередь, тянут за собой другие: что такое аграрная революция, каково ее содержание, каковы итоги? Все это было предметом научных споров еще в 20-е годы. Обсуждались преимущественно хронологические рамки аграрной революции, но от того или иного решения этого вопроса зависела и оценка ее содержания. В результате выявились по меньшей мере две точки.

Согласно первой, под аграрной революцией понимались земельные преобразования, осуществленные в первый год Советской власти, то есть речь шла, в сущности, о ликвидации помещичьего землевладения. Сторонники второй точки зрения придерживались более расширительного толкования понятия «аграрная революция»: в него входило не только изъятие земли из нетрудового пользования, притом на протяжении всех 20-х годов, но и решение аграрного вопроса в СССР во всем его объеме, включая реконструкцию сельского хозяйства, развернувшуюся в конце 20-х годов. Перевес оказался на стороне первой позиции, но она оставляла без объяснения сущность аграрных преобразований, начавшихся или возобновленных после окончания гражданской войны (Дон, Северный Кавказ, Сибирь и др. регионы).

В дальнейшем содержание понятия «аграрная революция» постепенно насыщалось. Так, П. Н. Першин свой труд «Аграрная революция в России» (М. 1966) наполняет сюжетами, посвященными организации первых коммун, хотя и ограничивает исследование летом 1918 года. Хронологические рамки первого года Советской власти стали тесны для исследователей в связи с активизацией в конце 60 — начале 70-х годов изучения начального периода аграрных преобразований в отдельных республиках и крупных регионах страны (Сибирь, Дальний Восток и др.). Особенно «тесно» стало сибирякам.

Социально-экономические сдвиги в сибирской деревне определялись не столько земельными преобразованиями (поскольку помещиков здесь практически не было, а землеобеспеченность населения была более высокой, чем в Европейской России), сколько другими мероприятиями, осуществлявшимися в 1919—1920 годах. Л. М. Горюшкин в связи с этим писал: «Если понимать под аграрной революцией преобразования не только в области землевладения и землепользования, а и в системе налогов, крестьянского управления, распределения орудий производства и сельхозпродукции между различными группами крестьян, то в Сибири эти последние играли большую, если не главную роль» [8], Еще дальше пошел Ю. В. Журов. Он под аграрной революцией понимает все изменения на селе, происшедшие после установления Советской власти в Сибири, и поэтому полагает, что правильнее ее называть аграрно-крестьянской [9].

Стремление обогатить содержание понятия «аграрная революция», вынести на первый план «заземельные» вопросы (иногда при почти полном отсутствии вопроса о земле) дает, в сущности, новое историческое явление, которое и квалифицировать нужно иначе, например, как демократические преобразования Советской власти в деревне. «Перегрузки» понятия происходят, вероятно, потому, что мы просто не знаем, что такое аграрная революция. Моя попытка дать ей определение [10] была неудачной и справедливо подверглась критике [11], но и с предложением оппонента вряд ли можно согласиться. По мнению Э. М. Щагина (при этом он ссылается на В. И. Ленина [12]), аграрная революция — это ломка всех крепостнических пережитков в деревне [13]. Однако такое толкование сужает смысл крестьянских устремлений: дает лишь негативную часть программы, то есть то, что нужно устранить, и не вскрывает ее конструктивного содержания. Что же касается Ленина, то в его работах 1917 г. можно найти и более емкие характеристики, из которых выделю здесь одну, метко определяющую суть крестьянской борьбы,— стремление установить «вольный труд на вольной земле» [14].

В 70-е годы некоторые исследователи предлагали вообще отказаться от термина «аграрная революция» под тем предлогом, что Ленин после Октябрьской революции его не употреблял [15]. Логика проста: коль нет у Ленина, значит,— от лукавого. Да и вообще, о какой аграрной революции может идти речь, если в стране произошла одна революция — социалистическая? Такая позиция восходила к концепции «Истории ВКП(б). Краткий курс» о единой социалистической революции. По сравнению с ранее существовавшей концепцией М. Н. Покровского и Л. Н. Крицмана о неоднозначном характере нашей революции: в городе — пролетарская, антибуржуазная, в деревне — крестьянская, антипомещичья, она отличалась простотой и доступностью.

На II Всероссийском съезде пролеткультов 18 ноября 1921 г. Покровский сказал весьма примечательные слова: «В Российской революции никто ничего не поймет, пока твердо не усвоит, что у нас происходят две революции, а не одна: одна революция — мировая, часть мировой пролетарской революции, которая теснейшим образом связана с интернациональным пролетарским движением, от него не может быть отделена, дышит его идеологией… Словом, это та революция, которая ведет свое начало от Маркса». Другую, крестьянскую революцию, утверждая, что она тянется с конца XVIII в., что в течение 150 лет крестьянин боролся за право свободно распоряжаться прибавочным продуктом своего труда, Покровский объявлял «родней не Карла Маркса, а Пугачева» [16]. Концепция Покровского не только определяла суть крестьянской борьбы против помещиков, но и давала ключ к объяснению многочисленных крестьянских восстаний 1918—1921 гг., которые историки традиционно относили к кулацким мятежам. С разгромом так называемой школы Покровского данная концепция была отвергнута.

В конце 50 — начале 60-х годов свое понимание революции в деревне, концепцию о двух этапах Октябрьской революции в деревне выдвинул В. П. Данилов. В сущности это была попытка, не разрушая концепции единой социалистической революции, уложить в ней две составные части, два этапа, на каждом из которых решались свои задачи. Но эта точка зрения с трудом пробивала себе дорогу. В отношении же концепции Покровского — Крицмана Данилов утверждал: «Это было бы верно, если бы революция в деревне ограничилась ликвидацией помещичьего землевладения, если бы на ее первом этапе, когда на передний план выдвинулись особенно наболевшие задачи борьбы за уничтожение остатков крепостничества, не решались также задачи социалистического характера, если бы за этим не последовал новый этап, когда со всей остротой разгорелась классовая борьба внутри самого крестьянства, когда начался великий поход деревенской бедноты во главе с городскими рабочими против кулачества, против сельской буржуазии» [17].

Однако задачи социалистического характера по своему объему и значению оказались столь велики, что о серьезных последствиях их решения говорить не приходится. О чем идет речь? Когда пишут о развертывании (по сталинской концепции — «углублении») социалистической революции в деревне летом — осенью 1918 г., то имеют в виду следующее: классовое размежевание деревни, якобы успешную деятельность комитетов бедноты, подрыв ими экономических и политических позиций кулачества, усилившуюся активность в строительстве коллективных хозяйств и совхозов. Здесь имеет место значительное преувеличение значения этих факторов.

Раскол деревни в сильнейшей степени был искусственным, внесенным городом, продотрядами. Деятельность комбедов имела сумбурный характер. Направленная против кулаков, она охватила в целом состоятельных крестьян, старательных середняков и даже бедняков. Сиюминутный успех комбедов — изъятие хлеба (это было главным результатом их деятельности) — не мог компенсировать потерь, выразившихся в дальнейшем разрушении производительных сил деревни. И это в условиях разрухи и голода! Неудивительно, что действия комбедов (что же социалистического было в них, какие предпосылки для социализма они закладывали?) вызвали сильнейшее недовольство крестьян, вплоть до восстаний. Поэтому Советское правительство поспешило распустить скомпрометировавшие себя органы уже в конце 1918 года. Дальнейшее обнищание деревни — это результат не только продолжавшейся войны и разрухи, но и деятельности комбедов, которые усугубили разруху и хаос и оскудение деревни (статистика это неумолимо фиксирует).

В чем же тогда заключалась «историческая миссия» комбедов, которую они якобы «выполнили» (как следует из нашей историографии)? Думается, что назрела настоятельная потребность в критическом и углубленном исследовании их деятельности [18]. С точки зрения политической, даже сравнительные успехи, добытые в результате перевыборов сельских Советов после роспуска комбедов, не были закреплены. Состав этих Советов нуждается в более глубоком изучении. Пока же можно предполагать, что они по-прежнему оставались общедемократическими органами, то есть органами всего крестьянства. Кулак был подорван, но не настолько, чтобы исчезнуть. Кстати, еще раз о «мифах». Общеизвестно, что в результате деятельности комбедов у кулаков было изъято 50 млн. дес. земли. Впервые эта цифра была введена в оборот В. М. Молотовым на XV съезде ВКП (б). Естественно, не он ее исчислил. Данные ему были предоставлены тогдашним наркомом земледелия РСФСР А. П. Смирновым. Цифра касалась лишь территории РСФСР без автономных республик [19], но во все справочники, книги, учебники вошла как величина, относящаяся ко всей территории СССР. Цифра же никогда не получала научного обоснования.

Была ли необходимость изъятия земли у кулаков и именно в то время, когда крестьяне «переваривали» землю помещиков? Эта мера могла оказаться полезной лишь для той части середняков, которая была в силах освоить полученную землю. Большей же части бедноты получение кулацкой земли без дополнительного оснащения их хозяйств инвентарем, рабочим скотом, семенами, хозяйственными постройками, рабочей силой и пр. практически ничего не давало. Предоставив землю маломощным и беднейшим крестьянам, государство должно было позаботиться об их устройстве, обеспечении, ибо одной землей сыт не будешь. На организацию хозяйств требовались миллиарды рублей. По подсчетам А. В. Чаянова, только для обустройства 2 млн. безземельных и 5 млн. малоземельных хозяйств Европейской России требовалось 4 млрд. золотых рублей [20]. Но государство не имело ни таких денег, ни возможности обеспечить крестьян на такую сумму инвентарем, скотом, строительными материалами… Конфискованные у помещиков и кулаков скот, инвентарь, семена и пр. ни в коей мере не могли покрыть дефицита [21].

Ситуация была сложная. Это понимал Ленин. Он говорил: «Землю есть нельзя, а чтобы хозяйничать, нужно иметь орудия, скот, приспособления, деньги» [22]. Выход из положения он видел в общественной обработке земли, однако для всей массы крестьян этот вариант был неприемлем. Помочь же материально каждому отдельному хозяину государство не имело возможности. Разумеется, все, что оно могло сделать, оно делало, но эта помощь была недостаточной. Крестьянство не могло преодолеть затруднения ни самостоятельно (хотя бы с помощью сдачи земли в аренду, ибо это запрещалось), ни с помощью кооперации, деятельность которой свертывалась, ни с помощью государства, которое почти ничего не имело.

Что же касается социалистического уклада в аграрном секторе экономики (коллективные хозяйства и совхозы), то он оказался чрезвычайно слабым, неустойчивым и социалистическим лишь по названию. И, наконец, сама постановка задач социалистического порядка в условиях, менее всего к этому пригодных, явилась следствием преувеличения степени выполнения задач буржуазно-демократического характера и потому оказалась преждевременной и совершенно невыполнимой. Социализм только в названии тех или иных мер [23] или в лучшем случае в проявлении непреклонной решимости его достичь, не имея к тому ни средств, ни знаний.

Решение задач буржуазно-демократических преобразований деревни Ленин относил, судя по всему, к лету — осени 1918 года. Причем решены они были «походя, мимоходом». 14 октября 1921 г. он писал: «Мы решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как «побочный продукт» нашей главной и настоящей пролетарски-революционной, социалистической работы» [24]. Решали — еще не означает, что решили (хотя Ленин и утверждал, что «мы довели буржуазно-демократическую революцию до конца, как никто» [25]). К тому же большинство решений носило скорее декларативный, нежели фактический характер. Наиболее ощутимыми оказались успехи в ликвидации крепостнических пережитков в землевладении, менее всего они коснулись национальных отношений, установления общедемократических порядков и пр.

Положение, что Октябрьская революция выполнила буржуазно-демократические задачи мимоходом, стало в конечном счете рассматриваться в советской историографии как основание для игнорирования целого этапа в развитии революции (историки шли вслед за политиками), что не могло не сказаться на судьбах нашей страны. Особенно сильно отразился скачок через буржуазно-демократическую стадию развития на отсталых районах. Вопрос этот перерастает в большую теоретическую проблему. Здесь не место говорить о принципиальной возможности или невозможности таких скачков (хотя пример Вьетнама, Анголы и некоторых других стран показывает авантюрность подобных акций); отметим лишь, что в России скачок не получился и привел к тяжелым последствиям.

Возвратимся к России 1918 г. и зададим себе вопрос: где, в каких районах, в каких сферах, в каком объеме были решены задачи буржуазно-демократического порядка? Ответа мы не найдем ни в политической, ни в исторической, ни в какой-либо другой литературе. Но и не вдаваясь в ее анализ, мы вправе усомниться в том, что даже самые элементарные демократические преобразования к осени 1918 г. дошли до окраин необъятной России, коснулись ее медвежьих углов. Нам, не знакомым с буржуазной демократией, но приученным к пренебрежительному (если не хуже) отношению к ней, трудно представить себе содержание, а, следовательно, и объем задач буржуазно-демократических преобразований. В 1918 году об этом и вовсе знать не хотели. Интересовались только социализмом и уничтожали все, что было буржуазным или казалось таковым. Даже если ограничиться областью земельных отношений, где преобразования проходили наиболее радикально, то и здесь мы столкнемся с множеством проблем.

Советская историография традиционно делает весьма оптимистичный вывод о решении аграрного вопроса в стране в результате первых аграрных преобразований [26]. Но национализация земли, разрушая феодально-крепостнические пережитки, не решила и не могла решить единым ударом унаследованные от прошлого пороки общинного землепользования. Архаичная общинная система с ее неизбежными переделами земли, чересполосицей, узкополосицей, мелкополосицей, дальноземельем, запольем, неудобством конфигурации наделов (а стихийное перераспределение земли 1917—1918 гг. еще более усугубило эти неудобства), наличие таких пережиточных феодально-крепостнических явлений, как «сложные» и «разнобарщинные» общины, однопланные селения [27] и пр.,— все эти трудности не только не были преодолены, но и создавали нередко парадоксальную ситуацию: земли стало вроде бы и достаточно, но в то же время ее по-прежнему ее хватало (например, из-за невозможности сдать землю в аренду дальние участки забрасывались). Все это, а также мелкое рутинное сельскохозяйственное производство, аграрное перенаселение в совокупности с разрухой, людскими потерями, нехваткой инвентаря, скота, семян оставляло широкие возможности для демократической работы.

Таким образом, в области земельных отношений особенно на национальных окраинах были заложены лишь неплохие предпосылки для решения аграрного вопроса, причем именно в плоскости буржуазно-демократических преобразований. Революция прошла этап разрушительной работы, мало еще что сделав в плане созидательном. Ложный вывод о решении буржуазно-демократических задач неизбежно приводил к следующему ошибочному шагу: преждевременной постановке задач социалистического порядка летом 1918 года [28]. Такой подход был особенно опасен потому, что выполнение этих задач намечалось осуществить довольно скоро. Чего стоит один план коллективизации крестьянских хозяйств за три года, с которым носились некоторые партийные и советские работники! Такие настроения особенно сильно проявлялись осенью 1918 года.

Представления о возможности быстрого перехода к социализму, утопичные сами по себе, вступали в резкое противоречие с готовностью крестьян к такому переходу. А ведь многие большевики считали, что крестьяне уже изживают иллюзии относительно уравнительного землепользования и готовы к социалистическим преобразованиям. Однако крестьяне не собирались отказываться от своего идеала — быть свободным хозяином на вольной земле. Неосторожность и торопливость в этом важнейшем вопросе таили в себе опасность разрыва союза рабочего класса с крестьянством и даже поражения революции. Ведь от поведения крестьян, составлявших большинство населения России, зависели завоевания революции, ход и в конечном счете исход гражданской войны. Там, где не посчитались с реальной оценкой настроения крестьян, дело обернулось в 1919 г. не только серьезными осложнениями (ряд губерний Центральной России), временными успехами контрреволюции (Белоруссия, Украина, Туркестан, Дон) и даже поражением революции (Литва, Латвия, Эстония).

Но земля — это еще не все, что нужно было крестьянину. В чем сильная сторона позиции Покровского? В том, что он весьма точно и конкретно сформулировал конечную цель крестьянской революции — завоевание права быть хозяином на своей земле и права распоряжаться продуктами своего труда. Однако после разгрома «школы Покровского» историки стали опираться не столько на конкретно-исторический материал, сколько на оценки тогдашнего руководства партии. Советская историография свела борьбу крестьян к борьбе за землю и, считая, что таковая завершается к осени 1918 г., объявляла выполненными к этому времени задачи буржуазно-демократического порядка.

Крестьянская борьба за землю к 1917 г., как справедливо отмечал Покровский, насчитывала более 150 лет. И когда мы говорим об аграрной революции 1917 г., то имеем в виду, конечно же, заключительную фазу этой борьбы. Однако, получив землю, крестьяне не получили права свободно распоряжаться излишками продукции своего труда. Продразверстка неизбежно ставила крестьянство в оппозицию к государству. Насильственное отчуждение продукта крестьянского труда вступало в противоречие с крестьянскими представлениями о социальной справедливости. Вековая мечта крестьян — быть хозяином на своей земле и свободно распоряжаться продуктами своего труда — не сбывалась. Именно на этой основе крестьяне продолжали борьбу уже с Советской властью [29].

В нашей историографии эта борьба трактовалась упрощенно — как кулацкие мятежи. Несостоятельность такого подхода оказалась очевидной: в крестьянские восстания, охватившие волости, уезды, губернии, были вовлечены десятки и сотни тысяч крестьян. По данным члена коллегии ВЧК М. И. Лациса, только за 1918 — первую половину 1919 г. произошло около 340 восстаний по 20 губерниям Центральной России [30]. Не прекратились восстания и в 1919 году. В апреле на Украине произошло 93 восстания, в июне — 207 и т. д. Начало 1920 г. ознаменовалось крупным восстанием в Поволжье («вилочное восстание»), в Сибири (Колыванское восстание) и др. К концу 1920 г. география и масштабы крестьянских выступлений расширяются. Кроме Украины и Сибири, они вспыхивают на Юго-Востоке, на Тамбовщине и в других регионах. На рубеже 1920—1921 гг. прокатились в разных частях страны грозные крестьянские восстания. Возникает глубокий политический и экономический кризис. Лишь с отменой продразверстки и переходом к продналогу весной 1921 г. крестьянство добивается своего (правда, ненадолго). Этим, можно сказать, завершается аграрная революция в России.

По определению исследователя 20-х годов М. И. Кубанина, отношение антоновской деревни к объявлению нэпа формулировалось следующим образом: «Теперь воевать не за что, так как большевики перешли на программу трудового крестьянства» [31]. В результате «крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 года, так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли» [32].

Аграрная революция создала (уже летом 1918 г.) аграрный строй, уникальный по своему содержанию,— строй мелких и мельчайших товаропроизводителей. Такой феномен оказался возможным в условиях экспроприации буржуазии города, резкого снижения численности сельской буржуазии, сосредоточения власти в руках государства диктатуры пролетариата. Такое могло произойти только в крестьянской стране. Предстояла огромная работа по осуществлению демократических преобразований — того, что было сделано «походя, мимоходом». Перескакивание через целый исторический этап — этап буржуазно-демократического развития — могло обернуться большими неприятностями. Но мы быстро об этом забыли. Движение к социализму продолжали неграмотные массы, ведомые полуграмотными руководителями.

Установление диктатуры пролетариата в крестьянской стране, а также экономические трудности и продолжавшаяся война обусловили особую активность государства, а следовательно, и правящей партии, в регулировании социально-экономических процессов в деревне, во введении новых аграрных порядков. Низкий уровень культуры крестьян, прежде всего политической, малочисленность или даже полное отсутствие самостоятельных общественно-политических организаций крестьянства, особенно беднейших его слоев и сельскохозяйственного пролетариата, давали возможность партии и государству укрепить свою главенствующую роль в проведении аграрных преобразований. Тому же способствовали и господствовавшие представления о социализме, путях и методах его построения: сравнительно быстрое достижение цели, замена товарно-денежных отношений прямым продуктообменом между городом и деревней, поиски идеальных форм хозяйствования, установление единой государственной формы собственности.

Наконец, признание принуждения как одного из важнейших методов переустройства общества ставило на практическую основу принцип «железной рукой загоним человечество к счастью». Принуждение распространялось на все общество. Оно имело под собой теоретическое обоснование. Н. И. Бухарин писал: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» [33]. Ленин в своих замечаниях на книгу Бухарина рядом с этой фразой пометил: «именно!», а главу «Внеэкономическое принуждение в переходный период» назвал «превосходной» [34]. Все сказанное, разумеется, относилось к крестьянству. Проводники этой теории считали необходимым «тащить середняков к социализму путем коммунистических атак». Они были убеждены, что «среднему крестьянству придется принять социалистические формы хозяйства и мышления, и оно пойдет к социализму, хотя бы ворча и огрызаясь» [35].

Таким образом, в первые революционные годы складывалась и предопределялась на десятилетия активная роль партии большевиков и государства в формировании аграрных отношений, в выборе путей развития сельского хозяйства и методов строительства социализма в целом. Такая функция партии и государства в условиях столкновения революции с объединенными силами внутренней и внешней (интервенция) контрреволюции была во многом оправдана. Во многом, но не во всем. В самом деле, только при концентрации средств и усилий в единых руках оказалось возможным предоставить крестьянству максимальную помощь в обеспечении орудиями производства, семенами, скотом, которыми располагало государство. Оно предоставляло ряд льгот бедняцким хозяйствам и семьям красноармейцев, стремилось снизить налоговое бремя середняку. Лишь централизованным порядком, по единому плану можно было начать крупномасштабные работы по землеустройству, и их впервые брало на себя государство.

Проведение аграрной реформы на освобожденных от белогвардейцев и интервентов территориях осуществлялось именно сверху, а не явочным революционным порядком, как это было в 1917—1918 годах. Особенно (так сказать, в чистом виде) эта функция государства проявилась несколько позднее — в 20-х годах, при проведении земельно-водных реформ в Средней Азии. Активная роль государства сказалась в регулировании крестьянских хозяйств, что выразилось в борьбе с недосевом, контроле за засевом полей и наказании за нарушение этой обязанности, в поощрении тех или иных форм землепользования. Декрет о земле, а затем и Основной закон о социализации земли предоставляли крестьянину свободу выбора форм хозяйствования — от единоличных до коллективных.

В революционные годы крестьянство проявило живейшую заинтересованность в поисках новых форм, в попытках самостоятельно освободиться от пут общинного землепользования. Это стремление выразилось в выходах на хутора и отруба, в образовании выселок, маленьких поселков (так называемых пятидворок), в сведении своих наделов в широкие полосы, в образовании коллективных хозяйств. Центральные и местные власти по-разному относились к инициативе крестьян, но, как закономерность, обнаружилось преобладание запретительных мер в отношении хуторов.

Более всего государственное вмешательство проявилось в установлении обязательного, причем неэквивалентного, внеэкономического отчуждения продукта крестьянского труда (продразверстка), запрещении его продажи (закрытие рынка), в системе трудовых и гужевых повинностей. Эти меры не являлись изобретением большевиков. Еще в годы мировой войны их вводили все воюющие государства, в том числе и Россия, с целью регулирования народнохозяйственных связей. Когда же революционное правительство стало возводить ряд чрезвычайных мер (трудовая повинность, прямой продуктообмен с помощью продразверстки и др.) в методы социалистического строительства, то их утопичность и недемократичность сказались быстро.

Вводились эти меры всерьез и надолго. Заместитель председателя ВСНХ В. П. Милютин в своем интервью сказал: «Не только земля должна считаться национальной собственностью, но и продукт этой земли — хлеб» [36]. Национализация земли и установление беспрепятственного права государства распоряжаться ею создавали широкий простор для его вмешательства в поземельные отношения (особенно с осени 1918 г.). Наиболее рельефно это проявилось в политике «насаждения коммун и совхозов» [37].

Но надежды на превращение совхозов и коммун в «фабрики зерна и мяса» не сбывались. Эти хозяйства оказались слабыми, неустойчивыми. Только в 1919 г. из всех образовавшихся коллективных хозяйств каждое четвертое распалось. Главная причина распада — слабо обоснованные экономические принципы хозяйствования как внутри коллективов, так и в их взаимоотношениях с государством. Внутрихозяйственные отношения коммун всецело определялись, во-первых, выдвижением на передний план распределения, а не производства; во-вторых, выбором такого принципа распределения (по потребностям), который не соответствовал жизненным реалиям. Что касается производства, то труд никак не стимулировался. Лишь тесный союз единомышленников мог выдержать такую организацию труда. Для большинства крестьян устав коммуны оказался непосильным. В результате возникали неурядицы, падала дисциплина и пр. И как итог — низкая производительность труда. В 1919 г. лишь 1/3 источников дохода составляло производство, 2/3 — это пассивные источники, то есть ссуды государства и общественных организаций [38].

В отношениях коллективных хозяйств с государством установилось несоответствие между уровнем производства и характером отчуждения продуктов труда в пользу государства. Во-первых, осуществлялось изъятие по продразверстке всех излишков сверх довольно скудной потребительской нормы (плюс погашение ссуд натурой); во-вторых, отсутствовала какая-либо эквивалентность этого отчуждения, поскольку та финансовая и материально-техническая помощь, которую оказывало государство, не была связана со сдачей излишков и существовала как бы сама по себе, в зависимости от запросов коллективов. Характер такой связи был все время односторонний: либо сдача продуктов, либо получение ссуды без учета объема сданной продукции. Таким образом, несбалансированность между количеством произведенного продукта и его потребностью внутри коллектива, с одной стороны, и отчуждением в пользу государства — с другой, составили тот узел противоречий, который предопределял слабость, неустойчивость коллективов с экономической точки зрения.

Что касается совхозов, то с 1919 г. все более утверждается мысль, что они явятся «хлебными фабриками», то есть средством разрешения продовольственного кризиса, а со временем именно на их основе (они высшая форма социалистического хозяйствования в земледелии) будет создаваться «гражданское здание социализма» [39]. Но обследование совхозов выявило «бесхозяйственность как массовое явление», а также то, что они «находятся в очень тяжелых, прямо невыносимых условиях», «инвентарь для них отбирается у крестьян», широкое распространение получили случаи, когда «обрабатывать землю и засевать ее принуждены крестьяне на основе трудовой повинности» [40].

Немногие, однако, понимали, что объединение крестьян в колхозы, артели, товарищества приемлемо лишь для некоторых хозяйств. Бухарин, например, считал, что для основной массы крестьян путь к социализму лежит через сферу обращения, и поэтому заострял внимание на сельскохозяйственной кооперации. Эта крестьянская организация «сплачивала распыленных производителей именно в процессе обращения» [41], но для этого, по его мнению, кооперативный аппарат должен был быть перестроен. Фактически планы перестройки лишали кооперацию самостоятельности и самодеятельности, подчиняли ее государству. Государственное вмешательство сильнейшим образом сказалось на разрушении крестьянской кооперации. Ее организационная перестройка, уничтожение классических принципов кооперирования (пай, добровольность вступления, прибыль и др.), превращение сельскохозяйственной кооперации в придаток распределительного механизма и пр. привели к ликвидации хорошо налаженной системы, которая особенно интенсивно развивалась в годы первой мировой войны, активно вытесняя частного посредника; заметны были тогда успехи кооперации и на внешнем рынке (особенно льноводческой кооперации и Союза сибирских маслодельных артелей).

Развитие кооперации в первые после Октября годы со всей очевидностью обнаружило, что успех ее работы и даже само существование зависят от характера взаимоотношений кооперации с государством. При этом выявляются две болевые точки: 1) Лишение кооперации ее финансового центра в лице Московского народного банка (декабрь 1918 г.) имело самые печальные последствия. Помимо того что кооперация была стеснена в средствах, она была также лишена маневренности, оперативности в работе. Она не могла мобилизовать капитал населения, приращивать свой, но не получала его и от государства, ибо финансирование оно осуществляло лишь под конкретные договорные операции. 2) В еще большей мере негативное значение имело изменение сложившихся принципов кооперирования, из-за чего разрушалась сама природа кооперативного предприятия как самодеятельной организации трудящихся. Накануне перехода к нэпу материально-техническая база кооперации была очень ослаблена. Все ее капиталы составляли 0,5 млн. золотых рублей, а товарные фонды состояли из недоходных товаров.

Многонациональность России диктовала необходимость решения аграрного вопроса в тесной связи с национальными проблемами. Особая гибкость аграрной политики требовалась в казачьих областях, в многонациональном предгорье Кавказа, где в тугой узел переплелись национальные, социальные, сословные, экономические и прочие проблемы; в республиках Средней Азии и Казахстана, где господствовали докапиталистические общественно-экономические уклады, где предопределяло особую последующую эволюцию этих республик, к которым меньше всего подходили общие мерки. Механическое применение общих принципов аграрной политики без учета местной специфики вызывало серьезные осложнения. Необоснованное увлечение строительством совхозов в Туркестане в 1919 г., так же как и на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, приводило порой к серьезным и даже непоправимым ошибкам.

На Украине, например, аграрная революция, прерванная в начале 1918 г. немецкой оккупацией, была возобновлена в феврале — марте 1919 года. Однако вместо того чтобы приступить к разделу основной части помещичьих земель среди трудового крестьянства, партийные и советские руководители республики решили начать социалистические преобразования в деревне. Этот курс нашел отражение в Инструкции Наркомзема УССР о разделе земель во временное уравнительное пользование от 6 февраля 1919 г., Резолюции III Всеукраинского съезда Советов по земельному вопросу от 9 марта 1919 г., Циркулярном письме Наркомзема УССР об организации коммун от 18 марта 1919 г., Положении БУЦИК о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию от 26 мая 1919 г. и других документах [42].

В принятой III съездом КП(б)У (март 1919 г.) резолюции предлагалось использовать конфискованные земли в первую очередь для организации социалистического земледелия и только часть их передать крестьянам [43]. К июню 1919 г. под совхозы на Украине было отведено около трети пахотных земель бывших помещичьих имений, а вместе с колхозами — около половины [44]. Результаты такой политики сказались быстро. Отчужденность и недоверие крестьянских масс к Советской власти способствовали продвижению деникинских войск на Украину.

Сходные ошибки допустили компартии Латвии, Эстонии, Литвы, которые взяли курс на организацию во всех конфискованных имениях государственных хозяйств и коммун. Игнорирование интересов трудового крестьянства, отказ предоставить ему в собственность хотя бы часть конфискованных земель обусловливались главным образом переоценкой степени развития капитализма в Прибалтике. Считалось, что капитализация сельского хозяйства зашла здесь так далеко, что население деревни уже окончательно распалось на буржуазию и пролетариат. К сельскохозяйственному пролетариату стали относить всех безземельных крестьян: испольщиков, мелких арендаторов, ремесленников. В результате Декрет о земле, принятый Временным революционным рабоче-крестьянским правительством Литвы 14 января 1919 г., не предусматривал передачу земли помещичьих имений крестьянам [45].

В Наказе депутатам Вильнюсского Совета рабочих и красноармейских депутатов, предложенном Коммунистической партией Литвы и Белоруссии 30 января 1919 г., передача земли крестьянам трактовалась как «кулацкий разделизм» [46]. В таком же духе была составлена резолюция по аграрному вопросу, принятая II конференцией Коммунистической партии Литвы и Белоруссии 2 февраля 1919 года. В ней говорилось: «Конференция самым решительным образом высказывается против раздела имений, который может принести стране неописуемые бедствия. Конференция поручает ЦК партии, всем партийным организациям и всем членам партии начать самую решительную борьбу как с разделом имений, так и против лиц, возбуждающих других к разделу» [47]. Подобного рода документы были приняты в Латвии и Эстонии [48].

В 1919 г. в Прибалтике возникло несколько сотен государственных хозяйств. Безземельные и малоземельные крестьяне не получили земли в личное пользование. Недовольство крестьян земельной политикой было использовано контрреволюцией для свержения Советской власти. Природа этих ошибок заключалась в непонимании коммунистами значения демократических задач, решавшихся социалистической революцией, а отсюда — и соотношения между демократическими и социалистическими преобразованиями в сельском хозяйстве.

Летом 1920 г. в Первоначальном наброске тезисов по аграрному вопросу (для второго съезда Коммунистического Интернационала) Ленин объяснил, что «в России, в силу ее экономической отсталости», преобладал раздел конфискованных пролетариатом у крупных землевладельцев земель «в пользование крестьянства и лишь сравнительно редким исключением было сохранение так называемых «советских хозяйств», которые ведет за свой счет пролетарское государство… Для передовых капиталистических стран Коммунистический Интернационал признает правильным преимущественное сохранение крупных сельскохозяйственных предприятий и ведение их по типу «советских хозяйств» в России». В то же время Ленин отмечал, что было бы величайшей ошибкой преувеличивать или шаблонизировать это правило, отказываясь от «даровой передачи части земель экспроприированных экспроприаторов окрестному мелкому, а иногда и среднему крестьянству» [49].

После освобождения Украины от Деникина основы аграрной политики в республике были разработаны Лениным и изложены в резолюции «О Советской власти на Украине», принятой Пленумом ЦК РКП(б) в ноябре 1919 г. и подтвержденной в начале декабря на VIII Всероссийской конференции РКП(б) [50]. В докладе Я. А. Яковлева «О Советской власти на Украине» отмечалось, что лозунг насаждения коммун и советских хозяйств на Украине был выдвинут в период, когда не была еще закончена ликвидация помещичьего землевладения, но для того, чтобы украинское крестьянство поддержало Советскую власть, нужно было ликвидировать помещичьи имения и разделить их. Советская власть на Украине должна восстанавливаться под этим лозунгом.

Д. 3. Мануильский (в 1920 г. он стал секретарем ЦК КП(б)У и наркомом земледелия республики) сказал, что летом 1919 г. в связи с допущенными ошибками в аграрной политике украинский крестьянин повернул против Советской власти. «Мы были разбиты не стратегически, а потому, что этот мужицкий фронт всем своим острием был направлен против нас. Это была объективная причина нашего поражения… Советская власть без привлечения широких трудящихся масс крестьян существовать на Украине не может. Надо больше осторожности проявлять в организации советских хозяйств» [51]. На основании земельного закона крестьянство Украины получило около 15 млн. дес. помещичьих, государственных, церковных и 8 млн. дес. кулацких земель [52].

В Белоруссии также пришлось преодолевать ошибки, связанные с увлечением совхозным строительством, как отмечалось выше. II конференция Компартии Литвы и Белоруссии в феврале 1919 г. ориентировала на борьбу с разделом имений. Большинство имений отдавалось под совхозы и коллективные хозяйства [53]. Это вызывало недовольство малоимущих крестьян. После отступления польских войск из Белоруссии эти ошибки были исправлены. К концу 1920 г. крестьяне 23 восточных ее уездов получили более 8 млн. дес. земли, или 63% фонда распределения, совхозам отошло 2,8%, колхозам — 0,4% [54].

В сложных условиях оторванности от Центральной России, отсталости, наличия феодального уклада и патриархальности, непрекращающихся бандитских вылазок проходили аграрные преобразования на востоке страны. Положение усугублялось серьезными ошибками, допущенными при организации совхозов и коллективных хозяйств. Их создание началось со второй половины 1919 года. В циркулярном письме Наркомзема Туркестанской республики местным земельным отделам о переходе к коллективным формам землепользования от 29 сентября 1919 г. обращалось внимание «на необходимость самого решительного учета и искоренения нетрудового землепользования… в видах скорейшего перехода к организации социалистического землепользования». Опираясь на пункт Положения о социалистическом землеустройстве, в котором говорилось, что «на все виды единоличного землепользования нужно смотреть как на преходящие и отживающие», работники Наркомзема Туркестана шли значительно дальше. В письме говорилось, что «распределению бывшие земли нетрудового типа не подлежат, они должны быть оставлены в ведении земельных отделов для организации советских пли коллективных форм хозяйства». Осуждались те земотделы, которые «раздробляют крупные имения между единоличными пользователями», звучал призыв создавать условия «для полного перехода к коммунистическому земледелию» [55]. В таком же духе были написаны и другие документы по земельным делам [56].

Ошибки, допущенные в начальный период осуществления аграрной политики, исправлялись, но все это сказалось на общих итогах аграрной революции: они могли быть масштабнее и прочнее. Тем не менее могучая крестьянская революция привела к колоссальным социально-экономическим сдвигам в деревне. С исторической арены сошел класс помещиков, что повлекло за собой сокращение численности батраков. Получив землю, они пополнили ряды мелкопосевщиков. Уменьшилась группа беспосевных хозяйств, равно как и группа бескоровных и безлошадных. В Северном и Центральном промышленном районах увеличились группы карликовых и мелких хозяйств при уменьшении числа средних. В Центрально-земледельческом районе и на Юго-Востоке возросло число мелких и средних хозяйств при сильном сокращении количества крупных и почти полном исчезновении самых крупных. Результатом аграрной революции явилось измельчение крестьянских хозяйств при резком сокращении крупнопосевщиков. В целом 1919 г. дает снижение удельного веса крайних групп и всеобщее поравнение.

Однако в 1920 г. статистика фиксирует новые явления, прежде всего некоторое возрастание бедняцких слоев. Об этом свидетельствуют показатели по посевам, наличию коров и лошадей. Поэтому можно согласиться с выводами В. П. Данилова, что если в результате аграрной революции до 1919 г. произошло осереднячивание деревни при резком сокращение полярных групп, то в дальнейшем на почве гражданской войны, голода и разрухи начинается процесс всеобщего обеднения деревни [57]. Однако после 1919 г. эволюция безлошадных, бескоровных и беспосевных хозяйств в производящей и в потребляющей полосах проходила неодинаково: если в производящей полосе вновь началось их увеличение, то в потребляющей продолжалось уменьшение.

Обозначившиеся негативные процессы не изменили итога аграрной революции — осереднячивания деревни, однако известное ленинское положение об этом явлении воспринималось историками упрощенно: как выравнивание по некоему среднему социально-экономическому стандарту. В действительности же в условиях разрухи, общего обеднения деревни, измельчания и понижения производственных типов хозяйств происходило поравнение по нижнему уровню обеспеченности средствами производства и прожиточного минимума. Середняк, хотя и стал центральной фигурой земледелия, скорее походил на довоенного бедняка или приближался к нему, поэтому здесь более подошел бы термин «нивелировка», нежели «осереднячивание».

Наблюдалась в историографии и своеобразная идеализация деревенской бедноты и сельскохозяйственных рабочих — преувеличение их политической зрелости. В действительности в период нарастания крестьянского движения, летом — осенью 1917 г., эти слои обнаружили неспособность к политической консолидации сил деревенского пролетариата и бедноты. Вопреки надеждам Ленина в деревне не возникло ни Советов батрацких и бедняцких депутатов, ни тем более их хозяйственных организаций на базе конфискованных помещичьих имений. Во многом это объяснялось чрезвычайной пестротой состава бедняцко-батрацких слоев, наличием деклассированных элементов, которые не в состоянии были вести самостоятельную хозяйственную деятельность. Неспособными оказывались они и к политической организации, а тем более к политическому руководству деревенскими массами. Больше того, в ряде случаев они представляли собой хорошую почву для анархии, беспорядков и погромов. Эта пена легко всплывала в периоды социальных потрясений. Проникая даже на руководящие должности в партийные и советские органы, эти люди представляли особую опасность для революции, дискредитируя ее идеи, Советскую власть, подрывая авторитет партии. Особенно много подобных случаев наблюдалось в комбедовский период.

Следствием своеобразной фетишизации бедноты явилось принижение роли хозяйственного элемента в деревне: старательный хозяин, добивавшийся успехов, частенько зачислялся в разряд кулаков. Это проявилось уже в первые годы Советской власти, но с особой силой — в период массовой коллективизации. Некоторые считают, что кулак был ликвидирован уже в годы гражданской войны [58], но доказательств у них нет. Резкое уменьшение численности крупнопосевщиков и наемных сроковых рабочих (эти данные статистика имеет) свидетельствует именно о сокращении численности, но не о ликвидации кулачества, ибо происходят тщательное сокрытие аренды земли и найма рабочих и средств производства, что подтверждается хотя и трудноуловимыми, но все же имеющимися данными о возрастании роли поденного труда. Главное же — предпринимательство меняет сферу приложения, перемещаясь в ростовщичество и торговлю, для которых почва, несмотря на все запреты, сохранялась. Свидетельство тому — внушительные масштабы вольного рынка. Уникальный строй мелких товаропроизводителей, возникавший в результате аграрной революции, приближался к идеальному, с точки зрения крестьянина, но все же таковым не стал. Не отвечал он и идеалам большевиков. Прежде всего это не был саморегулирующийся аграрный строй. В дальнейшем функцию регулятора крестьянской экономики взяло на себя государство [59]. Однако аграрная политика большевиков регулировала аграрные отношения не на основе объективных законов развития экономики или учета волеизъявления народа, а руководствуясь исключительно идеологическими принципами. Мнение крестьян игнорировалось. Партия и правительство в практике решения всех задач молчаливо исходили из предположения, что они знают, что нужно крестьянам, лучше, чем сами крестьяне. Активная роль Советского государства в «насаждении» социализма схожа с подобной же ролью государства в ходе капиталистической эволюции России. Тогда ему также были присущи функции активного «насаждения». Это во-первых. Во-вторых, похоже, что активная роль государства в аграрных преобразованиях — закономерность для аграрных стран, становящихся на путь социальной революции или радикальных реформ. Нечто подобное можно наблюдать в аграрных реформах стран третьего мира в новейшее время [60].

Однако специфика аграрной революции в России, ее внутренняя противоречивость, состояла в том, что в ней постоянно сочетались две линии: революционно-демократическое движение крестьян за уравнительное перераспределение земли и внесение элементов социализма (явного или мнимого) в это движение сверху, со стороны государства и правящей партии большевиков. В конечном итоге укрепление авторитарной власти приводит к возобладанию второй линии, и поскольку представительная демократия в этом не участвует, а мнение народа игнорируется, власти беспрепятственно получают возможность строить аграрную систему экономики по любой угодной им модели (например, насильственная коллективизация), не сообразуя ее ни с законами экономического развития, ни со здравым смыслом.

Такого, возможно, могло бы и не быть, имей крестьянство свою политическую партию. Но невыдержанность, авантюризм и «истеричность» левых эсеров, повлекшие за собой сначала разрыв правительственного блока, а затем их фактический уход с исторической арены уже в 1918 г. [61], поставили крестьян в положение класса, лишенного своего политического авангарда (ныне, видимо, уже никто не станет утверждать, что левые эсеры были партией кулачества). Шансы большевиков на участие в решении крестьянских дел резко увеличились.

Большевики старались честно (в меру своего понимания) стать выразителями крестьянских интересов, но все же не учитывали, что при всей общности интересов рабочих и крестьян социально-экономические, политические устремления последних, их житейские и духовные ценности, мораль, образ жизни, весь деревенский уклад были не идентичны пролетарским. Здесь была грань, черта, предел, за которую ступать нужно было чрезвычайно осторожно, если вообще возможно было тогда ступать. И уж, во всяком случае, без малейших признаков форсирования. Но большевики, опять же в силу своих идеологических представлений, вольно или невольно отождествляли интересы обоих классов и ожидали от крестьян марксистского понимания социалистической революции.

Вот чем обернулось крушение левых эсеров (хотя они вряд ли объективно верно отражали интересы крестьянства, впрочем, как и большевики — интересы пролетариата), которое признается благом в советской историографии [62]. Однако межпартийный разрыв не был случайностью. Это более, чем кризис, чем крушение одной из партий. Разрыв блока показал, и довольно скоро, несовместимость двух революций; два революционных потока, соединившись для общей цели, в дальнейшем не смогли идти в одном русле. Сначала крах потерпела партия крестьянства, левые эсеры, в 1918-м, затем — сам этот класс в 1929 году. Это поражение не давало никакого выигрыша революции пролетарской.

«Вопросы истории», 1989, № 11. – C. 28-44.
OCR: Владимир Шурыгин

=================================================================================

В статье В.В. Кабанова поднимаются принципиально важные вопросы истории русской революции и места в ней крестьянства: крестьянские самозахваты земли в 1917 году, попытки организации коллективных хозяйств в период Гражданской войны, ошибки большевиков в аграрной политике. Но вместе с этим в ней, к сожалению, присутствуют далекие от науки идеологические веяния времен «перестройки», когда вместе с открытием архивов и снятием цензурных запретов начала насаждаться «критика» советского периода, противоречащая историческим фактам.

Поэтому, с нашей точки зрения, некоторые наиболее спорные моменты статьи В.В. Кабанова нуждаются в комментарии.

1. Использование методов «военного коммунизма», в частности, продразверстки, было единственно возможным способом победы красных в Гражданской войне, о чем автор, увы, умалчивает. Уже в мае 1918 года в Петрограде фактически начинался голод, в ход шли уже кошки, собаки и редко можно было встретить на улицах лошадь. Борьба с голодом в военных условиях автоматически означала принудительные меры в адрес крестьянства, которые, как указывает сам В.В. Кабанов, начало проводить еще царское правительство в виде продразверстки и хлебной монополии.

Поражение красных в Гражданской войне автоматически означало подавление аграрной революции жесточайшими методами, что демонстрирует политика правительств Колчака и Деникина на занятых территориях. Почти сразу после прихода белых там начинались массовые крестьянские восстания и опять увеличивалась популярность красных, а крестьянские силы – т.н. «зеленые» (например, махновцы) – вступали в союз с большевиками: лишь бы только изгнать белых как можно быстрее. Эти факты совершенно необходимо учитывать при анализе крестьянской политики большевиков в 1918 – 1921 гг. (См. об этом: Какурин Н. Стратегический очерк Гражданской войны // Военная история Гражданской войны 1918 – 1920 годов в России. – М., 2004; Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война 1918 – 1921 гг. – СПб., 2002; Карр Э. История Советской России. Большевистская революция 1917 — 1923. — М., 1990 (Главы «Военный коммунизм» и «От военного коммунизма к НЭПу»)

2. Автор справедливо отмечает, что большевики вынуждены были действовать методом проб и ошибок в период революции и Гражданской войны, что многие большевики не очень хорошо знали крестьянство и подчас приписывали ему характеристики пролетариата. Но у не очень хорошо знакомого с историей 20-х годов читателя может создаться впечатление, что коллективизация, начавшаяся в 1929 году, была продолжением той линии на создание крупных хозяйств, которую большевики пробовали осуществить в 1918-1919 гг. Между тем, столкнувшись с очевидными следствиями своих ошибок, большевики изменили политику еще в ходе Гражданской войны (отмена комбедов), а затем и в ходе НЭПа, который Ленин вскоре назвал «путем к социализму» для Советского государства. Насильственная коллективизация явилась следствием сталинской победы во внутрипартийной борьбе, приведшей к установлению диктатуры. Эта диктатура стала, в свою очередь, результатом процесса классообразования, проходившего в советском государстве в 20-е гг. и сопровождавшегося отстранением от власти большей части т.н. «старой гвардии» большевиков. В.В. Кабанов, к сожалению, совершенно проигнорировал эту принципиальную разницу между вынужденными мерами и ошибками Гражданской войны и преступными методами сталинской коллективизации. (См.: Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888 — 1938. М., 1992. — С. 377-387. )

3. В.В. Кабанов также умалчивает о том, что для развития экономики миллионы «лишних рабочих рук» в деревне и экономическая слабость мелкого крестьянского хозяйства создавали сложнейшую и принципиальнейшую проблему, решать которую надо было в любом случае. В результате сталинской коллективизации она была решена самым худшим способом: и с точки зрения экономики, и с точки зрения политики, не говоря уже о сотнях тысяч жертв «раскулачивания» и голода; но нельзя отрицать факта наличия этой проблемы. (см. Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888 — 1938. М., 1992. — С. 195 — 240.)

4. Автор явно недооценивает степень расслоения русского крестьянства в начале века и крестьнство в статье местами предстает как единая социальная группа, что совершенно неверно и было доказано еще Лениным в его спорах с народниками, в работе «Развитие капитализма в России», а также во множестве исследований экономики предреволюционной России (см. например работы К. Н. Тарновского). Эта недооценка сказывается прежде всего в в вопросе о кулаках. Как известно, кулаками в русской деревне называли тех крестьян, кто регулярно использовал наемный труд и занимался ростовщичеством. Кулаков в деревне не любили подчас не больше, чем помещиков – и называли «мироедами» (от слова «мiр» — община). И агрессия крестьян часто выплескивалась на кулаков и на помещиков одновременно, что происходило еще до Гражданской войны.

Недооценка В.В. Кабановым расслоения крестьян сказывается и там, где он говорит о некой особой «крестьянской партии», которой якобы могли бы стать левые эсеры. В русской деревне к тому моменту у разных слоев крестьянства уже существовали разные интересы, что проявилось и в период Гражданской войны, и во время нэпа и в период коллективизации; сам автор сетует на «низкий уровень политической культуры» крестьян, но в конце текста высказывает по меньшей мере странное положение о возможности «партии крестьян».

Сергей Соловьёв

==============================================================================

1. Данилов В. П. Об итогах перераспределения земельного фонда России в результате первых аграрных преобразований Советской власти. В кн.: Тезисы докладов и сообщений восьмой (Московской) сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М. 1965; Чемерисский И. А. Влияние аграрной революции 1917 — 1918 гг. на сельскохозяйственное производство в СССР. В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества. М. 1971.

2. Данилов В. П. Перераспределение земельного фонда России в результате Великой Октябрьской революции. В кн.: Ленинский декрет «О земле» в действии М. 1979.

3. Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма» М. 1988, с. 47, 49.

4. См., напр., Великая Октябрьская социалистическая революция. Энциклопедия М. 1987, с. 139.

5. Макарова С. Л. К вопросу о ликвидации помещичьего землевладения. В кн.: Октябрь и советское крестьянство. М. 1977, с. 114, 116.

6. Дубровский С. М. Сельское хозяйство и крестьянство России в период империализма. М. 1975, с. 95.

7. Вопрос о союзе пролетариата с крестьянством заслуживает самого пристального внимания и самостоятельного изучения. В 70-е годы очень не одобрялось сочетание «крестьянской войны», то есть движения всего крестьянства, с пролетарской борьбой, ибо считалось, что в Октябрьской революции пролетариат выступил в союзе только с беднейшим крестьянством.

8. Горюшкин Л. М. Проблемы истории крестьянства Сибири в период Октября и гражданской войны. Известия Сибирского отделения АН СССР, Серия общественных наук, 1970, вып. 2, № 6, с. 22-24.

9. Журов Ю. В. Проблемы аграрной революции в Сибири. В кн.: Проблемы истории советского общества Сибири. Новосибирск. 1970; его же. К вопросу об аграрно-крестьянской революции в Сибири. В кн.: На истории Сибири. Вып. IV. Красноярск. 1971; и др.

10. Кабанов В. В. Аграрная революция в России (содержание, время действия, результаты). В кн.: Всесоюзная научно-практическая конференция по проблеме «Великая Октябрьская социалистическая революция и освещение ее всемирно-исторического значения в преподавании общественных наук и исторических дисциплин в высшей педагогической школе». Тезисы. Вып. 2. М. 1977, с. 27.

11. Щагин Э. М. Вопросы теории и истории аграрной революции в России в современной советской историографии. В кн.: Итоги и задачи изучения аграрной истории СССР в свете решений XXVII съезда КПСС. XXI сессия Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории. Тезисы. М. 1986, с. 34—35.

12. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17, с. 170.

13. Щагин Э. М. Ук. соч., с. 35-36.

14. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32, с. 182.

15. Действительно, после революции Ленин лишь однажды — в Речи на первом Всероссийском съезде военного флота 22 ноября 1917 г. употребил этот термин (см. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 114).

16. Покровский М. Н. Доклад на II съезде пролеткультов.- Бюллетень II Всероссийского съезда пролеткультов, 1921, № 1, с. 41-42; Крицман Л. Героический период великой русской революции. М.— Л. 1926, с. 31.

17. Данилов В. П. Изучение истории советского крестьянства. В кн.: Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. М. 1962, с. 452-453.

18. В США высказано мнение, что комбеды сыграли определенную роль в обострении гражданской войны (см. Malle S. The Economic Organization of War Communism 1918-1921. N. Y. 1985, р. 368).

19. Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отч. Т. 2. М. 1962, с. 1179.

20. Чаянов А. Сколько будет стоить земельная реформа? — Власть народа 25.1.1918.

21. Поэтому наблюдались случаи отказа от причитавшейся доли на землю, особенно со стороны пришлых; а возвращавшиеся в деревню из тех, кто недавно ушел в город, нередко предпочитали не заводить собственного хозяйства, а входить на правах членов в семьи родственников.

22. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32, с. 182.

23. В этой связи уместно отметить некоторые наблюдения зарубежной историографии. Среди идеологов «третьего мира» получило распространение представление о ленинизме как теории, имеющей преимущественное значение для антиимпериалистической борьбы развивающихся стран (см. Amin S. Classe et nation dans l’histoire et la crise contemporaine Р. 1979). Это течение поддерживается некоторыми «новыми левыми». В результате на Западе интерес к русскому крестьянству резко возрос. Так, английский политолог Т. Шанин основоположника научного коммунизма выводит в роли революционного идеолога неонароднического толка. По мнению Шанина, Маркс ориентировался не на пролетарскую революцию в Европе, а на революцию «развивающихся» обществ периферии капиталистического мира, первым из которых была Россия. Такой прогноз, считает Шанин, полностью соответствует реалиям: в начале XX в. «развитийные революции», в основе которых лежало «крестьянское восстание», произошли в России, Турции, Иране, Мексике, Китае. Ни одна из этих революций не была буржуазной в европейском смысле слова, зато многие из них считались социалистическими по названию, лидерам и результатам (см. Late Marx and the Russian Road. Ed. By T. Shanin. Lnd. 1983, рр. 19, 20, 25). Не будем делать поспешных шагов по совпадающим в некоторых позициях выводам, лишь заострим внимание на этом для последующего анализа специалистов.

24. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37, с. 354; т. 44, с. 147.

25. Там же. Т. 44, с. 144-145.

26. В 50-60-е годы многие работы так и назывались: Шарапов Г. В. Разрешение аграрного вопроса в России после победы Октябрьской революции (1917-1920 гг.). М. 1961; Першин П. Н. В. И. Ленин и решение аграрного вопроса в СССР. В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества. М. 1971.

27. После реформы 1861 г. при размежевании помещичьих и крестьянских земель некоторые общины получили межевые планы на целую группу сел — от 5 до 15; отсюда и появившись в пореформенные годы так называемые однопланные селения, характеризовавшиеся межселенной чересполосицей.

28. Многое ли изменилось за несколько месяцев. прошедших с весны 1918 г., когда подобные настроения и призывы были у «левых коммунистов»? «Период завершения буржуазно-демократической революции кончился», – писал К. Радек (Коммунист, 1918, № 1. с. 7). А в «Тезисах о текущем моменте», написанных от редакции журнала «левых коммунистов», одно из важнейших положений их программы действий сформулировано следующим образом: «Введение трудовой повинности для квалифицированных специалистов и интеллигентов, организация потребительских коммун. ограничение потребления зажиточных классов и конфискация же излишнего имущества. Организация в деревне натиска беднейших крестьян на богатых. развитие крупного общественного сельского хозяйства и поддержка переходных к общественному хозяйству форм обработки земли беднейшими крестьянами» (там же, с. 9).

29. В конфликте между Советской властью и крестьянством западная историография усматривает истоки последующего перерождения Советской власти (см. Malle S. Op. cit., р. 368).

30. Лацис М. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М. 1921, с. 10.

31. Кубанин М. Антисоветское крестьянское движение в годы гражданской войны (военного коммунизма). На аграрном фронте, 1926, № 1-2, с. 45.

32. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 285.

33. Бухарин Н. Экономика переходного периода. М. 1920, с. 146.

34. Ленинский сборник XI, с. 396.

35. Правда, 5.ХI.1918; Упрочение Советской власти в Тульской губернии. Сб. док. Тула. 1958, с. 246.

36. Экономическая жизнь, 10.ХП.1918.

37. Термин, забытый в годы нэпа, вновь оживает в 1929 г. в докладе Сталина на конференции аграрников-марксистов. Речь, разумеется, идет не только о терминологии. Сталин обосновывал социалистический путь развития сельского хозяйства как путь, «состоящий в насаждении колхозов и совхозов» (см. Сталин И. Соч. Т. 12 с 146), то есть подчеркивал необходимость активной роли государства в этом деле.

38. См. Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма», с. 266.

39. Информационный сборник Новгородского губернского земельного отдела 1917-1921. Вып. 1. Новгород. 1921, с. 18; Орлов Н. Национальные латифундии. Известия Народного комиссариата по продовольствию, 1918, № 12-13; Жигур Я. Организация коммунистических хозяйств в земледелии. М. 1918; Ларин Ю. Советские хозяйства и индустриальный пролетариат. Правда, 11.I.1919; Богданов А. К вопросу об урбанизации некоторых советских имений. – Экономическая жизнь, 1 XII.1918.

40. Известия государственного контроля, 1919, № 7, с. 28; № 8, с. 10; Вестник Народного комиссариата торговли и промышленности, 1919, № 5-6, с. 54-55; Вестник сельского хозяйства, 1919, № 5—7, с. 70.

41. Бухарин Н. Ук. соч., с. 85-86.

42. См. Iсторiя колективiзацiï сiльского господарства Украïнськоï РСР. Зб. док. м-лiв. Т. 1. Киiв. 1962. с. 25-51.

43. Коммунистическая партия Украины в резолюциях и решениях съездов н конференций. 1918-1956. Киев. 1958. с. 36.

44. Зеленин И. Е. Совхозы в первое десятилетие Советской власти, 1917-1927. М. 1972. с. 139.

45. Борьба за Советскую власть в Литве в 1918-1920 и. Сб. док. Вильнюс. 1967, с. 102-103.

46. Там же, с. 128.

47. Там же, с. 136.

48. Борьба за Советскую власть в Прибалтике. М. 1967, с. 220, 404-410; Социалистическая Советская республика Латвия в 1919 г. и иностранная интервенция. Док и м-лы. Т. 1. Рига. 1959, с. 375, 376.

49. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41, с. 177.

50. См. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9-е. Т. 2, с. 199-201.

51. Восьмая конференция РКП(б). Декабрь 1919 г. Протоколы. М. 1961, с. 84-85 107-108.

52. Iсторiя Украïнськоï РСР. Т. 2. Киiв. 1967. с. 73.

53. Революционные комитеты БССР (ноябрь 1918 — июль 1920 г.) Сб. док и м-лов Минск. 1961, с. 71-73, 94-96, 145, 148-149 и др.

54. Социалистические преобразования в экономике Белоруссии в 1917-1920 гг. Минск. 1966 с. 90, 96.

55. Союз рабочего класса и трудового дайханства Туркменистана в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны (1917-1920 гг.). Док. и м-лы. Ашхабад. 1857, с. 241-242.

56. Там же, с. 249-252.

57. Данилов В. П. Некоторые итоги научной сессии по истории советской деревни. Вопросы истории, 1962, № 2, с. 210-211.

58. Эта тенденция особенно усилилась после интервью с академиком ВАСХНИЛ В.А. Тихоновым в апреле 1987 г. (Литературная газета, 8.IV.1987).

59. Из-за слабости деревенских Советов определенные регулирующие функции выполняла крестьянская община. Наряду с элементами самоуправления и самостоятельного хозяйствования она сохраняла и традиционные фискальные функции. Это выражалось в раскладке продразверстки по дворам внутри сельского общества, в установлении круговой поруки за выполнение этой и других натуральных повинностей, за поимку дезертиров и пр. Вопрос о роли общины в первые послереволюционные годы требует самостоятельного исследования, которое в нашей историографии только начинается (см.: Данилов В. П. 06 исторических судьбах крестьянской общины в России. В кн.: Ежегодник по аграрной истории. Проблемы истории русской общины. Вып. VI. Вологда. 1976; Кабанов В. В. Октябрьская революция и крестьянская община. В кн.: Исторические записки. Т. 111). К аналогичным выводам приходят и некоторые западные историки (см.: The Politics of Rural Russia, 1905-1914. Ed. By L.H. Haimson. Bloomington. 1979; Kingston-Mann E. Marxism and Russian Rural Development. – The American Historical Review, October 1981. Vol. 86, № 4). Однако большинство авторов, изучающих русскую общину, рассматривает ее жизнь в качестве фактора, предопределившего стереотип поведения крестьян и затруднившего осуществление социалистических преобразований в деревне.

60. См. Крылов В. В. Традиционализм и модернизация развивающихся стран в условиях НТР. В кн.: Аграрные структуры стран Востока: генезис, эволюция, социальные преобразования. М. 1977, с. 265-266.

61. Блок затрещал весной 1018 г. (Брестский мир), разорвался летом (левоэсеровский мятеж в июле), надежда на его восстановление окончательно рухнула осенью, когда началось активное строительство совхозов, против чего решительно возражали левые эсеры. Даже А. Л. Колегаев, наиболее радикальные из них, вступивший осенью 1918 г. в партию большевиков, был против (см. Колегаев А. Подготовка аграрных волнений. Воля труда, 20.1Х.Ш18; его ж е. Социализация земли.—Там же, 17.Х.1918; Мещеряков Вл. Новый левоэсеровский поход против большевиков Правда, 6.Х. 1918).

62. Гусев К. Крах партии левых эсеров. М. 1963, с. 259-261.

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

«Помнят псы-атаманы, помнят польские паны…»


Андрей Ганин

Почему побеждала Красная Армия?

Более десяти лет архивного изучения последнего периода существования старой русской армии и антибольшевистского лагеря Гражданской войны, как и несколько лет аналогичных изысканий в отношении истории РККА эпохи Гражданской войны, не могли не вывести меня на путь всестороннего сопоставления военной политики белых и красных, ведь только в сравнении становятся понятными причины исхода Гражданской войны. Результат превзошёл ожидания, открыв без преувеличения исполинскую мощь Красной армии — той вооружённой силы, которая далеко не случайно победила внутреннюю контрреволюцию на всех фронтах, однако так и не смогла силой штыков осуществить экспорт революции за пределы бывшей Российской империи. Почему же побеждала Красная армия? И почему вынуждена была остановиться?
Вожди

Во главе белых армий стояли в основном старшие офицеры и генералитет старой армии. Красные тоже сумели привлечь в свои ряды дореволюционный командный состав, однако обоснованно никогда ему не доверяли всей полноты военной власти, не говоря о власти политической. Военной политикой Советской России руководили сами большевики, а не их военные специалисты. Как показала практика Гражданской войны, большевики оказались лучшими организаторами по сравнению со старым офицерством, которому традиционно были присущи отсутствие инициативы, инертность и следование шаблонам. Генштаба полковник А.А. фон Лампе писал о генерале А.И. Деникине: «Хотя Деникин и очень порядочный человек, но несомненно узкий и никакого государственного масштаба не имеет… это не диктатор и не повелитель, это честный исполнитель, хотя бы и своих собственных решений, но и только»[1]. В Красной армии над такими честными исполнителями, даже на уровне высшего комсостава, стояло более чем энергичное политическое руководств, которое успешно занималось координацией политических и военных задач и подталкивало военспецов к активной работе. Политическое руководство белого лагеря было представлено деятелями либерального и эсеровского толка, оказавшимися ещё по опыту 1917 года абсолютно неспособными к созидательной государственной работе в условиях кризиса и обладавшими сомнительной репутацией в глазах офицерского корпуса[2]

Большевики тоже неоднозначно воспринимались офицерством, но при этом многие представители первого эшелона компартии за время Гражданской войны проявили выдающиеся организационные способности и недюжинную энергичность, чего нельзя сказать о политической элите их противников. Деятельность военного и гражданских ведомств Советской России с 30 ноября 1918 года координировал Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с В.И. Лениным. Не имея опыта государственного управления, Ленин сумел обеспечить удержание власти в своих руках и подавить оппозицию в партийной верхушке, определял стратегическое развитие государства и его армии на длительную перспективу, наладил стабильную работу центрального аппарата управления, /12/ способствовал успешной организации советского тыла. Стоявший во главе Реввоенсовета Республики (РВСР) и Наркомата по военным и морским делам Л.Д. Троцкий, не будучи военным специалистом, сумел фактически с нуля организовать Красную армию, превратив её в эффективную и мощную вооружённую силу. Член ЦК и член РВСР И.В. Сталин выправлял положение на проблемных фронтах, требовавших немедленного вмешательства и принятия чрезвычайных мер, внёс вклад в боевое обеспечение РККА. «Профессиональный революционер» А.И. Рыков на постах чрезвычайного уполномоченного Совета рабочей и крестьянской обороны по снабжению РККА и председателя ВСНХ сыграл крупную роль в организации продовольственного обеспечения армии, в деле национализации, централизации и налаживания работы советской военной промышленности. При этом аппарат чрезвычайного уполномоченного к 1921 году насчитывал всего около 500 человек[3].

Вот как характеризовал Рыкова резко антибольшевистски настроенный невозвращенец, бывший заместитель наркома внешней торговли Г.А. Соломон (Исецкий):

«Рыков, во всяком случае, представляет собой крупную фигуру в советском строе… считаю его человеком крупным, обладающим настоящим государственным умом и взглядом. Он понимает, что время революционного напора прошло. Он понимает, что давно уже настала пора сказать этому напору «остановись!» и приступить к настоящему строительству жизни… Человек очень умный и широко образованный, с положительным мышлением, он в Советской России не ко двору…»[4]

Обратимся к оценкам, которые давали советскому руководству офицеры русской армии — люди, не испытывавшие к ним никакого пиетета, уважение которых большевикам нужно было ещё завоевать. Интересно наблюдение из дневника фон Лампе от 31 мая 1920 года:

«В Трапезунде кричат: «Да здравствует Ленин, Энвер и Талаат!» Люди сумели распространить своё влияние и на Азию! Я нахожу, что в интенсивности работы мы, старый господствующий класс, оказались совершенно неспособными!»[5]

Такое признание со стороны врага дорогого стоит.

Советский главком, бывший Генштаба полковник С.С. Каменев дал оценку высшего звена политработников РККА периода Гражданской войны:

«Исключительный подбор членов РВС фронтов, армий и комиссаров дивизий и частей положительно бросался в глаза. Нужно было большое знание качеств тех товарищей, которые получали ответственные назначения в Красной армии, и Владимир Ильич знал каждого из них.

Ближе я знал членов РВС фронта и армий, почему мои впечатления складывались главным образом по этим товарищам. Знакомство этих товарищей с военным делом меня, достаточно искушённого в этой специальности, сплошь и рядом удивляло. В отношении же их боевых качеств: самоотверженности, находчивости, решимости, смекалистости — они были положительно выкованы и закалены по одной школе, по одному образцу. Можно было бы привести тысячи примеров, подтверждающих сказанное. Самым же веским доказательством является то, что многие из членов РВС были позднее назначены командующими армиямии хорошо справлялись с делом управления войсками. Очень многие комиссары частей заняли посты командиров этих частей и были прекрасными командирами»[6].

И хотя за этой высокой оценкой вполне могло скрываться стремление польстить большевистской верхушке, факт остаётся фактом.

Удивительно похожую оценку командовавшему войсками Московского военного округа большевику Н.И. Муралову дал бывший генерал В.К. Гондель:

«Как в первый, так и во все последующие мои доклады Муралову, я удивлялся, как этот, совершенно не военный человек, быстро разбирался в специально хозяйственно-административных вопросах, быстро давал им правильную оценку и делал краткое, энергичное и верное резюме»[7].

Эти свидетельства не могут не привести к выводу о выдающихся организационных способностях и серьёзном интеллектуальном потенциале высшего военно-политического руководства красных.

Аналогично выглядит характеристика М.В. Фрунзе его многолетним соратником, бывшим Генштаба генерал-майором Ф.Ф. Новицким. По мнению Новицкого, Фрунзе

«обладал удивительной способностью быстро разбираться в самых сложных и новых для него вопросах, отделять в них существенное от второстепенного и затем распределять работу между исполнителями сообразно со способностями каждого. Он умел и подбирать людей, как бы чутьем угадывая, кто на что способен…»[8]

Важнейшим фактором победы большевиков было, с одной стороны, их внутреннее единство (единый военно-политический центр и, несмотря на отдельные разногласия, единство партийной доктрины, а также установленное декретом от 1 июня 1919 года военное и хозяйственное единство советских республик, позволявшее интегрировать в эту систему новых союзников). Подобного единства не было в антибольшевистском лагере, погрязшем во внутренних конфликтах и противоречиях. С другой стороны, на победу работала способность большевиков идти на компромиссы и временные союзы даже с враждебными силами. Например, такой временный союз у большевиков существовал с анархистами «комбрига», как его именовали в РККА, Н.И. Махно, которых красное командование безуспешно пыталось весной 1919 года инкорпорировать в Красную армию путём введения твёрдой дисциплины (достичь этого Троцкий рассчитывал путём присылки в «анархистские банды» махновцев отрядов партработников, чекистов, матросов и рабочих)[9]. Аналогичный союз красные были готовы заключить в конце 1919 года даже с лидером украинских националистов С. Петлюрой[10]. Военно-политический союз красные заключили и с башкирскими националистами, позднее лишив их самостоятельности и упразднив башкирскую армию[11]. На протесты башкирского лидера А.-З. Валидова Ленин ответил:

«Договор, подписанный с вами, никого ни к чему не обязывает — это просто клочок бумаги… Не к лицу вам спорить о бумаге, которая некогда вынужденно была подписана…»[12]

Даже если эти слова позднее приписал Ленину сам башкирский лидер, они достаточно точно отражают отношение большевиков к своим временным попутчикам.

Сильной стороной Троцкого как вождя Красной армии, несмотря на отсутствие у него военного образования, было чёткое понимание стратегии Гражданской войны. В этом вопросе он значительно превосходил даже старых военных специалистов с академическим образованием, которые плохо понимали социальную природу той войны. Это превосходство Троцкого особенно ярко проявилось в ходе дискуссии о советской стратегии на Южном фронте летом–осенью 1919 года, когда главком Каменев спланировал нанесение главного удара при наступлении через казачьи районы, где красные столкнулись с ожесточённым сопротивлением местного населения. Тем временем белые добились значительных успехов на главном для них курском направлении чем поставили под угрозу /13/ само существование Советской России. Идея Троцкого заключалась в том, чтобы отделить казаков от добровольцев путём нанесения главного удара именно на курско-воронежском направлении. Однако тогда партийное руководство его не поддержало[13]. В конце концов РККА перешла к реализации плана Троцкого, но это произошло лишь после нескольких месяцев бесплодных попыток воплотить в жизнь идею Каменева.

На угрожаемые участки фронта в годы Гражданской войны регулярно отправлялись высшие партийные руководители, не исключая членов политбюро ЦК, например, Троцкого и Сталина. Обычно эти меры давали положительный результат, особенно в случае Троцкого, который показал себя талантливым организатором, понимавшим природу Гражданской войны и методы управления в её условиях, а также человеком, умевшим находить общий язык с военспецами.

В чём был смысл подобных командировок, притом что на этих фронтах и так имелись свои военные и политические руководители? Чрезвычайные комиссары ЦК выполняли функции прямого управления на местах, которое является отечественной исторической традицией. Троцкий позднее вспоминал о своих поездках на фронты:

«Оглядываясь на три года гражданской войны и просматривая журнал непрерывных своих поездок по фронту, я вижу, что мне почти не пришлось сопровождать победоносную армию, участвовать в наступлении, непосредственно делить с армией её успехи. Мои поездки не имели праздничного характера. Я выезжал только на неблагополучные участки, когда неприятель прорывал фронт и гнал перед собою наши полки. Я отступал с войсками, но никогда не наступал с ними. Как только разбитые дивизии приводились в порядок и командование давало сигнал к наступлению, я прощался с армией для другого неблагополучного участка или возвращался на несколько дней в Москву, чтоб разрешить накопившиеся вопросы в центре»[14].

«Конечно, этот метод нельзя назвать правильным, — отмечал Троцкий в другой своей работе. — Педант скажет, что в снабжении, как и во всём вообще военном деле, важнее всего система. Это правильно. Я сам склонен грешить скорее в сторону педантизма. Но дело в том, что мы не хотели погибнуть прежде, чем нам удастся создать стройную систему. Вот почему мы вынуждены были, особенно в первый период, заменять систему импровизациями, чтобы на них можно было в дальнейшем опереть систему»[15].

Например, чем занимался Троцкий в период обороны Петрограда осенью 1919 года? Документы свидетельствуют о том, что он обеспечивал своим авторитетом поставку всего необходимого для оборонявшей «колыбель революции» 7-й армии, то бишь занимался проблемами снабжения армии, решал кадровые вопросы, осуществлял стратегическое планирование (например, выдвинул весьма дельные предложения по превращению Петрограда в неприступную крепость[16] или заблаговременно поднял вопрос о перспективах отношений с эстонцами при разгроме армии Н.Н. Юденича и отходе её в Эстонию) и общее верховное управление, а также наставлял военное и политическое руководство и, как отмечал сам Лев Давидович, давал «толчок инициативе фронта и ближайшего тыла»[17]. Помимо этого Троцкий со свойственной ему кипучей энергией проводил митинги, произносил речи, писал статьи. Польза от его присутствия в Петрограде была несомненной.

Сам председатель РВСР писал о достижениях первых дней под Петроградом:

«Командный состав, втянувшийся в неудачи, пришлось перетряхнуть, освежить, обновить. /14/ Ещё большие перемены произведены были в комиссарском составе. Все части укреплялись изнутри коммунистами. Прибывали отдельные свежие части. На передовые позиции выброшены были военные школы. В два-три дня удалось подтянуть совсем опустившийся аппарат снабжения. Красноармеец плотнее поел, сменил бельё, переобулся, выслушал речь, встряхнулся, подтянулся и — стал другим»[18].

Любопытно, что уже в это время Троцкий выработал универсальную формулу побед в Гражданской войне. 16 октября 1919 года он писал бывшему генералу Д.Н. Надёжному, которому было поручено командование 7-й армией:>

«Как всегда в подобных случаях, мы и на этот раз достигнем необходимого перелома при помощи мер организационного, агитационного и карательного характера»[19].

Подобные суждения свидетельствуют о глубоком понимании Троцким методов достижения успеха в боевых операциях Гражданской войны. Хотя Троцкий в этой фразе несколько упростил слагаемые военного успеха красных, попробуем комплексно рассмотреть, что же они собой представляли.
Организация

Основными принципами, приведшими большевиков к военному успеху в Гражданской войне, были системность, масштабность и строгая централизация. Несмотря на исключения, только подтверждавшие правило, эти принципы у большевиков касались практически всех военных и связанных с ними вопросов.

Важным преимуществом нового режима стала возможность опереться на готовый аппарат управления старой армии. Так, например, штаб Высшего военного совета активно пополняли бывшие чины Ставки Верховного главнокомандующего, а позднее на основе штаба совета возник Полевой штаб РВСР. Фронтовые и армейские штабы старой армии использовались большевиками при формировании управлений военных округов[20]. Конечно, бюрократизация большевистского военного аппарата была немалой (штат одного только Всероссийского главного штаба к 15 сентября 1920 года предусматривал 4247 сотрудников[21], к 1 января 1922-го штатный состав центральных органов военного управления включал уже 12 583 должности, а окружные управления предусматривали ещё 31 492 должности[22]), однако, например, создание параллельных структур, таких как Полевой штаб РВСР и Всероссийский главный штаб, имело свои преимущества. Первый сосредотачивался на работе фронта, а второй — на военном строительстве в тылу.

Как известно, эскалация Гражданской войны привела к отказу от добровольческих начал формирования РККА и принципов партизанства, чем был положен камень в основание будущей победы в Гражданской войне. Уже в начале июля 1918 года V Всероссийский съезд Советов постановил, что каждый гражданин в возрасте от 18 до 40 лет должен защищать Советскую Россию. После этого фактически началось формирование массовой Красной армии. Весной 1918-го в Советской России появились военные округа. Первоначально их было семь, а по мере расширения территории к сентябрю 1920 года стало двенадцать. Летом 1918-го большевики ещё не пришли к жёсткой централизации в военных вопросах, в том числе в вопросе мобилизации, что вело к хаосу из-за самочинных действий местных властей.

За период с июля по ноябрь 1918 года была налажена работа местных военных комиссариатов (до 7000 волостных, 385 уездных, 39 губернских и 7 окружных[23]). Но первых настоящих успехов в военном строительстве удалось добиться лишь к концу 1918 года, когда РККА включала уже 13 полевых армий, а на фронтах действовали 42 стрелковых и 3 кавалерийских дивизии[24]. Наличие в дивизиях таких единиц, как стрелковые бригады, повышало оперативные возможности красных. Серьёзным испытанием новой системы стало отражение наступления колчаковских армий на Восточном фронте весной 1919-го. За период с 1 апреля по 15 мая 1919 года Восточный фронт получил около 50 000 бойцов, что предопределило разгром белых на этом направлении.

Думается, именно возможность долгосрочного стратегического планирования в вопросах военного строительства (элемент той же системности) стала ещё одним из главнейших преимуществ большевиков. Фактически плановый подход большевиками практиковался и в военном деле, что не могло не приносить результата. Уже весной 1918 года было намечено развёртывание армии в 1 млн человек[25], что было достигнуто к февралю 1919-го, а в конце 1918 года председатель Высшей военной инспекции Н.И. Подвойский с уверенностью озвучил ленинский лозунг, выдвинутый осенью 1918-го, о необходимости трёхмиллионной Красной армии[26]. И эта цель через год была достигнута. Фактически в 1918–1920 годах у красных была полная возможность последовательно реализовывать заранее намеченные планы развития армии и военной промышленности. У белых, прежде всего из-за внутренних неурядиц и разногласий, особенно 1918 года, последовательное долгосрочное планирование было практически неосуществимым.

В среднем РККА получала ежемесячно на пике Гражданской войны (весна — осень 1919-го) по 130 000 бойцов[27]. Эта цифра вполне сопоставима с общей численностью войск Деникина или Колчака. Всего с 15 мая по 1 октября 1919 года в действующую армию по документам Всероссийского главного штаба было отправлено около 585000 человек[28]. Как отмечал главком Каменев, в советском военно-политическом руководстве существовало «твёрдое желание перейти в деле формирований от кустарных приёмов к более организованным, скажем, «фабричным»[29]. Иными словами, речь шла о постановке вопроса о пополнениях на поток. И большевики в этом преуспели. Неудивительно, что один из деникинских офицеров вспоминал о событиях февраля 1920-го:

«Несметные полчища конницы и пехоты начали атаковать наши позиции, и ввиду слабости наших сил и очень ограниченного количества бойцов нам пришлось отступать дальше»[30].

Подготовка запасных войск и пополнений в РККА также была возведена в систему. Первоначально запасные части создавались непосредственно при дивизиях. Параллельно велась работа по их формированию в военных округах. Однако из 11 стрелковых дивизий, формирование которых началось летом 1918 года, к концу года в распоряжении главного командования оставалось только три[31], остальные растаяли в боях. В марте 1919-го в военных округах были сформированы управления запасных войск. В Поволжье в августе 1919 года была развёрнута запасная армия, отправившая в действующую армию 2 стрелковых и 2 кавалерийских дивизии, 26 стрелковых и 4 кавалерийских бригады, 4 стрелковых и 16 кавалерийских полков, 30 эскадронов, 20 артдивизионов, 17 батарей, свыше 200 маршевых батальонов, 12 пулемётных команд, авиаотряд, понтонный батальон. В среднем через запасную армию прошло 34 процента всех пополнений[32]. Помимо подготовки запасных частей эта армия занималась также подавлением беспорядков в тылу[33]. Запасные армии вскоре стали создаваться при фронтах (всего четыре). В июле 1920-го началось формирование запасных бригад. Белым до такой системности было очень далеко.

На протяжении 1918–1920 годов /15/ Красная армия постепенно крепла и усиливалась. В октябре 1918-го большевики могли выставить 30 пехотных дивизий, а в сентябре 1919-го — уже 62. В начале 1919 года имелось только 3 кавалерийских дивизии, а в конце 1920-го — уже 22. Весной 1919 года армия насчитывала порядка 440 000 штыков и сабель при 2000 орудий и 7200 пулемётах только в боевых частях[34], а общая численность превысила 1,5 млн человек. Тогда было достигнуто превосходство в силах над белыми, которое с каждым днём всё увеличивалось. К концу 1919 года РККА включала уже 17 армий. К осени 1920 года в ней было разработано 29 различных уставов, ещё 28 находились в работе.

При этом Троцкий отмечал, что

«создать крепкую армию нельзя с налёту. Затыкая и штопая дыры на фронте, делу не поможешь. Переброска отдельных коммунистов и коммунистических отрядов в наиболее опасные места может только на время улучшить положение. Спасение одно: преобразовать, реорганизовать, воспитать армию путём упорной, настойчивой работы, начиная с основной ячейки, с роты, и, поднимаясь выше через батальон, полк, дивизию; наладить правильное снабжение, правильное распределение коммунистических сил, правильные взаимоотношения командного состава и комиссаров, обеспечить строгую исполнительность и безусловную добросовестность в донесениях (выделено в документе. — А. Г.)»[35].

Таким образом, секрет успеха Троцкого заключался далеко не только в количестве штыков. Росло и качество армии, приобретшей обширный боевой опыт, крепла дисциплина. Бывший офицер Н.В. Воронович вспоминал о событиях 1920-го в районе Сочи:

«Впервые после 1918 года я увидел красноармейцев и был поражён их дисциплинированностью и военной выправкой, так резко отличавшей их от прежних разнузданных, необученных и наводивших страх даже на самих комиссаров, солдат красной гвардии.

Через некоторое время по приезде в Сочи я имел возможность ещё более убедиться в коренной реорганизации красной армии, которая нисколько не отличалась, а в некоторых отношениях была даже лучше организована, чем прежняя дореволюционная русская армия»[36].


И действительно, дореволюционные начала, особенно в дисциплине, активно насаждались в новой армии усилиями ветеранов Первой мировой, прежде всего из нижних чинов, не боявшихся, в отличие от бывших /16/ офицеров, обвинений в принадлежности к контрреволюционерам и потому не стеснявшихся в средствах. Ещё один бывший офицер, участник Белого движения П. Макушев, вспоминал о событиях 1920 года:

«Я узнал, что дисциплина в Красной армии строгая, и зуботычина, каковой наградил начдив Дыбенко писаря, который говорил с ним, имея папиросу в зубах, свидетельствовала, что личность совершенно на другом плане»[37].

Ему же принадлежит и другое интересное свидетельство:

«В первое время Майкоп отличался оживлённостью и новизною ощущений: всюду плакаты, воззвания и пр., много новых лиц, по преимуществу военных. По главной улице проходит конница, бригада в полном составе. «Куда деникинской коннице до этой…», — слышу сзади в толпе голос. Оборачиваюсь и… удивлению нет границ: в говорившем узнаю одного из помощников атамана М[айкопского] отдела. Потом его и всех оставшихся офицеров забрали и отвезли в концентрационный лагерь»[38].

К 1 января 1920 года РККА на фронте и в тылу насчитывала 3 млн человек[39]. К 1 октября того же года при общей численности в 5,498 млн человек на фронтах находилось 2,361 млн человек, 391 000 — в запасных армиях, 159 000 — в трудовых армиях и 2,587 млн — в военных округах[40]. На фронтах находились 85 стрелковых дивизий, 39 отдельных стрелковых бригад, 27 кавалерийских дивизий, 7 отдельных кавалерийских бригад, 294 лёгких артдивизиона, 85 гаубичных артдивизионов, 85 полевых тяжёлых артдивизионов (всего 4888 орудий разных систем)[41]. В 1918–1920 годах в Красную армию было призвано 6 707 588 человек[42].

Важным преимуществом РККА была её сравнительная социальная однородность (к концу Гражданской войны, на сентябрь 1922 года, там служило 18,8% рабочих, 68% крестьян, 13,2% прочих[43]), тогда как белые армии имели более пёстрый состав.

Большевики к осени 1919 года, несмотря на отсутствие поддержки казачества, почти полностью оказавшегося в антибольшевистском лагере, сумели создать у себя стратегическую конницу, сведённую первоначально в конный корпус, а затем и в Конную армию и ряд кавалерийских дивизий и бригад. К ноябрю 1919 года красная конница насчитывала в своих рядах уже 447 000 человек (в ноябре 1918-го — только 223 000)[44].

Мобилизованы были и командные кадры в лице десятков тысяч «классово чуждых» бывших офицеров. В ноябре 1918 года был издан приказ РВСР о призыве всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до 60 лет. По итогам этого приказа РККА получила порядка 50 000 военных специалистов. Общая численность военспецов была ещё выше (к концу 1920 года — до 75 000 человек[45]), но позднее стала сокращаться (в 1922-м уже только 21,5 тысячи человек[46]). Привлечение большевиками в армию многомиллионной крестьянской массы, квалифицированных командных кадров, представленных десятками тысяч бывших офицеров, а также десятков тысяч политработников-коммунистов, контролировавших военспецов, предопределило успех красных. В сочетании этих трёх составляющих была сила, а не слабость новой армии. Стоит отметить, что значительной части крестьянства Красная армия казалась своей, обеспечивающей защиту крестьянских интересов, особенно в связи с непосредственной угрозой прихода белых и возвращения помещиков[47]. Многие офицеры также служили в Красной армии идейно, уже по патриотическим соображениям борьбы с интервентами и врагами России[48]. В высокой идейности самих большевиков сомневаться не приходится. В итоге крестьянство обеспечило армии массовость, офицерство — военный профессионализм, а большевики — решительность, революционный дух и политический контроль.

Особую роль в деле создания Красной армии сыграли сотни бывших офицеров Генерального штаба, служивших красным не за страх, а за совесть. По свидетельству главкома И.И. Вацетиса,

«среди лиц генерального штаба, особенно занимающих высшие ответственные посты, чувствуется большая усталость, нервная издёрганность и упадок энергии. На них смотрят как на необходимое зло, которое временно необходимо использовать, а потом выбросить за борт, как выжатый лимон. Тем успехом, который нам удалось достичь при создании красной армии и привождении её на ратное поле мы обязаны почти исключительно тому, что мне удалось в сентябре 1918 года поставить в ряды действующей армии на ответственные штабные должности, а равно и на крупные командные посты, лиц с академическим образованием и бывших офицеров генерального штаба с большим научным и командным опытом старой армии. Без них, само собой разумеется, у нас не было бы никакой Красной армии и не было бы тех успехов, которых мы достигли. Это необходимо признать и это колоссальнейшая заслуга бывших офицеров генерального штаба…»[49].

С этой точкой зрения, делая поправку на самовосхваление Вацетиса, нельзя не согласиться.

Красные военачальники, в отличие от белых, не отвлекались на решение многочисленных вопросов, находившихся в компетенции местной гражданской администрации, а целиком сосредотачивали своё внимание на боевых операциях. Ещё одним важным преимуществом РККА была возможность выдвижения в её рядах на руководящие посты «народных полководцев» — способных военных руководителей, например, из числа бывших унтер-офицеров, что было практически невозможно в белом лагере. Эта категория командного состава была представлена такими фигурами, как В. И. Чапаев, С. М. Будённый, О.И. Городовиков, М.М. Лашевич и другие.

Но такой подход имел и свои минусы в виде невысокого образовательного ценза рекрутируемых командиров, хотя многие из них за годы Гражданской войны приобрели ценный практический опыт. К 1921 году 41,55 процента командиров всех уровней до командиров взводов включительно вовсе не имели военного образования или же имели образование в пределах учебной команды; 26,17 процента окончили командные курсы и школы; 24,99 процента были офицерами военного времени старой армии; 3,71 процента — кадровыми офицерами старой армии; 0,28 процента окончили старую академию Генштаба и 0,11 процента — академию Генштаба РККА[50]. Итак, массовая армия была создана большевиками при наличии в ней почти половины командиров без надлежащей подготовки: высококвалифицированные специалисты просто растворились в бескрайнем море комсостава, необходимого для такой армии. Справедливости ради, по тем же данным в высшем комсоставе бывшие офицеры составляли более 70 процентов общего числа командиров, в старшем комсоставе — около 58 процентов. Коммунисты в высшем комсоставе составляли 41,1 процента[51].

Красные умело распоряжались и пленными белыми офицерами. После пленения такие офицеры ставились на особый учёт (местный и центральный — в штабах округов и армий и во Всероссийском главном штабе соответственно), в обязательном порядке подвергались обработке на специальных ускоренных курсах политической подготовки (каждые курсы на 1000 человек) и призывались в армию, причём во избежание проблем служить должны были не на том фронте, где попали в плен. Например, перебежчики из Северо-Западной армии Юденича в декабре 1919 года отправлялись служить /17/ на Восточный фронт[52].

Вот что вспоминал ветеран армии А.И. Дутова полковник Н.Н. Лесевицкий, позднее попавший в РККА:

«Отношение было чисто братское… Я да и все мы должны были быть и были поражены и изумлены власть[ю] зверей и насильников, какими мы представляли себе большевиков, людей, которые наслаждаются видом крови и залили ею Россию; мы встретили великодушного противника, сразу забывшего все наши вины и давшего почти каждому из нас возможность работать. Арестованы и препровождены в центр были очень немногие из нас и то исключительно люди, так или иначе причастные к контрразведке…»[53]

Продуманностью отличались и другие меры в отношении пленных. Например, общее число бывших белых офицеров в одной части не должно было превышать 15 процентов наличного комсостава. Запрещалось назначать офицеров на службу в ту местность, где произошло пленение или добровольная сдача, предписывалось также избегать назначений по месту рождения или постоянного жительства[54]. Особо отмечалось, что недопустимо отступать от этого принципа в отношении казаков. В течение первого года службы бывшие белые офицеры не имели права пользоваться отпуском, но в остальном обладали теми же правами, что и прочие командиры. По истечении года службы, если не происходило каких-либо эксцессов, они снимались с особого учёта и далее уже могли продолжать служить на общих основаниях.

Похожих принципов большевики старались придерживаться и в отношении рядового состава: пленные и призывники не могли служить по месту пленения или призыва, в противном случае была велика вероятность дезертирства. Перешедшая на сторону красных летом 1919 года Башкирская бригада была с этой целью направлена под Петроград. Пленных оренбургских казаков направляли на юг России, на польский и врангелевский фронты. Существовали специальные распоряжения, регламентировавшие эту прописную истину, например, в отношении тех же пленных казаков. В августе 1919-го этим правилом руководствовались и местные органы военного управления, в частности на Восточном фронте. В одном из документов прямо говорилось:

«Окрвоенком[55] всех поступивших в его распоряжение пленных и перебежчиков направляет в ряды красной армии на любой из фронтов, за исключением того фронта, на котором совершено пленение или перебежка»[56].

Трудно даже описать, сколько проблем и неудач из-за несоблюдения этих принципов испытали белые, особенно в казачьих областях.

Важнейшим контролирующим органом была Высшая военная инспекция. К сожалению, её обширная и разнообразная деятельность, особенно в 1918–1919 годах, когда Красная армия только зарождалась, ещё не получила должной оценки исследователей. Между тем достаточно беглого знакомства с огромным по своему объёму архивным фондом инспекции в РГВА, чтобы понять, что её работа была колоссальной и затрагивала все стороны строительства РККА. Именно благодаря Высшей военной инспекции советское военно-политическое руководство своевременно получало информацию о различных проблемах и недостатках в самых разных отраслях военного дела и могло своевременно решать эти вопросы. Высокопрофессиональной работе инспекции способствовало привлечение к работе в ней опытных и квалифицированных специалистов Генерального штаба.

Военные операции Красной армии отличались системностью. Как отмечал главком Каменев,

«в войне современных больших армий для действительного разгрома противника нужна сумма непрерывных и планомерных побед на всём фронте борьбы, последовательно дополняющих одна другую и связанных между собою во времени… Наша 5-я армия была почти сведена на нет адмиралом Колчаком. Деникин произвёл чуть ли не разгром всего правого фланга Южного фронта. Врангель растрепал до последнего нашу 13-ю армию. И всё же победа осталась не за Колчаком, не за Деникиным и не за Врангелем. Победила та сторона, которой удалось суммировать свои удары, нанося таковые непрерывно и тем самым не позволив противнику залечить свои раны»[57].

Нужно также учитывать, что блокада Советской России и успехи Деникина и Колчака в 1919 году привели к ухудшению продовольственного положения красных и, наоборот, к улучшениям у белых. Отступление вело к потерям не только продовольствия, но и людских ресурсов, промышленности, вооружения и военной техники. Не случайно в ходе наступления силы и средства армий Деникина, несмотря на тяжёлые бои, постоянно возрастали. Тем не менее сжатая до предела советская пружина сумела распрямиться и нанести мощный удар по своим противникам. Стоило начаться отступлению, как деникинская армия и её ресурсы стали неумолимо таять. Горячий противник большевиков фон Лампе записал в дневнике осенью 1919 года о стратегии красных и белых:

«У них я всё же вижу план — отход в центре и давление на фланги, а у нас решительно ничего — рви вперёд и уверяй всех, что Красная армия, дающая контрудары в штыки, развалилась»[58].

К сожалению для белых, Лампе был прав: авантюристическая стратегия не могла привести к успеху, а одних чудес храбрости было недостаточно.

Наконец, именно Красная армия и стоявшие за ней большевики выступили собирателями земель бывшей Российской империи. Не случайно один из военспецов после разгрома Деникина в кругу бывших офицеров, в том числе недавних белогвардейцев, заявлял:

«Нет, не деникинцы соберут русскую землю… мы соберём… Увидите, скоро пойдём за Грузией и Арменией»[59].

И действительно, скоро пошли…
Обеспечение войск

Важнейшим преимуществом Советской России была её опора на промышленно и культурно развитый, густонаселённый центр страны. За спиной у белых была слаборазвитая сеть железных дорог (особенно на севере и востоке), упиравшаяся в море. В центре было не просто больше людей — центр обладал и значительным превосходством над окраинами в квалифицированных кадрах, в том числе военных. К тому же большевики получили в своё распоряжение фактически все органы высшего управления старой армии, что сразу позволило им опереться на готовый аппарат. Также под их контролем оказалась и прифронтовая полоса, по крайней мере, Северного и Западного фронтов Первой мировой с сосредоточенными там военными запасами. Подконтрольная большевикам территория центра обладала густой сетью железных дорог, тогда как, например, Колчак опирался на единственную Транссибирскую магистраль, антибольшевистские силы на Севере России /18/ также были вынуждены опираться на единственную ветку. Наличие развитой дорожной сети, важное в условиях манёвренной войны, позволяло большевикам действовать по внутренним операционным направлениям, осуществляя переброску сил и запасов на угрожаемые участки. Достаточно отметить, что через боевую работу на нескольких фронтах прошли 71,5 процента дивизий РККА[60]. Однако недостатком центра было отсутствие топлива и сырья для промышленности, тогда как этими ресурсами как раз были богаты контролировавшиеся антибольшевистскими силами окраины.

При таких условиях вопрос снабжения РККА всем необходимым, включая продовольствие, фураж, топливо, оружие, боеприпасы, обмундирование, конский состав, технические средства, приобрёл определяющее значение для исхода всей войны. Большевистские вожди прекрасно это понимали и действовали соответственно значимости вопроса. Прежде всего в промышленности и снабжении был взят курс на централизацию производства и распределения, широкое применение чрезвычайных мер политики «военного коммунизма». Плановое снабжение РККА продовольствием осуществлялось за счёт продразвёрстки, под которую в 1918-м подпадали хлеб и зерновой фураж, а в 1919–1920 годах — все продукты сельского хозяйства при условии запрета торговли[61]. В 1918-м большевиками был проведён целый комплекс важнейших мероприятий: осуществлена национализация и мобилизация военной и других отраслей промышленности, централизовано управление ею, взяты на учёт квалифицированные рабочие кадры, проведена в жизнь милитаризация труда (перевод рабочих и служащих на положение мобилизованных с прикреплением к предприятиям, самовольное оставление которых приравнивалось к дезертирству). На советской территории к сентябрю 1919 года действовало 59 военных заводов, 330 предприятий обеспечивали интендантское снабжение армии. К маю 1920-го красноармейским пайком обеспечивались 226 000 рабочих.

Антибольшевистские силы в своём распоряжении военных заводов практически не имели, рассчитывая на поставки союзников и трофеи. В Сибири военной промышленности не было вообще. Когда красные захватили Луганский патронный завод, казаки при отступлении сумели вывезти лишь 600 000 патронов и 200 000 рублей[62]. Ранее завод находился на территории независимой Украины и также был недоступен для белых. Пермский орудийный завод белые захватили лишь в конце 1918 года, но производительность его по сравнению с дореволюционным периодом резко упала. Немногочисленные имевшиеся в распоряжении белых предприятия работали из рук вон плохо, а ресурсы использовались нерационально.

Такой подход усугубляли внутренние разногласия, раздиравшие антибольшевистский лагерь. Наиболее вопиющий пример — события лета-осени 1918-го в Поволжье, когда правительство Комуча из-за конфронтации с Временным Сибирским правительством предпочло все военные заводы и склады оставить красным, чем эвакуировать их на восток с перспективой отдать сибирякам. Красным тогда достались в Казани несколько тысяч пудов пороха и около сотни полевых орудий; в Симбирске — оборудование двух патронных заводов с запасом металла и полуфабрикатов на 100 млн патронов; в Иващенково — завод взрывчатых веществ, капсюльный завод, артиллерийские склады, запасы взрывчатых веществ на 2 млн снарядов, миллионы пустых и готовых снарядов, взрывателей, втулок и трубок; в Самаре — большой трубочный завод с запасом латуни на 700 тысяч пудов, пороховой завод и т. д.[63] При отступлении от Орска, в районе которого заканчивалась железнодорожная линия, весной 1919 года белые не смогли эвакуировать и бросили около 90 000 снарядов — фактически все запасы Отдельной Оренбургской армии[64]. Красные, впрочем, также не смогли воспользоваться этими трофеями в полном объёме и были вынуждены половину /19/ уничтожить.

Данные о производстве оружия и боеприпасов на советской территории в 1919 году таковы: было выпущено 460 055 винтовок, 77 560 револьверов, свыше 340 млн винтовочных патронов, 6256 пулемётов, 22 229 шашек, 152 трёхдюймовых орудия, 83 трёхдюймовых орудия других типов (зенитные, горные, короткие), 24 42-линейных скорострельных пушки, 78 48-линейных гаубиц, 29 6-дюймовых крепостных гаубиц, около 185 000 снарядов, 258 аэропланов (ещё 50 отремонтировано). Эти цифры свидетельствуют об огромном потенциале советского военно-промышленного комплекса в это время. В 1920-м было выпущено 426 994 винтовки (около 300 000 отремонтировано), 38 252 револьвера, свыше 411 млн винтовочных патронов, 4459 пулемётов, 230 трёхдюймовых орудий, 58 трёхдюймовых орудий других типов, 12 42-линейных скорострельных пушек, 20 48-линейных гаубиц, 35 6-дюймовых крепостных гаубиц, 1,8 млн снарядов[65].

Всё это производилось в условиях продовольственного, топливного и транспортного кризиса, нехватки сырья (латуни, свинца и т. д.), инструментов, квалифицированных рабочих, при колоссальной изношенности оборудования за время двух войн. По официальным данным, выпуск винтовок на Тульском и Ижевском заводах в 1919-м составил 39 процентов выпуска 1916 года (пик военного производства в дореволюционной России), в 1920-м этот показатель снизился до 36 процентов[66]. По производству пулемётов Тульский завод, бывший монополистом, в 1919-м давал 57 процентов объёма 1916 года, а в 1920-м — 41,3 процента. Намного хуже обстояло дело с выпуском револьверов — 27 процентов и 21,3 процента уровня 1916-го по 1919 и 1920 годам соответственно[67]. По производству винтовочных патронов Тула в 1919 году вышла на 81,6 процента выпуска 1916-го, в 1920-м выпуск составил 78,4 процента. Симбирский завод в 1919 году давал 15 процентов выпуска 1916 года, а в 1920-м — 20 процентов. Луганский завод, неоднократно переходивший из рук в руки, в 1920-м дал лишь 8 процентов производства 1916 года[68].

В условиях нехватки оружия и боеприпасов большевики пошли на беспрецедентные меры регламентации. К примеру, в феврале 1919 года Архангельский губвоенкомат требовал от Онежского уездного комиссариата сдать излишки оружия, револьверы могли быть оставлены только членам коллегий военных комиссаров, а членам партии разрешалось иметь по одной винтовке и револьверу. Лучшее отдавали РККА. Необходимые для унифицированного вооружения массовой армии трёхлинейки подлежали сдаче и замене иностранными винтовками[69].

Несмотря на более низкую плотность огня в Гражданскую войну в сравнении с Первой мировой, не следует забывать, что расход боеприпасов в огромной РККА всё равно был весьма значителен. Для одной только 6-й армии, оборонявшей советский Север, весной 1919 года ежемесячно требовалось 10 000 трёхдюймовых снарядов двух видов[70]. При этом боевые действия на Севере не отличались особой интенсивностью. Только с июля по ноябрь 1919-го РККА израсходовала 197,7 млн русских патронов, 20,9 млн японских патронов, 1,5 млн трёхдюймовых снарядов, 0,2 млн снарядов других калибров[71].

На начало 1919-го дивизии РККА, по сведениям Полевого штаба РВСР, были обеспечены артиллерией лишь на 40 процентов[72]. К 1 мая 1919 года обеспеченность пулемётами составляла 50 процентов штатной[73]. В 1920-м в среднем на стрелковую дивизию РККА приходилось до 150 пулемётов и до 28 орудий, или 37,5 пулемёта и 7 орудий на тысячу штыков.

В мае 1920 года РВСР считал, что для минимального обеспечения безопасности страны ежемесячный объём производства должен составлять 50 млн патронов и 50 000 винтовок[74]. Этого уровня тогда достичь не удалось, но большевики настойчиво пытались преодолеть патронный кризис. Во второй половине 1920-го, например, было запущено производство патронов на новом Подольском заводе. Нехватка свинца для пуль привела к организации производства пуль из томпака, для чего были выработаны соответствующие чертежи, проведены обширные опыты и новая разработка запущена в массовое производство. Наконец, ближе к концу Гражданской войны, было обращено внимание на необходимость экстренного оздоровления военной промышленности, грозившей при сохранении форсированного производства полностью остановиться, путём снижения объёмов производства и повышения качества продукции.

Тем не менее у советской военной промышленности были впечатляющие достижения. До конца 1919 года в Советской России было выпущено 33 бронеавтомобиля «Остин»[75]. К концу ноября 1920 года успешно прошёл испытания и был запущен в серийное производство первый советский танк, изготовленный по образцу захваченных летом 1919 года у белых двух малых французских танков «Рено». Двигатели для танков изготавливались на заводе АМО, броневые корпуса — на Ижорском заводе, разработка шасси и сборка осуществлялись в Сормово, орудия поставлялись с Путиловского завода. Планировалось выпускать по четыре танка в месяц, а всего Совет военной промышленности заказал 15 штук, производство которых завершилось к концу июня 1921 года[76]. Впрочем, эти танки в Гражданской войне участия уже не приняли. К началу 1922 года РККА имела уже 79 танков, в основном трофейных, 141 бронепаровоз, 321 бронеплощадку (т. е. вагоны бронепоездов), 5 бронедрезин, 47 пушечных и 148 пулемётных бронемашин[77]. Правда, для трофейных танков не хватало запчастей, многие бронепаровозы и бронеплощадки были нетиповыми, что осложняло их эксплуатацию, а ряд бронеавтомобилей имел кустарную бронировку или уже выслужил свой срок.

Наконец, в 1918–1920 годах было построено не менее 558 аэропланов, а несколько сотен старых машин прошли капитальный ремонт[78]. Это количество произведённых аэропланов соответствовало 17 процентам производства 1917 года, но нельзя не признать такие результаты в обстановке разрухи весьма впечатляющими. /20/ Белые же так и не наладили своего производства аэропланов, хотя на юге России были заводы этого профиля, и зависели от поставок союзников[79]. Немалые достижения имелись у красных и в других областях. Так, например, в 1919 году в Советской России было отремонтировано 3387 паровозов, в 1920 году — уже свыше 8000[80].

Красное командование проявляло заботу о нуждах простых красноармейцев. Например, Троцкий осенью 1919 года писал в ЦК о необходимости тёплой одежды для армии, так как «нельзя требовать от человеческого организма больше, чем он может вынести»[81]. При этом вопрос обеспечения армии обмундированием в 1918–1919 годах по объективным причинам стоял наиболее остро. Запасов старой армии, очевидно, было недостаточно, чтобы обеспечить многомиллионную РККА, а богатая хлопком Средняя Азия была отрезана от советского центра вплоть до осени 1919 года (за исключением месячного промежутка в марте-апреле 1919-го, когда в красный центр было отправлено несколько десятков поездов с хлопком[82]). Текстильная промышленность Советской России по причине отсутствия сырья практически остановилась. Не случайно в документах белых этого периода так часто встречаются упоминания о взятии в плен совершенно оборванных и плохо одетых красноармейцев. Белые же, не имея собственной текстильной промышленности, целиком опирались на поставки союзников.

Тем не менее за вторую половину 1919 года РККА получила 1,5 млн шинелей, 0,7 млн гимнастёрок, 0,6 млн шаровар, 3,8 млн нательных рубах, 0,7 млн кальсон, 1,8 млн пар обуви[83]. После возобновления связи с Туркестаном текстильное производство заработало с невиданным размахом. Только в 1920-м были выполнены заказы на поставку в РККА более 3,5 млн шинелей, 5,8 млн пар обуви, более 2,9 млн летних гимнастёрок и 2,7 млн летних шаровар, около 11,7 млн нательных рубах и 10,7 млн кальсон, 1 млн папах, 1 млн ватных телогреек, 1 млн портянок, 0,8 млн фуражек, 0,7 млн ватных шаровар и т. д.[84] Ежемесячно в 1920 году производилось 5000 сёдел для красной кавалерии[85]. При этом намеченные объёмы заказов в большинстве случаев не были выполнены даже наполовину, и Красная армия всё ещё не была в достаточной степени обеспечена обмундированием. Большевики централизовали даже такую отрасль, как производство лаптей для армии, создав Чрезвычайную комиссию по снабжению войск лаптями (Чекволап).

Не будем забывать и о том, что красным достались богатые запасы со складов старой русской армии. Например, лишь на Северном и Западном фронтах, всецело контролировавшихся большевиками, при демобилизации армии насчитывалось 4806 орудий, 945 858 винтовок, 505,5 млн патронов, 9,2 млн снарядов. Всего же на фронтах при демобилизации армии, по неполным данным, имелось, 11 964 орудия, 2 508 123 винтовки, свыше 1,2 млрд патронов и свыше 28 млн снарядов[86]. Разумеется, довольно проблематично установить, как распределились эти колоссальные запасы во время Гражданской войны. Только по данным на апрель–май 1918 года, на складах Советской России имелось 896 исправных трёхдюймовых орудий, 4902 пулемёта, 1 249 170 винтовок, 687 млн патронов, 3,5 млн гранат для трёхдюймовых орудий и т. д. Кроме того, имелось свыше 300 исправных артиллерийских орудий других систем, включая тяжёлую артиллерию[87]. Снарядного кризиса РККА не знала благодаря запасам Первой мировой[88], но большевикам предстояло в сжатые сроки решить проблему обеспечения массовой армии винтовками и патронами. Исходных запасов оказалось достаточно, чтобы опереться на них в первой половине войны и успеть, несмотря на разруху и хаос, в 1919 году наладить полномасштабное промышленное производство, сопоставимое с дореволюционным. Запасы различных полуфабрикатов, пороха, селитры и других материалов со времён мировой войны продолжали питать советскую военную промышленность и в дальнейшем[89].

Отдельную проблему составляло обеспечение армии конским составом, особенно если учесть ту огромную роль, которую конница играла в манёвренной Гражданской войне. /21/ Здесь долгое время преимущество оставалось за белыми, которые обладали мощной казачьей конницей и контролировали каза чьи районы с большим поголовьем лошадей. Между тем конские запасы были истощены ещё в годы Первой мировой, когда было мобилизовано 1,5 млн лошадей у населения (30% конского запаса, годного для армии), а возвращено не более 10 процентов. Тем не менее в сентябре 1918-го красные провели первую конскую мобилизацию, а к 1 апреля 1919 года набрали уже 281 000 голов. Чтобы окончательно не подорвать сельское хозяйство, истощённое продразвёрсткой, в 1919-м начались закупки лошадей. К сентябрю 1920 года армия получила более полумиллиона голов, что покрывало её потребности на 50 процентов. В общей сложности большевики смогли мобилизовать для нужд армии четверть всего поголовья лошадей, имевшегося на подконтрольной им территории[90]. На фоне массы прочих проблем, которые им приходилось решать, — результат весьма впечатляющий. В итоге была создана мощная стратегическая красная конница, которая уже в 1919 году с успехом действовала против белых.

Подготовка кадров

И здесь мы встречаем прежде немыслимые масштабы в самые сжатые сроки! К лету 1919 года для подготовки командных кадров РККА в Советской России были открыты пехотные курсы в Москве, Петрограде, почти во всех губернских и просто крупных городах. Возникли пулемётные курсы в Москве, Ораниенбауме, Пензе, Саратове; кавалерийские — в Петрограде, Твери, Орле, Тамбове, Борисоглебске; артиллерийские — в Москве, Петрограде, Саратове; инженерные — в Петрограде, Орле, Самаре, Казани; электротехнические — в Сергиевом Посаде; газотехнические — в Москве; железнодорожные — в Торжке; военно-топографические и гимнастическо-фехтовальные — в Петрограде; авиашколы — в Москве и Егорьевске, броневая школа — в Москве и т. д. Планировалось открытие военно-хозяйственных курсов. Сроки обучения на пехотных, пулемётных и кавалерийских курсах составляли по четыре месяца на подготовительном и специальном отделениях[91]. Очевидно, здесь сказалось наличие в крупных городах сети военных училищ дореволюционной России, однако сводить все достижения в деле подготовки кадров только к этому преимуществу было бы неверно.

Поскольку офицеры военного времени и красные командиры (краскомы), в отличие от старых кадровых офицеров, плохо подходили для занятия высших должностей, нужно было срочно повысить их квалификацию. Для этого с середины 1918 года создавались высшие школы — высшая стрелковая, артиллерийская, кавалерийская, электротехническая, военно-химическая, автомобильно-броневая, военная финансово-хозяйственная, высшая школа дислокации, штабной службы, военной маскировки.

Когда стало ясно, что остро не хватает специалистов Генерального штаба, буквально за два месяца в Москве с нуля была создана и уже в конце 1918 года начала функционировать академия Генштаба РККА с блестящим преподавательским составом. Однако срок обучения в ней был слишком велик для удовлетворения текущих потребностей быстрорастущей армии. В результате была открыта высшая советская школа штабной службы, в которой по программе ускоренной подготовки обучали специалистов для занятия младших должностей Генштаба и выполнения простейшей технической работы. В школу штабной службы командировались бывшие офицеры и выпускники командных курсов, которые не менее шести месяцев прослужили в РККА и обладали боевым стажем. Предполагалось открыть такие школы при каждом из фронтовых штабов, но полностью реализовать столь грандиозный проект не удалось.

В годы Гражданской войны помимо академии Генштаба также открылись артиллерийская, военно-инженерная и военно-хозяйственная академии, военно-педагогический институт. Сроки обучения в этих вузах исчислялись не месяцами, а годами. Слушатели получали солидную подготовку.

17 июня 1919 года Троцкий издал приказ о создании при каждой армии Южного фронта собственных курсов подготовки комсостава[92]. Были созданы и другие военно-учебные заведения, подчас экзотического и узкоспециального характера. Например, в Кусково открылись курсы подготовки командиров полков, рассчитанные на 100 слушателей[93].

Масштабы работы по подготовке командных кадров не могут не впечатлять. К примеру, в декабре 1919-го на одних только Петроградских курсах комсостава обучалось ни много ни мало 8000 человек. В связи с угрозой войны с Финляндией Троцкий росчерком пера распорядился увеличить число курсантов при содействии петроградской коммуны ещё на 2000 человек[94]. Революционеры работали в революционных масштабах! Если бы у Деникина осенью 1919 года существовал не задействованный резерв из 10 000 подготовленных бойцов, какой имел Троцкий на одних только петроградских курсах, он бы имел все шансы взять Москву.

Весной 1918-го красные имели лишь 10 курсов подготовки комсостава, в сентябре — уже 34, в феврале 1919-го — 63, в сентябре — 109, в августе 1920-го — 117[95]. Красных курсантов на 1 августа 1920 года было 43 000 человек, курс обучения составлял шесть месяцев. Ранее было выпущено 28 000 человек со званием красного командира. Всего же численность комсостава РККА достигла 85 000 человек. Таким образом, в Советской России подготовка и переподготовка командных кадров приобрели массовый характер. Красные курсанты были настоящей опорой большевиков и могли решать сложные задачи на угрожаемых участках фронта. Аналогичной разветвлённой системы военно-учебных заведений у белых создано не было.

Не забывали и о рядовых бойцах. Их подготовка с 1918 года велась через Всевобуч (Всеобщее военное обучение). За короткое время во всех рабочих центрах появились отделы обучения и формирования. По замыслу Троцкого, Всевобуч должен был создать крупные войсковые единицы до армий включительно. Первоначальный план, принятый в сентябре 1919 года, предусматривал формирование 131 рабочей /22/ резервной дивизии[96], однако он был неосуществим. К маю 1919-го в распоряжении начальника Всевобуча имелось 24 000 бывших офицеров и унтер-офицеров, которые и осуществляли подготовку бойцов[97]. Курс обучения был 8-недельным и включал 96 часов занятий без отрыва от производства для подготовки одиночного бойца. Продолжением курса была программа дополнительных учебных сборов на 28 дней, в ходе которой велось обучение уже в составе частей — рот и батальонов. К сентябрю 1920 года 96-часовой курс прошло до 500 000 граждан[98]. В рамках Всевобуча осуществлялась и допризывная подготовка в трудовых школах, которую прошло 60 000 человек, или 10 процентов всех взятых на учёт.
Пропаганда

Советская пропаганда периода Гражданской войны традиционно и вполне заслуженно получает самую высокую оценку исследователей. Проведём сравнение. Легендарный плакат Д. С. Моора с мобилизующим призывом «Ты записался добровольцем?», выпущенный в 1920 году тиражом 50 000 экземпляров, и его белогвардейский аналог, интеллигентски вопрошающий «Отчего вы не в армии?». Разумеется, идея плаката не нова, однако художественное воплощение совершенно различно. И здесь белые однозначно проигрывали. Скорее всего, белогвардейский вариант плаката вызывал лишь усмешку и цели не достигал.

В декабре 1919 года совокупный тираж главных советских газет «Бедноты», «Правды» и «Известий ВЦИК» превышал 1 млн экземпляров в день[99]. Во второй половине 1919-го в РККА ежедневно отправлялось 520 674 экземпляра центральных газет (около половины общего тиража), а всего с марта 1919 по февраль 1920 года совокупный тираж газет для РККА составил 142 515 460 экземпляров[100]. Помимо этого выпускались армейские газеты, тираж которых достигал 250 000 экземпляров в сутки. А тиражи сибирской белогвардейской прессы даже в лучшие времена не превышали 10 000 экземпляров в сутки для самых крупных газет[101]. Неудивительно, что, по словам пленных с Северного антибольшевистского фронта, советские газеты поступали в войска белых быстрее, чем их собственные[102]. При низком уровне политической сознательности населения интенсивная обработка бойцов напрямую вела к разложению антибольшевистских сил (не стоит забывать и о нелегальной пропаганде в белых войсках), и поднимала боевой дух красноармейцев.

Несмотря на все трудности, в Советской России в 1919 году было выпущено 68,2 млн экземпляров книг и брошюр, а в 1920 году — 47,5 млн: начал сказываться бумажный голод. В 1918-м в РККА было создано 3033 стационарных библиотеки, в 1919-м — работало уже 7500 и 2400 передвижных, услугами которых пользовались не только красноармейцы, но и местное население. В политуправлении РВСР считали, что

«прошедший через Красную армию неграмотный и полуграмотный крестьянин и рабочий должен возвратиться домой грамотным, и он никогда не забудет, что рабоче-крестьянская власть снабдила его самым мощным оружием защиты его собственных интересов — просвещением»[103].

К 1 октября 1919 года большевики открыли 3800 красноармейских школ грамоты, в 1920 году их количество достигло 5950. К лету 1920-го действовало свыше 1000 красноармейских театров. Со свойственным большевикам размахом велась устная пропаганда в войсках, чего не было заметно в антибольшевистском лагере. Лозунги большевиков были понятны и привлекательны для широких масс. Белые же фактически не увязывали свои действия с политической борьбой.

К концу 1920 года партийно-комсомольская прослойка в РККА составляла около 7 процентов, коммунисты составляли 20 процентов командного состава РККА[104]. К августу 1920-го в армии было свыше 278 000 членов партии. За время Гражданской войны на фронте погибло более 50 000 большевиков[105]. К сожалению, точная статистика неизвестна, но можно подсчитать, что за годы Гражданской войны погиб примерно каждый пятый находившийся на фронте большевик.

Политический аппарат пронизывал РККА сверху донизу и сыграл важнейшую роль в победе большевиков. Военспец, бывший генерал В.К. Гондель, задававшийся вопросом, нужны ли были комиссары в Красной армии, если от них было столько проблем в военном управлении, пришёл к интересному выводу, что без этого института строительство армии было бы невозможно, так как красноармейская масса, развращённая революционными событиями, просто не приняла бы военспецов:

«Естественно, что рабочие, крестьяне и солдаты должны были недоумевать, когда увидели, что те, к беспощадной борьбе с которыми их звали ещё вчера, являлись сегодня руководителями военного дела в Красной армии и только присутствие рядом с этими врагами представителей Рабоче-Крестьянского /23/ правительства и господствующей политической партии могло рассеять это недоумение в силу врождённой привычки русского народа без всякой критики подчиняться признаваемой им власти. Как трудна была задача военных комиссаров: они должны были поддерживать авторитет тех, которым не доверяли, к которым относились с подозрением, над которыми были поставлены для явного и тайного контроля. Для этого требовался недюж[ин]ный ум, выдающаяся тактичность, выдержка и чутьё, и на почве непонимания и недомыслия вначале создавались эксцессы, вредные для строительства Красной армии»[106].

Таким образом, Красная армия была превращена большевиками в эффективное средство широкого распространения своих идей в народных массах, а распространение в ней школ грамоты и библиотек делало её привлекательной для наиболее активной части населения, стремившейся к получению хотя бы начального образования и повышению своего общественного статуса.

Отношение населения к Красной армии стало ещё одним важным фактором победы большевиков. Конечно, основная масса была иждивенчески настроена по отношению к любой власти и индифферентна ко всему происходящему, однако на некоторую часть повлияли демагогические, но привлекательные лозунги коммунистов. Повышению боевого духа способствовали успехи красных и неудачи белых. Как источник сведений о настроениях красноармейцев большой интерес представляют сводки военной цензуры, занимавшейся проверкой корреспонденции с фронта и на фронт. В красноармейской среде бытовали самые разнообразные и даже взаимоисключающие точки зрения, которые и отражала эта переписка. Тем не менее во многих письмах домой весной 1919 года бойцы выражали готовность сражаться за победу революции и за Советскую Россию, за свободу всего пролетариата, против мирового капитала. В одном из писем были такие слова: «Не сложим оружия, пока не срубим голову всемирному капитализму»[107]. Подобные лозунги были понятны красноармейской массе. В некоторых частях, однако, имели место и антисоветские настроения. Подавленное настроение чаще всего возникало вследствие усталости, голода, убавки жалования, прекращения отпусков. Интересно, что не все красноармейцы были готовы к вводимой большевиками суровой дисциплине. Не случайно, например, в одном из писем цензором была выделена такая фраза:

«Настроение в войсках, особенно в пехоте, неважное, боятся открыто высказаться, но все против Советской власти. Вводится почти старая дисциплина»[108].

Свою роль в переломе настроений в пользу красных сыграло хаотическое состояние белого тыла, население которого жаждало порядка. В то же время при безразличном отношении населения жёсткие меры большевиков позволяли им поставить безразличных в свою армию и давали неоспоримое преимущество.

Среди косвенной пропаганды, поднимавшей боевой дух, можно отметить и наградную политику красных, также отличавшуюся размахом. К осени 1920 года в РККА было 1866 награждённых орденом Красного Знамени, а почётным революционным Красным знаменем или орденом Красного Знамени на знамя были отмечены 92 воинских части[109].
Репрессии

Строгая дисциплина была одним из принципов построения Красной армии, но, разумеется, этот принцип был проведён в жизнь далеко не сразу. Тем не менее с того момента, как заработал механизм всеобщих мобилизаций, примерно с осени 1918 года, можно говорить о существенном ужесточении дисциплины в РККА. Без мощного и эффективного карательного аппарата большевики просто не смогли бы поставить под знамёна миллионы крестьян, развращённых событиями 1917-го, и успешно проводить массовые мобилизации. Разумеется, насилие было не единственным, но одним из значимых факторов успеха большевистской /24/ мобилизации.

Репрессии в Советской России и в Красной армии отличались широким размахом, однако влияние этого фактора неоднозначно. Немалый процент репрессий носил необоснованный характер, вызывал пассивность и страх командного состава, выводил из активной работы ценных специалистов. В то же время репрессии имели громадное воспитательное и мобилизующее значение, повышали дисциплину и служили средством устрашения нелояльных элементов.

В секретной «Инструкции ответственным работникам 14-й армии», подписанной Троцким 9 августа 1919 года, говорилось о принципах карательной политики:

«Все руководящие учреждения армии — Реввоенсовет, Политотдел, Особый отдел, Ревтрибунал должны твёрдо установить и провести в жизнь то правило, что ни одно преступление в армии не остаётся не наказанным. Разумеется, кара должна быть строго сообразована с действительным характером преступления или проступка. Приговоры должны быть таковы, чтобы каждый красноармеец, читая о них в своей газете, ясно понимал их справедливость и необходимость для поддержания боеспособности армии. Наказания должны следовать как можно скорее за преступлением»[110].

Важным психологическим фактором были неотвратимость и публичность наказания, тогда как в белом лагере этот вопрос находился в хаотическом состоянии.

Конечно, приобретшее массовый характер и колоссальные масштабы дезертирство (с учётом того, что всего задержано было 2,6 млн дезертиров[111], их общее количество должно было быть ещё выше) не было искоренено до конца, однако уже к лету 1919-го удалось добиться значительных успехов. Немаловажно, что дезертирство красноармейцев совсем не обязательно вызывалось нежеланием служить в Красной армии: были у него и объективные причины. Например, голод. Положение голодавших красноармейцев было трагическим и безвыходным. В письмах с фронта домой упоминалось о расстрелах за воровство продуктов питания (например, картофеля) у гражданского населения[112]. Создавался своего рода замкнутый круг: за воровство продуктов расстреливали, но продовольствием не всегда обеспечивали. В целях выживания некоторые красноармейцы меняли на еду казённое обмундирование, а кто-то занимался попрошайничеством.

Борьба с дезертирством была централизована и сосредоточена с 25 декабря 1918 года в Центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством из представителей военного ведомства, партии и НКВД. Местные органы были представлены соответствующими губернскими комиссиями. Только при облавах на дезертиров в 1919–1920 годах было задержано 837 000 человек. В результате амнистий и разъяснительной работы с середины 1919 по середину 1920 года добровольно явились более 1,5 млн дезертиров. Однако применялись и крайние меры. О расстрелах дезертиров прямо на железнодорожных станциях писали красноармейцы домой с фронта[113].

Жёсткие дисциплинарные меры были нормой в повседневной жизни Красной армии. Во многих случаях только суровыми мерами можно было добиться выполнения приказов, тем более что солдатская масса и даже часть офицерства подверглась разложению ещё в 1917 году и прежние принципы управления, распространённые у белых, практически не работали. Например, командующий 8-й армией В. В. Любимов летом 1919 года у командира вновь присланной дивизии интересовался в первую очередь тем, сформированы ли в его дивизии заградотряды и ревтрибунал[114]. Эти меры считались необходимым условием успешной боевой работы соединения.

В укреплении дисциплины нуждалась не только рядовая масса, но и комсостав и даже комиссары. Вождь Красной армии Троцкий в этом отношении был готов идти до конца, вплоть до расстрелов партийных работников. Именно по его распоряжению был назначен трибунал, приговоривший к расстрелу командира 2-го Петроградского полка Гнеушева, комиссара полка Пантелеева и каждого десятого красноармейца, которые с частью полка бросили позиции и бежали на пароходе из-под Казани летом 1918 года[115]. Этот случай вызвал дискуссию в партии о допустимости расстрелов партработников и волну критики в адрес Троцкого. Однако, думается, такие шаги вели к укреплению дисциплины, в том числе среди командиров и комиссаров.

Это резонансное дело даёт основания полагать, что расстрелы членов партии были всё же явлением исключительным и единичным. Ещё одним средством устрашения, фактически не нашедшим, однако, реального применения в Красной армии, стали распоряжения о взятии в заложники семей перебежчиков из числа военспецов[116]. Спустя несколько лет после Гражданской войны Троцкий комментировал смысл подобных суровых приказов (в первую очередь, приказов о расстрелах комиссаров):

«Это не был приказ о расстреле, это был тот обычный нажим, который тогда практиковался. У меня здесь есть десятки такого же рода телеграмм Владимира Ильича… Это была обычная в то время форма военного нажима»[117].

Итак, речь шла в первую очередь об угрозах.

Надёжным способом укрепления дисциплины считались массовые публичные расстрелы в армии. Приведём несколько примеров. В период с 13 по 16 февраля 1919 года Реввоентрибунал 5-й армии Восточного фронта рассматривал дело о происшествии в 4-м Пензенском стрелковом полку. Четыре взвода 5-й роты этого полка перешли на сторону колчаковцев, предварительно проведя с ними переговоры посредством переписки. Ещё одна рота не смогла перейти к белым. Кроме того, первый батальон полка самовольно оставил позиции, в результате чего противник прорвался на участке батальона. Реввоентрибуналом было вынесено постановление: полк расформировать, боеспособные взводы, роты и команды переподчинить; весь командный состав 9-й роты, готовившейся перейти к белым, до отделённых командиров включительно, арестовать и расстрелять через каждого пятого после установления наличия организации, поддерживавшей связь с белыми; красноармейцев 9-й роты расстрелять через каждого двадцатого, виновных в невыполнении /25/ приказов из первого батальона также расстрелять. Всего подлежало расстрелу 57 человек. Приговор должен был быть приведён в исполнение 16 февраля 1919 года на глазах всех подразделений полка[118]. Массовая казнь должна была произвести на красноармейцев самое серьёзное впечатление, отбив раз и навсегда стремление переходить к противнику. За невыполнение приказов военно-полевой суд 5-й армии 15–17 февраля 1919 года постановил расстрелять 15 человек в 1-м Пензенском стрелковом полку, сверх этого многие признанные виновными были приговорены к различным срокам тюремного заключения[119].

Широко известен расстрел большой группы красноармейцев и командиров Первой Конной армии, виновных в массовых еврейских погромах на Украине осенью 1920 года[120]. 9 октября 1920 года РВС этой армии издал приказ о расформировании полков, личным составом которых были совершены эти преступления. Арестам подверглось 387 человек, в основном из 6-й кавалерийской дивизии И. Р. Апанасенко. На открытых судебных заседаниях чрезвычайной выездной сессии ревтрибунала в Елисаветграде 21–23 октября 1920 года 141 погромщик, включая 19 представителей комсостава, был приговорён к расстрелу (впрочем, 31 человеку расстрел заменили заключением), прочих осудили на различные сроки лишения свободы. Сверх этого было расстреляно ещё 57 человек[121]. По предположениям некоторых исследователей, расстрельные приговоры по этому делу выносились и позднее, причём всего могло быть расстреляно до 400 бойцов и командиров[122]. Тем не менее для полного оздоровления Первой Конной этих мер оказалось недостаточно. Всего же в 1920 году по решениям военных трибуналов было расстреляно 6543 человека[123].
Почему не дошли до Ганга?
Но мы ещё дойдём до Ганга,
Но мы ещё умрём в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
Павел Коган

Несмотря на размах постановки военного строительства, несмотря на ошеломляющие победы, большевики всё же так и не смогли добиться успеха в практическом воплощении своих идей мировой революции. Подобные идеи были привлекательны при их обсуждении в ЦК, однако попытки реализации этих наполеоновских планов всё расставили по местам.

Прежде всего большевики столкнулись с активным нежеланием соседних государств, их населения, а тем более элит участвовать в мировой революции, с противодействием своим планам, всплеском национализма и патриотизма (например, в Польше и в странах Востока), со значительными различиями в местных условиях для осуществления революций (например, даже в соседних Персии и Турции[124], не говоря уже о различиях между странами Европы и Азии). Сотрудничавшие с большевиками представители других стран нередко вели двойную игру, выдавая себя за революционеров, но будучи на самом деле местными националистами, стремившимися решить собственные проблемы за счёт большевиков. Один только учёт местной специфики создавал множество проблем и требовал наличия соответствующих специалистов[125]. Координация столь масштабных действий и одновременное планирование революций сразу во многих странах оказались задачами, которые технически реализовать было невозможно. Для экспорта революции нужны были колоссальные ресурсы, которых большевики не имели.

При этом внутри Советской России к концу Гражданской войны было далеко не благополучно. Партию раздирали противоречия, а после первых неудач в Польше и Персии в 1920 году в партийном руководстве появилось разочарование в осуществимости планов мировой революции. Солдаты Красной армии, воевавшие уже по многу лет, сильнейшим образом устали от войны и были далеки от идей мирового переустройства, которые исповедовали большевистские вожди-доктринёры. Советская Россия оказалась истерзанной многолетним гражданским противостоянием, а впереди маячила угроза новой затяжной войны со всем миром, включая ведущие державы-победительницы в Первой мировой с /26/ их колоссальными ресурсами.

Помимо этого в 1921 году Советская Россия оказалась охвачена массовым голодом. Ширилось протестное движение крестьянства. Военная промышленность требовала срочного оздоровления путём сокращения объёмов производства и обновления материально-технической базы, при прежнем форсированном подходе она грозила полной остановкой. Для продолжения войны нужно было преодолевать разруху, транспортный и топливный кризис. Совокупность всех этих проблем оказалась в итоге непреодолимой, и большевики были вынуждены перейти к укреплению своего положения внутри страны, демобилизации многомиллионной армии и к постепенному свёртыванию авантюристического курса на экспорт революции посредством прямых военных вторжений.
Итого

Не нужно идеализировать РККА. Понятно, что при обрисованных выше масштабах и валовых показателях по всем вопросам неизбежны были и очень серьёзные упущения, к которым относится низкий уровень подготовки красных командиров, грубость и некомпетентность комиссаров, раздутость штабов, необоснованные и часто бессмысленные репрессии и жестокости, массовое и трудно преодолимое дезертирство, слабая подготовка бойцов, нехватка топлива, боеприпасов и стрелкового оружия для многомиллионной армии. Как отмечал Вацетис:

«Едва ли можно было требовать, чтобы РККА была в то время (конец 1918 года. — А. Г.) такой, какой рисуют её на юбилейных торжествах. Надо иметь в виду, что Красная Действующая армия строилась из колоссальной военной разрухи, при крупных спорах и расхождениях, которые к концу года (1918. — А. Г.) ещё не были изжиты»[126].

Тем не менее большевистское руководство не позволило этим упущениям перечеркнуть достижения.

И совершенно неверно утверждение белого автора, что якобы «все военные успехи красной армии можно приписать исключительно её численности»[127]. В это наивное объяснение очень хотелось верить ветеранам Белого движения, чтобы закрыть глаза на более глубокие и более серьёзные причины победы красных и собственных неудач. Достаточно отметить, что красные превосходили своих противников практически во всём: от численности армии и масштабов заготовок для неё до качества системы учёта военных специалистов, количества выпущенных листовок и числа расстрелянных врагов. Фатальные ошибки белых лишь усиливали этот разрыв. Неудивительно, что новая сила в итоге и одержала верх.

Большевики были фанатиками своего дела. Для достижения поставленной цели они не останавливались ни перед чем, включая самые жестокие меры. Фактически против белых ими была развёрнута тотальная война (отличительными чертами которой как раз и были системность, масштабность и централизация, указанные нами в качестве базовых принципов военной политики красных), тогда как антибольшевистскому лагерю, опиравшемуся на традиционализм и дореволюционные принципы администрирования, было нечего противопоставить красным. В этом отношении противоборствующие стороны были в совершенно неравных условиях. Это была борьба старой и новой системы ценностей, старого и нового миропонимания, многовековых традиций и условностей с молодой беспринципностью, жестокостью и решимостью. Некоторые противники большевиков смогли понять это. Как справедливо писал Генштаба генерал-майор Э.Г. фон Валь, «в борьбе на жизнь и смерть безнадёжно держаться за джентльменскую шпагу, когда кругом действуют дубинами»[128]. И не вина белых, что они не могли стать другими.

В качестве финального аккорда вполне подходят слова из дневника фон Лампе, датированные 19-20 апреля 1920 года (по старому стилю):

«Я когда-то собирался писать «Этапы разрухи». Тогда я думал, что последней главой будет «Добрармия», ну а теперь вижу, что это дольше и значительно сложнее. Меня очень интересует сущность Красной армии. Создана она была социалистическим бредом, но борьба с нами, ввод в неё настоящих /27/ офицеров и постепенное возвращение к дореволюционным порядкам, — это тоже глава в той же книге, о которой я мечтаю»[129]…

Опубликовано в журнале «Родина» 2011, №2. — С. 12-27.

==================================================================================

Примечания

1. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 9. Л. 130.

2. Подробнее см.: Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907–1917). М. 2003; Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917 г.). М. 2003.

3. Первое Советское правительство. Октябрь 1917 — июль 1918. М. 1991. С. 71.

4. Соломон Г. А. Среди красных вождей (лично пережитое и виденное на советской службе). Ленин и его семья (Ульяновы). М. 2007. С. 261–262.

5. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 128.

6. Каменев С. С. Записки о гражданской войне и военном строительстве. М. 1963. С.35.

7. РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 10.

8. М.В. Фрунзе. Воспоминания друзей и соратников. М. 1965. С. 74.

9. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 87.

10. .Там же. Л. 534.

11. Соглашение Центральной Советской власти с Башкирским правительством о Советской Автономной Башкирии в свете современных проблем российского федерализма. Уфа. 2004. С. 49–50.

12. Тоган З. В. Воспоминания. Борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за национальное существование и культуру. М. 1997. С. 251.

13. См., напр.: Директивы главного командования Красной армии (1917–1920). Сб. док. М. 1969. С. 466.

14. Троцкий Л. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 115.

15. Троцкий Л. Моя жизнь. М. 2001. С. 405.

16. Троцкий писал 16 октября 1919 года командующему 7-й армией Д. Н. Надёжному: «При таких условиях представляется безусловно необходимым организовать внутреннюю оборону Петрограда. Если вспомнить, что адмиралу Думбадзе (на самом деле адмиралу Ф. В. Дубасову. — А. Г.) понадобилась чуть ли не целая неделя, чтобы усмирить Москву в декабре 1905 года, хотя во всей Москве было едва ли более тысячи вооружённых революционеров, занявших ряд важных зданий, то совершенно очевидно, что несколько тысяч прорвавшихся белогвардейских войск будут совершенно загнаны, измотаны, затравлены и уничтожены в Петрограде при сколько-нибудь разумной организации внутренней обороны в течение одного-двух дней, а за это время успеют подойти достаточные подкрепления извне… Если бы белые прорвались в город, они бы здесь испарились и исчезли, как брызги воды на накалённой плите»//РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 446–447. Советский чиновник-невозвращенец Г. А. Соломон, резко критически настроенный в отношении Троцкого, подверг этот приказ устами Л.Б. Красина критике, как «верх растерянности и глупости». — Соломон Г. А. Указ. соч. С. 195. Думается, эта критика несостоятельна и основана на преувеличении сил и возможностей Северо-Западной армии Н. Н. Юденича, которая бы погибла в Петрограде в условиях тактики выжженной земли, предложенной Троцким.

17. Троцкий Л. Моя жизнь. С. 407.

18. Там же. С. 419.

19. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 446.

20. Например, основой формирования штаба Беломорского военного округа послужили кадры штаба Юго-Западного фронта старой армии (в Архангельск прибыли 57 человек во главе с бывшим вр.и.д. начальника штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта Н. Н. Петиным)//РГВА. Ф. 25863. Оп. 1. Д. 26. Л. 20. Штаб 1-й армии Северного фронта переформировывался в Самаре в штаб Приволжского военного округа//Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига. 1930. С. 245.

21. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 16.

22. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. М. 1925. С. 12, 16//РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 167.

23. Кляцкин С. М. На защите Октября. Организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской республике. М. 1965. С. 336.

24. Там же. С. 247.

25. Там же. С. 156–157.

26. Состояние Московского Военного Округа к 15 ноября 1918 г. Доклад Совету Рабочей и Крестьянской Обороны и Революционному Военному Совету Республики. М. 1918. С. 10.

27. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 5.

28. Там же.

29. Каменев С. С. Указ. соч. С. 73.

30. Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб. 1992. С. 77.

31. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Военная история Гражданской войны в России 1918–1920 годов. М. 2004. С. 79.

32. Каменев С. С. Указ. соч. С. 73.

33. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 559.

34. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 79.

35. РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 83. Л. 258–258 об.

36. Воронович Н. Меж двух огней (Записки зелёного)//Архив русской революции. Т.7 Берлин. 1922. С. 172.

37. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 4.

38. Там же. Л. 7–8.

39. Мовчин Н. Комплектование Красной армии (исторический очерк). М. 1926. С. 101.

40. Там же. С. 228.

41. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 463.

42. Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. М. 2001. С. 138.

43. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 49.

44. Евсеев Н. Конница в разгроме белых на Урале в 1919 г. М. 1934. С. 8.

45. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М. 1988. С. 176.

46. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 92.

47. См., напр.: Кондрашин В.В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М. 2009. С. 188–189.

48. Интересно, что в 1920 году даже врангелевские офицеры произносили тосты за взятие Красной армией Варшавы// Мельтюхов М. Советско-польские войны. М. 2004. С. 134.

49. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 6. Л. 236.

50. Там же. Ф. 4. Оп. 1. Д. 33. Л. 46.

51. Там же. Л. 46 об.

52. Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 567.

53. Там же. Ф. 7. Оп. 5. Д. 180. Л. 330, 338–339.

54. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 69. Л. 34 об.

55. Окружной военный комиссариат.

56. РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 21. Л. 311.

57. Каменев С. С. Указ. соч. С. 72.

58. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 61.

59. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 18.

60. Каменев С. С. Указ. соч. С. 77.

61. Гражданская война в СССР. Т. 2. Решающие победы Красной армии. Крах империалистической интервенции (Март 1919 г. — октябрь 1922 г.). М. 1986. С. 37.

62. РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 172. Л. 2 об.

63. Там же. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 70. Л. 156–158 об. См. публикацию этого документа: Малоизвестная страница истории гражданской войны на востоке России. Публ. А. В. Ганина //Вопросы истории. 2008. № 10. С. 62–67.

64. РГВА. Ф. 7. Оп. 5. Д. 140. Л. 25.

65. Таблицы и диаграммы к отчёту о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. М. Б.г. С. 3–5, 7–10; Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. Материалы, указатели. М. 1978. С. 406–407; Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док. и мат. Т. 3. Февраль 1920 — октябрь 1922. М. 1961. С. 168–170; Коваленко Д.А. Оборонная промышленность Советской России в 1918–1920 гг. М. 1970. С. 383.

66. Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2. Сб. док. М. 2005. С. 213.

67. Там же. С. 214.

68. Там же.

69. Государственный архив Архангельской области. Ф. Р-2851. Оп. 9. Д. 283.Л. 68.

70. .РГВА. Ф. 188. Оп. 1. Д. 9. Л. 69.

71. Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. С. 393–394.

72. Советское военно-промышленное производство. С. 89.

73. Коваленко Д. А. Указ. соч. С. 253.

74. Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920–1923 гг. Сб. док. М. 2000. С. 79.

75. Барятинский М., Коломиец М. Бронеавтомобили «Остин». М. 1997. С. 30.

76. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 247; Коломиец М., Мощанский И., Ромадин С. Танки Гражданской войны. М. 1999. С. 4–6.

77. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 133.

78. Хайрулин М., Кондратьев В. Военлёты погибшей Империи. Авиация в Гражданской войне. М. 2008. С. 89–90, 92.

79. Автор благодарит за консультацию известного исследователя истории отечественной авиации М. А. Хайрулина.

80. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 610.

81. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 410.

82. Центр документации новейшей истории Оренбургской области. Ф. 7924. Оп. 1. Д. 196. Л. 107.

83. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 409.

84. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 249; Таблицы и диаграммы к отчёту о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. С. 13.

85. Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920–1923 гг. С. 126.

86. Коваленко Д. А. Указ. соч. С. 117.

87. Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. С. 355–356.

88. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 209.

89. Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). С. 251.

90. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 5 об.–6.

91. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 930. Л. 323.

92. Там же. Л. 435.

93. Там же. Л. 481.

94. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 570–571.

95. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

96. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 266.

97. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 19.

98. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 10.

99. История СССР с древнейших времён до наших дней. Вторая серия. Т. VII. Великая Октябрьская Социалистическая революция и Гражданская война в СССР 1917–1920 гг. М. 1967. С. 684.

100. Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт. 1917–1920 гг.). М. 2002. С. 136–137.

101. Молчанов Л. А. Газетный мир антибольшевистской России. М. 2001. С. 28–29.

102. РГВА. Ф. 188. Оп. 3. Д. 392. Л. 101.

103. Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док. и мат. Т. 2. Март 1919 — февраль 1920. М. 1961. С. 821.

104. Гражданская война в СССР. Т. 2. С. 46.

105. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 205.

106. РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 17.

107. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 272 об.

108. Там же. Л. 273.

109. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

110. РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 83. Л. 256 об.

111. Мовчин Н. Указ. соч. С. 133. В другой работе этого же автора допущена явная ошибка в расчётах в сторону существенного увеличения числа задержанных//Мовчин Н. Комплектование Красной армии в 1918–1921 гг.// Гражданская война 1918–1921: В 3 тт./ од общ. ред. А. С. Бубнова, С. С. Каменева и Р. П. Эйдемана. Т. 2. Военное искусство Красной армии. М. 1928. С. 83. Эта ошибка позднее перекочевала в современное исследование о военных потерях России и СССР в 20 веке — Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. С. 134.

112. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 386.

113. Там же. Л. 312 об.

114. Там же. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 39. Подробнее о заградотрядах см.: Дайнес В.О. Штрафбаты и заградотряды Красной армии. М. 2010.

115. Подробнее об этом см.: Троцкий Л. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 70–74; Гусев С. И. Гражданская война и Красная армия. Сб. военно-теоретических и военно-политических статей (1918–1924). М.; Л. 1925. С. 20.

116. Подробнее см.: Ганин А. В. «Измена и предательство повлечёт арест семьи…» Заложничество семей военспецов — реальность или миф?//Родина. 2010. № 6.С.70-75.

117. Краснов В. Г., Дайнес В. О. Неизвестный Троцкий. Красный Бонапарт. Документы. Мнения. Размышления. М. 2000. С. 446.

118. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 147–147 об.

119. Там же. Л. 150.

120. Подробнее см.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг. Сб. док. М.2007. С. 422–428; Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми(1917–1920). М. 2005. С. 479–493.

121. Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы//Вопросы истории. 1994. № 12. С. 73.

122. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году (Малоизвестные страницы истории). Ростов-на-Дону. 1992. С. 19.

123. РГВА. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1648. Л. 1.

124. Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М. 2009. С. 348.

125. См., напр.: Тихонов Ю. Афганская война Сталина. Битва за Центральную Азию. М. 2008.

126. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 960.

127. Критский М. Красная Армия на Южном фронте в 1918–1920 гг. (по документам и секретным приказам, захваченным в боях 1-ым Корпусом Добровольческой Армии)//Архив русской революции. Т. 18. Берлин. 1926. С. 280.

128. фон Валь Э. Г. Как Пилсудский погубил Деникина. Таллин. 1938. С. XV–XVI.

129. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 100.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,