RSS

Архив метки: ГПУ

Открытое письмо Сталину


Я правду о тебе порасскажу такую,
Что хуже всякой лжи…

Сталин, вы объявили меня «вне закона». Этим актом вы уравняли меня в правах – точнее, в бесправии – со всеми советскими гражданами, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.

Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вам не поможет, если награждённый орденом, уважаемый революционер-народоволец Н.А. Морозов подтвердит, что именно за такой «социализм» он провел пятьдесят лет своей жизни под сводами Шлиссельбургской крепости.

Стихийный рост недовольства рабочих, крестьян, интеллигенции властно требовал крутого политического маневра, подобно ленинскому переходу к нэпу в 1921 году. Под напором советского народа вы «даровали» демократическую конституцию. Она была принята всей страной с неподдельным энтузиазмом.

Честное проведение в жизнь демократических принципов демократической конституции 1936 года, воплотившей надежды и чаяния всего народа, ознаменовало бы новый этап расширения советской демократии.

Но в вашем понимании всякий политический манёвр – синоним надувательства и обмана. Вы культивируете политику без этики, власть без честности, социализм без любви к человеку.

Что сделали вы с конституцией, Сталин?

Испугавшись свободы выборов, как «прыжка в неизвестность», угрожавшего вашей личной власти, вы растоптали конституцию, как клочок бумаги, выборы превратили в жалкий фарс голосования за одну единственную кандидатуру, а сессии Верховного Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя. В промежутках между сессиями вы бесшумно уничтожали «зафинтивших» депутатов, насмехаясь над их неприкосновенностью и напоминая, что хозяином земли советской является не Верховный Совет, а вы. Вы сделали всё, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали социализм. Вместо того, чтобы пойти по линии намеченного конституцией поворота, вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Постепенно заменив диктатуру пролетариата режимом вашей личной диктатуры, вы открыли новый этап, который в истории нашей революции войдёт под именем «эпохи террора».

Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста, никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели.

Как во время извержения вулкана огромные глыбы с треском и грохотом рушатся в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и падают в пропасть.

Вы начали кровавые расправы с бывших троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, потом перешли к истреблению старых большевиков, затем уничтожили партийные и беспартийные кадры, выросшие в гражданской войне, вынесшие на своих плечах строительство первых пятилеток, и организовали избиение комсомола.

Вы прикрываетесь лозунгом борьбы «с троцкистско-бухаринскими шпионами». Но власть в ваших руках не со вчерашнего дня. Никто не мог «пробраться» на ответственный пост без вашего разрешения.

Кто насаждал так называемых «врагов народа» на самые ответственные посты государства, партии, армии, дипломатии?

– Иосиф Сталин.

Прочитайте старые протоколы Политбюро: они пестрят назначениями и перемещениями только одних «троцкистско-бухаринских шпионов», «вредителей» и «диверсантов». И под ними красуется надпись – И. Сталин.

Вы притворяетесь доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-то карнавальные чудовища в масках.

– Ищите и обрящете козлов отпущения, – шепчете вы своим приближённым и нагружаете пойманные, обречённые на заклание жертвы своими собственными грехами.

Вы сковали страну жутким страхом террора, даже смельчак не может бросить вам в лицо правду.

Волны самокритики «не взирая на лица» почтительно замирают у подножия вашего пьедестала.

Вы непогрешимы, как папа! Вы никогда не ошибаетесь!

Но советский народ отлично знает, что за всё отвечаете вы, «кузнец всеобщего счастья».

С помощью грязных подлогов вы инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинения знакомые вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм.

Вы сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, М. Горький умер естественной смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос.

Зная, что всё это ложь, вы поощряете своих клеветников:

– Клевещите, клевещите, от клеветы всегда что-нибудь останется.

Как вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. Я и сейчас не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой. Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером. Я не верю и никогда не поверю в его сговор с Гитлером и Гессом.

Вы — повар, готовящий острые блюда, для нормального человеческого желудка они не съедобны.

Над гробом Ленина вы принесли торжественную клятву выполнить его завещание и хранить как зеницу ока единство партии. Клятвопреступник, вы нарушили и это завещание Ленина.

Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы.

А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко?

Вы арестовали их, Сталин.

Где старая гвардия? Её нет в живых.

Вы расстреляли её, Сталин.

Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей.

В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги.

Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию «Ленина-Сталина», которая служит удачным прикрытием вашего единовластия.

Вы создали её не на базе общей теории и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным для её членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением любви к Сталину.

Вы – ренегат, порвавший со вчерашним днём, предавший дело Ленина. Вы торжественно провозгласили лозунг выдвижения новых кадров. Но сколько этих молодых выдвиженцев уже гниёт в ваших казематах? Сколько из них вы расстреляли, Сталин?

С жестокостью садиста вы избиваете кадры, полезные, нужные стране. Они кажутся вам опасными с точки зрения вашей личной диктатуры.

Накануне войны вы разрушаете Красную Армию, любовь и гордость страны, оплот её мощи. Вы обезглавили Красную Армию и Красный Флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и гражданской войн, во главе с блестящим маршалом Тухачевским.

Вы истребили героев гражданской войны, которые преобразовали Красную Армию по последнему слову военной техники и сделали её непобедимой.

В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров.

Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров?

Вы арестовали их, Сталин.

Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная Армия стала ещё сильней.

Зная, что закон военной науки требует единоначалия в армии от главнокомандующего до взводного командира, вы воскресили институт военных комиссаров, который возник на заре Красной Армии и Красного Флота, когда у нас еще не было своих командиров, а над военным специалистами старой армии нужен был политический контроль.

Не доверяя красным командирам, вы вносите в Армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину.

Под нажимом советского народа вы лицемерно вскрываете культ исторических русских героев: Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь, что в будущей войне они помогут вам больше, чем казнённые маршалы и генералы.

Пользуясь тем, что вы никому не доверяете, настоящие агенты гестапо и японская разведка с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной вами воде, подбрасывая вам в изобилии подложные документы, порочащие самых лучших, талантливых и честных людей.

В созданной Вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнутрдела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят – или притворяются, что верят, – как неоспоримому доказательству.

Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа1 в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии – от шофера М. И. Казакова до военного атташе В. Т. Сухорукова.

Вы уничтожаете одно за другим важнейшие завоевание Октября. Под видом борьбы с текучестью рабочей силы вы отменили свободу труда, закабалили советских рабочих, прикрепив их к фабрикам и заводам. Вы разрушили хозяйственный организм страны, дезорганизовали промышленность и транспорт, подорвали авторитет директора, инженера и мастера, сопровождая бесконечную чехарду смещений и назначений арестами и травлей инженеров, директоров и рабочих как «скрытых, еще не разоблаченных вредителей».

Сделав невозможной нормальную работу, вы под видом борьбы с «прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать бичами и скорпионами жестоких и антипролетарских декретов.

Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских трудящихся, которых за малейшую провинность с волчьим паспортом увольняют с работы и выгоняют с квартиры.

Рабочий класс с самоотверженным героизмом нёс тягость напряжённого труда и недоедания, голода, скудной заработной платы, жилищной тесноты и отсутствия необходимых товаров. Он верил, что вы ведёте к социализму, но вы обманули его доверие. Он надеялся, что с победой социализма в нашей стране, когда осуществится мечта светлых умов человечества о великом братстве людей, всем будет житься радостно и легко.

Вы отняли даже эту надежду: вы объявили – социализм построен до конца. И рабочие с недоумением, шёпотом спрашивали друг друга: «Если это социализм, то за что боролись, товарищи?».

Извращая теорию Ленина об отмирании государства, как извратили всю теорию марксизма-ленинизма, вы устами ваших безграмотных доморощенных «теоретиков», занявших вакантные места Бухарина, Каменева и Луначарского, обещаете даже при коммунизме сохранить власть ГПУ.

Вы отняли у колхозных крестьян всякий стимул к работе. Под видом борьбы с «разбазариванием колхозной земли» вы разоряете приусадебные участки, чтобы заставить крестьян работать на колхозных полях. Организатор голода, грубостью и жестокостью неразборчивых методов, отличающих вашу тактику, вы сделали всё, чтобы дискредитировать в глазах крестьян ленинскую идею коллективизации.

Лицемерно провозглашая интеллигенцию «солью земли», вы лишили минимума внутренней свободы труд писателя, учёного, живописца. Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовство запуганной вами цензуры и понятная робость редакторов, за всё отвечающих своей головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать своё личное мнение, не отмеченное казённым штампом.

Вы душите советское искусство, требуя от него придворного лизоблюдства, но оно предпочитает молчать, чтобы не петь вам «осанну». Вы насаждаете псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает вашу пресловутую, набившую оскомину «гениальность».

Бездарные графоманы славословят вас, как полубога, «рождённого от Луны и Солнца», а вы, как восточный деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести.

Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично вам неугодных русских писателей. Где Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где Михаил Кольцов? Где Тарасов-Родионов? Где Галина Серебрякова, виновная в том, что была женой Сокольникова?

Вы арестовали их, Сталин.

Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг.

Я видел своими глазами рассылаемые советским библиотекам огромные списки книг, подлежащих немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был полпредом в Болгарии, то в 1937 г. в полученном мною списке обречённой огню литературе я нашёл мою книгу исторических воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году». Против фамилий многих авторов значилось: «Уничтожать все книги, брошюры, портреты».

Вы лишили советских учёных, особенно в области гуманитарных наук, минимума свободы научной мысли, без которого творческая работа учёного становится невозможной.

Самоуверенные невежды интригами, склоками и травлей не дают работать в лабораториях, университетах и институтах.

Выдающихся русских учёных с мировым именем — академиков Ипатьева и Чичибабина, вы на весь мир провозгласили «невозвращенцами», наивно думая их обесславить, но опозорили только себя, доведя до сведения всей страны и мирового общественного мнения постыдный для вашего режима факт, что лучшие учёные бегут из вашего «рая», оставляя вам ваши благодеяния: квартиру, автомобиль, карточку на обеды в совнаркомовской столовой.

Вы истребляете талантливых русских учёных.

Где лучший конструктор советских аэропланов, Туполев? Вы не пощадили даже его. Вы арестовали Туполева, Сталин!

Нет области, нет уголка, где можно было бы спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссёр, выдающийся деятель искусства Всеволод Мейерхольд не занимался политикой. Но вы арестовали и Мейерхольда, Сталин.

Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел.

Уничтожая везде и всюду золотой фонд нашей страны, её молодые кадры, вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих дипломатов.

В грозный час военной опасности, когда острие фашизма направлено против Советского Союза, когда борьба за Данциг и война в Китае – лишь подготовка плацдарма для будущей интервенции против СССР, когда главный объект германо-японской агрессии – наша Родина, когда единственная возможность предотвращения войны – открытое вступление Союза Советов в Международный блок демократических государств, скорейшее заключение военного и политического союза с Англией и Францией, вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь, как маятник, между двумя «осями».

Во всех расчетах вашей внешней и внутренней политики вы исходите не из любви к Родине, которая вам чужда, а из животного страха потерять личную власть. Ваша беспринципная диктатура, как гнилая колода, лежит поперёк дороги нашей страны. «Отец народов», вы предали побеждённых испанских революционеров, бросили их на произвол судьбы и предоставили заботу о них другим государствам. Великодушное спасение жизни не в ваших принципах. Горе побеждённым! Они вам больше не нужны.

Европейских рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства, вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними дверь нашей страны, которая на своих огромных просторах может гостеприимно приютить многие тысячи эмигрантов.

Как все советские патриоты, я работал, на многое закрывая глаза. Я слишком долго молчал. Мне было трудно рвать последние связи не с вашим обречённым режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл без малого 30 лет, а вы разгромили её в три года. Мне было мучительно больно лишаться моей Родины.

Чем дальше, тем больше интересы вашей личной диктатуры вступают в непрерывный конфликт и с интересами рабочих, крестьян, интеллигенции, с интересами всей страны, над которой вы измываетесь как тиран, дорвавшийся до единоличной власти.

Ваша социальная база суживается с каждым днём. В судорожных поисках опоры вы лицемерно расточаете комплименты «беспартийным большевикам», создаёте одну за другой привилегированные группы, осыпаете их милостями, кормите подачками, но не в состоянии гарантировать новым «калифам на час» не только их привилегий, но даже права на жизнь.

Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить.

Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов.

17 августа 1939 г.

Опубликовано: «Новая Россия» 1939г., также см. Неделя. 1988. № 26 и в кн.: Открывая новые страницы… Международные вопросы: события и люди / Сост. Н.В. Попов – М.: Политиздат, 1989. – с. 313-320.

========================================================================

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

О том, что никогда не забудется


Юлия Муралова

В Николин день, 19 декабря 1988 г., — в день, памятный для всей нашей семьи Мураловых — «ухожу» в прошлое, далекое-далекое, но для моей души всегда близкое, незабываемое… Хочу рассказать о том, что особо помнится, — хорошее, счастливое и горькое, утраченное.

Сперва о дедушке Иване Анастасьевиче Муралове. Он принадлежал к сословию мещан, хотя всю жизнь крестьянствовал. Дело в том, что его предки — греки — при Екатерине II служили в русских войсках. В благодарность за верную службу императрица разрешила им поселиться в Причерноморье и Приазовье. Так на реке Миус, в семи верстах от Таганрога, образовались Греческие Роты (земельные наделы давались поротно). Их жители были не крестьянами, мещанами. В 1854 г., во время Крымской кампании, Иван Анастасьевич поступил волонтером в русские войска, был в рядах защитников Балаклавы. Военное счастье ему сперва улыбнулось — за храбрость наградили орденом св. Георгия 4-й степени, а затем он попал в плен и был отправлен на Британские острова, где прожил два года в городе Плимуте. Тут судьба опять преподнесла Ивану Анастасьевичу подарок, неожиданный и имеющий далеко идущие последствия. В Англии он познакомился то ли с самим Александром Ивановичем Герценом, уже несколько лет как покинувшим Россию, то ли с кем-то из его окружения. Дед стал читателем знаменитой газеты «Колокол», издававшейся Герценом в Лондоне. «Колокол» будил и звал лучшие умы России на борьбу с самодержавием, за отмену крепостного права. Статьи о свободе, равенстве, братстве глубоко запали Муралову в душу. Они нашли отклик и у его невесты, а затем жены — батрачки Елизаветы Родионовны Глушенко. Свободолюбивые мысли родители внушали и детям.

В 1862 г. родился первый ребенок — дочь Варвара, а всего детей у четы Мураловых было одиннадцать, в том числе и мой отец Александр. Детство они провели в Ротах; жили дружно, пахали, косили, убирали урожай, ухаживали за скотиной. Всем детям Иван Анастасьевич прививал интерес к знаниям, желал, чтобы каждый смог выучиться. И когда молодые Мураловы выпорхнули из родного гнезда, то почти все приобрели специальность — агронома, библиотекаря, акушерки, фельдшерицы…

Но учиться им было трудно. Иван Анастасьевич скончался в 1895 г., да и при жизни его никаких особых доходов у семьи не имелось. Репетиторствовали, грузили товары, работали по найму у фабрикантов, а главное — помогали друг другу. Александра взяла к себе в Борисоглебск старшая сестра Варвара, по мужу Аносова. У нее в то время подрастали свои дети. Отца определили в гимназию, а свободное время он посвящал четверым племянникам — учил рисовать, лепить из пластилина, выпиливать лобзиком из дерева. Будучи уже студентом (1906–1912), он возил их на родину под Таганрог, погостить у бабушки. Однажды случилось непредвиденное: когда Александр с племянниками плыл на пароходе по Азовскому морю, то Коля, самый младший, перегнулся через перила и упал в воду. Александр не растерялся, прыгнул вслед за ним, схватил его под мышки и не давал захлебнуться, пока не подплыла шлюпка с матросами. Так советская музыка чуть не лишилась будущего видного дирижера Аносова, а если протянуть ниточку дальше, то и его сына — теперешнего известного /251/ дирижера Геннадия Рождественского, принявшего фамилию матери — певицы Н. Рождественской.


Софья Ивановна Муралова. 1893 г. Таганрог.

Семья Мураловых отличалась дружбой, спаянностью. Достаточно сказать, что в революции 1905–1907 гг. участвовали все братья и сестры. Большевиками стали пятеро — Софья, Николай, Родион, Юлия, Александр.

Первой в социал-демократический кружок вступила Софья Ивановна — в 1893 г. Ее путь в революцию начался на табачной фабрике в Таганроге. Желание учиться, приобрести политические знания привело в Москву, где к тому времени жил брат Иван. Он учился на юридическом факультете Московского университета. И еще в 1889 г., по сведениям московской охранки, обратил на себя внимание дружбой с «неблагонадежными» студентами и тем, что устроил у себя конспиративную квартиру. Обыски полиции, допросы преследовали дядю Ваню в течение многих дореволюционных лет.

В Москве Софья поступила на фельдшерские курсы и познакомилась с супругами Винокуровыми, С. Мицкевичем, М. Мандельштамом — первыми социал-демократами Москвы. В ЦГАОР среди документов Московского охранного отделения хранятся донесения осведомителя Виноградова. В одном из них говорится:

«11 января на вечеринке (имеется в виду 1901 г. — Ю.М.), на которой я присутствовал, состоялась организация боевой социал-демократической кассы. На этой вечеринке присутствовало 24 человека. Из них первую роль играют: Марк Тимофеевич Елизаров, Платон Васильевич Луначарский, Софья Ивановна Муралова… Цель кассы поддержать социал-демократическую литературу. Здесь в скором времени ожидают получение “Искры”…».

Нечего говорить, что вслед за сообщением филера последовал арест целой группы московских социал-демократов, в том числе и Софьи Ивановны. Продержав несколько недель в полицейском участке, Муралову выслали в Серпухов…

В Серпухов же для завершения гимназического образования приехал из Борисоглебска Александр Муралов. В этом уездном городке тогда, перед революцией 1905–1907 гг., жили его братья Родион и Анастасий, Софья уже вернулась в Москву.

— Там-то, — рассказывал мне отец, — я прочитал первые, ленинские номера «Искры», «Что делать?» Ленина. Дал мне их Родион — он уже в то время был большевиком. В Серпухове я и начал с 1904 г. проходить «азы» подпольной работы, а через год стал членом РСДРП.

Его «воспитателями» были также Николай и Юлия Мураловы, жившие тогда в Подольске. Оба большевики. Вслед за Софьей Николаю Ивановичу тоже довелось познакомиться с охранкой. После студенческих беспорядков 1901 г. он три месяца отсидел в Таганской тюрьме.

Юлия Ивановна работала в Подольске библиотекарем при земской управе, а Николай Иванович — помощником земского агронома. Должность библиотекаря была очень удобной — товарищи по партии под видом читателей заходили к Юлии, брали листовки, брошюры, книги. Сама она также участвовала в нелегальных собраниях. Тайные встречи и маевки социал-демократов часто происходили в лесу около станции Гривна под «маврийским дубом». Это дерево привлекло к себе подольских, серпуховских большевиков не только размерами /252/ и широчайшей кроной, но и дуплом, куда было удобно прятать связки нелегальной литературы. Под дубом занимались рабочие — участники нелегальных кружков, большей частью поздними вечерами. Учебой руководили Николай, Родион и Александр Мураловы.

Братья Мураловы. Слева направо: Радион, Анастасий, Александр.

После Кровавого воскресенья оживилась революционная работа в Подмосковье. Забросил свои гимназические занятия и Александр. Частенько он ездил в Подольск за газетами, листовками, снабжал ими серпуховских большевиков.

Одно из таких родственных свиданий дорого обошлось ему и Николаю Ивановичу. Произошло это после обнародования царского манифеста от 17 октября 1905 г., который пришелся явно не по душе черносотенцам. И вот через четыре дня после его опубликования они напали на братьев Мураловых на станции Подольск. Били жестоко и упорно. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы подоспевшие солдаты не разогнали озверевших молодчиков. Александру пришлось отлеживаться в постели после подольской «встречи».

В Москве, на Ново-Басманной, в мастерской «Моды и платья» мадам Куликовой большевики устроили «типографию» — на американке печатали прокламации, листовки. Родион и Александр развозили их по Подмосковью: Подольск, Орехово-Зуево, Богородск, Серпухов. Там же проводили и митинги. Отец участвовал и в издании газеты МК РСДРП «Вперед».

— После неудачи восстания, — вспоминал, бывало, отец, — мы, четверо братьев, оказались безработными и разъехались: я — в Питер, в то время там служил в армии брат Захар. Родион вернулся в Серпухов. Николай и Анастасий отправились в Таганрог. Родные места оказались не очень гостеприимными. 29 января и 18 августа 1906 г. на квартире, где жили Николай, Иван, Анастасий и Мария Мураловы, были произведены обыски. Полиция обнаружила «тенденциозные и преступные» брошюры, прокламации. Опять нужно было покидать Таганрог. В городе остались Иван и Мария. Александр перебрался из Питера в Серпухов — надо было сдать экстерном экзамены за гимназический курс.

После революции 1905–1907 гг. в жизнь семьи вошло село Подмоклово, расположенное недалеко от Серпухова. К этому времени Николай Иванович имел за плечами кроме революционного опыта сельскохозяйственную школу. Крестьянскую жизнь он знал не понаслышке, а испытал на собственном горбу. Он и устроился управляющим имением купца Рябова в селе Подмоклове. Кроме него там в разное время, с 1907 по 1917 г., жили и другие братья и сестры. Кстати, в Подмоклове учительствовала и моя будущая мама, Валентина Михайловна Кузьмина. Там родители и поженились. Естественно, Мураловых привлекала не красота природы, а «удобства» для организации пропагандистской работы.

Надо сказать, что аресты в предреволюционные годы не миновали моих родных: Софью, Николая, Марию, Анастасия, Захара и моего отца Александра. В 1907 г. Александра и Захара задержали в кухмистерской Шинкевича в Москве. Дядю Захара «за отсутствием улик» на другой день отпустили, а отца отправили в Таганскую тюрьму. Через год ему опять пришлось вернуться в ее камеры — он был партийным организатором в Рогожском районе. Дядю Родиона в 1909 г. по приговору Московской судебной палаты «определили» на год в крепость.

В 1912 г. отец окончил факультет агрохимии Московского университета. Деньги на жизнь студент-большевик зарабатывал репетиторством; не раз бывали и «неприятности» — обыски, аресты и отсидки в тюрьме за неблагонадежное поведение. Учился Александр Иванович с увлечением, несмотря на «антракты». После очередного из них академик И.А. Каблуков, видимо, с симпатией относившийся к способному юноше, принимая зачет, шутя спросил его:

— Душечка, вы опять на заработках были? — и понимающе подмигнул.

Вернемся на берег Оки, в Подмоклово. Перед первой мировой войной там был поистине большевистский центр Подмосковья, тесно связанный с Московским окружным комитетом партии. В заброшенной бане на гектографе печатали листовки, нелегальную литературу, избирательную платформу РСДРП к выборам в IV Государственную думу. Связные брали с собой и большевистские газеты. Под бидонами молока, под соломой запретные издания отправлялись в Серпухов на явочную квартиру. Оттуда начиналось их путешествие /253/ в Орехово-Зуево, Тулу, Богородск, Дмитров… Общество трезвости не без помощи братьев Мураловых устраивало в Подмоклове и Серпухове лекции, где опытные пропагандисты умудрялись рассказывать рабочим и крестьянам о программе депутатов-большевиков, о положении рабочего класса за границей, о борьбе пролетариата России с самодержавием. Не раз в предреволюционные годы отец подвергался гонениям как политически неблагонадежный.

Помню, как старшие — отец, Софья и Николай Иванович — вспоминали о появлениях в Подмоклове «Фу-фу» (под этим прозвищем всем им был хорошо известен Василий Григорьевич Шумкин, московский большевик, великий конспиратор). Мы, дети, узнали его в двадцатые годы, уже пожилым человеком. В 1912–1914 гг. он был полон сил, энергии, и любимой его присказкой, когда он задумывался, было выражение «фу-фу». В Подмоклово он приехал не случайно, а по решению Окружки. Из «былых походов» Шумкина самой замечательной была поездка в Австро-Венгрию «для изучения выращивания кормов для телят». Как-то, уже в 20-е гг., за праздничным столом под общий хохот прочел Василий Григорьевич свидетельство, выданное ему в 1913 г. в Подмосковье волостным писарем для оформления заграничного паспорта: «Означенный Шумкин богу молится и посты соблюдает, по пятницам и средам скоромного не ест, божий храм посещает каждый воскресный день, равно и по большим праздникам». А ехал благонравный Шумкин в Краков, на улицу Любомирского, 47, где тогда жили Владимир Ильич и Надежда Константиновна. Оба были несказанно рады гостю из России — первому из москвичей, посетившему их в Кракове. Через несколько дней изрядно пополневший — двойной жилет с литературой обтягивал талию, — «Фу-фу» отправился домой.

В документах ЦГАОР есть донесение охранки, где говорится, что Ленин

«дал Шумкину полномочия разъездного агента ЦК партии и поручил ему работу по созданию партийной работы подполья во всей Центральной промышленной области вообще и в частности в районе Московской окружной организации».

До Подмоклова «Фу-фу» доехал благополучно, багаж выгрузил, но вскоре в Москве бдительная охранка арестовала его и сослала в Чердынский уезд Пермской губернии сроком /254/ на три года. Только после Февральской революции произошла встреча Шумкина с Мураловыми в Москве.

К этому времени Николай Иванович стал одним из авторитетнейших членов Московской окружной организации большевиков. Всем он выделялся, даже внешне — самым высоким был в семье.

Февраль застал его в царской армии, в автороте. В октябре Муралова избрали от большевиков в Московский Военно-революционный комитет. В решающий момент борьбы он стал одним из его руководителей и проявил себя как блестящий военачальник. Солдаты недаром сочинили о нем частушку: «Нам не нужно генералов, у нас есть солдат Муралов». Через несколько дней Н.И. Муралов был утвержден в должности командующего Московским военным округом.

После революции. Н.И. Муралов с женой Анной Семёновной в квартире при штабе МВО.

Бои в Москве были ожесточенные, кровопролитные. Только в ноябре Николай Иванович издал приказ: «Борьба… на улицах Москвы закончена. Враг разбит и признал свое поражение… Жизнь в городе входит в свою обычную колею». И характерный штрих для него, ценившего старинные памятники: в «Известиях» Московского Совета по его указанию публикуется заметка: «Любители старины очень боялись за Кремль… Можем их успокоить: Кремль в целом как исторический памятник сохранился. Ни одно здание, имеющее археологическую ценность, не разрушено…»

Забегу вперед и расскажу об эпизоде 1925 г., чтобы показать всю глубину уважения Николая Ивановича к памятникам старины. 15 сентября Муралов, командующий Московским военным округом, пишет записку на имя председателя Моссовета:

«В Москве есть памятники великой эпохи — Октябрьской революции, к каковым я отношу не только те, что собраны в Музее Революции в виде различных документов, орудий, картин и т. п., но есть и такие реликвии, которые не могут вместиться в музее. К ним принадлежат несколько военно-эпизодических пунктов гражданской войны, как-то: Страстная площадь, Театральная площадь, стена Малого театра на Театральном проезде, Арбатская площадь, Никитские ворота в особенности.

Полагал бы целесообразным Президиуму Моссовета вынести обязательное постановление о сохранении этих памятников революции».

Но это будет позже, а в семнадцатом вместе с Николаем Ивановичем в Москве воевали за Советскую власть три сестры: Софья — трибун, пропагандист, Юлия — связная Московского Совета, и Мария. Последняя не была членом партии большевиков, но благодаря сестрам, братьям и мужу Федору Лизареву, члену партии с 1904 г., она всегда находилась в гуще событий.

Октябрьская революция открыла перед Софьей Ивановной широкое поле деятельности. До самой смерти она была на партийной работе — в Замоскворечье, на Красной Пресне, ведала женотделами райкомов партии. Опыт был — ведь в прежние времена Муралова вела нелегальные кружки среди работниц Москвы. После Октября, в 20-х гг., Софья Ивановна жила в «Национале», или, как тогда говорили, в Первом Доме Советов, занимала небольшую комнату, обставленную казенной мебелью. Много выступала на митингах.

С 1925 г. С.И. Муралова работала в Музее В.И. Ленина, в его архиве. Незадолго до кончины она переехала в «дом на набережной», или, как его тогда называли, Дом правительства. Часто навещавшая ее племянница Ирина Лизарева — дочь Марии Мураловой — встречала там Людмилу Николаевну Сталь, супругов Смидовичей, а в больнице, куда часто попадала Софья Ивановна, — сестер Ульяновых, Анну Ильиничну и Марию Ильиничну. Для всех /255/ она была старым другом, одним из старейших членов Московской партийной организации. Скончалась Софья Ивановна в 1932 г. от воспаления легких, прах ее покоится в стене Донского монастыря, рядом с ее товарищем по партии Василием Григорьевичем Шумкиным.

Отец встретил Октябрь на тульской земле председателем уездного комитета Алексина. Он устанавливал Советскую власть в этом чудесном городе на Оке. Кстати, там появилась на свет и я. Но это не помешало маме работать среди алексинских женщин. Будучи заведующей женотделом, она выступала на митингах в городе и в уезде, организовывала ликбезы, помогала работницам и крестьянкам включиться в общественную жизнь.

В Рязани бился в октябре семнадцатого за Советскую власть и Родион Муралов. В царское время за свою революционную деятельность он был лишен права жительства в Москве, находился под надзором полиции. Его дочь Лидия вспоминает два случая, очень хорошо характеризующие дядю:

— Однажды, это было во время первой мировой войны, отец нелегально приехал в Москву навестить семью. Он пошел в лавку что-то купить и взял меня с собой. А там мы застали такую картину: хозяин избивал мальчишку, который у него работал. Бил зверски. Папа вмешался, вызвал полицейского для составления протокола. Узнав об этом, мама пришла в ужас — ведь при составлении протокола могли спросить паспорт. За «самоволку» отца выслали бы куда-нибудь подальше. А второй случай произошел уже после Октября. Мы жили под Рязанью, в деревне Багримово. Вечером к отцу приехали несколько крестьян и предупредили, что кулаки хотят напасть на него, чтобы сорвать собрание бедноты. Несмотря на уговоры матери, отец уехал вместе с крестьянами и сумел выступить на сходке…

В 1918 г. Родиона Ивановича отозвали в Москву заведовать губернским земельным отделом. Спустя полгода он заразился тифом и умер. Осталось двое детей — Лидия и Александр, всегда находившие поддержку и помощь у родных. Смерть Родиона Ивановича открыла скорбный мартиролог Мураловых.

Жизнь — яростная борьба нового со старым, страстная и голодная, — продолжалась. В годы гражданской войны Николай Иванович — там, где трудно, где необходим толковый, решительный военачальник. Сохранились воспоминания бывшего инспектора управления Всевобуча А. Минкина, где он пишет:

«Все годы гражданской войны я провел в рядах РККА и работал в штабе МВО, которым командовал Муралов… гигантскую работу выполнял наш командующий… И все уважали его и любили. Муралов руководил нами, введя железную дисциплину, но вместе с тем он покорял нас всех как человек и товарищ своей простотой и добродушием. Это был поистине богатырь с чистой душой, как у ребенка».

Куда только не бросала его судьба в эти годы! В Москве в июле 1918 г. Николай Иванович руководил подавлением левоэсеровского мятежа; в 1919 г. — член Реввоенсовета 3-й армии на Восточном фронте, в 1920-м — 12-й армии на Южном. В приказе № 121 Реввоенсовета о награждении Муралова орденом Красного Знамени говорится, что он «вписал много блестящих страниц в историю боевых операций Красной Армии».

В Биографической хронике В.И. Ленина и его Собрании сочинений имя Муралова упоминается более семидесяти раз. Владимир Ильич уважал, полностью доверял Николаю Ивановичу, не раз с ним советовался. «В течение семимесячной моей службы в Наркомземе, — вспоминал дядя Коля, — я очень часто соприкасался с Владимиром Ильичем — почти на каждом заседании СТО и Совнаркома».

От того времени сохранились фотографии Муралова, две из них наиболее известны: Николай Иванович вместе с другими слушает речь Ленина на открытии памятника К. Марксу и Ф. Энгельсу в ноябре 1918 г. и снимок 1922 г., который запечатлел Владимира Ильича среди членов ВЦИК.

Первые годы после революции Николай Иванович жил в квартире при штабе МВО. Квартира была большая, там же несколько лет жила Мария Ивановна с дочкой Ириной и мужем Федором Лизаревым. По воспоминаниям Ирины, именно туда стекались все родственники и друзья. И мы — из Алексина, Тулы, Ростова, где работал отец в начале 20-х гг., тоже останавливались там. Дядя Коля поднимал меня на руки, ставил на подоконник в своем кабинете, и тогда мы были почти одного роста. Это мне очень нравилось. На ночь меня укладывали в комнате, где со стен смотрели /256/ чучела птиц и животных. Страшновато! Но я молчала — трусость презиралась в семье Мураловых.

Часто бывали у Николая Ивановича друзья по дореволюционной работе в партии — Бурдуков, Самсонов, Янтиков, Лопашев, Шумкин, Елагины, Миткевич (О.А. Долецкая) с мужем Розенфельдом, Микучевский, Аросев, Ярославские, Роговы, Смидовичи, летчик Россинский и многие другие, имена которых теперь стерлись из памяти.

Братья и сестры Мураловы очень любили друг друга и старались по возможности чаще видеться. Обычно семейные встречи происходили по революционным праздникам или в день рождения кого-нибудь из членов нашей огромной семьи. После скромного застолья пели песни — украинские, русские, революционные. Отец обладал абсолютным слухом и с удовольствием садился за пианино.

Иван Иванович Муралов. 1928 г.

К Новому году сестры Юлия и Мария пекли пирог, в который пряталась монетка в бумажке, и тот, кому она доставалась, считался счастливым. Да, видимо, счастье решило обойти нашу семью стороной! И монетка, найденная в пироге, не помогла.

В конце лета 1923 г. отец приезжал в Москву на Всероссийскую сельскохозяйственную выставку из Нижнего Новгорода, куда мы только что переехали в связи с его назначением председателем губисполкома. Вернулся он 18 августа и нашел жену измученной болью в животе. Врачи определили аппендицит и сделали операцию. То ли недосмотр, то ли заражение крови, но 23 августа мама скончалась. В газете «Нижегородская коммуна» на первой полосе над передовой было помещено извещение: «Выражаем горячее товарищеское сочувствие т. Муралову, потерявшему преданного друга и товарища — свою жену Валентину Михайловну». На похоронах собрались родные из Москвы и Тулы. Прощание с умершим — всегда грустный и тяжелый акт, особенно когда ушел из жизни 27-летний человек.

Список трагических потерь продолжался… В лютую январскую стужу 1924 г, объятый скорбью, подписывал Николай Иванович вместе с Ф. Э. Дзержинским пропуска на вход в Павелецкий вокзал для встречи траурного поезда из Горок. Маяковский писал в поэме «Владимир Ильич Ленин»:

Но вот
издалека,
оттуда,
из алого,
в мороз,
в караул умолкнувший наш,
чей-то голос — как будто
Муралова —
«Шагом марш»…

Скрывая слезы, Николай Иванович сопровождал траурный кортеж до Дома союзов 24 января в Колонном зале, в делегации из Нижнего Новгорода он увидел брата Александра, который сопровождал гроб с телом Ленина из Горок 27-го, в день похорон, на Красной площади была почти вся семья Мураловых. Смерть Ленина для них — величайшее горе. Помню, как отец, вернувшись в Нижний Новгород, подолгу сидел в кабинете и лишь под утро гасил свет.

Пропуск на вход в Павелецкий вокзал 23 января 1924 г. в день прибытия тела В.И. Ленина.
Подписан командующим Московским военным округом Н.И. Мураловым.

После кончины Владимира Ильича Александр Иванович считал, видимо, что каждый коммунист должен работать с двойной отдачей. И он работал, не жалея себя. Широк круг проблем, которыми занимался председатель губисполкома. Я знала, что отец часто выступает в газете, но только /257/ уже теперь, в 80-е гг., перелистывая подшивку «Нижегородской коммуны» за февраль 1924 г., была поражена тем, сколько раз под статьями стояло «А. Муралов»: 12 февраля — «Долой бюджетную расхлябанность!», 13 февраля — «Задачи агрономов в 1924 году», 14 февраля — «Вопросы торговли», 23 февраля — «К шестой годовщине Красной Армии», 26 февраля — «О задачах кооперации в Нижегородской губернии», 1 марта — «О денежной реформе»… Сами заголовки статей говорят о многогранной деятельности председателя губисполкома.

К Александру Ивановичу часто заходили друзья по работе. Они спорили, нервничали, раздражались, но мне, семилетней, вся эта горячность была непонятна. В разговорах старших зазвучали незнакомые слова: «троцкист», «оппозиция». Первое часто сочеталось с именем дяди Коли. Я недоумевала: как папа, который так любит старшего брата, мог расходиться с ним во мнениях?

В годы гражданской войны и впоследствии Н.И. Муралов часто соприкасался по работе с Л.Д. Троцким. Они дружили. Дядя уважал Троцкого за организаторский талант, за умение быстро ориентироваться в сложнейшей военной обстановке, дать оценку непростым событиям. Как я теперь понимаю, и во многих проблемах политики Троцкий был авторитетом для Николая Ивановича.

Принадлежность к троцкистской оппозиции отразилась на служебных делах Муралова. С 1926 г. он уже не командовал Московским военным округом. Сперва работал начальником Военно-морской инспекции РКИ СССР, затем в Госплане РСФСР, последняя его должность в Москве — ректор Тимирязевской академии…

Настал декабрь 1927 г. Оба брата, Николай и Александр Мураловы, — делегаты XV съезда партии. И оба выступают с его трибуны. Отец как председатель Нижегородского губисполкома рассказал делегатам о работе трудящихся города и губернии. Ведь в 1927 г. ее заводы и фабрики выпускали 60% всей продукции в стране. Многие мысли, высказанные тогда отцом, созвучны и нашему времени. Например, его предложение изготавливать механизированным путем стандартную продукцию для промышленного и жилого строительства, проектировать промышленные объекты одновременно с культурно-бытовыми в новых районах, поселках.

Но одним из главных на съезде, конечно, был вопрос о троцкистско-зиновьевской оппозиции. Царила атмосфера нетерпимости, речи оппозиционеров обрывались, раздавались требования ужесточить партийный режим…

Вот что сказал тогда Николай Иванович и как воспринимали его выступление товарищи, с которыми он вчера, позавчера еще был близок, бок о бок защищал революцию. Крики, шум, хлопки мешали оратору, демонстрировали настрой зала. Привожу выдержки из стенограммы.

«…Муралов. Войны закончились, мы перешли к мирному строительству, но перед нами стояли и стоят величайшие задачи строительства социалистического государства, диктатуры пролетариата (шум) — первый случай за все время существования человечества. (Голос с места: “А вы подрываете это строительство!”)… Когда происходит однобокая дискуссия, то истина, конечно, выясняется очень трудно или скорее всего затемняется. (Голоса: “Затемнение у вас!”)… По отношению к тем, которые не соглашались с политикой, с направлением политики нашего Центрального Комитета, были приняты такие меры, которые не слыханы в нашей партии. Ежели кто-нибудь из оппозиции говорил о том, что рабочим нужно увеличить заработную плату, кричали: это — демагогия (шум), ежели говорили о том, что в деревне происходит дифференциация, что растет кулак, что бедняк в забросе, кричали: это — демагогия. /258/ (Голоса: “Это ложь, долой!”, “Он снова излагает платформу!”, “Идите поработайте в деревне!” Шум.)»

Вот как накалилась обстановка в зале! Буквально чуть не под улюлюканье Николай Иванович продолжал говорить.

«…В конце концов дошло до сугубых, величайших, неслыханных в партии репрессий по отношению к преданным старым членам партии, революционерам… Обвинили их в том, что они являются агентами Чемберлена. (Сильный шум. Голоса: “Вы, меньшевики, изменники рабочего класса!”)… Когда я критикую (Шум. Голоса: “Довольно, долой!”)… это значит, что я критикую свою партию, свои действия и критикую в интересах дела, а не ради подхалимства. (Сильный шум.)»

И председательствующий Петровский ставит на голосование: дать ли дальше слово Муралову. Никто не поднял руки за то, чтобы он продолжал говорить…

Трудно даже вообразить, с какими чувствами возвращался Николай Иванович на свое место. Говорил он от души, честно. И на такое выступление Сталин в заключительном слове только ответил:

«О речах тт. Евдокимова и Муралова я не имею сказать что-либо по существу, так как они не дают для этого материала. О них можно было бы сказать лишь одно: да простит им аллах прегрешения их, ибо они сами не ведают, о чем болтают. (Смех, аплодисменты.)»

Аллах-то, может быть, и простил Николая Ивановича, но не Сталин. Пора дискуссий и споров прошла. Настало время нанести решительный удар. В числе большой группы оппозиционеров Н.И. Муралов был исключен из партии. Его выслали в Сибирь, сперва в Тару, потом в Новосибирск. Местом его работы был определен «Запсоюззернотрест». Жил он в Сибири плохо и в бытовом, и в материальном отношении, тосковал по семье, родным, товарищам, мучился положением дел в партии и… ходил отмечаться в районный отдел ГПУ.

С 1928 г. наша семья переехала в Москву. Отец стал заместителем наркома земледелия РСФСР, потом наркомом, первым заместителем наркома земледелия СССР. Но прежде чем покинуть нижегородскую землю, хочу еще рассказать о переписке отца с Алексеем Максимовичем Горьким, жившим в ту пору в Сорренто. Вот некоторые из писем отца, чудом сохранившиеся в архиве писателя. Первое по времени письмо А.И. Муралова к Горькому помечено 6 января 1928 г.:

«Глубокочтимый и дорогой Алексей Максимович!

Ассоциация по изучению производительных сил Нижегородской губернии горячо благодарит Вас за то внимание, которое Вы ей оказали, прислав полное собрание Ваших сочинений в последнем издании Государственного издательства.

Работая в течение трех лет над изучением производительных сил Нижнего Новгорода и губернии, исследуя те богатства губернии, которые могут быть полезны для трудящегося человека, ассоциация видит в Вашем внимании к ней подтверждение правильности ее пути в трудной и сложной работе и черпает в сочувствии к ней “славного нижегородца” бодрость и силы для дальнейшего служения строительству новой жизни.

В марте текущего года Ассоциация, подводя итоги своего трехлетнего существования, организует IV губернскую конференцию по изучению производительных сил. Президиум Ассоциации, посылая Вам в солнечную Италию свой горячий и сердечный привет и пожелания здоровья, просит Вас принять приглашение на означенную конференцию и посетить Н. Новгород, когда Вы приедете в Страну Советов.

Председатель Президиума Ассоциации

А. Муралов».

28 февраля 1928 г. отец получил письмо от Горького:

«Уважаемый тов. Александр Иванович,

Обращаюсь к вам с просьбой о помощи и поддержке артели инвалидов “Валяное дело” в тех случаях, когда артель будет нуждаться в помощи Вашей, и при том, конечно, условии, если эта помощь хозяйственно обоснована и необходима. Пожалуйста, помогите старикам работать!

На днях получил 2 экземпляра сборника «10 лет Советской власти в Н. Новгороде». Не знаю, кого благодарить за этот подарок…

Большая радость для меня, дорогой товарищ, получать с родины такие книги.

15–II–28 г. Сорренто А. Пешков».

Александр Иванович был тронут посланием великого писателя и немедленно откликнулся. Уже будучи в Москве, он получил /259/ письмо, пересланное ему из Нижнего Новгорода. Оно датировано 13 марта 1928 г.:

«Получил Ваше письмо, дорогой Александр Иванович! …грустно, что Вы покидаете Нижний. По письмам разных людей — в большинстве очень зорких — я знаком с Вашей работой в Нижнем и с отношением нижегородцев к Вам. Думал, что Вы прижились надолго…

Сердечно желаю Вам всего доброго, дорогой товарищ, будьте здоровы.

А. Пешков».

…Настало время, когда наша семья только один раз в год собиралась вся вместе. По разрешению Сталина Николай Иванович мог ездить из Новосибирска отдыхать в Кисловодск. Свой отпуск он всегда приурочивал к 19 декабря — дню своих именин. По пути дядя останавливался в Москве на несколько дней. Встречали его на вокзале всей семьей, и старшие, и младшие. Приезжали друзья. Помню Николая Ильича Подвойского с корзиной сирени (это зимой-то!).

К этому времени остались в живых из моих теток Юлия и Анна. В 1931 г. умерла Софья, через год попала под автобус Мария, а через несколько месяцев скончалась самая старшая — Варвара. Редели ряды…

Иван Иванович Муралов. 30-е гг.

В конце 1934 г. в связи с очередным приездом Николая Ивановича была намечена родственная встреча у Юлии Ивановны. Туда я пришла вслед за нашим сибирским поселенцем. Дядя сидел за столом и читал газету. Вдруг он вскочил, разволновался, стал быстро ходить по комнате.

— Это дело его рук! — сказал он сестре. — Это сигнал к тому, чтобы начать Варфоломеевскую ночь!

В газетах были опубликованы новые экстренные постановления после сообщения об убийстве С.М. Кирова. Позднее, когда я уже сидела в Бутырской тюрьме, я поняла до конца значение его слов: дядя говорил не о Николаеве, стрелявшем в Кирова, а об истинном убийце любимца партии. Но и тогда его взволнованность произвела на меня сильное впечатление. Впоследствии в своей жизни я много раз мысленно возвращалась к этой сцене.

Трагическое событие в Смольном — перелом в жизни страны. Открыто заработал репрессивный механизм. Сообщения об арестах троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев стали неотъемлемой частью нашего существования. Все чаще в газетах и журналах появлялся тезис Сталина об усилении классовой борьбы.

В последний отпуск Николая Ивановича в декабре 1935 г. он и мой отец провели несколько дней на родине, в селе Греческие Роты. Они так любили эти места! Было ли это прощание друг с другом и с жизнью? Сознавали ли они это?

К тому времени относится еще один эпизод, свидетельницей которого я была. В нашей квартире на Покровском бульваре отец и Рейнгольд Иосифович Берзин, его друг и сослуживец, боевой товарищ дяди Коли, советовали ему написать заявление о восстановлении в партии. Берзин брался передать это заявление непосредственно Сталину. Шутили, что тогда генсек не сможет отвертеться и сказать, что не знает заявлений Н.И. Муралова. Ведь только его личное вмешательство могло изменить судьбу дяди. Я слышала слова отца: «Ты же не можешь жить без партии». Старший брат согласился и написал заявление. Проводы Николая Ивановича в Новосибирск были особенно тяжелыми. На вокзале он и его 15-летний сын Володя все никак не могли оторваться друг от друга. Как будто чувствовали, что видятся в последний раз.

17 апреля 1936 г. Н.И. Муралова арестовали в Новосибирске. Ни семья его, ни мы, ближайшие родственники, не знали, что /260/ скрывается за этим. Чудом сохранился дневник Берзина того времени. При аресте он его незаметно бросил в постель к дочери. Там есть запись: «В июле 1936 г. после делового разговора с Александром Ивановичем (оба работали тогда в Наркомземе СССР. — Ю.М.) я спросил, что слышно о брате.

— Плохо, — ответил Муралов, — Ягода убежден в том, что Николай, несмотря на свое заявление в ЦК об отказе от Троцкого, продолжает поддерживать с ним связь… Хотя, как вы понимаете, это бессмыслица и вздорное обвинение…»

В первых числах сентября 1936 года отец был освобожден от должности первого заместителя наркома земледелия СССР и остался президентом ВАСХНИЛ. Николай Иванович Вавилов, с которым они с 1930 г. работали бок о бок в ВАСХНИЛ и очень подружились, стал вице-президентом академии. К этому же времени относится отъезд семьи Н.И. Муралова в Майкоп, к друзьям — в семью врача Соловьева.


Президент ВАСХНИЛ Александр Иванович Муралов (стоит) и вице-президент ВАСХНИЛ Николай Иванович Вавилов на сессии академии 1936 г.

В ноябре отец поехал лечиться в Сочи. Там он узнал из газет, что брат привлекается к суду. Прервав лечение, отец вернулся домой. Надо сказать, что после избиения черносотенной толпой в 1905 г. у него развились остеохондроз и радикулит. В начале 30-х гг. врач А.А. Замков очень помог ему. Я слышала, как жена Алексея Андреевича — известный скульптор, давняя знакомая отца Вера Игнатьевна Мухина — говорила ему тогда: «Доверься, Замков тебя подлечит!» Отец ответил: «Конечно, я согласен, ведь я уже не могу без боли в кровати повернуться». Замков действительно помог, отец поднялся.

И вот теперь, в декабре 1936 г., я встречала отца на вокзале. Меня потряс его вид: он стоял на ступеньках вагона с двумя палками в руках. Снова обострился радикулит. Мы с шофером помогли ему сойти, сесть в машину. На второй день, немного оправившись, он решил ехать в Кремль. Там шел VIII съезд Советов, на котором утверждалась Сталинская конституция — «самая свободная», «самая демократичная»! Как член ВЦИК и ЦИК Александр Иванович должен был присутствовать на съезде. Вечером я слышала разговор отца с Зоей Михайловной, моей мачехой, о том, что в перерыве сессии его окликнул Сталин и спросил, почему он сорвал отпуск? Отец ответил, что вернулся в Москву, так как узнал о готовящемся судебном процессе над братом.

— Вот что делают! Ну что же, разберутся, конечно. Стоило ли лишать себя отдыха? — сказал Сталин. — Ничего особенного.

Я не знала тогда, что отец делал все, что мог, в отношении Николая Ивановича: неоднократно обращался в ЦК, к наркому внутренних дел Ягоде. Думаю, он понимал, что и сам обречен. Я же по наивности терзала его: «Папа, надо доказать, что дядя Коля ни в чем не виноват!»… Мне сейчас особенно тяжело об этом вспоминать. И все же были ли родители правы, что оберегали нас, не говорили о своих тревогах, предчувствиях, не готовили к тому, что потом произошло и с нами? Но как бы повели мы себя со своими детьми, оказавшись в подобной ситуации?

Потом, после моего освобождения, уже в Москве, спустя 19 лет я встретилась с Зоей Николаевной Поповой, женой Льва Соломоновича Марголина, ученого секретаря ВАСХНИЛ. Отец особенно доверял этой семье, они дружили еще с Тулы и Алексина. Оказывается, отец вел в 30-е гг. дневник, который держал в сейфе на работе. Предчувствуя арест, отдал его на хранение Л. С. Марголину, сказав: «Прочти, сохрани, а если что — уничтожь!» Лев Соломонович рассказал жене, что был потрясен содержанием дневника и тяжелыми переживаниями Александра Ивановича за судьбу любимого брата. Вскоре арестовали и Марголина. В числе прочих бумаг был отобран /261/ дневник отца. Кстати, дневник вел и Николай Иванович. Эти записи тоже исчезли. Но сам факт говорит о том, что в то время многие мыслящие люди пытались зафиксировать события, участниками которых они были, и передать свои ощущения следующему поколению. Машина уничтожения оказалась сильнее, чем они предполагали. Террор коснулся и их семей, и детей. Все бумаги, фотографии попадали в НКВД…

Александр Иванович Муралов с женой Валентиной Михайловной и дочерью Юлией.

Последняя моя встреча с отцом была незадолго до его ареста в июне 1937 г. Обычно летом он ехал с работы на дачу в Барвиху, где жила вся семья — Зоя Михайловна, моя мачеха, и двое детей. Я в это время училась на третьем курсе в ИФЛИ, в июне сдавала экзамены, поэтому осталась в нашей городской квартире. И вдруг в один из июньских дней, изменив обыкновению, отец заехал ко мне на Покровский бульвар и попросил: «Дай что-нибудь поесть». У меня оказалось только три яйца, я приготовила яичницу и ушла к себе заниматься. Он позвал меня:

— Посиди со мной. Ты уже стала взрослой, с тобой можно говорить, как с товарищем. Я все эти годы был целиком предан работе, занят день и ночь, не уделял тебе должного времени, внимания — прости меня! Я виноват перед тобой. Я всегда полагался на твою добросовестность и никогда не знал огорчений, связанных с тобой, с твоей учебой… Прощаешь ли ты меня? Я хочу, чтобы ты стала хорошим коммунистом, и уверен, что это будет так.

Меня потрясли его слова. Я стала плакать, говорить, что его ни в чем не виню, за все ему благодарна. Беседа была мучительной для нас обоих. Поздно вечером отец уехал. Яичница осталась нетронутой. Больше мы не виделись…

28 июня, около часу ночи, я пришла домой. В тот день у нас было вузовское комсомольское собрание в помещении клуба им. Русакова. У двери нашей квартиры стояли трое. Одна мысль пронзила меня: не случилось ли чего с отцом? В последнее время он дважды попадал в автомобильные катастрофы. Не произошло ли что-нибудь подобное? Но незнакомцы потребовали, чтобы я открыла дверь. Я решила позвать соседей, постучала в квартиру Эриха Ионовича Квиринга, работавшего с отцом в Наркомземе. Его брат Эммануил, тоже репрессированный в 1937 г., работал в Госплане СССР. Долго никто не отзывался, потом послышалось шлепанье домашних туфель и голос Эриха Ионовича: «Юля, что такое?» Он вышел и сразу все понял. Я открыла дверь в нашу квартиру, и мы с Квирингом сели на сундук в прихожей, а «гости», предъявив ордер, начали обыск. Осмотрели очень поверхностно и ушли. Но вскоре явилось восемь человек в штатском, и они стали копаться как следует, выбрасывая все из шкафов, а из папиного стола выгребли фото, документы, деловую переписку, письма и побросали в специальные мешки. Рисунки отца, письма М. Горького, уникальные фотографии — все пропало безвозвратно.

Увозя мешки, они велели ничего никому не говорить. Э.И. Квиринг до утра просидел со мной и все повторял: «Да, если уж берут Александра Ивановича, то что же делается?»

Наутро позвонила с дачи Зоя Михайловна, спросила, не приезжал ли отец. От нее я узнала, что накануне он приехал на дачу в 11 вечера, привез в кепке инкубаторских цыплят. Выпустив их на веранде, вместе с детьми любовался ими. Вдруг подъехала машина, из которой вышли двое и сказали, что Александру Ивановичу надо по делам буквально на один час вернуться в Москву. Отец попросил жену не беспокоиться, укладывать детей спать. И как был, ничего не взяв, в сереньком старом пиджаке уехал.

Через несколько дней после ареста отца, когда семья вернулась в Москву, я с его /262/ секретарем М.И. Беловым побывала в Барвихе в последний раз. Марк Иванович работал при отце еще комсомольцем, очень уважал и любил его, как сын. На правах близкого человека он выполнял разные поручения отца, заботился о нем. Вспоминаю такой случай. Отец чрезвычайно скромно одевался и не думал о своем внешнем виде. В конце концов его костюм так обветшал, что стал вызывать нарекания близких: «Нарком и в таком виде выступаешь!» Он отшучивался, говорил, что мы доживем до такого времени, когда у каждого будет по два костюма. Надо знать ту эпоху и понимать, что два костюма казались необычайным изобилием. В конце концов Белов почти насильно снял с отца мерку и заказал новый костюм. По этому поводу много смеялись, а Марк Иванович торжествующе заявлял: «Я вас, Александр Иванович, все же окрутил».

Забрав вещи, мы покинули дачу. Последний раз посмотрели на огород, выращенный руками отца. Из-за зелени выглядывали спелые ягоды клубники. Белов сказал мне: «Собери, Юля, жалко оставлять». Я ответила: «Не могу. Если хотите, то соберите вы, Марк Иванович». «Я тоже не могу». Так мы и уехали.

Спустя месяц настала очередь Юлии Ивановны. Она была арестована по знаменитой тогда статье ЧСИР (член семьи изменника родины). Ей, пенсионерке, инвалиду, шел уже 61-й год. В 1943 г. Юлия Ивановна умерла в лагере Потьма. В 1957 г. ее посмертно реабилитировали и восстановили в партии.

Под Первое мая 1938 г. арестовали меня, студентку-комсомолку ИФЛИ. Зою Михайловну взяли еще раньше, а сводных сестру и брата — 12-летнюю Валю и 9-летнего Шуру — определили в детдом. Меня с Лубянки привезли в Бутырку. Я попала в большую камеру, где до меня сидела моя родная тетя Юля.

Не обошла жестокая судьба и Анну Ивановну. После расстрела ее зятя — крупного специалиста в области энергетики Г.А. Федотова и ареста ее дочери Анны она вместе с внуком вынуждена была выехать из Ленинграда. Умерла в 1953 г., не дождавшись реабилитации всех пострадавших Мураловых.

В том же 1937 г. был арестован и расстрелян Федор Семенович Лизарев, директор МИИТ — муж умершей в 1932 г. Марии Ивановны. Его дочь Ирина, моя двоюродная сестра, также была арестована.

Во время Великой Отечественной войны умерли последние три брата Мураловых. В 1941 г. — Захар Иванович, живший на станции Лось Ярославской железной дороги. После ареста братьев и сестры он был снят с работы (лесничий), страшно нуждался, а тут еще его квартира сгорела в Лосиноостровском. Последние месяцы он просто голодал, почти ослеп.

В 1943 г. в Таганроге во время оккупации умер Иван Иванович. И в 1944 г. в Москве скончался Анастасий Иванович. Судьба братьев и сестры также повлияла на его жизнь. Из зернового управления ему пришлось перейти на гвоздильный завод счетным работником.

Но все это происходило уже без нас, мы были далеко — кто под Карагандой, кто на Колыме, кто в Потьме. А главные «враги народа, шпионы и убийцы» — Николай и Александр — расстреляны.

Хочу под конец привести три письма Володи Муралова, сына Николая Ивановича. Ему было шестнадцать лет, когда арестовали горячо им любимого отца. Еще приезжая к нему на свидание в Сибирь, Володя говорил:

— Я продолжу твое дело, стану коммунистом, мужественным, твердым, как ты.

После ареста Николая Ивановича Володя начал учиться в лесном техникуме в Майкопе. Но занятия его продолжались недолго. В ночь на 6 ноября 1936 г. моего двоюродного брата арестовали. Уходя, он сказал дочери Соловьевых Варваре Васильевне: «Моя песенка спета, тетя Варя».

В это время в Новосибирске шло «разбирательство» Николая Ивановича. В течение восьми месяцев, несмотря на пытки, Муралов мужественно отказывался от показаний, отвергая нелепые обвинения. Мы предполагаем, что следователь сообщил ему об аресте его сына Володи. Видимо, после этого страшного известия Николай Иванович подписал ложные показания… Галя, младшая сестра Володи, бережно хранит его письма. Первое пришло из Новороссийской тюрьмы. Володя сообщил: «Меня судила специальная коллегия при закрытых дверях. Судебное заседание длилось 10 минут… я вернусь не скоро. Но духом не падаю и вообще уверен, что это какая-то чепуха, и твердо знаю, что “оковы тяжкие падут, темницы рухнут и свобода нас примет радостно у входа”…»

Во второй открытке он сообщал, что осужден «за контрреволюционную троцкистскую /263/ деятельность».

«Право кассации у меня было, но я его отверг: снисхождения просить никогда не буду, да и у кого? Не делай ни за что и ты этого, в настоящий момент это бесполезно… Я просил бы тебя прислать мне больше сухарей, немного сахара и этак литра на полтора алюминиевую кружку. Больше ничего не надо. Скоро меня отправят далеко на север… В общем: широка страна моя родная, необъятны ее просторы. Места для меня хватит, как хватает на миллионы мне подобных».

Оптимизм, мужество звучат в строках писем Володи:

«Дорогие мама и Галя! Пожалуйста, не волнуйтесь и не впадайте в панику!.. Будьте бодры, крепитесь! Мало ли что может быть: жизнь полна превратностей и злоключений… Я молод, я здоров… а поэтому перенесу все, закалюсь и научусь жить».

Последнее письмо от Володи из Владивостока:

«Дорогие мама и Галя! Я выехал из Краснодарской тюрьмы 29 сентября. Сорок суток в дороге — и вот Владивосток, последний транзитный пункт, преддверье Колымы… великолепное турне через всю необъятную родину свою! Пока сидим в ожидании парохода, живем в бараках…»

Володя не знал, что в это время уже была арестована и сослана в далекие края его мать Анна Семеновна. О судьбе сына она узнала через семнадцать лет, после реабилитации: Володя умер в 1943 г. от дистрофии в лагере Дальстроя. Галя была на поселении в Карагандинской области и встретилась с матерью уже будучи сама матерью троих детей…

Так в годы сталинщины погибла семья Мураловых, самозабвенно служившая народу. Разоренное гнездо — иначе не назовешь нашу семью.

В конце 50-х гг. мы, второе поколение семей Николая и Александра, вернулись в Москву, пережив перед этим все, что нам уготовила судьба: арест, допросы, лагерь, ссылку. После реабилитации — бесконечные хождения по учреждениям за справками, за жильем, за пенсией по инвалидности…

Но дружба, спаявшая старшее поколение Мураловых, сохранилась. Нас объединяют не только родственные связи, но и священная память об отцах и матерях, вставших в ряды революционеров в самом начале XX века, боровшихся, порой ошибавшихся и до дна испивших всю горечь 30-х годов…

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.
Сканирование и обработка: Рустам Садыков и Дмитрий Субботин.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Г.П.У. УБИВАЕТ И ЗАГРАНИЦЕЙ


ИГНАТИЙ РАЙСС

4 сентября вблизи Лозанны было обнаружено изрешетенное пулями тело. На убитом был найден паспорт на имя чехословацкого гражданина Германа Эбергарда. В действительности это был — Игнатий Райсс, работник нелегального советского аппарата заграницей, за несколько недель до убийства порвавший со Сталиным и ставший под знамя Четвертого Интернационала.

Игнатий Райсс родился 1 января 1899 года в мелкобуржуазной еврейской семье в Польше. Еще на

[В рамке фотография с подписью: «Игнатий Райсс»] гимназической скамье он примкнул к революционному движению, которое захватило его целиком, когда он учился на юридическом факультете Венского университета. Будучи членом австрийской КП, И. Райсс в 1920 г. посылается на нелегальную работу в Польшу. Вскоре последовал арест, пытки и приговор к пяти годам тюрьмы. Но через полгода тов. Райссу удалось (под залог) снова получить свободу. Совсем молодым, в героическую эпоху русской революции, Райсс вступает в непосредственную связь с Москвой, по заданиям которой он с того времени работает: в 1923-1926 г.г. — нелегально в Германии (в Рурской области); вернувшись в Вену, и проведя там некоторое время в тюрьме, он в 1927 году едет в Москву и становится членом ВКП. Ближайшие годы проходят на нелегальной работе в разных странах Центральной и Восточной Европы; в 1929-1932 г.г. — в центральном аппарате в Москве, затем снова заграницей.

Тов. Райсс верил или старался верить, что служит делу рабочего класса, а не сталинской клике. Но сомнения мучили его все больше. В 1936-1937 г.г. ускорившееся разложение сталинщины, и в частности, московские процессы, глубоко потрясшие Райсса, толкнули его к выводу, что нужно резко и навсегда порвать со сталинской кликой. Большое моральное и личное мужество требовалось, чтоб вычеркнуть из жизни многие годы самоотверженной работы, чтоб пойти на разрыв со Сталиным — Ежовым. Игнатий Райсс лучше, чем кто бы то ни было, знал, что ему грозит. Но решение его было непреложно.

Связавшись весной этого года со сторонниками Четвертого Интернационала, И. Райсс прежде всего предупредил их о том, что в Москве принято решение любыми средствами «ликвидировать» заграничных троцкистов и антисталинских коммунистов*1.

В июле 1937 г. тов. И. Райсс посылает — под псевдонимом Людвиг — письмо в ЦК ВКП (см. стр. 23) о разрыве со Сталиным и покидает тот весьма ответственный пост, который он занимал. В ответ на это заявление будущие убийцы тов. Райсса рассылают полициям европейских стран анонимный и обстоятельный донос на покойного, изображая его уголовным преступником…

Порвав со своим прошлым, И. Райсс строит планы на будущее, планы революционной и литературной работы в рядах Четвертого Интернационала. Он надеется завоевать и некоторых из своих бывших товарищей. С этой целью он встречается 4 сентября в Лозанне с некоей Гертрудой Шильдбах (рожденной Нейгебауер), сотрудницей ГПУ, работавшей в последнее время в Италии. Близко зная ее в течение 20 лет, И. Райсс относится к ней с полным доверием. На свидании, происходящем в присутствии жены тов. Райсса, Г. Шильдбах говорит о том, что она якобы также хочет порвать со сталинщиной. Собеседники обсуждают планы на будущее, тов. Райсс советует Шильдбах присоединиться к Четвертому Интернационалу. Вечером Шильдбах приглашает тов. Райсса поужинать с ней в окрестностях Лозанны. При выходе из ресторана к ним под’езжает машина; Райсс оглушен ударом кистеня, втащен в автомобиль и убит. В теле покойного найдено было семь пуль. Пять из них попало в голову. И. Райсс жестоко отбивался. В его сжатой руке найден был клок волос, предавшей и продавшей его Шильдбах… Бросив окровавленную машину в Женеве, физические убийцы, — их было по данным швейцарской полиции по меньшей мере пять человек, — выехали на такси в Шамоникс, а оттуда поездом в Париж.

Швейцарской полиции удалось захватить лишь швейцарскую сталинку, на имя которой был нанят автомобиль, и чемодан Гертруды Шильдбах, оставленный ею в гостинице. Среди вещей были найдены многочисленные фотографии Шильдбах. В брошенном убийцами автомобиле было найдено пальто с клеймом мадридской фирмы.

Если физические убийцы не были обнаружены, то имя действительного убийцы — известно всем. Как и при краже архивов Троцкого, Сталин даже не позаботился о том, чтобы замести следы. Одним убийством меньше или больше — не все ли равно. Ему больше нечего терять!

Израсходовав все рессурсы, в том числе и рессурсы клеветы, — а такой клеветы еще не знала история! — Сталин уже не выпускает маузера из рук. Страх этого человека так же велик, как и его преступления. Он никому не верит и всех боится. Он ведет чисто животную борьбу за власть, за самосохранение, за жизнь. Чтоб держать в повиновении военную касту, Сталин убивает наиболее выдающихся ее представителей. Чтоб держать в трепете хозяйственников, Сталин расстреливает Пятакова и др. Чтоб держать в руках так называемое Политбюро (существующее лишь на бумаге), Сталину сегодня не остается ничего другого, как убить одного из его членов (Рудзутака). ГПУ Сталин доверяет не больше, чем другим учреждениям, но его больше боится. Не даром аппарат ГПУ совершенно разгромлен и обновлен не только на верхушке, но и во всех звеньях. Полному разгрому подвергся и заграничный аппарат ГПУ, его наиболее уязвимое место. Всех старых работников этого аппарата под тем или иным предлогом вызывают в Москву и там — сразу или после фиктивного «промежуточного» назначения — расстреливают. Неудивительно в этих условиях, что работники ГПУ деморализованы вконец, и, что те из них, которые находятся заграницей, не всегда возвращаются в Москву. Лучшие же, по примеру погибшего товарища, ищут путей назад — под старое знамя Ленина.

Игнатий Райсс был убит не только для того, чтобы удовлетворить сталинскую ненасытную жажду мести (сперва убить, а потом пойти спать), но прежде всего из чувства панического страха. «Отец народов» со своими Ежовыми слишком хорошо знают сколько потенциальных Райссов имеется во всех аппаратах. Лозанское убийство должно им всем — и не только им — послужить предупреждением. Можно не сомневаться в том, что цель не будет достигнута. Вывод, который в отношение себя сделают из этого трагического дела все поставленные заграницей под удар товарищи, будет: усилить меры самообороны!

Сталинщина разлагается с чудовищной быстротой. Московские процессы, которые по замыслу их автора, должны были быть свидетельством его полного триумфа, на самом деле дали могучий толчок к дальнейшему разложению. Погибший тов. Райсс подтвердил, что в Москве никто, ни один мало-мальски осведомленный человек, не верит в сталинские обвинения и «по троцкистски» расценивает кремлевские судебные инсценировки. Он также подтвердил, что не «покаяться» — значит быть расстрелянным до суда и без суда. Он указал на лично хорошо ему известный факт: ГПУ пыталось включить в процесс Зиновьева чекиста Фридмана. Но так как оно натолкнулось на категорический отказ его дать требуемое «признание», Фридман был расстрелян еще до процесса 16-ти*2.

Нельзя не отметить того обстоятельства, что мировая капиталистическая печать обошла молчанием убийство Игнатия Райсса. В этом нет ничего удивительного. Убийства Сталиным революционеров не только оставляют буржуазию равнодушной, но и радуют ее. С тем большей энергией обязана рабочая печать и рабочие организации разоблачать сталинские преступления. Только широкая огласка преступления поможет надеть намордник на взбесившегося узурпатора. Только широкая огласка поможет оградить новые жертвы, намеченные в кабинете Сталина.

Расчеты Сталина будут биты в этой области, как и во всех других. Маузером нельзя остановить хода исторического развития. Сталинизм обречен, он гниет и разлагается на наших глазах. Близок день, когда смердящий труп его будет выброшен в помойную яму истории.

Н. Маркин.

*1 В порядке этой директивы — в Испании агенты ГПУ убили Андрея Нина; в Чехословакии Сталин — Ежов инспирировали дело старого оппозиционера и бывшего издателя «Бюллетеня» А. Грилевича, по обвинению в шпионаже в пользу Гитлера. Все это только «скромное» начало гораздо более широкого плана.

*2 Имя Фридмана было упомянуто на процессе 16-ти в качестве одного из обвиняемых. «Бюллетень» тогда же высказал уверенность: отсутствие Фридмана на скамье подсудимых об’ясняется тем, что его не удалось сломить; ГПУ расстреляло Фридмана без суда.

 

Метки: , , ,

СЛУЧАЙ С ПРОФ. ПЛЕТНЕВЫМ


Обвиняемому Плетневу, профессору медицины, сейчас 66 лет. Врачем Кремля он состоит почти со дня Октябрьского переворота. К политике не имел никакого отношения. Услугами Плетнева пользовались Ленин, Крупская и все сановники Кремля. Плетнев имел не мало отличий. Советская пресса не раз расточала ему хвалы. Но положение внезапно изменилось в середине 1937 года: Плетнев был публично об’явлен «насильником и садистом». В «Правде» от 8 июня 1937 года появилась большая статья, которая с необычными подробностями описывала зверское насилие, будто бы совершенное Плетневым над «пациенткой Б.». В статье приводилось письмо г-жи Б. Плетневу, заключавшее такие строки: «Будьте прокляты, подлый преступник, наградивший меня неизлечимой болезнью, обезобразивший мое тело…» и пр. «Правда» рассказывала, будто Плетнев, в виду жалоб г-жи Б., пытался посадить ее в сумасшедший дом, а на ее упреки отвечал: «достаньте яду и отравитесь». Статья производила тем более странное впечатление, что была напечатана до какого бы то ни было суда над Плетневым. Для всякого, кто знает нравы советской бюрократии, было совершенно ясно, что подобная статья против высокопоставленного кремлевского врача могла быть напечатана в «Правде» только с разрешения Сталина или по его прямому распоряжению. Уже тогда естественно возникало подозрение, что дело идет о какой-то большой интриге против Плетнева, и что таинственная «пациентка Б.» являлась, по всей вероятности, агентом ГПУ.

Немедленно, т.-е. до всякого суда, из невидимого центра было мобилизовано, так называемое, «общественное мнение», т.-е. врачам Москвы, Киева, Тулы, Свердловска и пр. было приказано выносить резолюции, требующие «самого сурового приговора этому извергу». Резолюции печатались, разумеется, в «Правде». Соответственные номера «Правды» у нас в руках.

17-18 июля 1937 года дело Плетнева разбиралось в закрытом заседании московского суда. В СССР приговаривают нередко к расстрелу за кражу мешка муки. Тем более можно было ждать беспощадного приговора над врачом-насильником, который наградил пациентку «неизлечимой болезнью», «обезобразил» ее тело и пр. Между тем, из той же «Правды» от 19 июля читатели узнали, что Плетнев был «условно приговорен к 2 годам лишения свободы», т.-е. фактически освобожден от всякого наказания. Приговор казался таким же неожиданным, как раньше — обвинение.

Через 7 месяцев мы встречаем Плетнева в качестве обвиняемого в сознательном ускорении смерти Меньжинского, Куйбышева и Максима Горького. Плетнев, разумеется, признает свою вину. Он совершал, оказывается, эти чудовищные преступления «по приказанию» Ягоды, бывшего начальника ГПУ. Почему он подчинялся Ягоде? Из страха. Врач Кремля, знающий всех членов правительства, не смел донести на преступника, а стал его покорным орудием. Невероятно? Таково показание. Мы ничего не слышим больше о садисте-Плетневе. «Пациентка Б.» не была вызвана на суд. Она выполнила свою роль до суда. «Садизм» не интересует больше никого. Теперь Плетнев, врач царских времен, оказывается террористическим агентом «троцкистско-бухаринского блока», под непосредственным руководством Ягоды, бывшего главы ГПУ.

Можно ли сомневаться в том, что между двумя процессами Плетнева существует тесная внутренняя связь? Чтоб приписать троцкистам террористические акты, надо было изобрести их. С этой целью Ягода, палач троцкистов, был превращен в агента троцкистов, а врач был превращен в отравителя. Обвинение в садизме было с таким оглушительным шумом выдвинуто семь месяцев тому назад только для того, чтоб сломить волю старого врача, отца семьи, и сделать из него послушное орудие в руках ГПУ для будущего политического процесса. По обвинению в насилиях над «пациенткой Б.» Плетневу грозил расстрел. За кулисами было, однако, достигнуто соглашение, в результате которого Плетнев отделался условным осуждением. Такова цена его фантастических признаний на процессе 21-го. Случай с Плетневым особенно поучителен потому, что здесь все пружины торчат наружу.

Койоакан, 10 марта 1938 г.

 

Метки: , , ,

СЛЕДСТВИЕ ПО ДЕЛУ О СМЕРТИ ЛЬВА СЕДОВА


Второе заявление Л. Д. Троцкого судебному следователю

Г-н судебный следователь!

В дополнение к моему заявлению от 19-го июля я имею честь присовокупить нижеследующие соображения:

1. Я советовался с компетентными врачами. Ни один из них не может, разумеется, рискнуть противопоставить заочную экспертизу экспертизе высоко-квалифицированных французских специалистов, оперировавших над трупом. Однако, врачи, с которыми я совещался, единодушно находят, что ход болезни и причины смерти не выяснены следствием с той необходимой полнотой, которой требуют исключительные обстоятельства данного дела.

2. Ярче всего неполнота следствия подтверждается поведением хирурга, г-на Тальгеймера. Он отказался давать об’яснения, сославшись на «профессиональную тайну». Закон дает такое право врачу. Но закон не обязывает врача пользоваться этим правом. Чтоб укрыться за профессиональную тайну, у врача должен быть, в данном случае, на лицо исключительный интерес. Каков же интерес г-на Тальгеймера? Не может быть и речи в данном случае об охранении тайны пациента или его родных. Дело идет, следовательно, об охранении тайны самого врача. В чем же может состоять эта тайна? У меня нет никакого основания подозревать г-на Тальгеймера в преступных действиях. Но совершенно очевидно, что, если бы смерть Седова естественно и неизбежно вытекала из характера его болезни, то у хирурга не могло бы быть ни малейшего интереса или психологического побуждения отказываться от дачи необходимых раз’яснений. Укрываясь за профессиональную тайну, г-н Тальгеймер говорит этим самым: в ходе болезни и в причинах смерти есть особые обстоятельства, выяснению которых я не желаю содействовать. Никакого другого толкования поведению г-на Тальгеймера дать нельзя. Рассуждая чисто логически, нельзя не притти к выводу, что к ссылке на профессиональную тайну врач мог, в данных обстоятельствах, прибегнуть в одном из следующих трех случаев:

а) еслиб он был заинтересован в сокрытии собственного преступления;

б) еслиб он был заинтересован в сокрытии собственной небрежности;

в) еслиб он был заинтересован в сокрытии преступления или небрежности своих коллег, сотрудников и прочее.

Демонстративное молчание г-на Тальгеймера само по себе уже указывает программу следствия: надо во что бы то ни стало раскрыть те обстоятельства, которые побудили хирурга укрыться за профессиональную тайну.

3. Неясными, недостаточными и отчасти противоречивыми являются показания владельца клиники д-ра Симкова. Знал или не знал он, кто таков его пациент? Этот вопрос не раскрыт совершенно. Седов был принят в клинику под именем «Мартэн, французский инженер». Между тем д-р Симков разговаривал с Седовым в клинике по русски. Именно благодаря этому сиделка Эйсмонт узнала, по ее словам, что Мартэн — русский или владеющий русским языком. Запись Седова под чужим именем была сделана, как отмечают сами документы следствия, в целях безопасности. Знал ли об этих целях д-р Симков? И если знал, то почему обращался к больному по-русски в присутствии сиделки Эйсмонт? Если он делал это по неосторожности, то не проявил ли он ту же неосторожность и в других случаях?

4. Д-р Жирмунский, директор клиники, считался, по сведениям полиции, «сочувствующим большевикам». Это в наши дни очень определенная характеристика. Она означает: друг кремлевской бюрократии и ее агентуры. Жирмунский заявил, что о действительной личности больного он узнал только накануне его смерти от г-жи Молинье. Если принять эти слова на веру, то придется заключить, что г-н Симков, который предупредил по телефону Жирмунского о прибытии больного заранее, скрывал от своего ближайшего сотрудника действительную личность «французского инженера Мартэна». Вероятно ли это? При сестре Эйсмонт Симков, как уже сказано, разговаривал с больным по-русски. Жирмунский знает русский язык. Или же у Симкова были специальные причины остерегаться Жирмунского? Какие именно?

5. «Сочувствующий большевикам» — это очень определенная характеристика. Следствие явно останавливается здесь на пол-дороге. В условиях русской эмиграции такое «сочувствие» не остается, в наши дни, платоническим. «Сочувствующий» становится, обычно, во враждебное отношение к белой эмиграции. Из каких рядов почерпает г-н Жирмунский своих клиентов? Общается ли он с кругами советского посольства, торгпредства и проч.? Если да, то в круг его клиентов входят несомненно наиболее ответственные агенты ГПУ.

6. О политических симпатиях владельца клиники, г-на Симкова, в документах не сказано почему-то ничего. Это серьезный пробел. Тесное сотрудничество Симкова с Жирмунским заставляет предполагать, что и г-н Симков не враждебен советским кругам и, возможно, имеет в этой среде связи. Какие именно?

7. Д-р Симков является сотрудником медицинского издания «Эвр Шируржикаль Франко-Рюсс». Какой характер носит это издание: является ли оно делом блока французских врачей и советского правительства, или же, наоборот, от имени русской медицины выступают белые эмигранты? Этот вопрос остался без всякого освещения. Между тем, не только полиция, но и младенцы знают, что под прикрытием всякого рода медицинских, юридических, литературных, пацифистских и иных организаций и изданий ГПУ создает свои укрепленные пункты, которые служат ему, особенно во Франции, для безнаказанного совершения преступления.

8. Нельзя не упомянуть здесь об одном в высшей степени важном обстоятельстве, на которое я позволяю себе обратить ваше особенное внимание, г-н судья. Г-н Симков имел, как известно, несчастье потерять в этом году двух сыновей, ставших жертвой обвала. В тот период, когда действительная судьба мальчиков оставалась еще загадочной, г-н Симков в одном из интервью, данных им французской печати, заявил, что, если его сыновья похищены, то это могло быть сделано только «троцкистами», как месть за смерть Седова. Эта гипотеза поразила меня в свое время своей чудовищностью. Я должен прямо сказать, что такое предположение могло придти в голову либо человеку, совесть которого не была вполне спокойна; либо человеку, который вращается в смертельно враждебных мне и Седову политических кругах, где агенты ГПУ могли прямо натолкнуть мысль несчастного отца на фантастическое и возмутительное предположение. Но если у г-на Симкова существуют дружественные отношения с теми кругами, которые систематически занимаются физическим истреблением «троцкистов», то не трудно допустить и то, что эти дружественные отношения могли быть, и даже без ведома г-на Симкова, использованы для преступления против Седова.

9. В отношении персонала клиники, начиная с г-на Жирмунского, полицейское расследование неизменно повторяет формулу о «непричастности» этих лиц к активной политической деятельности, считая, видимо, что это обстоятельство освобождает от необходимости дальнейшего расследования. Такой взгляд является заведомо фальшивым. Дело идет вовсе не об открытой политической деятельности, а о выполнении наиболее секретных и преступных заданий ГПУ. Агенты такого рода, подобно военным шпионам, разумеется, не могут компрометировать себя участием в агитации и пр.; наоборот, в интересах конспирации, они ведут в высшей степени мирный образ жизни. Однообразные ссылки на «неучастие» всех допрошенных в активной политической борьбе свидетельствовали бы о чрезвычайной наивности полиции, если бы за ним не скрывалось стремление уклониться от серьезного расследования.

10. Между тем, г-н судья, без очень серьезного, напряженного и смелого расследования преступлений ГПУ раскрыть нельзя. Для того, чтобы дать приблизительное представление о методах и нравах этого учреждения, я вынужден привести здесь цитату из официозного советского журнала «Октябрь», от 3-го марта этого года. Статья посвящена театральному процессу, по которому был расстрелян бывший начальник ГПУ, Ягода. «Когда он оставался в своем кабинете, — говорит советский журнал об Ягоде, — один или с холопом Булановым, он сбрасывал свою личину. Он проходил в самый темный угол этой комнаты и открывал свой заветный шкаф. Яды. И он смотрел на них. Этот зверь в образе человека любовался склянками на свет, распределял их между своими будущими жертвами». Ягода есть то лицо, которое организовало мою, моей жены и нашего сына высылку заграницу; упомянутый в цитате Буланов сопровождал нас из центральной Азии до Турции, как представитель власти. Я не вхожу в обсуждение того, действительно ли Ягода и Буланов были повинны в тех преступлениях, в которых их сочли нужным официально обвинить. Я привел цитату лишь для того, чтоб охарактеризовать, словами официозного издания, обстановку, атмосферу и методы деятельности секретной агентуры Сталина. Нынешний начальник ГПУ, Ежов, прокурор Вышинский и их заграничные сотрудники нисколько, разумеется, не лучше Ягоды и Буланова.

11. Ягода довел до преждевременной смерти одну из моих дочерей, до самоубийства — другую. Он арестовал двух моих зятей, которые потом бесследно исчезли. ГПУ арестовало моего младшего сына, Сергея, по невероятному обвинению в отравлении рабочих, после чего арестованный исчез. ГПУ довело своими преследованиями до самоубийства двух моих секретарей: Глазмана и Бутова, которые предпочли смерть позорящим показаниям под диктовку Ягоды. Два других моих русских секретаря, Познанский и Сермукс, бесследно исчезли в Сибири. В Испании агентура ГПУ арестовала моего бывшего секретаря, чехословацкого гражданина. Эрвина Вольфа, который исчез бесследно. Совсем недавно ГПУ похитило во Франции другого моего бывшего секретаря, Рудольфа Клемента. Найдет ли его французская полиция? Захочет ли она его искать? Я позволяю себе в этом сомневаться. Приведенный выше перечень жертв охватывает лишь наиболее мне близких людей. Я не говорю о тысячах и десятках тысяч тех, которые погибают в СССР от рук ГПУ, в качестве «троцкистов».

12. В ряду врагов ГПУ и намеченных им жертв Лев Седов занимал первое место, рядом со мною. ГПУ не спускало с него глаз. В течении, по крайней мере, двух лет бандиты ГПУ охотились за Седовым во Франции, как за дичью. Факты эти незыблимо установлены, в связи с делом об убийстве И. Райсса. Можно ли допустить хоть на минуту, что ГПУ потеряло Седова из виду, во время его помещения в клинику и упустило исключительно благоприятный момент? Допускать это органы следствия не имеют права.

13. Нельзя без возмущения читать, г-н судья, доклад судебной полиции за подписями Hauret и Boilet. По поводу подготовки серии покушений на жизнь Седова доклад говорит: «повидимому, его политическая деятельность действительно составляла предмет достаточно тесного наблюдения со стороны его противников». Одна эта фраза выдает судебную полицию с головой! Там, где дело идет о подготовке во Франции убийства Седова, французская полиция говорит о «достаточно тесном наблюдении» со стороны анонимных «противников» и прибавляет словечко: «повидимому». Г-н судья! Полиция не хочет раскрытия истины, как она ее не раскрыла в деле похищения моих архивов, как она ничего не раскрыла в деле убийства И. Райсса, как она не собирается ничего раскрыть в деле похищения Рудольфа Клемента. ГПУ имеет во французской полиции и над ней могущественных сообщников. Миллионы червонцев расходуются ежегодно на то, чтоб обеспечить безнаказанность сталинской маффии во Франции. К этому надо еще прибавить соображения «патриотического» и «дипломатического» порядка, которыми с удобством пользуются убийцы, состоящие на службе Сталина, и орудующие в Париже, как у себя дома. Вот почему следствие по делу о смерти Седова носило и носит фиктивный характер.

Л. Троцкий.

Койоакан, 24 августа 1938 г.

 

Метки: , , , , ,

К ГОДОВЩИНЕ УБИЙСТВА И. РАЙССА


Более двух лет тому назад Игнатий Райсс, старый большевик, преданный и заслуженный революционер, открыто порывает с режимом Сталина. Он покидает свой ответственный пост в НКВД, возвращает орден Ленина («носить его одновременно с палачами лучших представителей русского рабочего класса — ниже моего достоинства» — пишет он в ЦК ВКУ 17-го июля 1937 г.) и открыто вступает в ряды Четвертого Интернационала, чтоб, начать все сначала, чтобы спасти социализм».

На письмо Райсса Сталин ответил пулями своих наемных убийц. Изрешетенный труп Райсса был найден в окрестностях Лузанны в ночь на 5-ое сентября. Но убийцы, подгоняемые Сталиным, работали небрежно, второпях, и не успели замести своих следов: швейцарской полиции без особого труда удалось установить, что расправа была делом рук ГПУ.

Порывая со Сталиным, Райсс хорошо знал, — лучше кого бы то ни было другого, — что его ожидало, но запугать его Сталин не мог. Вместе с другими истыми революционерами Райсс нашел дорогу к Четвертому Интернационалу; за него, за мировую революцию, он и отдал свою жизнь. В нем молодое поколение не забудет своего соратника, мученника и непреклонного борца.

 

Метки: , ,