RSS

Архив метки: Гражданская война

Х/Ф «Чапаев». 1934 год.

Х/Ф «Чапаев». 1934 год.

По материалам Дмитрия и Анны Фурмановых о герое Гражданской войны Василии Чапаеве.
Для продолжения чтения щёлкни эту ссылку

Реклама
 

Метки: , , , , , ,

Кто и сколько заплатил за ярославский мятеж 6-21 июля 1918г?

Кто и сколько заплатил за ярославский мятеж 6-21 июля 1918г?

В этой статье мы попытаемся проанализировать финансовую сторону выступления. Этот сюжет никогда не становился объектом специального изучения, а между тем невозможно представить эти события без серьезной финансовой подготовки и поддержки.
Для продолжения чтения щёлкни эту ссылку

 

Красная Пенза! Сайт коммунистов Пензенской области.

 

Метки: , , , , , ,

Антисоветский мятеж в Ачите

Антисоветский мятеж в Ачите

В 1918 году Красноуфимский уезд и село Ачит стали центрами формирования белобанд и антисоветского мятежа. Этот мятеж стал одним из крупнейших и наиболее успешных выступлений белобанд на Урале.

Толчком к началу мятежа стало известие о начале иностранной интервенции в Россию. Мятежникам казалось, что дни советской власти сочтены и они решились на открытое выступление. Тем более, что у
https://red-penza.org/2017/02/28/%d1%81%d1%81%d1%81%d1%80-%d0%b8%d1%81%d1%82%d0%be%d1%80%d0%b8%d1%8f-%d0%b0%d1%87%d0%b8%d1%82%d0%b0-%d0%b1%d0%b5%d0%bb%d1%8b%d0%b5-%d0%bc%d1%8f%d1%82%d0%b5%d0%b6-%d1%82%d0%b5%d1%80%d1%80%d0%be/

 

Красная Пенза! Сайт коммунистов Пензенской области.

 

Метки: , , , , , , ,

Интересы «союзников» белых в Гражданской войне

Интересы «союзников» белых в Гражданской войне

Специально  для наивных белых поклонников Колчака публикую информацию из  американских архивов, показывающую, что Колчак стал орудием Англии, а  вовсе не сам решил «спасать» Россию. Это телеграмма американского  консула в Харбине Чарльза Мозера госсекретарю США Роберту Лансингу.

Она  была опубликована в советское время в кн.: Из истории гражданской войны  в СССР: Сборник документов и
https://red-penza.org/2017/02/24/%d1%81%d1%81%d1%81%d1%80-%d0%b8%d1%81%d1%82%d0%be%d1%80%d0%b8%d1%8f-%d0%b3%d1%80%d0%b0%d0%b6%d0%b4%d0%b0%d0%bd%d1%81%d0%ba%d0%b0%d1%8f-%d0%b2%d0%be%d0%b9%d0%bd%d0%b0-%d0%ba%d0%be%d0%bb%d1%87%d0%b0/

 

Красная Пенза! Сайт коммунистов Пензенской области.

 

Метки: , , , ,

Кремлёвский созидатель


Демпропаганда тужится представить Октябрьскую революцию как некий  разрушительный процесс. Однако, размышляя о первых годах и даже месяцах  Советской власти, поражаешься именно тому, какой грандиозный  созидательный потенциал раскрыл Великий Октябрь.

Задумайтесь: заговоры, Гражданская война, интервенция, нехватка всего  самого насущного — казалось бы, тут впору думать лишь о борьбе за  выживание, между тем правительство большевиков во главе с Лениным  разрабатывает и, более того, начинает претворять в жизнь планы  строительства передовой державы.

Начало «русского чуда»

В 1920 году, когда ещё шла Гражданская война, в Советскую страну  приехал выдающийся английский писатель-фантаст Герберт Уэллс. Он увидел  «Россию во мгле»: страну, разорённую до такой степени, «какую английский  или американский читатель даже представить себе не может». Замечу, что  он считал виновниками такого состояния России отнюдь не Октябрьскую  революцию и большевиков, а «чудовищно бездарный царизм» и «европейский  империализм».

Владимир Ильич Ленин, изложивший в беседе с писателем своё видение  перспективы возрождения страны в новом качестве уже в ближайшем будущем,  показался Уэллсу «кремлёвским мечтателем», потому что сам он — фантаст!  — «в какое волшебное зеркало ни глядел, не мог увидеть эту Россию  будущего».

По оценке «трезвых» зарубежных специалистов, для выхода России на  довоенный экономический уровень было необходимо лет 20, причём это  восстановление представлялось им возможным только при условии мощной  поддержки со стороны иностранного капитала. Уэллс к этому и призывал  власть имущих ведущих капиталистических стран — помочь восстановлению  хозяйства нашей страны.

Тем не менее уже в 1926 году — и без помощи зарубежного капитала —  Советский Союз вышел на уровень промышленного развития 1913 года. Вот  один показательный пример. Встал вопрос о восстановлении медного рудника  «Карабаш». Английские специалисты, в принципе, соглашались помочь,  пообещав, что через три года «Карабаш» даст 300 тысяч пудов меди, но  запросили 10 миллионов рублей. По настоянию Дзержинского, возглавлявшего  тогда Высший совет народного хозяйства (ВСНХ), было решено провести  работы своими силами. В результате через год рудник дал 500 тысяч тонн  меди — и обошлось это в 900 тысяч рублей!

В 1920 году в Советской России был принят план ГОЭЛРО,  предусматривавший доведение в течение 15 лет суммарной выработки  электроэнергии до 8,8 миллиарда кВт-ч (в 1913-м она была 1,9 миллиарда  кВт-ч). У «трезвых» западных интеллигентов, включая Уэллса, этот план  вызвал глубочайшее недоверие: «Можно ли представить себе более  дерзновенный проект в этой огромной, равнинной, покрытой лесами стране,  населённой малограмотными крестьянами, не имеющей технически грамотных  людей, в которой почти угасли торговля и промышленность… Осуществление  таких проектов в России можно представить себе только с помощью  сверхфантазии». Недоброжелатели именовали ГОЭЛРО «электрофикцией».

Но, вопреки всем «трезвым» прогнозам, план ГОЭЛРО начал успешно  претворяться в реальность ещё при жизни Ленина, а уже к 1931 году был по  главному показателю перевыполнен: суммарная выработка электроэнергии  достигла 10,7 миллиарда кВт-ч.

Ленин видел то, чего не видели и, вероятно, воспитанные в  представлениях буржуазного общества, не могли увидеть «трезвые»  специалисты, — великую созидательную силу тружеников, почувствовавших  себя хозяевами своей страны. Феликс Эдмундович Дзержинский писал о силе,  позволившей восстановить рудник «Карабаш» в куда более короткие сроки и  с меньшими затратами, чем обещали англичане: «Эта сила есть воля  рабочего класса, если эта воля одухотворена великими идеями коммунизма».

Так под руководством Владимира Ильича Ленина начинался великий путь  созидания нового общества, который за ничтожный по историческим меркам  отрезок времени привёл к результатам, получившим за рубежом наименование  «русское чудо».

Для создания сильной державы нужна передовая наука

Руководители партии хорошо понимали, что создать сильную и  по-настоящему независимую державу невозможно без передовой науки. И  Советская власть принимала меры не только по поддержке науки, но и по её  развитию.

В марте 1918 года Ленин поручил секретарю Совета Народных Комиссаров  Н.П. Горбунову установить контакт с Академией наук и передать  предложение о сотрудничестве: «Советское правительство готово оказывать  всемерную помощь работе Академии наук и считает крайне желательным  возможно широкое развитие научных предприятий академии».

Для поддержки науки при Высшем совете народного хозяйства летом 1918  года был образован научно-технический отдел. За 1918—1919 годы было  создано более тридцати научно-исследовательских центров, среди которых  Физико-технический и оптический институты, ЦАГИ, Нижегородская  радиолаборатория, институт радия, институт минерального сырья, институт  прикладной ботаники и новых культур.

В 1918 году была отправлена в Ухтинский район экспедиция во главе с  И.М. Губкиным, в 1919-м начаты исследования Курской магнитной аномалии  под руководством академика П.П. Лазарева, в 1920-м начала работу  Кольская экспедиция академика А.Е. Ферсмана…

В конце 1919 года, практически сразу же, как только была ликвидирована  непосредственная военная угроза Советской власти, Совнарком принял  Декрет «Об улучшении положения научных работников». В наркоматах люди,  случалось, теряли сознание от голода, а по указанию В.И. Ленина пайки  были выделены не только сотрудникам академика Павлова, но и его  подопытным собакам.

Нобелевский лауреат физик Ж.И. Алфёров рассказывал уже в начале XXI  века: «В 1921 году Иоффе и ещё несколько учёных выехали за границу для  закупки научного оборудования. Денег не было, и они обратились к Ленину и  Луначарскому. На это последовало распоряжение: выделить из золотого  фонда страны. И это, когда в стране царили голод и разруха! В результате  Физтех получил более сорока ящиков самых первоклассных приборов, и по  своему оснащению наш институт встал в один ряд с ведущими мировыми  центрами».

Такое отношение большевиков к науке нашло отклик у научных работников.  Герберт Уэллс писал в 1920 году: «Большинство образованных людей,  оставшихся в России, постепенно начинает — во имя спасения России —  неохотно, но честно сотрудничать с большевистским режимом».

Уэллс не совсем прав в одном: да, были специалисты, которые  сотрудничали с большевиками честно, но неохотно (например, видный  деятель партии кадетов академик В.И. Вернадский, крупный специалист по  металлургии камергер двора ЕИВ Д.К. Чернов), однако немалое их число  поддержали новую власть с энтузиазмом. Хрестоматийные примеры: биолог  К.А. Тимирязев, теоретик авиации Н.Е. Жуковский. Отто Юльевич Шмидт,  который стал известным математиком ещё до революции, в 1918 году даже на  время отошёл от научной работы, чтобы помогать Советской власти  наладить организацию снабжения населения продовольствием.

Да и некоторые из тех, кто поначалу относился к большевикам  недоброжелательно, потом пришли к осознанию правильности выбранного ими  курса. Так, академик Владимир Иванович Вернадский в своём дневнике  написал в 1930-е годы: «Социализм явился прямым и необходимым  результатом роста научного мировоззрения; он представляет из себя, может  быть, самую глубокую и могучую форму влияния научной мысли на ход  общественной жизни, какая только наблюдалась до сих пор в истории  человечества… вся сила и весь смысл его заключаются в проявлении  сознательности в народных массах, в их сознательном участии в окружающей  жизни». Академик Иван Петрович Павлов в первые годы после революции  держал себя демонстративно вызывающе. Как вспоминал другой нобелевский  лауреат П.Л. Капица, он, атеист, начал креститься на каждую церковь,  прежде пренебрегавший царскими наградами, начал их носить… Однако прошло  время, и Павлов сделался политическим союзником новой власти. Ведь  организация XV Международного физиологического конгресса в нашей стране  (а Павлов сыграл в этом решающую роль) фактически имела не только  научное, но и огромное политическое значение, это означало признание  Советского Союза мировым научным сообществом. Ну а выдающийся теоретик  сварки и мостостроитель Евгений Оскарович Патон даже вступил в 1940-е  годы, когда ему было за 70, в партию большевиков.

Развитие науки невозможно без целенаправленной подготовки  квалифицированных кадров. И большевики хорошо понимали это. Уже в первые  годы после Октябрьской революции в стране были созданы десятки новых  вузов. В Крыму с первой попытки Советскую власть удалось установить  всего на несколько месяцев. Но за эти месяцы 1918 года здесь при  содействии учёных, в частности Д.А. Граве и Н.М. Крылова, был открыт  филиал Киевского университета.

Вопреки насаждаемому демпропагандой мифу, классовый подход новой  власти проявлялся в создании условий для получения полноценного высшего  образования молодёжью из рабоче-крестьянской среды, а не в изгнании из  вузов представителей бывших привилегированных сословий. Далёкая от  симпатий к советскому прошлому газета «Поиск» несколько лет назад  привела такие данные: в 1928 году среди аспирантов было всё ещё больше  потомков помещиков, буржуазии и духовенства, чем детей рабочих и  крестьян. Кстати, ректором Ленинградского университета при Сталине был  назначен потомственный дворянин А.Д. Александров, а профессором и  лауреатом Сталинской премии стал… внебрачный, но официально признанный  сын Александра III С.А. Миротворцев.

Но в то же время и молодые учёные из рабоче-крестьянской среды  начинали занимать в науке своё место. Так, если среди научных  руководителей, которые начали свой путь в науку в 1918—1921 годах,  выходцев из среды рабочих было 2,2%, крестьян — 6%, то через восемь лет  это соотношение выглядело уже так: 10% и 16%.

Подчеркну: выходцы из рабоче-крестьянской среды занимали в науке не  чужое место, а именно своё. К примеру, из этой среды вышли ближайший  помощник С.П. Королёва академик В.П. Мишин, президент АН Грузинской ССР  И.Н. Векуа, директор Института математики и механики Азербайджанской ССР  А.И. Гусейнов, директор Института математики Украинской ССР Ю.А.  Митропольский, генеральный конструктор по электромашиностроению И.А.  Глебов и многие другие выдающиеся по мировым меркам учёные.

Результат такой работы по подготовке кадров стал очевиден уже в начале  1930-х годов. В течение короткого времени взошла блестящая плеяда  молодых учёных. Вот лишь несколько имён из многих: А.А. Андронов, П.С.  Александров, Л.С. Понтрягин, Я.И. Френкель, И.В. Курчатов, С.И. Вавилов,  Ю.А. Победоносцев, П.А. Ребиндер, Н.Н. Семёнов, Н.С. Шатский, А.Н.  Несмеянов, В.В. Шулейкин, А.И. Опарин, А.Н. Колмогоров, С.А. Лебедев…

Культурная революция

Ленин был убеждён: «Коммунистом можно стать лишь тогда, когда  обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало  человечество». И большевики буквально с первых недель Советской власти  вели целенаправленную работу по приобщению самых широких масс людей к  духовным сокровищам художественной культуры.

Представитель президента США Уильям Буллит в своём отчёте о Советской  России 1919 года, в частности, отмечал: «Что касается театров, оперы и  балета, то их единственное отличие от прежнего заключается в том, что  они находятся под руководством Комиссариата просвещения, который…  смотрит за тем, чтобы рабочие имели возможности посещать представления и  чтобы они предварительно знакомились со значением и красотой  произведения… Во многих бывших дворцах открыты рабочие клубы… В  картинных галереях можно встретить рабочих, которым объясняют красоту  живописи…» Ленинский декрет от 27 августа 1919 года «О переходе  фотографической и кинематографической промышленности в ведение Народного  комиссариата просвещения» французский киновед Жорж Садуль  охарактеризовал так: «Кино раз и навсегда перестало быть финансовым  предприятием… Кино превращалось в средство культурного воздействия».

Проводились массовые (для нескольких тысяч человек) концерты  классической музыки, прямо на площадях городов ставились спектакли,  причём не только в духе революционной агитки, но и по классике, включая  античную. В годы Гражданской войны в Красной Армии были созданы  библиотеки и самодеятельные театральные коллективы.

Ещё во времена «перестройки» была развёрнута кампания по дискредитации  культурной политики Советского правительства и партии большевиков в  первые годы после революции: мол, она была нацелена на уничтожение  культурного наследия. Некоторые, правда, при этом добавляли, что потом  Сталин в конце 1930-х годов взялся наводить порядок в культурной жизни  страны.

Да, действительно, именно при Сталине традиции русской культуры были  официально провозглашены столбовой дорогой советской культуры. Но ведь и  в первые годы после революции ни Ленин, ни нарком просвещения  Луначарский не поддерживали леваков, призывавших «сбросить классику с  корабля современности». В записке I съезду Пролеткульта Ленин прямо  указал: «Марксизм завоевал себе всемирно-историческое значение как  идеология революционного пролетариата тем, что марксизм отнюдь не  отбросил ценнейшие завоевания буржуазной эпохи, а, напротив, усвоил и  переработал всё, что было ценного в более чем двухтысячелетнем развитии  человеческой мысли и культуры. Только дальнейшая работа в этом  направлении… может быть признана развитием действительно пролетарской  культуры». А Уильям Буллит в упомянутом отчёте о Советской России 1919  года недвусмысленно написал, что Комиссариат просвещения «предпочитает  классиков».

В невероятно тяжёлых условиях большевистская власть изыскивала  возможности для поддержки и развития художественной культуры. Английский  писатель Герберт Уэллс в своей книге «Россия во мгле» с изумлением  констатировал: «В этой непостижимой России, воюющей, холодной,  испытывающей бесконечные лишения, осуществляется литературное начинание,  немыслимое сейчас в богатой Англии и богатой Америке. В Англии и  Америке выпуск серьёзной литературы по доступным ценам фактически  прекратился сейчас «из-за дороговизны бумаги». Духовная пища английских и  американских масс становится всё более скудной и низкопробной, и это  нисколько не тревожит тех, от кого это зависит. Большевистское  правительство, во всяком случае, стоит на большей высоте. В умирающей от  голода России сотни людей работают над переводами; книги, переведённые  ими, печатаются и смогут дать новой России такое знакомство с мировой  литературой, какое недоступно ни одному другому народу». Добавлю, в  своём отчёте Буллит заметил, что произведения классиков печатаются  огромными тиражами и «продаются населению по низким ценам».

В 1918 году сотрудница детского отдела театрально-музыкальной секции  Наркомпроса Наталия Сац предложила идею создать детский музыкальный  театр. И хотя сотруднице было всего 15 (!) лет, руководство наркомата  поддержало эту идею и поручило реализовать её самой Наталии. Вскоре  театр — первый в мире театр такого рода — был создан. За первые три года  своего существования он дал около двух тысяч спектаклей и концертов.

В условиях тяжелейшей разрухи были созданы государственные  музеи-заповедники «Ясная Поляна» и «Михайловское», музеи Достоевского в  Старой Руссе, Пушкина в Гурзуфе, Скрябина в Москве и целый ряд других.  Начали действовать как музеи Троице-Сергиева лавра, Оптина пустынь,  Иверский монастырь. Велась реставрация архитектурного ансамбля  «Регистан» в Самарканде.

В 1922 году Советское правительство нашло возможность выделить 15  тысяч золотых рублей для приобретения у парижского коллекционера  Онегина-Отто документов, связанных с жизнью и творчеством Пушкина,  которые стали основой собрания Пушкинского Дома.

В 1919 году, в самый разгар Гражданской войны, когда Деникин рвался к  Москве, Колчак ещё пытался развить наступление на востоке, а Юденич  угрожал Петрограду, в Советской России была создана первая в мире  Госкиношкола. Среди студентов тех лет были выдающиеся в будущем мастера  советского кино В. Пудовкин, Б. Барнет, Л. Оболенский. Едва утихли бои,  как Советское правительство выделило валютные средства на приобретение  за рубежом кинооборудования. И закономерно, что уже в середине 20-х  годов Советский Союз фильмами Эйзенштейна, Вертова, Пудовкина и Довженко  громко заявил о себе как об одном из лидеров мирового киноискусства.

Серьёзным препятствием для приобщения широких масс людей к  художественной культуре была неграмотность значительной части населения.  По официальным данным дореволюционного времени, число грамотных среди  людей от 9 до 49 лет едва превышало 25%. И 26 декабря 1919 года В.И.  Ленин подписал декрет, согласно которому все советские граждане от 8 до  50 лет должны были научиться читать и писать. Французский специалист  Даниэль Мартин в монографии «Теория и практика грамотности: политика,  стратегия, примеры» назвал день подписания этого декрета «исторической  датой». Впервые в истории государство приняло меры, направленные на  достижение всеобщей грамотности.

В результате такой культурной политики, советская культура достигла такого расцвета, что её  назвали на Западе «третьим чудом» (после культуры Античности и  Возрождения); у рядового советского человека выработалась внутренняя  потребность в духовном общении с художественной культурой, что изумляло  западных интеллигентов; духовный потенциал советского общества вызывал  восхищение даже у людей, недоброжелательно относившихся к нашей  политической системе — например, у швейцарского писателя Фридриха  Дюрренматта, который дал такую оценку: «Духовность — сильнейшее оружие  России».

Виктор ВАСИЛЕНКО. г. Белгород.

Кремлёвский созидатель

 

Метки: , , , , ,

Любовь к белогвардейцам нашей нынешней элиты – это любовь с особым интересом

Любовь к белогвардейцам нашей нынешней элиты – это любовь с особым интересом

Белогвардеец

На просторах расчлененного СССР то тут, то там появляются памятники коллаборационистам. На Украине Бандера с Шухевичем, у нас Маннергейм с Врангелем. Что роднит нынешнюю элиту с карателями России?

Нельзя же воспринимать всерьез сказку о «злодеяниях большевиков», кочующую из белой пропаганды в фашистскую, из фашистской в американскую, а из американской в реформаторскую. Не будем же мы всерьез воспринимать и геббельсовские агитки, в которых Германия напала на нашу страну, чтобы избавить нас от «кровавого ига коммунистов».

Однако наши нынешние идеологи, в том числе из ведомства Мединского, явно солидаризируются с антибольшевизмом и «белым движением», поощряя его воспевание в кино, литературе, памятниках и т.д. Но почему?

В чем сокровенной смысл «белой идеи»? Статья «Белая борьба» в Википедии предлагает несколько версий: монархизм; демократия; патриотизм; единая и неделима Россия; порядок и законность. Но на поверку ни одна из этих ценностей к белогвардейцам не подходит.

Монархизм — это вообще смешно, учитывая что именно генерал Алексеев вынудил царя отречься от престола и многочисленные белые вожди выступали за конституцию, демократию, учредительное собрание и т.п. Это позднее, уже в эмиграции среди белых пошла мода на «монархизм».

Вопрос об «учредительном собрании» можно считать закрытым, после расстрела членов учредительного собрания Колчаком. Да, большевики учредительное собрание разогнали, но Колчак — расстрелял!

Патриотизм, Единая и неделимая Россия — тоже звучит крайне неубедительно с учетом того, что белые воевали против своей страны на деньги Запада, авансом раздавая западным «партнерам» жирные куски России. И уже особенно неприличным выглядит «патриотизм» значительной части белых, что пошли на службу к Гитлеру.

Порядок и законность? О каком «порядке» может идти речь в случае вооруженного мятежа? Какая «законность» возможна, когда мятежники живут грабежом захваченных территорий? О какой законности можно говорить, когда Колчак сжигал целые деревни в Сибири?

Чем же так досадила врагам России наша революция? Как ни парадоксально, пожалуй лучше всего смысл Октябрьской революции сформулирован в директиве германского «экономического штаба Ост» в мае 1941 года :

«Россия под большевистской системой вышла из под влияния Европы, нарушив европейское равновесие по разделению труда. Наша задача состоит в том, чтобы вернуть Россию в кооперационную европейскую систему, разрушив современное экономическое равновесие в рамках СССР. Это ни при каких обстоятельствах не должно являться сохранением прежней ситуации, а наоборот — полный отказ от прежней системы и включение экономики России в европейскую систему. Из этого следует неизбежное отмирание промышленности, как и большей части населения на субсидируемых территориях».

В одном ведомство Мединского безусловно право. «Белые вожди мыслили будущее устройство России как демократического государства в его западноевропейских традициях» и ни в коем случае не хотели допустить самостоятельного, независимого развития России.

И Врангель в Крыму, и Колчак в Сибири, и Маннергейм в Финляндии, и Скоропадский на Украине, и марксисты Плеханов с Аксельродом, и украинские «националисты» Бандера с Шухевичем, и Путин с Порошенко — все хотели, чтобы в России было как на Западе. Именно поэтому сепаратист Маннергей стал у них «патриотом». Патриотом Запада. Потому что оторвал Финляндию от России и сделал частью Запада.

Зато Ленин — «сепаратист»: он отстоял свободу, независимость и территориальную целостность России. Не дал превратить в колонию «прогрессивного» Запада. За это его прокляли даже бывшие соратники марксисты: «Самой главной изменой является сама большевистская диктатура для водворения коммунизма в экономически отсталой России в то время, когда в экономически наиболее развитых странах еще царит капитализм» — писал лидер меньшевиков Аксельрод. Продать Россию Франции или Германии — не измена. Измена — идти своим путем.

Отсюда и кабальные договоры Врангеля с западными «партнерами», по которым Франции отходил уголь Донбасса, доход железных дорог европейской России, хлеб Кубани, таможенные пошлины с портов Черного и Азовского морей.

Некоторые могут подумать, что Врангель хотел вернуть имение, а продажа России Западу была лишь средством получить для этого оружие и деньги. Но на самом деле загнать Россию в кабалу к Западу было не средством, а целью коллаборационистов. Совсем уж прозрачный пример — раздача нашей национальной собственности западным «партнерам» начиная с 90-х годов и вступление в ВТО. Никаких большевиков уже в помине не было. Никаких имений у Ельцина, Путина или Чубайса не конфисковывали. Но их тянул сам Запад — словно некий гарант, спаситель от возможного недовольства обобранных масс. Но Путину в конце концов пришлось понять, что именно Запад хочет его крови, а не свой народ, терпеливый бесконечно-

Вот и продались наши интеллектуалы за недорого. Подрядились вести колониальную войну Запада против собственной страны. И сейчас стараются. Потому Россия с 2005 года потеряла 35 тысяч предприятий. Это — минус четыре индустриализации 30-х годов. Потому Украина продает черноземы и разрешает вывоз леса-кругляка в обмен на займы.

Выступая перед студентами Новосибирского университета в 2000 году, Путин сказал: «Для того, чтобы интегрироваться в мировое экономическое пространство, необходимо «открыть границы». При этом части российских производителей станет неуютно под давлением более качественной и дешевой зарубежной продукции». При этом добавил, что идти по этому пути необходимо — иначе «мы все вымрем, как динозавры».

Стоит ли удивляться, что на Украине сегодняшние коллаборационисты ставят памятники своим предшественникам Бандере и Шухевичу, а либералы в РФ — своим предшественникам Врангелю и Маннергейму?

А в чем провинились перед сегодняшними прогрессистами Ленин и Сталин? Да в том, что посмели провести независимую модернизацию России. Они строили великую страну и работали на народ. Попробуйте сейчас найти в кремле хоть одного человека, который работает на Россию.

Вроде бы зачем строить самим и огорчать «партнеров» по плану «Ост»? Ведь можно отдаться Англии или Германии! Пусть они нам и сделает все как в Англии да в Германии. К чему нам собственная наука, технологии, когда заморские буржуи все сами привезут — только впусти?

А проблема в том, что Англия только в самой Англии делает как в Англии, а в остальном мире делает как в Бангладеш.

Если Россия хочет иметь собственную науку и технологию, надо закрыться от империалистических хищников и развиваться самостоятельно. Потому вокруг Ленина и собрались профессора, академики, генералы, инженеры — все, кто хотел модернизации России. А те, кто хотел отдаться Западу, побежали в Берлин, Париж, Лондон, Вашингтон выпрашивать деньги и оружие чтобы убивать русских мужиков.

Риторика коллаборационистов, как и либералов, поражает интеллектуальным убожеством и полным отсутствием каких-либо практических планов развития промышленности. Врангель, Бандера или Медведев — всем им экономика скучна и неинтересна. Ельцинский премьер-министр Гайдар хвастался, что ни разу в жизни не был на заводе. Зачем туземному барину напрягать мозг? Достаточно открыться мировому рынку. Западные «партнеры» сами все сделают как надо. Как надо им. В соответствии с их планом для России — планом «Ост».

Мы знаем, какие планы имела на Россию Германия в 1941. Но и сегодня цели Запада все те же — уничтожить науку и промышленность в незападных странах. Вбомбить их в каменный век. Примеры Ливии, Сирии, Ирака, Украины, Чечни у всех перед глазами. Трудно не связать причинной связью нынешний антироссийский всплеск — и едва зашевелившийся подъем нашего сельского хозяйства и промышленности. Ощущение, что не наше сопротивление в Сирии страшит дальновидных западных экспертов — а именно попытка наконец начать жить «на свои». Ведь если мы поднимемся с экономических колен, вся Восточная Европа бросится тотчас к нам — и Украина мигом позабудет все свои обиды на Россию.

Какими бы красивыми словами ни прикрывалось уничтожение нашей экономики: «конкурентоспособность», «качество», «дешевизна», «интеграция» — суть одна. Патологические неумехи и бездельники прекрасно понимают, что если наша экономика задышит — им во власти делать будет нечего. Их просто сметут те, кто займет место нынешних нефтяных баронов и олигархов, которым выгодно текущее положение вещей. Вот именно отсюда — ненависть к трудовым большевикам и любовь к бездельным белогвардейцам. Как говорится, ничего личного, чистый бизнес.

«Эта революция — очевидный пример того, как с утратой стабильности были разрушены основы экономики и на долгие годы утрачены перспективы экономического роста», — высокопарно заявляет премьер Медведев, словно сам в своей жизни хотя бы гвоздь сковал!

За годы «утраченных перспектив» наша экономика выросла в 87 раз, несмотря на экономическую блокаду, страшную войну и постоянную угрозу войны. «Стабильность» же, которую воспевает самый слабый из премьеров, привела к позорной колониальной зависимости, угробила экономику, уничтожила науку и лишила Россию перспектив роста.

Планы западных «партнеров» не предусматривают экономического роста России, более того — исключают его. Зато сулят защиту, убежище для жен и детей тех, кто, повторяя путь белогвардейцев, готов сдаться на милость Запада. И многие из самых высших эшелонов нашей власти, увы, сдаются — и несут дикую, неблагодарную чушь о заслугах Врангеля и Маннергейма и «разрушителях-большевиках».

Александр Степанов

https://red-penza.org/2016/10/16/%d0%b1%d0%b5%d0%bb%d0%be%d0%b3%d0%b2%d0%b0%d1%80%d0%b4%d0%b5%d0%b9%d1%86%d1%8b-%d0%ba%d0%be%d0%bb%d0%bb%d0%be%d0%b1%d1%80%d0%b0%d1%86%d0%b8%d0%be%d0%bd%d0%b8%d1%81%d1%82%d1%8b-%d0%b8%d1%81%d1%82/

 

Метки: , , , , , , ,

Путинисты усиленно готовятся защищать узурпированную власть и наворованную собственность


Обстановка постепенно нагнетается. Для устрашения населения властям нужно спровоцировать беспорядки, чтобы показать их эффективный разгон и бессмысленность борьбы против путинизма и мразеустройства.
Им важно всеми доступными силами и средствами сковать страхом вою масс к активному сопротивлению режиму.

В Смоленской области силовики тренируются разгонять несанкционированные митинги местных жителей, недовольных высокими коммунальными платежами. Как сообщает местный портал Smoldaily, накануне подразделения по охране общественного порядка, спецподразделения ОМОН и СОБР провели учения на территории Центра профготовки в Смоленске. По легенде учений, в посёлке «Звёздный» недовольные жители, получившие завышенные платёжки, вышли на несанкционированный митинг, который перерос в массовые беспорядки.


Изначально чиновники администрации района с участковым пытались разъяснить жителям ситуацию, призвать их к порядку, но никакие доводы не могли усмирить разбушевавшуюся толпу.

В итоге жители начали забрасывать чиновников и полицейских бутылками и дымовыми шашками. Чтобы усмирить дебоширов, спецподразделения раскинули по периметру площадки колючую проволоку и разбили толпу на две части, взяв их в кольцо.

Зачинщики беспорядков были доставлены в отделение полиции для дальнейшего разбирательства, а следственно-оперативная группа приступила к изъятию вещественных доказательств и проведению следственных мероприятий.

Сообщается, что присутствовавшие на учениях высокопоставленные силовики отметили высокий уровень подготовки полицейских к ликвидации массовых беспорядков и даже предложили представить к наградам наиболее отличившихся сотрудников.https://www.znak.com/2016-04-23/v_smolenske_omon_treniruetsya_razgonyat_myatezhi_zhiteley_nedovolnyh_vysokimi_kommunalnymi_platezhami


Отсебятина:
Всё начинается с малого, с провокаций, продолжается беспорядками перерастающими в жёсткое уличное противостояние режиму, и заканчивается гражданской войной.
Всё слишком далеко зашло, чтобы разрешится цивилизованным, правовым путём. Просто так, по доброй воле путинисты награбленное не отдадут, и свои посты не покинут и, тем более, в тюрьму не сядут. Им проще уничтожить несколько десятков тысяч наиболее активных протестанатов, в том числе путём стравливания с какими-нибудь лояльными мигрантами -путинистами или поступить ещё каким-нибудь хитрым образом.
Вспоминаем события октября 1993 в Москве у дома Советов, делаем выводы.

 

Метки: , , ,

Царицынский «опыт»


Александр Козлов

Трагизм событий в Царицыне 1918 года не получил обстоятельного освещения в исторической литературе, так как эта их сторона непосредственно связана с деятельностью Сталина и Ворошилова. Многие десятилетия все происходившее там изображалось лишь в апологетическом духе. Даже речь Ленина на VIII партсъезде, в которой он резко критиковал «страшные следы партизанщины», являвшиеся прямым следствием игнорирования военных специалистов [1], не использовалась и не публиковалась вплоть до 1970 года. Однако и после ее опубликования содержащиеся в ней факты не получили необходимого анализа. Ссылки на них вычеркивались из книг и статей до самого последнего времени. Так было, к примеру, при подготовке в Воениздате соответствующих разделов книги об истории Северо-Кавказского военного округа (СКВО).

Атмосфера, порожденная перестройкой, позволяет теперь говорить об этом в полной мере, что создает возможность разобраться не только в таких вопросах, как исключительный по своему значению конфликт в Царицыне, в СКВО и на Южном фронте, в истоках «военной оппозиции», но и в ряде явлений, которые тогда лишь обозначились, а в последующем получили дальнейшее развитие, вылившись под руководством Сталина и при активном содействии Ворошилова в массовые репрессии против специалистов во всех областях вообще и командиров Красной Армии в особенности.

Сталин и Ворошилов встретились в Царицыне в июне 1918 года. Первый прибыл туда в качестве общего руководителя продовольственным делом, второй — во главе группы войск, с боями пробившихся с Украины. На всем юге России летом развернулась гражданская война, с юго-запада угрожали полчища германских империалистов. При их поддержке генерал П. Н. Краснов, ставший атаманом Войска Донского, рвался к Царицыну, чтобы утвердиться на берегах Волги и с фланга нанести смертельный удар по Советской Республике, стойко державшейся в центральной части Европейской России. Царицын обеспечивал поступление продовольствия и нефти. Его удержанию Советское правительство придавало большое значение. Еще в начале мая 1918 года в этих целях был создан Северо-Кавказский военный округ, укомплектованный опытными политическими и военными кадрами. Военным руководителем СКВО был назначен бывший генерал-лейтенант А. Е. Снесарев, добровольно перешедший на сторону революции. Все они настойчиво создавали регулярные части Красной Армии, боролись с партизанщиной.

Сталин и Ворошилов не имели военной подготовки и не знали военного дела. Ни один из них ни дня не служил в армии. Тем не менее, облеченные властью и движимые амбициозными, честолюбивыми устремлениями, они встали на путь бесцеремонного вмешательства не только в политическую область руководства округом, но и в оперативно-тактическую, внося разлад и сумятицу в налаживаемое с великим трудом дело. Сознавая, что такой способ действий полностью противоречил военной политике партии, Сталин и Ворошилов быстро нашли общий язык: чтобы оправдать свою порочную линию, они прибегали к клевете на военспецов, фальсифицируя факты и вводя в заблуждение Москву.

В информации, направляемой высшим руководителям партии и страны, Сталин и Ворошилов неизменно обвиняли во всех грехах военспецов, на их счет списывали поражения и неудачи, а победы и успехи изображали как дело рук неспециалистов — в первую очередь их самих. Дело доходило до откровенного хвастовства. 7 июля 1918 года Сталин телеграфировал из Царицына Ленину: «Спешу на фронт. Пишу только по делу. 1) Линия южнее Царицына еще не восстановлена. Гоню и ругаю всех, кого нужно, надеюсь, скоро восстановим. Можете быть уверены, что не пощадим никого, ни себя, ни других, а хлеб все же дадим. Если бы наши военные «специалисты» (сапожники!) не спали и не бездельничали, линия не была бы прервана, и если линия будет восстановлена, то не благодаря военным, а вопреки им… Будьте уверены, что у нас не дрогнет рука… Дайте кому-либо (или мне) специальные полномочия (военного характера) в районе южной России для принятия срочных мер, пока не поздно» [2].

Однако Москва не спешила с немедленным предоставлением опьяненному властью эмиссару дополнительных чрезвычайных полномочий. Через три дня Сталин, не скрывая недовольства и раздражения, снова писал Ленину: «Если Троцкий будет, не задумываясь, раздавать направо и налево мандаты Трифонову (Донская область), Автономову (Кубанская область), Коппе (Ставрополь), членам французской миссии (заслужившим ареста) и т. д., то можно с уверенностью сказать, что через месяц у нас все развалится на Северном Кавказе… Вдолбите ему в голову… Для пользы дела мне необходимы военные полномочия. Я уже писал об этом, но ответа не получил. Очень хорошо. В таком случае я буду сам, без формальностей свергать тех командармов и комиссаров, которые губят дело… Отсутствие бумажки от Троцкого меня не остановит» [3].

И Сталин вместе с комиссаром СКВО К. Я. Зединым и Ворошиловым, которому с конца июня были подчинены части бывших 3-й и 5-й армий, Царицынского фронта, Морозовского и Донецкого округов, отменил распоряжения военрука Снесарева и вопреки его плану 16 июля развернул операции на гашунском участке фронта. В Москву полетела телеграмма: «Наше решение уже проводится в жизнь» [4]. Однако неподготовленное наступление по двум расходящимся направлениям — к западу и югу от Царицына — закончилось неудачей. Оказалась нарушенной устойчивость обороны советских войск. На правом фланге они были отброшены далеко на восток и потеряли железнодорожную линию между Поворином и Логом [5].

Плачевные результаты не обескуражили Сталина. Больше того, он сумел повернуть их в свою пользу. 18 июля на созванном им совещании было решено «убрать Снесарева» и создать Военный совет СКВО в составе Сталина, Зедина, Минина, Ворошилова и Тритовского. Высший военный совет республики вызвал Снесарева в Москву, предложив ему передать свои обязанности начальнику штаба А. Л. Носовичу, если с этим согласен Сталин. Тот не возражал [6].

Явочным, по сути, путем получив военную власть в свои руки, Сталин встал во главе Военного совета Северного Кавказа. А остальное было делом техники. Не моргнув глазом и не испытывая угрызений совести, 4 августа он все поставил с ног на голову в письме к Ленину: «Положение на юге не из легких. Военсовет получил совершенно расстроенное наследство, расстроенное отчасти инертностью бывшего военрука, отчасти заговором привлеченных военруком лиц в разные отделы Военного округа. Пришлось начинать все сызнова… Положительной стороной Царицынско-гашунского фронта надо признать полную ликвидацию отрядной неразберихи и своевременное удаление так называемых специалистов (бывших сторонников отчасти казаков, отчасти англо-французов)…» [7].

На самом же деле положение на фронте было тревожным. Несколько позднее в отчете Ленину даже председатель Царицынского штаба обороны С. К. Минин, сподвижник и единомышленник Сталина в то время, признавал: наступление советских войск, предпринятое 10—15 августа, обернулось отступлением; 30-тысячное войско противника обложило город с трех сторон – севера, запада и юго-запада, Волга на севере была отрезана в семи верстах от города, связь с центром стала возможной только через Астрахань [8]. Таковы плоды «полководческой» деятельности Сталина летом 1918 года.

Ими не замедлила воспользоваться контрреволюция. Внутри города возник заговор, готовилось вооруженное восстание. Но ЧК раскрыла его 14—16 августа и обезвредила. Руководство Военного совета округа расценило его как дело военспецов из штаба СКВО. Все они были арестованы, посажены на баржу и вывезены на середину Волги [9]. В ночь на 22 августа главные заговорщики, сообщала местная газета «Борьба», были расстреляны [10]. Высшая военная инспекция республики, тогда же проверившая обвинение военспецов в заговоре, никаких улик против них не обнаружила [11].

17 сентября 1918 года Реввоенсовет республики создал Реввоенсовет (РВС) Южного фронта. В него были включены назначенный командующим фронтом бывший генерал-майор П. П. Сытин, его помощник — Ворошилов, члены — Сталин и Минин. Однако Сталин, Ворошилов и Минин решение высшего военного органа страны дружно опротестовали, заявив о намерении создать свой военный центр. С этой целью они переименовали Военный совет СКВО в Военно-революционный совет (ВРС) Южного фронта и отказались признать военспеца Сытина в качестве командующего и перебраться из Царицына в г. Козлов, где размещался штаб Южного фронта [12].

29 сентября в Царицыне состоялось первое заседание ВРС Южного фронта. Обсудив вопрос о взаимоотношениях с командующим, Сталин, Ворошилов и Минин признали, «как наиболее целесообразную в настоящий момент, коллегиальную форму правления фронтом и коллегиальное решение всех оперативных вопросов». Образование РВС фронта решено было отложить. Член Реввоенсовета республики К. А. Мехоношин, докладывая об этом по команде 2 октября, подчеркивал: «Каждый день отсрочки в образовании объединяющего фронт центра имеет самое пагубное влияние» [13]. В боевой обстановке, что называется на ровном месте, был создан острый конфликт.

В тот же день, 2 октября, конфликтную ситуацию в Царицыне рассмотрел ЦК РКП(б), поручивший Свердлову вызвать Сталина к прямому проводу и указать ему, что подчинение Реввоенсовету республики необходимо [14]. Председатель РВСР Л. Д. Троцкий из Москвы тогда же направил в Царицын телеграмму за № 1248: «Приказываю Сталину, Минину немедленно образовать Реввоенсовет Южного фронта на основе невмешательства в оперативные дела. Штаб поместить в Козлове. Неисполнение в течение 24 часов этого предписания заставит меня предпринять суровые меры» [15]. Одновременно Троцкий приказал Мехоношину «впредь до выполнения Мининым и Сталиным приказания № 1248» войти в РВС Южного фронта «и обеспечить единство командования» [16]. Председатель РВСР, извещая о своем отъезде на Южный фронт, подчеркивал: там отношения ненормальны: «Сталин, Минин остаются в Царицыне. Никакой общей работы с Сытиным нет. Я приказал Сталину, Минину немедленно прибыть в Козлов и конструировать РВС Южного фронта» [17].

«Царицынцы» ответили яростной контратакой. Обходя решение ЦК, они сосредоточили удар на Троцком, Снесареве и военспецах, считая, видимо, что в таких случаях все средства хороши — выражений не выбирали и ничьего самолюбия не щадили, себя же, разумеется, всячески выгораживали. Коса нашла на камень. 3 октября Сталин и Ворошилов телеграфировали «председательствующему ЦК партии коммунистов Ленину»: «Мы получили телеграфный приказ Троцкого… Считаем, что приказ этот, писанный человеком, не имеющим никакого представления о Южном фронте, грозит отдать все дела фронта и революции на Юге в руки генерала Сытина, человека не только не нужного на фронте, но и не заслуживающего доверия и потому вредного… Необходимо обсудить в ЦК партии вопрос о поведении Троцкого, третирующего виднейших членов партии в угоду предателям из военных специалистов и в ущерб интересам фронта и революции. Поставить вопрос о недопустимости издания Троцким единоличных приказов… Пересмотреть вопрос о военных специалистах из лагеря беспартийных контрреволюционеров». В этой телеграмме характерен выпад против единоначалия в руководстве вооруженными силами: «Троцкий может прикрываться фразой о дисциплине, но всякий поймет, что Троцкий не Военный Революционный совет республики, а приказ Троцкого не приказ Реввоенсовета республики» [18].

Как и следовало ожидать, в Москве эта филиппика не произвела впечатления. Необоснованные притязания были отклонены. 4 октября главком Красной Армии И. И. Вацетис в телеграмме на имя Мехоношина, находившегося в Козлове, снова подтвердил: «РВС Республики категорически запрещает самостоятельную переброску частей без ведома и согласия командарма (так в тексте.— А. К.) Сытина. Товарищу Сталину предлагается немедленно выехать в Козлов для совместного выполнения с Сытиным поставленных последнему задач и категорически запрещается смешение командных функций» [19].

Сталин, Ворошилов и Минин продолжали упорствовать. Тогда ЦК партии и Советское правительство переформировали РВС Южного фронта. В его составе утвердили П. П. Сытина, К. А. Мехоношина и Б. В. Леграна. Сталин был отозван в Москву. 9 октября по прямому проводу он сообщал Ворошилову и Минину, по-прежнему остававшимся в Царицыне: «Только что ездил к Ильичу. Взбешен и требует перерешения в той или иной форме. Я со Свердловым сегодня ночью выезжаю в Козлов…» Сталин перестроился и пошел на попятную. Поэтому говорил своим собеседникам: «По-моему, можно решить вопрос без шума, в рамках сложившихся формальностей». Иначе говоря, Сталин советовал признать уже созданный новый РВС Южного фронта. Но Ворошилов и Минин продолжали стоять на своем. И Сталин не стал их отговаривать, надеясь, вероятно, перевалить вину на плечи бывших своих соучастников. Он сказал им: «В таком случае действуйте, как вам подскажет ваша совесть и целесообразность» [20].

Сам Сталин постарался побыстрее нормализовать испорченные отношения с всесильным в то время Троцким, пустив в ход откровенную лесть. В статье «Октябрьский переворот», опубликованной «Правдой» 6 ноября 1918 года, он писал: «Вдохновителем переворота с начала до конца был ЦК партии во главе с тов. Лениным… Вся работа по практической организации восстания проходила под непосредственным руководством председателя Петроградского Совета т. Троцкого. Можно с уверенностью сказать, что быстрым переходом гарнизона на сторону Совета и умелой постановкой работы Военно-революционного комитета партия обязана прежде всего и главным образом тов. Троцкому. Товарищи Антонов и Подвойский были главными помощниками товарища Троцкого».

В итоге Сталин был отозван с Южного фронта, Ворошилов понижен в должности и назначен командующим 10-й армией, а вскоре, в декабре 1918 года, был отстранен и от этого поста, направлен в распоряжение Временного рабоче-крестьянского правительства Украины, в котором получил портфель наркома внутренних дел. Минин стал членом РВС 10-й армии.

С позором изгнанные, в озлоблении «царицынцы» распространяли в свое оправдание слухи, будто политика военного ведомства есть «продукт личных воззрений отдельных товарищей или отдельной группы». Центральному Комитету партии пришлось снова заняться ликвидацией клеветнической дрязги. 25 декабря 1918 года было принято постановление «О политике военного ведомства»: пришлось «в самой категорической форме подтвердить» «наиболее ответственным и опытным» (в таких или подобных выражениях отзывались о самих себе Сталин и Ворошилов) партийным работникам то, что «не могло вообще стоять под сомнением, именно, что политика военного ведомства… ведется на точном основании директив, даваемых партией в лице ее Центрального Комитета и под его непосредственным контролем» [21]. Но не прошло и месяца, как потребовалось новое постановление ЦК. Уже по результатам деятельности Ворошилова на Украине главе украинского правительства X. Г. Раковскому было предписано «провести в жизнь полное отстранение» Ворошилова «от военной работы» [22].

На VIII съезд, проходивший в марте 1919 года, Ворошилов и Минин прибыли как противники линии партии в отношении специалистов и вошли в состав сильной «военной оппозиции» как активные ее деятели. Вместе с другими ее участниками они выступали против строительства регулярной Красной Армии, крепкой в ней дисциплины, использования генералов и офицеров старой армии, за коллективность в командовании боевой деятельностью войск, что фактически вело к партизанщине. Критикуя — отчасти справедливо — военное ведомство, они огульно отрицали проведение им общей партийной политики. Это было почти в чистом виде все то, что Сталин, Ворошилов и Минин размашисто практиковали в 1918 году в Царицыне. Ворошилов пытался представить свои дела перед VIII съездом как ценнейший опыт всей партии [23].

В выступлении на съезде вечером 21 марта Ленин подверг «военную оппозицию» сокрушительной критике. Он осудил Сталина за расстрелы в Царицыне и за утверждение, будто «политика ЦК не проводится в военном ведомстве». Указав на героизм защитников волжской твердыни, он подчеркнул, что это не может заслонить последствий тяжелых просчетов. Ленин возмущался: «Тов. Ворошилов говорит: у нас не было никаких военных специалистов и у нас 60000 потерь. Это ужасно… Вы говорите о том, что военные специалисты изменяют, перебегают… Это все знают. Удивляюсь, как вы смотрите на дело с точки зрения своей приходской колокольни… Защищаете старую партизанщину. Когда вы предлагаете тезисы, которые целиком направлены против военспецов, вы нарушаете всю общепартийную тактику. В этом источник расхождения. Но такие необоснованные обвинения, которые вы выдвигаете, говоря об установлении самодержавно-крепостнической дисциплины, никуда не годятся… Это такое отрицание самой этой буржуазной культуры и техники, что я не знаю, что и сказать» [24].

После длительных бурных дебатов «военная оппозиция» на съезде осталась в меньшинстве, а за основу резолюции по военному вопросу были приняты тезисы Троцкого; к критике «военной оппозиции» в удобный момент присоединился и Сталин. Любопытно, что он ухитрился не только уйти в тень как участник и главарь царицынских проделок, но и предстал на съезде в облике сторонника линии ЦК. При создании комиссии, которая должна была по возможности добиться сближения конфликтующих проектов решения, он оказался в числе тех троих делегатов, кто представлял в ней большинство [25]. Однако вскоре же после съезда, несмотря на поражение «военной оппозиции», Сталин взялся ее возрождать. 4 июня 1919 года в письме Ленину, ссылаясь на случаи измены среди старых специалистов, он требовал пересмотреть политику партии в отношении военспецов. «Весь вопрос,— писал он,— теперь в том, чтобы Цека нашел в себе мужество сделать соответствующие выводы. Хватит ли у ЦК характера, выдержки». 15 июня Пленум ЦК отверг домогательства Сталина и его обвинения против конкретных лиц [26].

Впоследствии Сталин, борясь за единовластие, целиком извратил решения VIII съезда РКП(б) по военному вопросу. В этом ему громадную помощь оказал Ворошилов. Было решено поднимать авторитет генсека, и в его 50-летие в декабре 1929 года появилась статья Ворошилова «Сталин и Красная Армия», в которой все было поставлено с ног на голову. Статья была переиздана небывалыми тиражами, неслыханно разрекламирована и получила фактически статус идеологического документа более авторитетного, чем какие бы то ни было партийные решения. А подлинные материалы дискуссий 1918—1919 годов были надолго упрятаны в стальные сейфы, речь Ленина на закрытом заседании съезда могла быть опубликована только после смерти Ворошилова.

Ныне рухнула ложь и клевета, десятки лет возводившаяся пропагандистским аппаратом на тех, кто действительно строил Красную Армию, следуя политике партии и Советского правительства [27]. Широко уже известно, как опыт совместной преступной деятельности, приобретенный в Царицыне, Сталин и Ворошилов целиком использовали в последующем, организуя истребление квалифицированных военных кадров страны. Запущенная ими в ход гильотина с конца 20-х годов перемолола, вероятно, около 45 тысяч армейских командиров. В обстановке разворачивавшейся второй мировой войны Красная Армия оказалась в руках некомпетентного руководства, с ослабленным, обескровленным командным составом. В этом заключалась одна из коренных причин гигантской трагедии, разыгравшейся на полях сражений 1941—1942 годов, стоившей советскому народу многих миллионов жизней.

Автор — доктор исторических наук, профессор (Ростовский университет). Из книги: Историки отвечают на вопросы. Вып. 2: Сборник / Сост. В.В. Поликарпов. – М.: Моск. рабочий, 1990. с. 244-253)
OCR: Владимир Шурыгин

=====================================================================

1. См.: Ленинский сборник XXXVII. М., 1970. С. 138.

2. Сталин И. В. Соч. М., 1947. Т. 4. С. 118.

3. Там же. С. 120—121.

4. Шапошник В. Н. Северо-Кавказский военный округ в 1918 году. Ростов-на-Дону, 1980. С. 147.

5. Там же. С. 156, 158.

6. Там же. С. 159, 160.

7. Сталин И. В. Соч. Т. 4. С. 122, 124.

8. См.: Перелистывая документы ЧК. Царицын — Сталинград: Сб. документов и материалов. Волгоград, 1987. С. 73.

9. См.: Шапошник В. Н. Указ. соч. С. 173.

10.См.: Борьба. 1918. 27 августа.

11.См.: Шапошник В. Н. Указ. соч. С. 173.

12.Там же. С. 179.

13.ЦГАСА, ф. 1, оп. 4, д. 30, л. 11.

14.См.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 158; Свердлов Я. М. Избр. произведения. М„ 1960. Т. 3. С. 28.

15.ЦГАСА, ф. 1, оп. 4, д. 30, л. 7.

16.Там же. Л. 8.

17.Там же. Л. 14.

18.Документы по истории гражданской войны в СССР. М., 1940. Т. 1. С. 389—390.

19.ЦГАСА, ф. 1, оп. 4, д. 30, л. 37.

20.Цит. по: Шапошник В. Н. Указ. соч. С. 180.

21.Известия ЦК КПСС. 1989. № 6. С. 171.

22.Там же. С. 173.

23.См.: Ленинский сборник XXXVII. С. 138, 139.

24.Там же. С. 136—139. Стенограмма закрытого заседания VIII съезда, посвященного обсуждению военного вопроса, опубликована в «Известиях ЦК КПСС» (1989, №9—11).

25.См.: Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 года: Протоколы, М., 1959. С. 273.

26.См.: Данилевский А. Ф. В. И. Ленин и вопросы военного строительства. на VIII съезде РКП(б). М., 1964. С. 77.

27.Дополнительный и важный материал о событиях того времени содержится также в работе Л. Д. Троцкого «Сталинская школа фальсификаций» (1931), перепечатанной в «Вопросах истории> (1989, № 7, 8, 1990, № 1). Богатые фактическими документальными сведениями исследования о действиях Сталина и его «соратников» на военном поприще публиковались в «Военно-историческом журнале» до его разгрома сталинистами в 1967 г.

 

Метки: , ,

Иркутское восстание конца 1919 – начала 1920 гг.


Ирина Берснева

1919 год, как и 1917, в Иркутске завершался кровопролитной сменой власти. Сибирские морозы не охлаждали пыл идейных страстей. Однако решение социалистической оппозиции о переходе к открытой конфронтации с омским правительством вызревало постепенно, с лета 1919 г., под воздействием кризисной ситуации на фронте и в тылу Верховного правителя. Взрывоопасная ситуация в сибирском обществе в конце года привела к серии восстаний против Колчака вдоль железнодорожной магистрали. Демократическая интеллигенция, оценивавшая то переломное время как эпоху перехода к социализму, стремилась создать «буферную» однородно-социалистическую государственность в Восточной Сибири. Одиннадцатидневное Иркутское восстание было организовано Политцентром – межпартийным блоком представителей умеренных социалистических партий (эсеров и меньшевиков). Для понимания исхода декабрьско-январских событий 1919-20 гг. надо рассмотреть общественно-политическую ситуацию на востоке России, изучить процесс формирования антиправительственного блока, проанализировать характер отношений противоборствующих сторон с союзниками и чехословацкими легионерами.

Потрясения гражданской войны болезненно отражались на истощенном морально и физически населении Сибири. Среди крестьян и в разлагавшейся армии Колчака, особенно в резервных войсках и гарнизонных полках, в течение лета – осени 1919 нарастало недовольство режимом Верховного правителя, который практически не контролировал ситуацию. Информация об этом постоянно поступала в высшие командные сферы. Сибирское население, изверившееся в обещаниях омской власти, заинтересованное прежде всего в стабильности, поддержании порядка и законности, мало вникало в идеологическую подоплеку гражданской войны. По наблюдению военного министра омского правительства барона А. П. Будберга, население болезненно ощущало, что фронт и тыл «поражены безсилием и дряблостью власти, проедены и прогноены разновидностями сибиреязвенной атаманщины, этого специфического белого большевизма» [1]. Для обывателя угроза «красного большевизма» являлась менее зримой, чем произвол «атаманщины», военной и гражданской администрации, который в то время был синонимом «белого большевизма». Кроме того, среди жителей Сибири ходили слухи о корректном поведении красноармейцев в занятых районах и поддержании ими строжайшего порядка, что резко контрастировало с действиями колчаковцев. Военные успехи Красной армии, казалось, свидетельствовали о потенциальном превосходстве Советской власти над режимом Колчака, имя которого как бы олицетворяло аморализм гражданской войны, обесценивающей человеческую жизнь. Значительная часть населения желала скорейшего прекращения кровопролития. Было очевидно, что волна ненависти среди социалистической интеллигенции по отношению к большевикам, узурпировавшим демократические завоевания Февральской революции 1917 г., почти утихла. В то же время шквал антивоенных настроений грозил захлестнуть в водовороте событий тех, кто мешал заключению долгожданного мира.

Среди оппозиционных политических партий наибольшую активность проявляли эсеры, традиционно популярные в Сибири. Они действовали как легально (через земства, городские думы, кооперацию, общественные организации), так и подпольно. Эсеры составляли левое крыло сибирских областников, пользовались влиянием в органах местного самоуправления, тесно контактировали с союзами трудового крестьянства, стремились овладеть крестьянским движением. Отдельные члены эсеровской партии, объезжая деревни и села в качестве инструкторов кооперативов, занимались антиправительственной работой. Не оставляли эсеры без внимания и армию. Всесибирский крайком ПСР выделял средства на беспартийный «Военно-социалистический союз», ячейки которого действовали в некоторых гарнизонах (от Омска до Читы) и в армейских частях [2]. Центральный орган этой военной организации по составу был чисто эсеровским. «Военно-социалистический союз» в конце 1919 г. сыграл важную роль в восстаниях, поднятых вдоль железнодорожной магистрали, в Черемхово и в Иркутске.

Однако сибирские эсеры не отличались единством взглядов. Официальную линию ПСР в Сибири проводил Всесибирский крайком (Сибкрайком), следовавший указаниям ЦК ПСР. На IХ Совете партии (IV съезда ПСР), состоявшемся 18-20 июня 1919 г., была окончательно выработана тактика «третьей силы», равно чуждой большевизму и реставрации. Эсеры были нацелены на «борьбу на два фронта»: против реакции «слева» и «справа». Однако в то время как Сибкрайком старался следовать партийным установкам, самостоятельно действовавший «Сибирский союз социалистов-революционеров» категорически отвергал борьбу на два фронта. В прокламации «Ко всем социалистам-революционерам» «Сибирский союз с.-р.» критиковал ПСР за соглашательство с буржуазией, а Сибкрайком за противодействие «активной борьбе с реакцией под флагом ПСР и ее лозунгами» [3]. В воззвании «Ко всем трудящимся» радикально настроенный «Сибирский союз с.-р.» провозглашал главной целью своей организации «прекращение губительной гражданской войны внутри демократии» и призывал «на беспощадную борьбу с реакцией» [4]. «Эсеры-активисты», как называли членов «Сибирского союза с.-р.», ратовали за скорейшее заключение мира с Советской Россией и немедленный созыв Учредительного собрания, способного, по их убеждению, быстро провести общественные преобразования.

Сибкрайком, придерживавшийся в июле 1919 г. еще довольно осмотрительного отношения к большевикам и опасавшийся неподготовленного военного переворота, был озабочен усилением тенденций «к соглашению с большевиками» в партийных рядах, а также возросшим стремлением к выступлению «во что бы то ни стало, хотя бы рука об руку с военными кругами» [5]. Сибкрайком предостерегал «членов партии, стремящихся вовлечь сибирские объединения партии в заговоры, от участия в них». Идейный раскол среди сибирских эсеров не только вел к партийному кризису, но и грозил разгромом в случае преждевременных военных выступлений. «Комитет с очевидностью видит, — говорилось в его обращении, — что при отсутствии реальных сил на стороне демократии, при условии развала фронта, все такие изолированные от широких масс заговоры, хотя и могут окончиться переворотом, но в результате последнего не может быть, при наличии теперешних общественных и экономических условий, создана демократическая власть, а… (вероятна — И.Б.) замена одной диктатуры другой, или сравнительно безболезненный подход власти в руки большевиков. Ни тому, ни другому, ни при каких обстоятельствах не могут способствовать члены партии» [6]. На первых порах Сибикрайком пытался последовательно реализовать тактику «третьего пути», удерживая сторонников «Сибирского союза с.-р.» от политического отклонения влево. В соответствии с постановлением делегации ЦК ПСР., побывавшей в Сибири, Крайком запретил местным эсерам «под страхом исключения из партии» участвовать в военных заговорах. «Ни заговоры, ни соглашение с большевиками не могут привести страну к Учредительному собранию, к окончанию гражданской войны, а лишь громадная организационная работа в массах». Сибкрайком настаивал на расширении политической кампании в органах местного самоуправления, рекомендуя более активно проявлять свою позицию, отстаивая права земств и городских дум. По мнению крайкома, «не только реакционная политика колчаковщины, не только угроза перехода власти в руки большевиков… но и становящаяся все более реальной возможность японской интервенции» оправдывали соответствующую тактику [7].

С лета 1919 г. эсеры заняли ведущие позиции в сибирских органах местного самоуправления. Как свидетельствовал земский деятель и известный эсеровский публицист Е. Е. Колосов: «Земское движение не случайно. Оно нарастало постепенно, зародившись в самый разгар «колчаковщины», когда казалось царству ее не будет конца. Крестьянское движение, распространившееся широко в Сибири, вызвало земское движение…» [8]. На иркутском губернском земском собрании 7-го июля 1919 г. впервые прозвучала идея созыва Земского собора [9]. Под воздействием эсеров — «активистов» была принята резолюция о немедленном созыве Земского собора как переходной ступени к Учредительному собранию [10]. Постановление земства носило настолько решительный характер, что власти отдали за него под суд всю земуправу [11].

На 1-е октября 1919 г. «Главный комитет по содействию созыву Земского собора» планировал созвать съезд представителей земств и городов в Иркутске. Предполагалось после пополнения делегатами казачьих и национальных самоуправлений объявить его Земским собором. Инициативу созыва земского съезда взяла на себя иркутская губземуправа, возглавляемая эсером Я. Н. Ходукиным. Но из-за недостаточного представительства съезд так и не удалось провести. Тем не менее взамен его 11- 24 октября [12] прошло нелегальное земское совещание делегатов шестнадцати областных и уездных земств из Иркутской, Енисейской, Томской губерний, а также Алтая и Владивостока [13]. Большинство участников встречи составляли эсеры-центристы, не допустившие до работы на совещании лидеров «Сибирского союза с.-р.» — Б. Д. Маркова и П. Я. Михайлова, агитировавших за борьбу против режима Колчака совместно с большевиками [14]. Вначале земцы не были настроены на открытую конфронтацию с правительством, хотя их не устраивал рескрипт Колчака на имя премьер-министра П. В. Вологодского (от 16-го сентября 1919 г.) о созыве «Государственного земского совещания», не наделенного законодательными правами. Земцы критически восприняли сообщение Н. С. Калашникова о приготовлениях «Главного комитета содействия созыву Земского собора» к военному перевороту, считая, что для этого отсутствуют реальные силы [15]. Как сообщал чехословацкий представитель Б. Павлу в телеграмме от 15 октября 1919 г. В. Гирсе, находившемуся во Владивостоке: «Тактика переворота не находит решительной поддержки вне городов, хотя у них есть сочувственное (платоническое). Ход событий будет, по всей вероятности, определяться будущим Земским Собором, какой бы ни был его состав» [16]. Колчаку, авторитет которого был подорван, земцы отказывали в праве созыва Земского собора. При этом социалистическая общественность стремилась сосредоточить основные усилия на политической борьбе с омским режимом, подрывая его изнутри. Было решено не направлять своих представителей на земские совещания Колчака, а также организовать всеобщую железнодорожную забастовку для форсирования вывода чехословацких и союзнических войск.

Однако постепенно настроения земцев изменились. В телеграмме д-ру Гирсе д-р Кржижек объяснял «бунтарскую», по его словам, позицию земств влиянием «растущего желания большевизма среди обывателей» [17]. В действительности, среди социалистической интеллигенции нарастала тревога по поводу действий режима в кризисной ситуации. Как впоследствии докладывал уполномоченный Политцентра В. Н. Устюжанин: «… крайняя опасность создавала агонию реакционных сил, легальная демократия, кооперация, земство, профессиональные организации стояли под непосредственным ударом теряющей почву и изолированной реакции. Разгром и физическое уничтожение демократии казались неизбежными» [18].

Иркутское земское совещание избрало «Земское политическое бюро», в состав которого вошли эсеры Я. Н. Ходукин (от Иркутска), Е. Е. Колосов (от Красноярска), а также меньшевик И. М. Майский, замененный из-за отсутствия эсером Б. А. Косминским (от Владивостока) [19]. Основной целью «Земского политбюро» являлась выработка платформы переворота, а также его подготовка. «Земское политическое бюро», настроенное крайне оппозиционно по отношению к режиму Колчака, стало искать политических союзников. По свидетельству Е. Е. Колосова, за октябрь-ноябрь «земское политическое движение становится своего рода политическим центром, около которого группируются представители антиколчаковских организаций и течений» [20]. В основе объединения оппозиции лежали идеи заключения мира с Советской Россией и создания «буферного государства».

Осенью 1919 г в партии эсеров произошел очередной раскол, несмотря на стремление Сибкрайкома воспрепятствовать фракционной вражде, усиливавшейся под воздействием событий. В начале октября в Иркутске была учреждена «Автономная сибирская группа социалистов-революционеров», которая 15-го октября выпустила специальную декларацию «автономистов», обвинявшую сибирских эсеров в «бездеятельности» [21]. «Автономисты», как и «активисты», недовольные сдержанной позицией Сибкрайкома по отношению к режиму Колчака, начали оперативно готовиться к перевороту [22]. Сторонники радикальных действий среди сибирских эсеров все более заявляли о себе. Дабы сохранить единство партийных рядов и возможность контролировать политическую ситуацию, Сибкрайком был вынужден сместиться «влево» от занимаемой им умеренной позиции. Не имея прямых указаний из центра, из-за территориальной отдаленности, он стал самостоятельно корректировать тактику «третьей силы». Леворадикальные установки «активистов» и «автономистов» в октябре 1919 возобладали над «срединной» линией «борьбы на два фронта». В конечном итоге Сибкрайком от нее отошел.

На проведенной 22-го октября 1919 г. в Иркутске эсеровской партийной конференции были приняты решения, аналогичные предложениям Земского политбюро, а также соответствовавшие устремлениям «активистов» и «автономистов»: о безотлагательном начале вооруженной борьбы против режима Колчака; о необходимости созыва Сибирского Земского собора; о проведении мирных переговоров с Советской Россией. На конференции произошли перестановки в личном составе Всесибирского крайкома, руководителями которого избрали членов ЦК ПСР Л. Я. Герштейна и Ф. Ф. Федоровича [23]. Кроме того, была выделена диктаторская «пятерка», которой поручалась непосредственная подготовка к проведению антиколчаковского переворота [24]. Таким образом, под воздействием катастрофического состояния фронта Колчака, быстро левеющих политических симпатий населения и радикализации настроений среди сибирских эсеров Сибири Сибкрайком прекратил придерживаться умеренно-выжидательной тактики. Он отдал предпочтение предложенному «Сибирским союзом с.-р.»» варианту быстрого разрешения политической проблемы путем военного переворота с опорой на сомнительных союзников – большевиков. Иркутская конференция ПСР, официально ориентировавшая местных эсеров на подготовку восстания, выявила, что, несмотря на размежевание Сибкрайкома и «Сибирского союза с.-р.», расхождение между ними по вопросу «борьбы на два фронта» носило не принципиально-идейный, а тактический характер [25]. В ноябрьской декларации, выработанной на пленуме Сибкрайкома, провозглашались лозунги, в духе заявлений «Сибирского союза с.-р.»: «… прекращение внутренней гражданской борьбы, раздирающей силы единой революционной демократии; установление мирных договорных отношений между Советской Россией и очищенной от адмиральской реакции свободной демократической Сибирью со Всероссийским Учредительным собранием во главе», — как единственно возможные пути «спасения страны и революционных завоеваний» [26]. На основе соответствующих призывов началось активное сближение сибирских эсеров с меньшевиками, которые, хоть и не играли особо заметной роли в организации противодействия омскому режиму из-за малочисленности рабочих в Сибири, все же пользовались влиянием в различных кооперативах и больничных кассах [27], а также в отдельных городских самоуправлениях (в Иркутске, Благовещенске, Барнауле) и профессиональных союзах [28]. В отличие от эсеров меньшевики с самого начала гражданской войны относились к Советской власти более лояльно, предпочитая не вооруженную борьбу с ней, а тактику морального и политического воздействия. Поэтому в соответствии с директивами ЦК РСДРП и февральского сибирского общепартийного съезда 1919 г. в основу деятельности Бюро сибирских организаций меньшевиков, образованного в феврале 1919 г., были положены три основных принципа: «1) мир с Советской Россией; 2) борьба с интервенцией; 3) осуществление первых двух заданий, как равно и вообще всех политико-экономических заданий, на основе последовательной ликвидации идеи коалиции социалистической демократии с цензовыми элементами» [29]. В меньшевистских организациях сильнее, чем в эсеровских, сказывалось стремление к «созданию единого революционного фронта», при более категоричном требовании от политических союзников «отказа от блокировки с цензовыми элементами». В общепартийную линию РСДРП (меньшевиков) «борьбы на оба фронта», аналогичную установке ПСР, привносились и некоторые моменты личного, психологического характера, сказывавшиеся в более сдержанном, чем у эсеров, отношении Бюро сибирских организаций меньшевиков к подготовке вооруженного переворота против Омского правительства. В частности, член ЦК РСДРП И. И. Ахматов, направленный в Сибирь по поручению ЦК, оказавшись невольным свидетелем жестокости, проявленной И. В. Сталиным на Пермском фронте, по свидетельству Б. И. Николаевского, «спорил против ориентации на вооруженное восстание» [30]. Тем не менее большинство членов Бюро сибирских организация меньшевиков было готово к перевороту ради скорейшей реализации принципов народовластия в Сибири, чтобы в дальнейшем объединить все революционно-государственные образования, появляющиеся на Российской территории «в целях общей самозащиты против империалистических посягательств» [31].

Осенью 1919 г. ни одно из политических движений, резко дистанцировавшихся от Омского режима, по отдельности не могло осуществить техническую подготовку военного переворота, так как не составляло серьезного общественного противовеса правящей власти, несмотря на образовавшийся вокруг нее политический «вакуум». Ни одна из общественно-политических сил не рисковала выступать против Верховного правителя самостоятельно, без внушительного морального сочувствия и ощутимой поддержки в армии. Поэтому и земцы, и умеренные социалисты настойчиво искали пути сближения и преодоления партийных противоречий, чтобы создать общий боевой орган, объединяющий, по словам А. А. Иваницкого-Василенко, различные формы революционной борьбы, как в фокусе» [32].

Инициативу по формированию объединенной повстанческой организации сибирских социалистов проявил Всесибирский краевой комитет ПСР [33]. Как следовало из ноябрьской декларации, Сибкрайком решил прекратить «внутреннюю гражданскую борьбу, раздирающую силы единой революционной демократии» во имя «спасения страны и революционных завоеваний», а также для воссоздания «единой и цельной федеративной демократической Российской Республики, занимающей подобающее ей место как оплота мировой революции среди ряда империалистических держав» [34]. Документ, декларировавший прекращение вооруженной борьбы с большевиками, стал руководящим для сибирских эсеров. Как отмечала газета «Воля»: «Единство идейное и организационное закрепили объезды организаций, предпринимаемые Краевым Комитетом» [35].

Пожертвовав принципом «борьбы на два фронта», Сибкрайком в период падения Омска (в ноябре 1919 г.) затеял переговоры о создании однородно-социалистического антиправительственного блока не только с Бюро сибирских организация меньшевиков, Земским политическим бюро, ЦИКом объединений трудового крестьянства Сибири, но и с ЦИКом профсоюзов Сибири и с сибирскими большевиками [36]. Сибкрайком пытался объединить социалистическую оппозицию режиму Колчака на основе следующих положений: «1. Создание в Сибири демократической буферной государственности с однородно-социалистическим правительством. 2. Полный отказ от союзнической и вообще военной интервенции. 3. Мирные договорные отношения с Советской Россией и ликвидация Западно-Сибирского фронта. 4. Созыв Сибирского народного собрания» [37]. Главную идею выдвинутых условий составляло стремление добиться прекращения гражданской войны, достигнув мира среди революционной демократии.

Сплочение антиправительственных сил и образование «политического штаба переворота», по выражению Е. Е. Колосова, происходило в условиях осознания бесперспективности тактики «борьбы на два фронта», так как она усугубляла гражданскую войну, продолжение которой грозило территориальной целостности России. Исходя из лозунга «гражданского мира внутри демократии», Сибкрайком занял примиряющую позицию не только в отношении «активистов» и «автономистов», но и большевиков, о диктаторских претензиях которых готов был забыть, формируя единый фронт борьбы с Колчаком. Сибирские меньшевики еще в большей степени, чем эсеры, были склонны к политическому компромиссу с большевиками. Умеренные социалисты с осени 1919 г. стали осознавать, что истоки гражданской войны состояли не только в нетерпимости большевиков, в насаждаемой ими системе внутреннего политического террора в стране и в заключенном ими Брестском договоре, но и в партийных амбициях самой революционной демократии. «Если мы не создадим единый фронт демократии… нас поглотит международный капитал, прежде всего Япония…» – так выразил соответствующие взгляды сибирских умеренных социалистов публицист Е. Е. Колосов [38]. Наступательная внешняя политика Японии в Восточно-Сибирском регионе и вероятность сближения омского правительства с ней настораживали и пугали социалистическую интеллигенцию.

Чувство патриотизма не только обостряло ненависть к антинациональному, по мнению социалистов, режиму, но и заставляло на время забыть об идеологических разногласиях с коммунистами. Сибирская интеллигенция надеялась, что за время страшных испытаний гражданской войны большевизм, несмотря на отстаиваемый им лозунг «диктатуры пролетариата», демократизировался [39]. При оторванности от Советской России, недостатке поступающей оттуда информации и отсутствии прямых контактов с коммунистами Центра сибирским эсерам и меньшевикам было трудно строить прогнозы относительно характера будущих взаимоотношений с Советской властью. Им казалось, что под воздействием событий гражданской войны большевизм, первоначально выражавший стихийную тягу «охлократии» к разрушению, трансформировался в государственно-созидательном направлении. Хотя у сибирских умеренных социалистов имелись определенного рода опасения на счет авторитарного характера большевизма, все же эсеры и меньшевики надеялись, что в условиях правовых преобразований «перегибы» Советской власти преодолимы. На отношении умеренных социалистов к коммунистам, помимо всего прочего, сказывалась и память об общем дореволюционном прошлом – годах совместной каторги и ссылки.

Настойчивое стремление Верховного правителя вести воину с большевизмом до победного конца, по мнению социалистической интеллигенции, представляло преграду на пути к достижению гражданского мира и демократическим преобразованиям в стране. Колчак в глазах эсеры и меньшевики символизировал реакцию, а все активные противники правящего режима социалистической ориентации причислялись к революционной демократии. Поэтому, несмотря на сохранение внутренних противоречий с коммунистами по проблемам формы власти, немедленной социализации и средствах достижения этого, умеренные социалисты пытались привлечь к участию в однородно-социалистическом межпартийном блоке и сибирских большевиков. Ориентируясь на совместную с большевиками борьбу против военной диктатуры, сибирские социалисты, по воспоминаниям члена Сибирского комитета РКП(б) И. В. Сурнова, рассуждали: «Труден первый шаг – сбросить колчаковщину, а там уж легче будет договориться о форме власти» [40]. Но именно эта проблема, то есть положение о народоправстве, стала камнем преткновения во взаимоотношениях умеренных социалистов и коммунистов. Для сибирских большевиков требование установления диктатуры пролетариата было столь же принципиальным, как и для их сподвижников в Центральной Советской России. В условиях быстрого продвижения Красной армии на восток местные большевики совершенно не собирались уступать в данном вопросе. По предложению Сибкрайкома коммунисты согласились обсудить с умеренными социалистами возможность образования межпартийного оппозиционного блока. Хотя при этом они лишь желали извлечь для себя ценные сведения об отношении чехословаков к предполагаемому военному перевороту, поступающие к эсерам от управляющего Иркутской губернией П. Д. Яковлева [41].

Действовать с оглядкой на присутствовавших в Сибири чехов приходилось не только большевикам и умеренным социалистам, но и правительству Колчака. Чехословаки, охранявшие по поручению союзников Транссибирскую железнодорожную магистраль, не только обладали существенно военной силой, но и, по сути, контролировали функционально важную для восточного региона транспортную артерию. В ноябре 1919 г. чехословацкие эшелоны растянулись от Красноярска до Иркутска. Как сообщал министр иностранных дел Чехословакии Э. Бенеш председателю Парижской мирной конференции Ж. Клемансо в сентябре 1919 г.: «Единственное желание у всей этой армии возвратиться на родину» [42].

По мере крушения Восточного фронта Колчака среди чехословаков, удерживаемых союзниками на всякий случай в России, нарастала неприязнь к режиму Верховного правителя. Хотя легионеры и не были непосредственно задействованы в боевых операциях, они опасались, по выражению Б. Павлу, возглавлявшего «Национальный совет», «оказаться в мешке» между «бунтующим тылом» и Красной армией [43].

Ответственные чехословацкие представители в России живо интересовались «брожением», происходившим в социалистической среде. Судя по переписке Б. Павлу, В. Гирсы и доктора Кржижека [44], чехи на первых порах придерживались выжидательной тактики в отношении земской оппозиции, среди которой особым влиянием пользовались эсеры: «Даже если мы явно земцам мешать не будем, то все таки, принимая во внимание общую обстановку в районе наших войск, предоставить для себя временное ВЕТО, — информировал из Иркутска Гирсу доктор Кржижек. – Здесь дело не в Колчаке, а в безопасности войска и международной политике» [45]. Вместе с тем Б. Павлу в разговоре с членами Земского Политбюро высказал сомнения относительно реальной силы русской демократии [46], а политический представитель чехословацкого войска д-р Благож отвергал притязания социалистов на власть, заявляя, что «чехи не допустят формирования оппозиционного правительства и подавят в самом зародыше попытку восстания» [47].

В конце октября 1919 г. на чехов неприятно подействовало то, что иркутская городская дума (под председательством меньшевика М. М. Константинова) отклонила празднование годовщины Чехословацкой республики. В ходе прений по этому вопросу эсер А. И. Погребицкий пожелал чехам «пойти по пути, начертанном социализмом» [48]. Думское заседание, в котором преобладали эсеры и меньшевики, продемонстрировало неоднозначную, даже критическую реакцию умеренных социалистов на действия Чехословацкого корпуса в Сибири. Однако отношения легионеров и местных социалистов не испортились. Чехи заняли сочувственную позицию в отношении социалистической оппозиции, поскольку опасались, что Колчак не справится с политической ситуацией в Сибири и не сможет сдержать продвижение Красной армии. Управляющий делами Совета министров Г. К. Гинс, докладывая в начале декабря 1919 г. адмиралу Колчаку о позиции чехов, мало изменившейся с ноября месяца, определил ее двойственность, свидетельствующую об их «растерянности» и «нервозности» из-за недоверия к власти [49]. Во второй половине октября эсерам удалось наладить связь с чехословаками. Однако еще в начале ноября 1919 г. у омской власти еще имелась возможность уладить отношения с легионерами, но она была упущена из-за «политических разногласий среди самих чехов и препятствий, которые оказывал ген. Жанен» [50]. Следует оговориться, что главнокомандующий союзными войсками, хоть и не испытывал симпатий к режиму адмиралу Колчака [51], вероятнее всего, лишь выражал настроение вверенных его попечению чехословацких легионеров. Как заметил А. П. Будберг: «Чехи его слушаются только тогда, когда им это удобно» [52].

По воспоминаниям хорошо осведомленного о происходившем в конце 1919 г. N: «Д-р Гирса, более дальновидный, чем Павлу, предвидел, какие тяжелые политические осложнения ожидают чехословацкие войска в случае задержки их в Сибири в связи с разгромом сибирской армии на западе. Чехам нужно было более податливое, более дружественное правительство, чем правительство адмирала Колчака. Земское правительство было в сущности самым подходящим для чешских целей; Политический Центр стремится, как будто, к созданию такого именно правительства. Вот откуда у чехов вообще, а у Гирса и ген. Сырового в особенности, интерес к работе сначала бюро, а затем и Центра, интерес настолько сильный, что гарантировалась неприкосновенность съезда на случай отказа в защите или измены со стороны Яковлева и даже некая реальная помощь при восстании» [53]. Слухи о том, что чехи обещали оппозиции помощь, вызвали «большой переполох в военных сферах, определенно ожидавших чешско-эсеровского выступления в середине ноября» [54]. Главный начальник Иркутского военного округа В. В. Артемьев, получив «сведения о подпольной работе лиц, состоящих на службе по выборам в городском и земском самоуправлении», отдал приказ в ночь на 12-е ноября произвести в городе обыски и аресты. Но, по настоянию уполномоченного чехословацкого командования в Иркутске доктора И. Благожа, выразившего протест по поводу ареста П. Н. Данбинова, Ковальского, эсеров Л. И. Гольдберга, И. М. Бланкова, а также обыска у управляющего народным банком А. И. Погребецкого. В. В. Артемьев был вынужден всех выпустить, за исключением члена Сибкрайкома И. М. Бланкова. Командующему иркутскими войсками пришлось прислушаться к угрозе доктора И. Благожа «остаться нейтральным при могущем быть антигосударственном выступлении» [55], о котором были осведомлены чехи.

Ровно через две недели после памятного чехам заседания иркутской городской думы (12-го ноября) по инициативе земской управы состоялось охраняемое чехословацкими солдатами Всесибирское совещание земств и городов, о котором был проинформирован генерал М. Жанен [56]. Представители умеренных социалистических партий (Всесибирского комитета ПСР, Бюро сибирских организаций меньшевиков), Земского политического бюро, ЦК объединений трудового крестьянства Сибири совместно с ЦИК профсоюзов Сибири и коммунистами нелегально обсудили вопрос о создании антиправительственного политического альянса [57]. В основе переговоров об объединении лежали предложения Всесибирского крайкома, поддержанные всеми участниками встречи, за исключением делегатов от коммунистов и ЦИК профсоюзов, не желавшими поступаться принципом установления Советской власти в Сибири. Тем не менее сперва они не отказывались войти в формировавшийся межпартийный однородно-социалистический блок [58]. Таким образом, начиная с середины ноября 1919 г. умеренные социалисты начали непосредственную подготовку к военному перевороту, создав коалиционный орган.

На следующий день после образования межпартийного однородно-социалистического блока, 13 ноября, бывший уполномоченный чехословацкого правительства в Сибири Б. Павлу и назначенный на этот пост 12 ноября В. Гирса вручили командующему союзными войсками в Сибири генералу М. Жанену «Меморандум представителям стран Антанты и США в России о положении чехословацкой армии» [59]. В нем подвергался резкой критике правящий режим, при котором воцарились «полный произвол и беззаконие». Желая открыто дистанцироваться от колчаковской политики в Сибири, чехи указывали, что «пассивность является прямым следствием принципа нашего нейтралитета и невмешательства во внутренние русские дела, и она-то есть причина того, что мы, соблюдая полную лояльность, против воли становимся соучастниками преступлений» [60]. «Меморандум» не случайно появился на следующий день после создания межпартийного блока. Тем самым чехи, посвященные в намерения нелегальной оппозиции, продемонстрировали своеобразный жест сближения с ней. К этому легионеров призывала еще октябрьская листовка «Сибирского союза с.р.» «К чехам» [61]. Как писал П.С. Парфенов, Политический центр был «морально поддержан известной нотой Павлу и Гирса…» [62]. После опубликования «Меморандума» в «Чехословацком дневнике» (15-го ноября) Б. Павлу, довольно сдержанно относившийся к однородно-социалистической коалиции, нанес визит известному эсеру, члену ЦК ПСР Ф.Ф. Федоровичу, возглавившему Политцентр.

Сибирские коммунисты тоже не замедлили отреагировать на создание блока умеренных социалистов. На состоявшемся 13-го ноября совещании четырех комитетов сибирских организаций большевиков был образован Сибирский комитет РКП(б) [63]. Исходя из того, что лозунг «народовластия» противоречил принципиальному положению коммунистов об утверждении диктатуры пролетариата, Сибирский областной комитет категорически запретил большевикам совместные действия с умеренными социалистами [64]. По воспоминанию председателя Комитета А. А. Ширямова, было рекомендовано «вооруженные выступления в городах связывать с одновременными действиями Красной армии». Вместе с тем Комитет «предлагал не препятствовать и эсеровским выступлениям против Колчака и быть готовыми, после учета могущей создаться при таких выступлениях возможности, взять власть в свои руки и восстановить Советы» [65].

Таким образом, в середине ноября основные политические силы, втягивавшиеся в противостояние и открытый конфликт с режимом Колчака, в целом определили свои позиции. Иркутск ко времени прибытия туда 18-го ноября правительства, эвакуировавшегося из Омска, был взбудоражен. Политический центр не случайно образовался именно в Иркутске, слывшем, по выражению С. П. Мельгунова, «эсеровской цитаделью» [66]. Еще с дореволюционного времени здесь в политической ссылке находились в основном эсеры [67]. Они отличались идейной убежденностью и глубокой внутренней порядочностью. Среди умеренных социалистов, оказавшихся осенью 1919 года в Иркутске, выделялось довольно много видных профессиональных революционеров. Часть из них была избрана во Всероссийское Учредительное собрание: чл. ЦК ПСР (от IV съезда) Ф. Ф. Федорович (находившийся с 1915 по 1917 гг. на ссыльном поселении в Иркутской губернии); чл. ЦК ПСР (от III и IV съездов), чл. Предпарламента Л. Я. Герштейн; чл. ЦК ПСР (от III съезда), чл. Предпарламента, чл. исполкома первого Всероссийского совета крестьянских депутатов Н.Я. Быховский; эсеры А. А. Иваницкий-Василенко (от Тобольской губернии), В. М. Коногов (от Пензенской губернии); руководители «Сибирского союза с.р.» — Б. Д. Марков, П. Я. Михайлов и другие. Некоторые из эсеров до революции принимали участие в террористических актах. Так, А. А. Иваницкий-Василенко покушался в 1904 г. на полицмейстера в Екатеринославле, а М. С. Фельдман и Н. С. Калашников входили в известный летучий боевой отряд Северной области А. Д. Трауберга. Административную ссылку в Сибири в свое время отбывали Н.Я.Быховский, В.М.Коногов, Н. С. Калашников, М. С. Фельдман, Е. Е. Колосов, С. А. Кудрявцев, А. П. Белоцерковец, Ф. Ф. Федорович.

Социалистическая интеллигенция на протяжении длительного времени оказывала активное влияние на формирование общественного мнения. Помимо того, эсеров «притягивала» в Иркутск «легкость атмосферы», по выражению эсера Д. Ф. Ракова [68]. Это объяснялось тем, что умеренные социалисты входили во властные структуры города, а также возглавляли органы местного самоуправления. Управляющим Иркутской губернией был социалист по политическим взглядам П. Д. Яковлев, являвшийся, по мнению омских властей, связующей нитью между ними и эсерами. Иркутское губернское земство местные меньшевики прозвали «эсеровской вотчиной», а в иркутской городской думе (под председательством меньшевика М. М. Константинова), несмотря на мажоритарную избирательную систему, преобладали умеренные социалисты при эсеровском большинстве. Во время октябрьских думских выборов 1919 года некоторые эсеры образовали «демократический союз», возглавленный народным социалистом Г. Б. Патушинским, бывшим министром юстиции Временного сибирского правительства. В органах местной кооперации, которой Политцентр отводил особую роль в предполагаемых экономических преобразованиях, также преобладали эсеры.

Иркутск – «цитадель эсеров», по словам С. П. Мельгунова, — неприязненно встретил Совет министров. К моменту его приезда последовала трагическая развязка владивостокских событий 17 (18) ноября 1919 г., приуроченных группой эсера И. А. Якушева, бывшего председателя Сибирской областной думы, и генерала-лейтенанта Р. Гайды, бывшего командующего Сибирской армией, к годовщине Омского переворота адмирала Колчака. Земцы, довольно радушно приветствовавшие Р. Гайду во время его проезда через Иркутск (хотя и не одобрявшие плана подготовки переворота), были потрясены жестокостью, проявленной военными властями при подавлении восстания во Владивостоке. Те, кто недавно еще сомневались в насущной необходимости крайних мер борьбы с режимом Колчака, склонились на сторону оппозиционного межпартийного блока. Как впоследствии докладывал в ЦК РСДРП И.И. Ахматов, после поражения восстания во Владивостоке «часть земской демократии, шедшей за Гайдо-Якушевым, убедившись в невозможности «соединить несоединимое» (то есть войти в коалицию с цензовыми элементами – И.Б.) отходит влево, фактически капитулирует перед нашей (Политцентра – И.Б.) постановкой вопроса. Она соглашается: 1. на необходимость искреннего мира с Советской Россией; 2. на необходимость объединения революционных государственных образований Срединной Европы и революционных образований, возникающих на российской территории в целях общей самозащиты против империалистических правительств и 3. на необходимость однородно-социалистической власти» [69]. Представители колчаковской администрации осознавали негативное воздействие на интеллигенцию расправы с восставшими во Владивостоке. Как доносил начальник отделения контрразведки штабс-капитан Д. П. Черепанов. В Черемхово «ликвидация владивостокских событий на социалистический элемент и гражданские власти подействовала угнетающе» [70].

Неприятие политики Совета министров со стороны оппозиции сопровождалось сильным недовольством жителей Иркутска состоянием экономики. В связи с притоком беженцев город был перенаселен. После оставления Омска бездействовала значительная часть станков, выпускавших кредитные знаки, что подрывало и без того запутанное денежное обращение. Недоверие населения по отношению к правительству способствовало инфляции. А падение курса рубля усугубляло экономическую ситуацию в Иркутске, куда хлеб и мясо поступали из Маньчжурии [71]. Управляющий делами Совета министров Г. К. Гинс в телеграмме адмиралу Колчаку сообщал об угрожающей политической обстановке в Иркутске, главными факторами которой, по его мнению были: «первый – безумная дороговизна; второй – острый недостаток в Восточной Сибири хлеба, мяса, масла; третий – денежный кризис, дошедший до перспективы пропасти; четвертый – тяжелая обстановка на фронте». Как констатировал в связи с этим Г. К. Гинс: «До сих пор немощные интриганские выступления против власти сейчас способны поднять народный бунт и кончиться, конечно, не успехом заговорщиков, а анархией» [72].

В то время как революционная демократия фактически приступила к подготовке переворота, влиятельные лица из окружения Колчака пытались предотвратить крушение власти путем запоздалой реорганизации управления. Но конвульсии фронта болезненно отзывались в расстроенном организме правящего в Сибири режима, парализуя демократические начинания. Совет министров должен был выправлять правительственный курс во враждебной ему общественно-политической атмосфере. На первом после прибытия в Иркутск заседании Совета министров управляющий губернией П. Д. Яковлев проинформировал: «Мы в полосе заговоров… Если не выступают иркутские большевики, то только потому, что они уверены в скором прибытии большевиков с запада… эсеры не выступают, да и не выступят одиноко, потому что они одни, несмотря на обычную шумиху бессильны сделать что-либо. Но опасны они тем, что… могут войти в соглашение с чехами… А чехи признают… всякую группу, которая создаст демократическое правительство внутреннего мира и порядка… Настроение военных, правительственных служащих паническое; настроение обывателя таково, что кто бы ни поднял восстание, оно будет иметь успех…». На вопрос председателя Совета министров П. В. Вологодского, как предупредить события, докладчик ответил: «Необходимо отречение Верховного правителя… переход от военного к гражданскому управлению страной в рамках не всероссийских, а только сибирских и, наконец, созыв Земского Собора» [73]. На этом заседании Совета министров не было принято никаких конкретно решений. Однако вскоре П.В. Вологодского на посту премьера сменил В. Н. Пепеляев, настойчиво пытавшийся сблизиться с демократической общественностью.

Стремясь к деловому сотрудничеству, В. Н. Пепеляев через П. Д. Яковлева негласно вошел в контакт с земскими деятелями – Я. Н. Ходукиным и Е. Е. Колосовым — и неожиданно предложил им войти в состав формирующегося кабинета. Ответа не последовало. Однако на следующий день в доме П. Д. Яковлева премьер в неформальной обстановке встретился с представителями умеренно социалистических партий, местного самоуправления, кооперации и профсоюзов. Стараясь примириться с земско-социалистическтими кругами, В. Н. Пепеляев изложил довольно компромиссную программу: «Я готов в состав правительства ввести лиц, которых вы мне укажите. Я твердо решил ликвидировать военный режим и перейти к новому гражданскому управлению. Я добьюсь признания законодательных прав Земского Совещания и превращу его в Земский Собор… Я отлично вижу ошибки прошлого; честно хочу их исправить и избегнуть в дальнейшем. Иду вам навстречу с открытой душой и прошу вашей помощи в трудной работе». Во время оживленного обмена мнениями после речи В. Н. Пепеляева, по свидетельству N, был момент, «когда казалось, что падет завеса взаимного недоверия и непонимания, и … произойдет бескровный переворот». Но между либеральными намерениями премьера и убеждениями революционной демократии существовал непреодолимый водораздел. В. Н. Пепеляев выступал за продолжение войны с Советской Россией и против отстранения от власти Колчака, которого считал символом единства страны. Эти принципиальные для премьера положения были неприемлемы для социалистической оппозиции. Поэтому Е. Е. Колосов, по словам N, «разрубил иллюзию сближения», сказав, что общество может поверить новому правительству, если «устранить всех виновных в создании диктатуры и ея ужасов и прежде всего одного человека… — Вас, Виктор Николаевич» [74]. По свидетельству Л. А. Кроля, среди революционной демократии имя Пепеляева было «синонимом реакции» [75]. Отказ социалистов от коалиции с цензовыми элементами не только оставлял в изоляции формирующееся правительство, но и лишал саму революционную демократию без поддержки либеральных деятелей.

Возможностей для мирного разрешения политического кризиса почти не осталось. Социалистическая интеллигенция по идейным соображениям категорически отвергала предложение политиков правого толка, готовых пойти на изменение правительственного курса, но при этом тяготела к совместным действиям с левыми группами, ориентирующимися исключительно на утверждение диктатуры пролетариата. Заявляя о прекращении гражданской войны между революционной демократией, сибирские умеренные социалисты были готовы к дестабилизации политической обстановки, чтобы выбить почву из-под ног правительства. В тех условиях это было равнозначно разжиганию гражданской войны по принципу «война – войне». Однако намерение эсеров и меньшевиков сотрудничать с коммунистами, не желавшими поступаться принципами, подрывало самостоятельность тактики «третьей силы».

К концу ноября 1919 г. оппозиционно настроенные общественные деятели окончательно определили свои политические пристрастия. Когда премьер-министр В. Н. Пепеляев формировал новый кабинет, революционная демократия открыто продемонстрировала негативное отношение к правящей власти. Социалистическая интеллигенция, преобладавшая в органах иркутского местного самоуправления, пользовалась возможностью через земские и думские дебаты широко оповещать о своих взглядах и настроениях администрацию и население.

Состоявшееся 25-го ноября 1919 г. заседание иркутской городской думы «по чрезвычайному вопросу о текущем моменте» было первым публичным выступлением Политцентра [76]. На него пригласили представителей иностранного консульского корпуса, половина из которых, по выражению Ф. Крейчи, явилась на манифестацию противоправительственных течений. Присутствию Крейчи, Гирсы и Благожа придавалось «особое значение» [77]. Заслушав на заседании речи председателя думы меньшевика М. М. Константинова, И. Г. Гольдберга (лидера эсеровской думской фракции) и Е. Е. Колосова (от Земского политбюро), гласные внесли в резолюцию решительный отказ оппозиции войти в создаваемое правительство и потребовали образования однородно-социалистической власти. Предложенная демократической общественностью платформа единого социалистического правительства свидетельствовала о возврате к идеям Сибирской областной думы 1917 года. Эсер И. Г. Гольдберг уже после прихода Политцентра к власти подчеркивал, что тогдашнее выступление думы прозвучало «как клич, вокруг которого начали объединяться силы демократии» [78]. «Правительство лишний раз могло увидеть, писал N, что социалистическое крыло иркутской демократии стремится к его свержению, а не соглашению с ним» [79].

Однако политические деятели правого толка пытались выправить критическое положение правительства. 8-го декабря возобновило работу Государственное экономическое совещание. Выступивший на его заседании с речью кадет Л. А. Кроль, заявил, что верит в искренность правительства, но не убежден в его реальной силе проводить «новую программу» [80]. По указанию Колчака от 8-го ноября 1919 г. не позднее 1-го января 1920 г. предполагалось закончить выборы в представительный орган – Государственное земское совещание [81]. Однако революционная демократия бойкотировала эту кампанию, а иркутские земцы разработали свое положение о выборах в земский Собор. ««Левые», с миной оскорбленной добродетели отворачивались в сторону, и их мало уже интересовало осуществление проектов Пепеляева о демократизации власти и предоставлении государственному Земскому совещанию законодательных прав. «Долой правительство», — говорило каждое их слово и каждое их действие», — писал С. П. Мельгунов [82]. И все же В. Н. Пепеляев не терял надежды завоевать доверие демократической общественности. Пытаясь добиться от Колчака принципиального согласия на немедленный созыв законодательного Земского Собора, он выехал из Иркутска навстречу Верховному правителю, оставив заместителем С. Н. Третьякова. 9-го декабря 1919 г. по приказу братьев Виктора и Анатолия Пепеляевых на станции «Тайга» был арестован главнокомандующий армиями Восточного фронта К. В. Сахаров, обвиненный в преступной сдаче Омска. В тот же день Пепеляевы обратились по телеграфу к Колчаку с требованием немедленного издания акта о созыве Сибирского Земского Собора. В телеграмме от 12-го декабря В.Н. Пепеляев заверил Колчака, что «ничего не предпримет против носителя верховной власти»; хотя продолжал настаивать на принципиальном согласии Колчака на созыв Земского Собора [83]. В противном случае В. Н. Пепеляев угрожал подать в отставку с поста предсовмина.

К началу декабря 1919 г. Политический центр полностью сконструировался как межпартийный политический орган, координирующий мероприятия умеренных социалистов по подготовке военного переворота [84]. 4-го декабря был создан штаб Политцентра. Командующим военными силами Политического центра стал Н.С. Калашников. В тот день, когда возобновило работу «Государственное экономическое совещание» (8-го декабря 1919 г.), сибирские эсеры и меньшевики пришли к формальному соглашению и утвердили персональный состав Политцентра [85], куда вошли Ф. Ф. Федорович, Я. Н. Ходукин, М. С. Фельдман, И. И. Ахматов, Л. И. Гольдман, Б. А. Косминский, В. М. Коногов, А. А. Иваницкий-Василенко [86]. Таким образом, на паритетных началах в коалиционный блок объединились «центробежные» силы, втянувшиеся осенью 1919 г. в политический конфликт с режимом Колчака. Им удалось, не утеряв своих идейных позиций, создать антиправительственный альянс на основе двуединой задачи: прекращения гражданской войны среди революционной демократии (куда входили планы заключения мира с Советской Россией) и установления демократической государственности в Восточной Сибири [87]. Поскольку среди нелегальной оппозиции исключительным влиянием пользовались умеренные социалисты, прибывшие из Центральной России с директивами от ЦК РСДРП и ПСР, то и для Политцентра определяющими стали не сепаратистские тенденции сибирских областников, а стремление к возрождению России путем федеративного устройства. И Сибкрайком, и Бюро сибирских организаций меньшевиков, исходя из «империалистических» притязаний Японии, считали внешнеполитическую обстановку на восточной окраине России критической. В то же время для правых деятелей вопрос о японской помощи в борьбе с Советской властью после Омской катастрофы и в связи с активной эвакуацией чехословацких легионеров представлялся в достаточной степени привлекательным. Причем ставка делалась на японцев, уже находившихся в Иркутске и охранявших железную дорогу с туннелями от Иркутска до Маньчжурии. По свидетельству Л. А. Кроля, из-за близости сферы влияния Японии, стоящей за атаманом Семеновым, социалистическая интеллигенция испытывала «непосредственную ненависть» к такого рода планам [88]. В связи со сложной международной обстановкой в Восточной Сибири меньшевики особо настаивали на создании в этом регионе буфера, обеспечивающего общероссийские интересы [89].

Десятого декабря 1919 г. появилась программная «Декларация» Политцентра, отпечатанная в типографии Всесибирского крайкома ПСР [90]. Она была выработана в соответствии с оценкой, данной революционной демократией переживаемому моменту «эпохи перехода к социализму» [91]. «Декларация» возвещала, что главной целью Политцентра является формирование суверенной демократической власти местного значения. Для реализации идей народовластия предполагалось немедленно созвать временный представительный орган «в лице Сибирского народного собрания», а полноту власти на местах передать в ведение органов местного самоуправления [92]. Ко времени появления «Декларации» общественное мнение было не на стороне правящей власти, о чем докладывал начальник контрразведки штабс-капитан Черепанов: «Неудачи на фронте создали сокрушающий характер настроения обывателей. Последние потеряли веру в успешность борьбы с большевиками и в собственные силы» [93]. Престиж правительства неуклонно падал в связи с трудным экономическим положением. По воспоминаниям Л. А. Кроля, в Иркутске преобладало негативное отношение к режиму Колчака, и «было таковым почти во всех слоях, не исключая буржуазии: пусть приходит, кто угодно, как угодно; только — не то, что есть!» [94]

Политцентр планировал антиправительственное выступление на середину декабря 1919 года. По всем окружным городам были организованы его отделения [95]. Межпартийный блок рассчитывал прежде всего на удачный военный переворот, опасаясь кровопролития в случае массового восстания [96]. Предполагалось провести серию военных выступлений в опорных пунктах вдоль стратегически важной для фронта и тыла железнодорожной магистрали. «Гражданская война в России ведется на рельсах…» – писала впоследствии газета «Народная мысль» [97].

6-го декабря в Новониколаевске вспыхнуло выступление офицерской группы под командованием полковника А. В. Ивакина, поддержанное губернским земством. Образованный в городе «Комитет спасения Родины» объявил о прекращении борьбы с Советами. Мятеж был подавлен польскими легионерами [98]. 10-12-го декабря север Иркутской губернии (Верхоленск и село Качуг) охватило крестьянское восстание. 22-го декабря был сформирован Верхоленский уездный военно-революционный комитет [99]. 23-го декабря произошел переворот в Красноярске, где располагался 1-й Сибирский корпус. Командующий войсками Енисейской губернии генерал-майор Б. М. Зиневич совместно с управляющим Енисейской губернии передали гражданскую власть «Комитету общественной безопасности», разделявшему политическую платформу Политцентра. В разговоре по прямому проводу с генералом Мартьяновым 26-го декабря Б. М. Зиневич заявил: «Этого требовала обстановка, чтобы избежать повторений событий города Томска, Ачинска. Надо сказать, что город Красноярск – пороховая бочка, и взрыв ее грозил бы бедственно фронту. Надо признать … — наступил паралич власти…». По словам Б. М. Зиневича, он настаивал на продолжении «Комитеом общественной безопасности» борьбы с большевиками [100]. На 15-е января в Красноярске намечался созыв губернского земского съезда для решения вопроса о конструкции власти [101]. После красноярских событий началось разложение в войсках 1-ой Сибирской армии [102].

В то же время тылу отступающей на восток армии Колчака угрожал Минусинский партизанский фронт А. Д. Кравченко — П. Е. Щетинкина, где существовала влиятельная левоэсеровская группа [103].

В районе Иркутска Политцентр отложил выступление на конец декабря 1919 года. Было решено начать переворот с ближайшего узлового для Иркутска угольного центра – Черемхово (в 120-ти верстах от него), чтобы лишить правительство военной помощи с запада, а также исключить подачу топлива в крупные центры и на железную дорогу. Сразу же после того как был разработан план военных действий Политцентра, 17-го января в Черемхово направили представителя [104]. Поскольку Политцентр являлся прежде всего руководящим политическим органом, непосредственной работой на местах ведал Военно-социалистический союз, повсюду создававший свои ячейки. Заметим, что сам Военно-социалистический союз не был представлен в межпартийном блоке, хотя и разделял его платформу. По-видимому, это связано с двумя основными причинами: во-первых, по мнению умеренных социалистов, армия должна быть вне политики; во-вторых, ВЦИК беспартийного Военно-социалистического союза был чисто эсеровским и действовал в соответствии с директивами Всесибирского крайкома (входившие во ВЦИК М. С. Фельдман и В. М. Коногов были представлены в Политцентре от Крайкома). Прибывший в Черемхово в ноябре 1919 года уполномоченный Политцентра В. Н. Устюжанин являлся ответственным работником Военно-социалистического союза [105].

После получения в ночь на 20-е декабря 1919 г. телеграммы Политцентра с указанием начинать переворот в три часа утра выступил черемховский гарнизон (400 человек). «Переворот произошел почти бескровно», — докладывал уполномоченный Политцентра [106]. В результате выступления погибли три человека: начальник милиции, начальник контрразведки и оказавшаяся около него женщина [107]. Подошедшие днем 21-го декабря крестьянские дружины из уезда сменили части гарнизона, охранявшие город. В тот день ожидалось выступление в Иркутске, а также в других пунктах железной дороги, где имелись ячейки «Военно-социалистического союза защиты народовластия». Так как намечаемый переворот произошел лишь в Черемхово, приняли решение распространить влияние Политцентра возможно дальше вдоль железнодорожной магистрали. Небольшие отряды и делегации, направленные черемховским повстанческим штабом в обоих направлениях, без боя стали занимать станции, охраняемые распропагандированными Политцентром силами. Как об этом сообщал уполномоченный В. Н. Устюжанин: «Укрепление позиций шло быстрым темпом, и на третий день наше влияние распространилось и на восток до станции «Половина» (в 98-ми верстах от Иркутска – И.Б.), а на запад — до станции «Тулун» (в 366-ти верстах от Иркутска – И.Б.)» [108]. Окружным военным властям не хватало войск, чтобы «восстановить порядок», по выражению военного министра Всероссийского правительства генерал-майора М. В. Ханжина, поскольку в самом Иркутске со дня на день ожидался переворот [109].

Для правительства адмирала Колчака сибирское пространство постепенно стало сжиматься до узкой полосы железной дороги, превращавшейся из транспортной артерии в сферу политического влияния противоборствующих сторон. Хотя восстание началось благоприятно для Политцентра, в целом его исход еще не был предрешен и зависел прежде всего от успеха в ключевом городе региона, где сосредоточилась центральная колчаковская власть.

Для повстанцев было важно овладеть Иркутском, поскольку город имел стратегическое значение для Восточной Сибири, Приленского края (особенно для Бодайбинского района и Якутии), а также для Забайкалья. Из-за гористой местности тридцать девять железнодорожных туннелей вдоль озера являлись основным путем за Байкал. Как образно выразился И. В. Сурнов, «захват Иркутска как бы открывал ворота на Дальний Восток» [110]. Но Политцентр медлил с переворотом в городе в течение трех дней после событий в Черемхово.

К началу выступления межпартийный блок поддерживали служащие земств, кооперации, некоторые работники управления железной дороги и телеграфа, демократическая интеллигенция [111]. Относительно иркутского пролетариата начальник Иркутского губернского управления государственной охраны в декабре 1919 г. сообщал: «… в низах населения города, в среде рабочих различных промышленных и иных предприятий, а также в среде городской бедноты и среди пришлого населения настроение, безусловно, большевистское, и эта часть населения за другими партиями – С.Р. и С.Д. меньшевиками – не пойдет» [112]. Во властных структурах города находились люди, состоящие в эсеровской партии: начальником милиции был член иркутского бюро ПСР поручик Малышев, а комендантом Иркутска – с.р., подпоручик Моисеев [113]. Хотя значительная часть иркутского гарнизона склонялась на сторону межпартийного блока, достаточных военных сил для выступления в городе у Политцентра не было. Полностью он мог положиться на 53-й стрелковый полк, находившийся в предместье Иркутска – Глазково, а в черте города – на распропагандированные социалистами унтер-офицерский батальон инструкторской школы и укомплектованный из пленных красноармейцев отряд особого назначения при управляющем Иркутской губернией П. Д. Яковлеве. В то время как правительство располагало егерским батальоном, юнкерами, артиллерийским дивизионом, различного рода командами при министерствах. 54-й полк и казаки придерживались неопределенной позиции [114].

22-го декабря 1919 г. состоялось собрание земских и городских деятелей из эвакуированных местностей. Председателем совещания, в котором участвовало немало гласных, в том числе члены реорганизованного Совета министров П. А. Бурышкин и А. А. Червен-Водали, избрали эсера А. Н. Алексеевского. Большинство земцев в критической политической ситуации выявили взгляды, соответствующие позиции Политического центра. Кадет Л. А. Кроль, член Учредительного собрания, в ходе прений «тщетно пытался убедить собрание, что никакого буфера не создать, что эсерам власти не удержать, что фактически все закончится приводом эсерами за собой большевиков, являющихся самым опасным из врагов народоправства, ибо они его отрицают идеологически». Тем не менее, по свидетельству Л. А. Кроля, «взяло верх эсеровское течение» [115].

На следующий день земцы, придерживавшиеся левых воззрений, убедились в слабости правительства, пытавшегося наладить с ними отношения. Поскольку военные власти практически не считались с гражданскими, командующий иркутским военным округом генерал В. В. Артемьев запретил назначенное на 23-е декабря публичное собрание земских представителей в городском театре, хотя его проведение было согласовано с А. А. Червен-Водали. Как писал Л. А. Кроль: «Запрещение собрания истолковывалось как «разгон» земцев. Вопрос о путях выхода из положения изымался из области открытых дебатов, а стало быть, и критики тех или иных путей. Он переносился в область скрытую, в область конспирации, в подполье, куда критике умеренных кругов доступа не было. Левых земцев как бы умышленно толкнули с пути среднего, к которому они звали всех земцев, на путь единения с крайними левыми. И это делали (конечно, бессознательно) в такой момент, когда в Черемхово… уже произошел переворот» [116].

Военные власти, информированные о готовящемся в Иркутске выступлении, не решались на упреждающий шаг из-за ненадежности гарнизона. Военный министр М. В. Ханжин, телеграфируя 23-го декабря адмиралу Колчаку, рекомендовал немедленно прислать войска из Забайкалья [117]. Атаман Семенов соглашался оказать помощь Иркутску лишь в случае признания за ним полноты военной власти на Дальнем Востоке и в полосе отчуждения [118]. Верховный правитель в целях сближения с Японией, стоявшей за атаманом Семеновым, назначил его главнокомандующим войсками Дальнего Востока и Иркутского военного округа [119]. В результате этого распоряжения еще больше (после бурной реакции Верховного правителя на «Меморандум») обострились отношения Верховного правителя с чехами. Семенов незадолго до того угрожал чехам, дезорганизовавшим эвакуацию отступавших войск Колчака, приостановить продвижение их эшелонов во Владивосток, что сильно раздражало представителей Национального Совета. Кроме того, назначение Семенова, не согласованное с Советом министров (хотя он и склонялся к принятию аналогичного решения), еще более усугубило критическое положение кабинета, так как для Политцентра атаман был символом реакции.

Вечером 24-го декабря межпартийный блок рискнул начать выступление, несмотря на то, что численный перевес в военной силе был на стороне правительства. С этого момента политическая конфронтация власти и оппозиции переросла в затяжное вооруженное противостояние, которое безуспешно пытались предотвратить правые деятели консервативного толка, в том числе премьер-министр В. Н. Пепеляев. Но, как показали декабрьско-январские дни 1919-20 гг. в Иркутске, расчет Политцентра на неизбежность военного переворота оказался ошибочным. Данная тактика вытекала прежде всего из детерминированного подхода к перспективам исторического развития. «Не отдельные — и притом мелкие — люди создают общественную среду, но сами они ею создаются. Тот факт, что общественные группы, хозяйничавшие за последний год в Сибири, не выдвинули к власти ни одной яркой фигуры, ни одного мудрого политического деятеля, свидетельствует о том, что они изжили себя, что творчество будущего не в их руках… система, неспособная к развитию, осуждена на гибель. Такова логика истории. Она учит нас, что старые социальные отношения фатально осуждены на гибель, что правящие классы более не способны быть хозяевами жизни… Кто возьмется предсказать, что готовит миру завтрашний день? Ясно одно, что пути эти ведут к непосредственному осуществлению социализма…» — писала газета «Борьба» [120]. Решительность действий Политцентра была обусловлена не только стремлением к реализации общетеоретических установок, но и переоценкой своего политического влияния в конкретных условиях. Межпартийный блок делал ставку на социальный «вакуум» правительственной власти, которую можно под угрозой силы вынудить к самоустранению. Но Совет министров, опасавшийся, что его уход будет способствовать торжеству большевизма, оказал упорное сопротивление повстанцам. Трагические события одиннадцатидневного восстания Политцентра были подобны схватке со смертельно раненым, но достаточно крепким противником. В конечном итоге это вооруженное столкновение обессилило блок умеренных социалистов и привело к его скорой ликвидации.

Анализируя, как протекало Иркутское восстание, обратим внимание на следующие значительные аспекты: во-первых, на характер отношений Политцентра с иркутскими коммунистами и своеобразие участия большевиков в событиях; во-вторых, на значение «нейтралитета» союзников и чехословаков для противоборствующих сторон; в-третьих, на роль переговоров Политцентра с правительством. Перечисленные моменты представляют особый интерес в силу своего влияния на ситуацию, сложившуюся в Иркутске после прихода Политцентра к власти.

В ожидании того, что гарнизон склонится к поддержке оппозиции, Политцентр начал переворот в Глазковском предместье Иркутска, где располагался лучший 53-й полк, обученный английскими офицерами. К выступлению 53-го полка примкнули 1-й и 2-ой батальоны иркутской местной бригады, находившиеся в казармах неподалеку. Сочувствовавшие Политцентру офицеры сместили командира 53-го полка [121], организовали революционные штабы, а также арестовали некоторых высших должностных лиц, проживавших в Глазково. Фактически предместье находилось в руках повстанцев уже с шести часов вечера 24-го декабря. Все посты перешли к ним. С вечера гражданское управление Глазково было вручено двум гласным Иркутской городской думы: Попову и Бакулину, а также Кожевникову. Новая власть в первую очередь подчинила себе милицию, взяла под контроль телефон и телеграф. Главнокомандующим Народно-революционной армией был назначен штабс-капитан Н. С. Калашников, а уполномоченными при нем — эсер В. Н. Мерхалев и меньшевик М. М. Константинов. С целью демократизации армии было введено обращение «товарищ» и ликвидированы погоны. Войска захватили станцию Иркутск, Иннокентьевскую, расположенные к западу от города, а также Военный городок близ Иркутска. В ночь с 24 на 25 декабря контрразведка взяла в заложники значительную часть штаба Политцентра, 17 наиболее активных военных работников Политцентра (в том числе П. Я. Михайлова и Б. Д. Маркова, возглавлявших «Сибирский союз с.р.»; капитана Петрова, заместителя Калашникова) [122]. Во время неофициальной встречи с генералом В. В. Артемьевым деятели межпартийного блока, проявив честность и принципиальность, отказались гарантировать, что выступление прекратится; поэтому заложников не выпустили. Арест угнетающе подействовал на Политцентр. В разговоре Ф. Ф. Федоровича и Б. А. Косминского с П. Д. Яковлевым выяснилось, что военная организация в ближайшие дни не сможет выступить из-за «неготовности». По свидетельству N, в действительности Политцентр рассчитывал, что под влиянием событий в Глазково, П. Д. Яковлев с отрядом особого назначения займет позицию активной поддержки межпартийного блока. Но он всего лишь направил отряд особого назначения в Знаменское предместье, сменил охрану тюрьмы и приказал милиции сосредоточиться по участкам. Когда во время ночного совещания управляющий губернией сообщил командирам частей отряда особого назначения о намерениях Политцентра, «все, — по словам N, — подтвердили решение соблюсти нейтралитет» [123]. Капитан Решетин, принявший вскоре активное участие в перевороте, умолчал о своих отношениях с повстанцами. Впоследствии контрразведка продолжала аресты, в основном среди эсеров, которых считали главными заговорщиками.

25-го декабря восстание распространилось от станции «Михалево» (в 30-ти верстах восточнее города) до станции «Батарейная» (в 12-ти верстах западнее Иркутска). В результате этого Иркутск был почти полностью блокирован. Но по требованию чехов Н. С. Калашников не должен был прерывать телеграфного сообщения Иркутска с западом и с Читой, что в последующие дни негативно сказалось на ходе восстания.

На станции «Батарейная» повстанцы захватили большие склады с оружием и артиллерийскими снарядами, что лишило генерала К. И. Сычева (сменившего генерала В. В. Артемьева на посту начальника Иркутского гарнизона) основной части боеприпасов. По приказу Политцентра главнокомандующий Народно-революционной Н. С. Калашников и уполномоченный М. М. Константинов отправили в Совет министров телеграмму с требованием безотлагательно передать власть однородно-социалистической коалиции. В то же время Политцентр начал активно создавать рабочие и крестьянские отряды.

Чехи, придерживаясь принципа невмешательства в русские дела, реагировали на происходившее довольно пассивно. Они прежде всего были заинтересованы в бесперебойной работе железнодорожного транспорта. Когда же события стали разворачиваться в зоне непосредственного расположения легионеров и союзников — у магистрали, М. Жанен, находившийся на станции «Иркутск», проявил достаточную решительность. Генерал К. И. Сычев, не имевший возможности переправить войска в район Глазково из-за разрушения понтонного моста через реку Ангару (21-го декабря), собирался обстрелять казармы 53-го полка, размещавшиеся близ железнодорожного вокзала. Но командующий союзными силами, опасавшийся за судьбу стоявших там эшелонов, категорически, под угрозой открытия артиллерийского огня, запретил генералу К. И. Сычеву принимать подобные меры [124]. При этом чехи, распоряжавшиеся пароходами на реке Ангаре, отказались их предоставить противоборствующим сторонам, ссылаясь на нейтралитет. Правительственные круги восприняли протест генерала М. Жанена как отказ союзников от дальнейшей поддержки режима Колчака, который был слишком нестабилен.

Легионеры были серьезно обеспокоены тем, что военные действия в районе железной дороги могли нарушить долгожданную эвакуацию из России. Поэтому 26-го декабря, по согласованию с правительством, союзники объявили железнодорожную полосу от Красноярска до станции «Мысовой» нейтральной и передали ее под контроль чехословаков. 28-го декабря решением Комиссии иностранных держав вокзал в Иркутске был также нейтрализован и передан под наблюдение легионеров, которых уполномочили выступать против любой стороны, нарушавшей нейтралитет [125]. Соответствующие шаги союзников, по мнению С. П. Мельгунова и Л. А. Кроля, содействовали повстанцам, сосредоточившимся в зоне железной дороги [126]. По замечанию Г. К. Гинса, иркутскому гарнизону оставалось «или пребывать в осаде, или отступать, или … разлагаться» [127]. Но, по отзыву И. И. Ахматова, нейтралитет чехословаков, эвакуировавшихся через районы, находившиеся в сфере влияния Японии, которой не доверяли, «на первых порах сильно нам (Политцентру — И.Б. мешал)» [128]. По требованию легионеров Н. С. Калашников был вынужден освободить вокзал [129], поскольку правительственная сторона в ходе долгих переговоров предъявила генералу М. Жанену ультиматум, что будут взорваны тоннели, если мятежники не покинут нейтральную зону. В течение нескольких дней ни повстанцы, ни войска гарнизона не проявляли особой активности. Политцентр отсрочил выступление в Иркутске по двум причинам: во-первых, из-за нарушения переправы через реку Ангару; во-вторых, из-за арестов членов штаба, а также из-за выжидательной позиции отряда особого назначения, без которого не рисковала выступать унтер-офицерская школа. Правительство в связи с протестом М. Жанена лишалось возможности действовать на противоположном берегу, где сосредоточились повстанцы, поэтому не могло ликвидировать переворот.

В этих условиях Совет министров предпринял попытку войти в соглашение с земцами. Вечером 26-го декабря представители кабинета – «чрезвычайной тройки», наделенной особыми полномочиями [130] (А. А. Червен-Водали, А.М. Ларионов, генерал М. В. Ханжин), встретились с А. Н. Алексеевским и Я. Н. Ходукиным, чтобы договориться о передаче власти земцам. Но переговоры оказались безуспешными в силу разногласий по вопросу о вывозе золота Советом министров на восток. Однако истинные причины срыва диалога заключались в другом. Как свидетельствует И. И. Ахматов, правительство «пыталось отколоть земские группы от Политцентра, открыв переговоры о безболезненном переходе власти от Колчака земским самоуправлениям. Земцы, связанные в Политцентре, соглашаются принять власть лишь при условии немедленной ее передачи Политцентру» [131]. Выполнявший обязанности председателя Совета министров А. А. Червен-Водали прервал переговоры, убедившись, что правительству не удастся нарушить политический альянс земцев с умеренными социалистами, хотя на три часа дня 27-го декабря было намечено подписание акта отречения Совета министров в пользу земских самоуправлений. Кроме того, на решение А. А. Червен-Водали повлияло сообщение о приближении к Иркутску подмоги со стороны атамана Семенова.

Узнав о колебаниях правительства. Иркутская городская дума собралась оказать политическое давление на кабинет путем проведения мирной, но вооруженной демонстрации сил, поддерживавших оппозицию. Но события приняли иной оборот. 27-го декабря начальник отряда особого назначения капитан Решетин «именем управляющего губернией» Яковлева приказал двум ротам выступить против резиденции правительства — гостиницы «Модерн». Около пяти часов вечера отряд занял Тихвинскую площадь и здание Хаминовской гимназии, в которой помещался унтер-офицерский батальон. Число повстанцев достигало 800 человек [132]. Они ожидали присоединения милиции и 54-го полка, которые так и не появились на площади. По воспоминанию А. Ширямова, гарнизон «остался спокойным и не примкнул к восставшим» [133]. Чуть позже началась перестрелка с 1-м батальоном инструкторской школы Нокса и егерским батальоном. Восставшим удалось захватить телефонную станцию, занять банк и подойти к школе Нокса. Кроме того, повстанцы завладели переправой через реку Ангару. Однако из-за дезинформации Яковлева о вступивших в город крупных войсках атамана Семенова офицеры, примкнувшие к оппозиции, не рискнули развивать дальнейшее наступление на Иркутск. Солдаты, по свидетельству очевидца, не понимали, почему их «именем управляющего то бросают в бой, то отзывают» [134]. Отряд особого назначения, отступивший из города в ночь на 28-е декабря, обосновался в Знаменском предместье, от которого через реку Ушаковку проходил путь к центру Иркутска [135]. «Силы восставших частей были настолько незначительны, что немедленное наступление из города заставило бы их очистить и предместье и отступить на Якутский тракт. Но правительство растерялось, оно не было достаточно уверено в гарнизоне… Момент для подавления восстания на этот раз был упущен. В следующие дни инициативу боев, скрывая свою малочисленность, взял в руки штаб Политцентра», — писал А. А. Ширямов [136]. Главные силы повстанцев решили сосредоточить в Знаменском предместье, где находился руководивший операциями Политцентр. Туда же из Глазково перебрался военный штаб.

28-го декабря к повстанцам наконец-то решили присоединиться большевики, занимавшие длительное время выжидательную позицию. Политцентр, как и Сибкрайком, еще до начала своего выступления неоднократно предлагал сибирским коммунистам принять участие в подготовке переворота [137]. Большевики же лишь обещали, не входя формально в Политцентр, обеспечить ему «контакт в деле реальной борьбы с реакцией». Но, как сообщал в ЦК РСДРП И. И. Ахматов, «…контакта фактически не было до развязывания силами Политцентра вооруженной борьбы с реакцией. Красноярск и железнодорожная линия от Нижнеудинска до станции «Михалево» (в 30-ти верстах восточнее Иркутска) были заняты войсками 1-й Народной революционной армии Восточной Сибири, началась уже вооруженная борьба за обладание Иркутском, когда сибирский центр коммунистов решил соединить и свои силы с силами политцентра». Местные большевики действовали довольно осмотрительно, поскольку в Иркутске находились военные и дипломатические миссии, представительство чехословацкого Национального совета. Кроме того, коммунисты опасались, что чехословацкие части, американский батальон, а также батальон японцев в случае выступления под лозунгом «Советской власти» могут поддержать правительственные войска. Поэтому на совместном совещании Сибирского и губернского комитетов РКП(б) было решено, по словам И. В. Сурнова, «принять активное участие в боях, забирая постепенно руководство восстанием в свои руки» [138]. Политическая и тактическая линии поведения коммунистов, по свидетельству П. Ф. Москалева, определялись тем, чтобы, не допуская столкновений с чехословаками, не дать умеренным социалистам возможности осуществить намеченную ими программу народовластия [139]. Коммунисты направили в Политцентр своего представителя с правом совещательного голоса, чтобы контролировать деятельность межпартийного блока. Создав Штаб рабоче-крестьянских дружин в Глазково, служивший полулегальным прикрытием большевиков, Комитет приступил к осуществлению намеченных задач: захвату оружия и боеприпасов, ликвидации Политцентра и организации власти Советов [140]. Формально Штаб дружин подчинялся общему командованию военного штаба Народно-революционной армии, руководившему боями. Но фактически Штаб дружин в дни восстания был занят исключительно формированием новых частей и установлением связи с партизанскими отрядами, которым дали указание стягиваться к городу. Кроме того, большевики командировали П. Ф. Москалева на станцию «Батарейная» для перехвата у Политцентра оружия. Имея к началу переворота слабые связи с деревней и армией [141], коммунисты за время восстания прежде всего старались вооружиться. Таким образом, с первых же дней присоединения к выступлению Политцентра большевики довольно активно приступили к осуществлению выработанной ими тактики. Денежные средства (около 1 млн. рублей) на участие в иркутских событиях коммунистам удалось добыть путем своеобразных «контрибуций», или «займа», от кооперативных организаций [142]. В ходе восстания к большевикам примкнули левые эсеры «автономисты», занимавшие отдельные командные должности в армии и штабе Политцентра [143].

Если в начале восстания правительственные силы превосходили повстанческие, то к 28-му декабря они приблизительно уравновесились. К повстанцам подошло подкрепление – казачья сотня; кроме того, присоединились рабочие Глазково и Знаменского (около 700 человек). Тем самым общая численность восставших достигала трех тысяч человек.

Народно-революционная армия с двух сторон (от Знаменского и Глазковского предместий) пыталась прорваться в центр Иркутска. Одновременно велся бой с семеновскими частями, наступавшими по линии железной дороги. Поскольку силы были почти равны, кровопролитное восстание затянулось на одиннадцать дней. 28-го декабря повстанцы повели наступление на Иркутск со стороны Рабочей слободки и Знаменского предместья, но были отброшены за реку Ушаковку. На следующий день ситуация повторилась. 30-го декабря проводились активные боевые действия в Знаменском и Глазково [144]. В тот день на сторону капитана Решетина перешли егеря, но 31-го декабря они вернулись назад. Многие из них при этом погибли [145].

30-го декабря с войсками генерала К. И. Сычева пытались соединиться семеновцы под командованием генерала Л. Н. Скипетрова, но им это не удалось. Впоследствии это обстоятельство в немалой степени способствовало успеху Народно-революционной армии. 31-го декабря восставшие вновь пытались прорваться в Иркутск со стороны Знаменского предместья, но из-за сильного огня правительственных войск отступили. В тот день из Александровского централа были освобождены политические заключенные, хотя Политцентр опасался, что союзники могут нарушить нейтралитет, чтобы воспротивиться этому.

Атмосфера первого дня нового 1920 года не сулила перемен. 1-го января разгорелся, по словам С. П. Мельгунова, «самый упорный и самый жестокий уличный бой» [146]. Современник событий говорил: «С небывалым ожесточением обе стороны шли друг на друга, добивая раненых, не беря никого в плен…» [147]. К Народно-революционной армии присоединились свыше 300 егерей, но городская милиция и казаки продолжали придерживаться нейтралитета. Из окрестных деревень во время боев в Знаменское предместье приезжали крестьяне, привозившие с собою продукты [148]. Кроме того, крестьяне выносили приговоры о поголовной мобилизации. В Глазково продолжалось формирование добровольческих частей, но к вечеру повстанцы были вынуждены вернуться на исходные позиции. Первого января 1920 г. на станцию «Иркутск» прибыли два эшелона японских войск. Полковник Фукиди посетил штаб Народно-революционной армии и заверил, что японцы намереваются лишь охранять японскую и союзнические миссии, соблюдая принцип невмешательства во внутренние российские дела [149].

Утром 2-го января повстанцы предприняли неудачное наступление на город. Понеся большие потери, они отступили. Ружейная и пулеметная перестрелка продолжалась в течение суток. В тот день из Глазково в Михалево ушел последний броневик Семенова. Накануне, 1-го января, на станции «Байкал» произошло столкновение чехов с семеновцами, в результате которого были прерваны железнодорожное сообщение и телеграфная связь. Поэтому 2-го января союзники в ультимативной форме потребовали от Семенова отвести войска с линии Кругобайкальской железной дороги [150]. На следующий день, 3-го января, по инициативе Совета министров, вернее, «троектории» (А. А. Червен-Водали, А.М. Ларионов, М. В. Ханжин) и при посредничестве союзников было заключено перемирие, продленное до 4-го января включительно [151]. Таким образом, 2-е января оказалось последним днем кровопролитных боев. Противоборствующие стороны вновь попытались разрешить политический конфликт не вооруженным, а дипломатическим путем. В ходе одиннадцатидневных боев решающего перевеса не удалось достичь ни Народно-революционной армии, ни войскам, верным правительству; а цена противостояния оказалась слишком велика. Во время стычек гибли не только непосредственные участники событий, но и мирное население, медицинский персонал и даже дети. Политцентр старательно умалчивал о количестве пострадавших за время восстания. Точные (или даже приблизительные) данные об этом ни разу не проскользнули в социалистической прессе. Хотя в телеграммах, поступавших из Иркутска в Красноярск, сообщалось о больших потерях с обеих сторон [152]. В местных газетных сообщениях и сводках Народно-революционной армии намеренно подчеркивалось, что число погибших повстанцев незначительно по сравнению с жертвами противника.

Неизвестно, как бы развернулись события в Иркутске, если бы союзники и чехи не относились к повстанцам лояльно. И. И. Ахматов сообщал в ЦК РСДРП: «Дипломатическая работа Политцентра перед коллегией высоких комиссаров союзных стран и дипломатическими представителями Чехословакии увенчивается вынуждением Японии соблюдать нейтралитет в борьбе Политцентра с Колчаком и атаманом Семеновым. В сущности говоря, этому последнему обстоятельству мы, в большей степени, чем военным успехам, обязаны взятием Иркутска» [153]. Симпатии союзников в дни восстания, безусловно, были на стороне блока.

3-го января в 1 ч. 45 мин. ночи в поезде генерала М. Жанена в присутствии высоких комиссаров и высшего командования союзных держав начались переговоры «чрезвычайной троектории» с делегацией Политцентра (в составе: тов. председателя И. И. Ахматова; Я. Н. Ходукина, от земств; поручика Зоркина, начальника главного штаба Народно-революционной армии; полковника Красильникова, командующего дивизией) [154]. В ходе переговоров обсуждались условия передачи власти, а также вопросы, связанные с армией Колчака и государственными ценностями. Обе делегации довольно долго и безрезультатно спорили о процедуре перехода власти от Всероссийского правительства к местному – Сибирскому, так как «троектория» выражала сомнение в юридической силе подобного акта. Однако И. И. Ахматов настаивал на «передаче авторитета Всероссийского правительства всецело и без умолчания», чтобы облегчить формирование демократической государственности в Восточной Сибири, иначе территория к западу от Иркутска оказывалась бы в зависимом положении от Советской России [155]. Кроме того, законное получение власти давало Политцентру право распоряжаться армией Колчака. Члены делегации межпартийного блока категорически возражали против предложения «троектории» эвакуировать армию на восток. Они опасались, что из-за малочисленности собственных вооруженных сил Политцентр не сможет удержать за собой территорию. Но по вопросу об армии обеим сторонам также не удавалось договориться.

Суть разногласий сводилась прежде всего к различным подходам к проблеме искоренения большевизма в России. По мнению правительства, единственно возможным путем была вооруженная борьба с Советской властью. По мысли умеренных социалистов, которую выразил И.И. Ахматов, можно было использовать «два принципа», чтобы «привлечь симпатию масс обеих сторон фронта»: 1. Переход к чисто демократической конституции; 2. Дать возможность передохнуть для преобразования армии и страны. Между тем, мы предпримем мирные переговоры с Советской Россией, и солдаты будут знать, что перед вами та демократия, против которой не имеет смысла воевать» [156]. Однако «троектория» мало доверяла намерению Политцентра воздействовать на большевизм примером демократии.

Днем 3-го января министры направили адмиралу Колчаку шифрованную телеграмму в Нижнеудинск, где он находился с 26-го декабря по настоянию союзников. В «Обращении Совета министров» говорилось, что остатки войск можно вывести на восток, «выговаривая через посредство союзного командования охрану порядка и безопасности города», при непременном условии – отречении Колчака от всероссийской власти в пользу генерала Деникина [157]. 4-го января 1920 года Колчак подписал указ о сложении с себя полномочий Верховного правителя [158]. 4-го января начальник Иркутского гарнизона генерал-майор К. И. Сычев спешно с частью военных покинул город, так как узнал, что «троектория» решила сдать власть. Правительство фактически оказалось брошенным на произвол судьбы. После того как к двум часам утра 5-го января Иркутск был занят войсками Народно-революционной армии, к которой присоединились 54-й полк и казачьи части, власть в городе перешла к умеренным социалистам. Еще до этого, в половине двенадцатого ночи, Я. Н. Ходукин прервал переговоры с правительством, объявив: « Власть старая пала по воле народа. Политический центр вступает в исполнение своих обязанностей и передает власть Национальному собранию, которое будет созвано в самом непродолжительном времени» [159].

Политический центр одержал победу ровно через два года после открытия Учредительного собрания, так и не ставшего символом торжества демократии в России. В начале 1920 г. умеренные социалисты получили возможность реализовать идеи народовластия в Восточной Сибири. Однако организованное Политцентром Иркутское восстание конца 1919 – начала 1920 гг. не только привело к ликвидации режима Верховного правителя России, но и в свою очередь повлекло нежелательные для формирующейся демократической государственности последствия, дискредитировавшие политические заверения Политцентра. Кровопролитная гражданская война вопреки декларациям социалистов не прекратилась, а на время даже усугубилась; противники блока получили возможность обвинять его в иностранной интервенции, ссылаясь на занятый союзниками в дни восстания «дружественный нейтралитет». В результате доверие значительной части населения к Политцентру оказалось подорванным.

Кроме того, в вооруженный конфликт оппозиции с правительством втянулись наиболее радикально настроенные силы, которых умеренная программа народовластия, предложенная Политцентром, не удовлетворяла. Это способствовало политическому кризису; тем более что коммунисты, ратовавшие исключительно за утверждение диктатуры пролетариата, накопили за время боев в Иркутске оружие, создали рабочие дружины и получили таким образом реальную возможность влиять на Политцентр. Поскольку переворот усилил деморализацию армейских кругов, формируемая умеренными социалистами государственность лишалась надежной военной опоры.

Наконец, нелегитимная смена власти усугубила социальную анархию в регионе, в результате чего Политцентр так и не смог взять под контроль развитие общественно-политической ситуации в Восточной Сибири в начале 1920 года. Таким образом, Политический центр стал заложником собственных идейно-политических установок.
От редакции: Редакция «Скепсиса» оставляет самому читателю судить об обснованности последних выводов автора статьи, например, насколько в условиях Гражданской войны была возможна «умеренная программа народовластия» (и, кстати, что это такое вообще), какую «государственность» могли сформировать правые социалисты в Сибири и можно ли было ненасильственным путём выбраться из того тупика, в который завела политика Колчака. Факты и источники, приводимые в статье, неопровержимо свидетельствуют, что, по сути, никакого выбора у умеренных социалистов к этому моменту не было. С нашей точки зрения, эта статья вне зависимости от очевидных политических пристрастий автора, является блестящим подтверждением факта невозможности существования «третьего лагеря» в условиях Гражданской войны.

========================================================================

1. Будберг А. Дневник // Архив русской революции. Т. 15. Берлин, 1924. С. 257.

2. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 2.

3. Там же. Ф. 5871. Оп. 1. Д. 109. Л. 2-8.

4. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 23. Л. 82.

5. Там же. Л. 5.

6. Там же. Л. 41.

7. Там же.

8. Колосов Е. Е. Сибирь при Колчаке. Пг., 1923. С. 28.

9. Там же. С. 27-28; Болдырев В. Г. Директория, Колчак, интервенция. Сибкрайиздат, 1925. С. 247.

10. Светачев М. И. Империалистическая интервенция в Сибири и на Дальнем Востоке (1918- 1922 гг.) Новосибирск, 1983. С. 176

11. Воля. 1921. 1 января.

12. Там же.

13. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 1 об. – 2; Колосов Е. Е. Указ. соч. С. 27.

14. Мальцева Т. В. Земская «оппозиция» колчаковщине // Из истории интервенции и гражданской войны в Сибири и на дальнем Востоке. С. 192.

15. ГА РФ. Ф. 5871. Оп. 1. Д. 99. Л. 2-3.

16. Там же. Л. 2.

17. Там же. Л. 3.

18. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 2 об.

19. Мальцева Т.В. Указ. соч. С. 192.

20. Колосов Е. Е. Указ. соч. С. 28.

21. Цит по: Шишкин В. И. Сибирские эсеры и колчаковщина (конец 1918 – начало 1920 гг.) // Большевики в борьбе с непролетарскими партиями, группами и течениями. М., 1983.

22. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 74.

23. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 2 об.

24. Воля. 1921. 1 января.

25. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 74.

26. Там же. Л. 21.

27. ГА РФ. Ф. 5871. Оп. 1. Д. 111. Л. 5.

28. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 1.

29. Там же.

30. Социалистический вестник. 1944. № 5-6. С. 116.

31. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 1 об.

32. Стенографический отчет о заседании Временного совета сибирского народного управления 12 января 1920 // Партия социалистов-революционеров после Октябрьского переворота 1917 года: Документы из архива ПСР / сост. и комментарии М. Янсена. Amsterdam, 1989. С. 388.

33. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 2 об.; РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 68.

34. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 22.

35. Воля. 1921. 1 января.

36. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 328. Л. 7; Там же. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 2.

37. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 2 об.

38. Народный голос. 1920. № 4 (9).

39. См., напр.: Народная мысль. 1920. 14 января; Последние дни колчаковщины. Сборник документов. М.-Л,, 1926 С. 182.

40. Сурнов И. В. Последний этап борьбы с колчаковщиной // Как мы боролись за власть Советов в Иркутской губернии (Воспоминания активных участников Великой Октябрьской социалистической революции). Иркутск, 1957. С. 418.

41. Ширямов А. А. Борьба с колчаковщиной // Последние дни … С. С. 22; Москалев П.Ф. Иркутская подпольная организация в период колчаковщины // Годы огневые, годы боевые. Иркутск, 1961. С. 80; Сурнов И. В. Указ. соч. С. 413.

42. Документы и материалы по истории Советско-чехословацких отношений. М., 1973. Т. 1. С. 280.

43. Цит по: Папин Л. М. Крах колчаковщины и образование Дальневосточной республики. М., 1957. С. 77.

44. См.: ГА РФ. Ф. 5871. Оп. 1. Д. 99. Л. 2 – 3.

45. Там же. Л. 2

46. Цит. по: Мельгунов С.П. Трагедия адмирала Колчака. Из истории гражданской войны на Волге, Урале и в Сибири. Белград, 1931. Ч. 111. Т. 2. С. 48

47. Там же. С. 50.

48. Там же. С. 51; Жанен М. Указ. соч. С. 157; Кроль Л.А. За три года. Владивосток, 1921. С. 199.

49. Последние дни… С. 126.

50. Мельгунов С.П. Указ. соч. С. 53.

51. См.: Жанен М. Отрывки из моего сибирского дневника // Сибирские огни. 1927 № 4. С. 150 –154

52. Будберг А. Указ. соч. С. 273.

53. Декабрьские дни в Иркутске // Сибирские огни. 1922. № 2. С. 80.

54. Там же.

55. Последние дни… С. 68-69.

56. Вендрих Г.А. Декабрьско-январские бои 1919 –1920 гг. в Иркутске. Иркутск, 1957. С. 17.

57. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 2.

58. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 3.

59. См.: Последние дни… С. 112-113; Документы и материалы по истории Советско-чехословацких… С. 288-289.

60. Последние дни… С. 113.

61. См.: РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 21.

62. Парфенов П. С. Последние дни правительства Колчака // Сибирские огни. № 5. С. 90-117.

63. Агалаков В. Т. Рабочие Иркутска в борьбе с колчаковщиной (конец 1919 – начал 1920 гг.) // Рабочие Восточной Сибири в борьбе за власть Советов (1917- 1922 гг.). Иркутск, 1985. С. 36.

64. Ширямов А. А. Борьба… С. 22.

65. Там же.

66. Мельгунов С.П. Указ. соч. С. 297.

67. Знаменская Р.А. Иркутск в борьбе за власть Советов. Иркутск. С. 4.

68. Раков Д.Ф. В застенках Колчака. Париж, 1920. С. 45.

69. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 1 об.

70. Последние дни… С. 76.

71. Кроль Л.А. Указ. соч. С. 204.

72. Последние дни… С. 126.

73. Цит по: Парфенов П. С. Последние дни … С. 81-82.

74. Декабрьские дни… С. 83-84.

75. Кроль Л.А. Указ. соч. С. 200.

76. Колчаковщина. Из белых мемуаров. Л., 1930. С. 158.

77. Krejci F.V. Sibirske armady. Praha,1922. P.187.

78. Дело. 1920. 11 января.

79. Декабрьские дни… С. 88.

80. Кроль Л.А. Указ. соч. С. 200.

81. См.: Иоффе Г. З. Колчаковская авантюра и ее крах. М., 1983. С. 231 – 232.

82. Мельгунов С.П. Указ. соч. С. 70.

83. Последние дни… С. 149.

84. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 68.

85. Воля. 1921. 1 января.

86. Ф. Ф.Федорович – член ЦК ПСР, чл. Учредительного собрания; Я. Н. Ходукин – председатель иркутской губернской земской управы; М. С. Фельдман – член Сибкрайкома; И. И. Ахматов — член ЦК РСДРП; Л. И. Гольдман, Б. А. Косминский – товарищ председателя Приморского земского собрания; В. М. Коногов – член Учредительного собрания, член Всесибирского крайкома ПСР; А. А. Иваницкий-Василенко – член Учредительного собрания, член Всесибирского крайкома ПСР.

87. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 20. Л. 18.

88. Кроль Л. А. Указ. соч. С. 203.

89. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 328. Л. 7.

90. Воля. 1921. 1 января.

91. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 2 об.

92. Последние дни… С. 124.

93. Там же. С. 71

94. Кроль Л. А. Указ. соч. С. 198.

95. Сурнов И. В. Указ. соч. С. 419.

96. Ширямов А. А. Борьба… С. 27.

97. Народная мысль. Иркутск. 1920 № 3.

98. Папин Л. М. Указ. соч. С. 85.

99. Борьба за власть Советов в Иркутской губернии (1918-1920 гг.). Партизанское движение в Приангарье. Сборник документов. Иркутск, 1959. С. 196.

100. Последние дни… С. 90.

101. Подробнее см.: Кадейкин В. А. Указ. соч. С. 452 –454.

102. Сахаров К. В. Белая Сибирь Мюнхен, 1923. С. 201.

103. Ларьков Н. С. Из истории идейно-политической борьбы в антиколчаковском партизанском движении в Сибири // Из истории интервенции и гражданской войны в Сибири и на дальнем Востоке 1917 – 1922 гг. Новосибирск, 1985.С. 140; Стишов М. И. Большевистское подполье и партизанское движение в Сибири в годы гражданской войны (1918-1920 гг.). М., 1962 С. 264; Гусев К.В. История «демократической контрреволюции» в России. М., 1973. С. 42.

104. Последние дни… С. 164.

105. Там же.

106. Последние дни… С. 165.

107. Борьба. 1920. 4 января.

108. Последние дни… С. 166.

109. Там же. С. 168.

110. Сурнов И. В. Указ. соч. С. 405.

111. Папин Л. М. Указ. соч. С. 77; Солодянкин А. Г. Коммунисты Иркутска в борьбе с колчаковщиной. Иркутск, 1960. С. 85.

112. Цит. по: Плотников И.Ф. героическое подполье. Большевистское подполье Урала и Сибири в годы интервенции и гражданской войны. 1918-1920 гг. М., 1968. С. 328.

113. Папин Л. М. Указ. соч. С. 88.

114. Парфенов П. С. Последние дни… С. 85; Гудошников М.А. Очерки по истории гражданской войны в Сибири. Иркутск, 1959. С. 150.

115. Кроль Л. А. Указ. соч. С. 205.

116. Там же. См. также: Гинс Г. К. Указ. соч. С. 472.

117. Последние дни… С. 161.

118. Там же. С. 157

119. Свободный край. 1920. 2 января.

120. Борьба 1920 4 января.

121. Телегин А. И. Первая железнодорожная рабочая дружина Иркутска в боях за Советы // Годы огневые… С. 177.

122. Парфенов П. С. Борьба за Дальний Восток. 1920 –1922 гг. М., 1928. С. 21.

123. Декабрьские дни… С. 88.

124. Ширямов А. А. Иркутское восстание и расстрел Колчака // Борьба за Урал и Сибирь. М.-Л., 1926. С. 286.

125. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 72. Л. 6 об.; Народный голос. 1920. 3 (21) января.

126. Кроль Л. А. Указ. соч. С. 205. Мельгунов С.П. Указ. соч. С. 102.

127. Гинс Г.К. Указ. соч. С. 479.

128. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 2.

129. Народный голос. 1920. 3 (21) января.

130. Правительственный вестник. 1920. 3 января.

131. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 3.

132. Гудошников М.А. Указ. соч. С. 153.

133. Ширямов А. А. Борьба… С. 26.

134. Цит. по Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 105.

135. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 3 об.

136. Ширямов А. А. Борьба… С. 27.

137. ГА РФ. Ф. 341. Оп. 1. Д. 66. Л. 3.; РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 2.

138. Сурнов И. В. Указ. соч. С. 429.

139. Москалев П.Ф. Указ. соч. С. 82.

140. Флюков А.Я. Иркутское восстание в декабре 1919 г. // Годы огневые… С. 184; Кадейкин В.А. Сибирь непокоренная (Большевистское подполье и рабочее движение в Сибирском тылу в годы иностранной интервенции и гражданской войны). Кемерово, 1968. С. 471.

141. Гудошников М.А. Указ. соч. С. 146.

142. Ширямов А. А. Борьба… С. 27; Сурнов И. В. Указ. соч. С. 414.

143. Ширямов А. А. Иркутское восстание… С. 291.

144. Борьба. 1920. 4 января.

145. Декабрьские дни… С. 93.

146. Мельгунов С. П. Указ. соч. С. 108.

147. Там же.

148. РГАСПИ. Ф. 274. Оп. 1. Д. 8. Л. 81а об.

149. РГВА. Ф. 207. Оп. 1. Д. 5. Л. 1.

150. Парфенов П. С. Борьба… С. 25; Светачев М.И. Указ. соч. С. 200.

151. Стенографический отчет переговоров о сдаче власти Омским правительством Политцентру // Колчаковщина. С. 185.

152. Народный голос. 1920. 3 (21) января.

153. РГАСПИ. Ф. 275. Оп. 1. Д. 103. Л. 2-3 об.

154. Стенографический отчет переговоров… С. 198.

155. Там же. С. 227.

156. Там же. С. 209.

157. Последние дни… С. 162-163.

158. Указ Верховного правителя 4-го января 1920 г. // Архив русской революции. Берлин, 1923. Т. Х. С. 183.

159. Стенографический отчет переговоров… С. 239.

 

Метки: , ,

В застенках Колчака


Дмитрий Раков

Дорогой N. N!

Политическую информацию, сведения о настроениях в России вы узнаете из других наших писем и документов. Я хочу поделиться с вами личными моими переживаниями и наблюдениями с того момента, как нас так тихо и ловко разлучили на вашей омской квартире, тем более, что на переживаниях и наблюдениях этих отразились характерные особенности сибирской действительности после событий 18 ноября прошлого года[1].

В эту памятную ночь, помните, вас, как большое начальство, посадили на автомобиль и увезли. Нас, как «шпану», вывели на улицу, окружили пешими и конными красильниковскими молодцами и повели тихой, заснувшей Атамановской. «Finita», – шепчет мне Михаил Яковлевич (Гендельман). На всякий случай я рву все бумаги и бумажки, которые удается незаметно извлечь из карманов. А всевозможных бумажек в карманах было множество, ибо я приготовился на другой день ехать в Екатеринбург. Привели в штаб-квартиру Красильникова. Нас, штатских, проводят прямо к начальнику штаба отряда капитану Герке. Начинается опрос. Разные бумажки в карманах и бумажнике, с одной стороны, с другой стороны, мне много лет приходилось жить по фальшивым паспортам, умереть хотелось под своим именем, да и лгать перед этой сволочью не хотелось, и я назвал себя своим именем.

– Вас-то нам и надо! – ядовито улыбаясь, заявил Герке. /18/

– Ну и великолепно! – буркнул я и отошел в сторону, надеясь улучить минуту, чтобы расправиться со своими бумажками. Проходит полчаса, час, – нас не обыскивают. Я тогда снял с себя пальто, постлал его на пол в темном уголку, лег и начал серьезную работу со всякими записками, письмами, расписками, тщательно уложенными в карманах и бумажнике. Я их рвал, мял, жевал до тех пор, пока не очистился окончательно, покурил и заснул. Проспал, должно быть, часа полтора, два. Начало светать. Помещение, рядом с нами и отделенное от нас решетчатой перегородкой, наполняется солдатами и офицерами. Пришел сам Красильников. Из его разговоров по телефону узнаем, что начальником гарнизона г. Омска назначен Волков. Приходит какой-то офицер, вытягивается перед Красильниковым и по-солдатски четко докладывает ему подробности благополучно оконченной операции против отряда Роговского.

Отряд был разоружен и арестован почти без выстрела. Тут же мы узнаем, что капитан Калинин со своими адъютантами куда-то скрылся. «Слава богу!» – думаю я.

– Что вы сделали или сделаете с арестованными членами директории? – спрашивает кто-то из нас.

– Предадут военно-полевому суду.

– За что?

– За бездействие власти, – отвечает ехидный капитан Герке. Нас всех мучил вопрос, куда увезли вас. Мы прислушивались тщательно к разговорам солдат и офицеров. Порой казалось, что вы сидите где-то близко от нас, может быть, в соседней комнате. Слышим команду – приготовить пулеметы. Входит сам Красильников, вежливо раскланивается с нами и заявляет, что сейчас всех нас отпустят. По правде сказать, я это понял в том смысле, что с нами сейчас покончат. Оказалось, что минут через двадцать приносят членам архангельского правительства бумажки, где говорится, что они были случайно арестованы и освобождены, при чем Красильников даже извинился за эту случайность. Те требуют возвратить отнятые револьверы. Отдают оружие, за исключением одного револьвера, который успел исчезнуть. – И вам выдать такое же удостоверение? – обращается Герке к Михаилу Яковлевичу (Гендельман, член ЦК партии с.-р.). – Да, пожалуйста, – заявляет тот, как ни в чем не бывало. Приносят бумажку. Молча мы прощаемся. Я остаюсь один. Проходит час-два, нет у меня сигарет, хочется курить смертельно. – Когда же вы закончите мое дело? – спрашиваю я капитана Герке. – Сию минуту! – бросает юркий капитан. Опять проходит часа два. Приходит, наконец, Герке и заявляет: /19/ «Вас сейчас отведут в комендантское управление. Там вас скорее отпустят!» – ехидно добавляет он. В сопровождении двух офицеров, вооруженных бомбами, револьверами, винтовками, ведут меня в комендантское управление. Дорогой присматриваюсь, нельзя ли бежать? – Безнадёжно.

В комендантском управлении, когда ушли конвоиры, принявший меня комендантский адъютант вскрыл присланный со мной пакет, прочитал и развел руками. – Как вы попали сюда? – спрашивает он. – Что значит «как»? Привели, – недоумеваю я. – А вы знаете, что оттуда не приводят, – заметил он, указывая на бумажку Красильникова. Когда он прицеплял эту бумажку на стенной крючок для текущих бумаг, я успел прочитать, что меня препроводили в комендантское управление в распоряжение начальника гарнизона полковника Волкова, о чем последнему и следовало донести немедленно. – Покамест я вас отправлю на гауптвахту! – смущенно сказал адъютант.

На гауптвахту меня повел один стражник, вооруженный только револьвером. Когда мы вышли на двор, инстинктивно стал искать удобного места, чтобы сбежать, хотя города я совершенно не знаю, куда бежать, – тоже не представляю. Вышли со двора в какой-то темный переулок. Прохожих нет, по бокам низкие одноэтажные домики. Иду, оглядываюсь, высматриваю. Наконец, попадается низкий забор, отделенный от домов переулком. Мы сворачиваем в этот переулок. Решаю прыгать через забор и бежать. – Вот и гауптвахта! – неожиданно обращается ко мне стражник. Оказалось, что тот сравнительно низкий забор, через который я уже собирался прыгать, окружал двор для склада дров для гарнизонной гауптвахты. Хорош бы был побег!

Посадили в камеру, где сидели два прапорщика и три казачьих урядника. Разговорились. Тут я узнал, что Колчак объявил себя верховным правителем, что Авксентьев, Зензинов, Роговский расстреляны в Загородной Роще отрядом Красильникова. Вы поймете, как это на меня подействовало. Я один в руках тех, кто вас расстрелял, конец всему длинному, тяжелому, кровавому заволжско-сибирскому предприятию. – Кончено! – невольно вспомнились слова Михаила Яковлевича.

Вряд ли можно словами передать то, что мне пришлось пережить за эту ночь. Я ложился на нары, вставал, ходил, садился, опять ложился. На душе сделалось как-то просто пусто. Мысль никак не могла оторваться от Загородной Рощи, морозной ночи, от пьяных, озверевших лиц красильниковских молодцов, которые с остервенением издеваются над вами, одинокими, безоружными, беспомощными. /20/ На другой день, уже после обеда, я вышел из камеры за водой и неожиданно встретил в коридоре… жену Аргунова. Оказывается, она пришла наведать мичмана, секретаря Аргунова. От нее я узнал, что все вы живы, вас перевезли на квартиру Авксентьева, что союзники уверили ее, что ручаются за вашу жизнь, что вас, вероятно, вышлют за границу. На душе полегчало. Аргунова ушла, купила мне табаку, чаю, сахару, съестного, передала все это мне через караул. Я ее же попросил сообщить товарищам мой новый адрес.

Вечером на гауптвахту привели какого-то пьяного офицера и посадили в мою камеру, а меня, как штатского, перевели в солдатскую камеру. Новая камера оказалась не чем иным, как «холодной», назначенной для вытрезвления буйствующих пьяных солдат и офицеров. Печей в ней нет. Решетчатой перегородкой она отделена от коридора, где расположены уборные. При адском холоде был еще чрезвычайно душистый воздух, настолько душистый, что мы время от времени просили караульных начальников, чтобы они выводили нас подышать чистым воздухом в общий коридор гауптвахты. Все имущество мое состояло из пальто и фуражки. Утешение было одно, что некоторые из моих невольных сожителей имели вместо ватного пальто одну холодную шинель. Товарищей по камере всего было тридцать человек. То были солдаты народной армии, посаженные за дезертирство, казаки, попавшие сюда «по красному делу», т. е. за пьяное буйство с кровопролитием. Так сижу неделю, другую. Никаких вестей с воли нет, и начальство меня не тревожит, но проявляет по отношению ко мне одну странность. Поверка на гауптвахте бывает два раза: при смене караула в час дня и часов в шесть вечера. Между 9 и 11 часами караульные начальники специально стали справляться о «состоянии моего здоровья». Я невольно заметил, что после первой такой специфической проверки солдаты, сожители мои по камере, как-то особенно, с испугом стали посматривать на меня и относиться ко мне с подчеркнутой заботливостью. Выяснилось, что на гауптвахте уже было установленным правилом, что тех, для кого устраивается подобная поверка, обычно дня через два-три куда-то уводили и расстреливали. В холодной камере стало еще холоднее и душнее.

Из отряда Анненкова привели двух высеченных раскаленными шомполами крестьян и одного железнодорожного рабочего. Они наравне со мной также удостоились специфической ночной проверки и через неделю приблизительно исчезли: где-то на берегу Иртыша их расстреляли. Правило продолжало подтверждаться фактами на моих глазах. /21/ Связи с внешним миром не было никакой, хотя установить такую связь ничего не стоило, если бы вне был хотя бы один предприимчивый товарищ. Я сидел без теплой одежды, без белья, жестоко страдал от холода, грязи и насекомых всех родов и видов, которых было здесь так много, как нигде, хотя я на своем веку побывал во многих русских тюрьмах и этапах. Наконец, удалось жене товарища М., с большим для себя риском, добиться свидания со мной, но снабдить меня теплой одеждой и бельем она не могла, так как купить что-либо в этом роде в Омске было чрезвычайно трудно, а мой багаж, оставшийся в гостинице, где я жил, «утерялся». От нее я узнал о комедии суда над атаманами, что «товарищ» Старынкевич опубликовал новую редакцию 102 статьи, по которой принадлежность к организациям, имеющим целью «потрясать» основы существующего порядка, «карается смертной казнью». Явилась надежда, что меня не потащут в Загородную Рощу, а будут судить по вновь средактированной статье.

После первого свидания с М. стало лучше, стали выяснять в правительственных кругах возможные для меня перспективы. Принял горячее участие В.А. Виноградов (член директории). Но ему открыто сказали, что я состою в распоряжении военных властей, и никто ничего для облегчения моей участи сделать не может. Стали доходить до меня слухи, что в Екатеринбурге все учредители арестованы, Чернов и его друзья убиты, что в Уфе тоже все перебиты. Узнал я, что в омскую тюрьму привезено человек 20 «учредителей», в том числе Веденяпин. Никто ничего достоверного не знал, слухами лишь сгущались краски. В это время на гауптвахту привели Павловского, которого арестовали где-то в Красноярске. В чем его обвиняли, я до сих пор не знаю. Просидел он всего 21 день. Сидел он в офицерской камере, имел постоянные, сравнительно свободные сообщения с волей. Но и ему не удалось узнать достоверно, что случилось в Екатеринбурге, в Уфе, кого привезли в омскую тюрьму. Лишь потом, после событий 22 декабря, удалось узнать с достоверностью, что в омской тюрьме сидели Павлов, Лотошников, Девятов, Филипповский, Нестеров и др.

Приблизительно числа 17-18 декабря меня вместе с сидевшими на гауптвахте солдатами перевели на гауптвахту 1-го Сибирского стрелкового полка. Это отдельный домик, против гарнизонного собрания, что по улице Достоевского. Вы, как сибиряк, может быть, помните топографию «омской крепости». Эта гауптвахта доселе была необитаема. Лишь за несколько часов до нашего прихода там затопили печки. Я до сих пор без ужаса не могу вспомнить этой гауптвахты. /22/ Камера имела аршина 4 в длину и столько же в ширину. Маленькое окно, сделанное у самого потолка, покрылось столь густым слоем льда и снега, что совершенно не пропускало света; ламп никаких не было; приходилось и день и ночь сидеть в полной темноте. На грязные нары поместилось семь человек; лежать можно было лишь на боку, и то с большим трудом. Уборной не было; выводили под караулом прямо на двор. Главное, не доставало воды не только для умыванья, но и для питья. Сплошь и рядом приходилось в котелок набирать снегу на дворе и растаивать его в печке; вы представите, что за питье получалось, если вспомните, – что двор вместе с тем служил нам и уборной. Через караульных солдат, через стражников, которые приводили к нам новых арестованных, мы догадывались, что в городе произошло что-то страшное и серьезное. Я написал на старую гарнизонную гауптвахту к Павловскому записку с просьбой позондировать почву о возможности моего перевода на старое место и сообщить, что случилось. Получилось коротенькое извещение об убийстве Фомина, Девятова, Маевского и др. с решительным советом мне «сидеть и молчать». Я сидел и молчал. Приблизительно накануне Нового года пришла ко мне на свидание М. Меня поразило то обстоятельство, что она, человек «видавший виды», при виде меня заплакала. Оказывается, никто на воле не думал, что я после событий 22 декабря остался в живых. Она и рассказала мне впервые об этих событиях. Я постараюсь сообщить вам, что мне потом в тюрьме и на воле удалось узнать из источников достоверных об этих кошмарных событиях.

В ночь на 22 декабря большевики с группой солдат, человек в 300, с несколькими офицерами, перерезав телеграфные и телефонные провода, подошли к областной тюрьме, вошли в караульное помещение, обезоружили военный караул в 35 человек, связали караульного офицера, потребовали ключи и вошли внутрь. Все это было проделано быстро и без выстрела. Стража внутри тюрьмы опешила, сдала ключи и оружие. Сидевшие в тюрьме комиссары, с Михельсоном во главе, взяли на себя руководство операциями. Начали освобождать «политических» и прежде всего – большевиков и красногвардейцев. К этому времени туда из Уфы было привезено много членов Учредительного Собрания и служащих уфимского совета управляющих ведомствами. Среди них были: Н. Иванов, Ф. Федорович, Павлов, Лотошников, Фомин, Подвицкий, Филипповский, Нестеров, Девятов, Маевский, Кириенко, секретарь Комуча (т. е. комитета членов Учредительного Собрания) Николаев, старик Барсов, Владыкин, Сперанский, Локотов /23/ и др., фамилий которых я или не знал, или теперь уже забыл. Часть наших стала обсуждать, следует или не следует покидать тюрьму. Большевики торопили с выходом. Солдаты по наивности говорили «учредителям», чтобы те шли в казармы и образовывали власть. Наконец все вышли. Чуваши сейчас же отправились на квартиру к знакомым. Павлов, Лотошников, Подвицкий и еще несколько человек отправились на квартиры кооператоров-возрожденцев. Положение остальных становилось критическим. Большевистский отряд отправился на Куломзино. Начало светать, в городе поднялась тревога, показались патрули казаков. Наши всей толпой двинулись в дом «Земля и Воля», что на углу Гасфортовской и Второго Взвода. Владыкина, у которого больная нога, пришлось нести на руках. С огромным риском прошли мимо патрулей, спрятались в подвальном этаже указанного дома. Как вы, вероятно, помните, неподалеку от него квартирует штаб отряда Красильникова. Оттуда заметили наших. В «Земле и Воле» произведен был обыск, но, к счастью, красильниковцы не догадались заглянуть в подвал; однако у дверей эсеровского помещения поставили часового. Был трескучий мороз. Солдату должно быть, надоело стоять и он ушел; наши воспользовались этим и вышли из подвала; большинству через местных партийных товарищей удалось найти временные помещения, но многим не удалось и этого, они собрались на квартире М., которая, несомненно, находилась под наблюдением, так как М. была единственным человеком, который имел со мною связь. Был издан приказ в течение дня всем бежавшим из тюрьмы вернуться обратно в нее, при чем гарантировалась безнаказанность за уход из тюрьмы. Те же, кто в течение дня не вернется в тюрьму или к коменданту, будут расстреляны на месте поимки, при чем хозяева квартир, где будут найдены бежавшие, будут преданы военно-полевому прифронтовому суду. Федорович, Иванов, Нестеров, Филипповский, Сперанский, Владыкин решили не подчиняться приказу и приняли меры, чтобы скрыться из Омска. Другие, как Локотов, не имели ни паспортов, ни денег, ни квартиры; как ни тяжко им было, они решили вернуться в тюрьму. Другие, как Павлов, Лотошников, Подвицкий и др., вернулись сознательно, не желая избегать суда законной власти; с другой стороны, кооператоры, после переговоров с военными властями, уверили их, что за самый побег из тюрьмы, как побег невольный, никто не будет, согласно опубликованному приказу, так или иначе караться. Тюрьма приняла их радушно и спокойно; сами они стали понемногу успокаиваться. Приблизительно часов в 11 или 12 ночи в тюрьму явился воинский /24/ отряд. Нила Фомина, Ив. Ив. Девятова, Барсова, Маевского, Кириенко, Локотова, Сарова, служащего уфимской земской управы (фамилии не помню; знаю только, что он старый приятель Подвицкого по Смоленску, человек, к политике никакого отношения не имевший[2]), Брудерера, интернационалиста Фон-Мекка и бывшего начальника красноярской тюрьмы вызвали в контору, заявив, что пришел конвой, чтобы вести их в военно-полевой суд. В тюремной книге в получении этих арестантов расписался капитан Рубцов[3], бывший тогда начальником унтер-офицерской школы и вскоре получивший чин подполковника. Воинский отряд приехал за ними на грузовом автомобиле омского комендантского управления. Установлено также, что Маевского, Кириенко, Девятова и др. привезли в здание омского гарнизонного собрания, где помещается прифронтовый военно-полевой суд. Фон-Мекка, правда, не довезли до места, не утерпели и расстреляли дорогой, прямо на улице г. Омска. Остальные просто пропали. У многих из них в Омск прибыли за ними жены. На другой день подняли тревогу. Никто не мог сказать, куда девались увезенные из тюрьмы. Софья Ивановна Девятова подняла на ноги всех кооператоров, прокуратуру, чешского и американского консулов. Генерал Стефанек предъявил Колчаку ультимативное требование немедленно освободить всех членов Учредительного Собрания и служащих уфимского правительства по поименному списку, при этом представленному. Все немедленно были не только освобождены, но получили возможность легально жить. Лотошников поступил в Центросоюз, Подвицкий – в Центросибирь, Павлов – врачом в шадринском земстве, Николаев получил место мирового судьи во Владивостоке.

Никто не напомнил Стефанеку[4] меня внести в список освобождаемых. Когда М., после свидания со мной, убедившись, что я продолжаю еще жить, бросилась к чехам с просьбой освободить меня, то удивились: 1) что я сижу, 2) что никто не сказал обо мне Стефанеку, и заявили, что теперь, пожалуй, поздно хлопотать обо мне, ибо Стефанек уехал, говорить с Колчаком об одном лице теперь, после освобождения остальных, неудобно. И в то время, когда жены убитых товарищей день и ночь разыскивали в сибирских снегах их трупы, я продолжал мучительное /25/ свое сидение, не ведая, какой ужас творится за стенами гауптвахты. Разыскивать трупы убитых было чрезвычайно трудно еще и потому, что убитых, в связи с событиями 22 декабря, было бесконечное множество, во всяком случае не меньше 1500 человек. Целые возы трупов провозили по городу, как возят зимой бараньи и свиные туши. Пострадали главным образом солдаты местного гарнизона и рабочие; сами большевики и освобожденные ими комиссары спаслись благополучно.

Омск просто замер от ужаса. Боялись выходить на улицу, встречаться друг с другом. Естественно, что добиться каких-либо сведений об убитых товарищах при таких условиях представлялось делом почти невозможным. После долгих бесплодных поисков, случайно удалось за казармами 1-го Сибирского стрелкового полка, на обрывистом берегу Иртыша, наткнуться на три безобразно скорчившихся обледенелых трупа. Они были так изуродованы, что невозможно было узнать. Стали бродить по берегу, копать снег, нашли еще несколько таких же изуродованных трупов в позах чудовищных. По бороде узнали Фомина, Брудерер был так изуродован, что жена никак не могла узнать его, пока не показали метки на его окровавленной рубашке. Трупов Девятова и Сарова, однако, здесь не нашли.

В это время, по настоянию союзников, было назначено судебное расследование по делу «учредителей». Дело поручили казанской прокуратуре. В силу просто прошлой своей связи с Комучем (комитетом Учредительного Собрания) и его работниками, они дали Софье Ивановне разрешение на раскопку могил в Загородной Роще, конечно, в присутствии чинов судебного ведомства. Могил там огромное число. Разрыли несколько таких могил с сотнями трупов: Ив. Ив. и Сарова не нашли. Наконец, разыскали могилу расстрелянного конвоя, который охранял тюрьму в ночь, когда было сделано на нее большевистское нападение. Судьба этих несчастных солдат исключительно трагична. Утром 22 декабря их, уже обезоруженных большевиками, отряд унтер-офицерской школы арестовал и вместе со связанным большевиками же офицером-караульным начальником отвел в казармы на предмет предания суду. Последнему, очевидно, было не до них; ночью на 23 декабря приказано было весь этот конвой, в количестве 35 человек, отвести до суда в тюрьму. Когда их привели а тюрьму, то начальник последней заявил, что в тюрьме нет мест, что завтра часть уголовных он переведет в арестный дом и тогда примет и этот конвой, а покамест попросил их отвести его обратно в казарму. Красильниковцы /26/ или анненковцы по-своему решили его судьбу. Вместо того, чтобы вести солдат обратно в казармы, они направились с ними в Загородную Рощу и там расстреляли; благо от тюрьмы до Загородной Рощи расстояние небольшое. Все это были молодые, недавно мобилизованные солдаты, никакого отношения к большевистскому заговору не имевшие. Вот среди этих-то молодых солдат оказался изуродованный труп Ивана Ивановича Девятова.

Трупа Сарова так и не нашли.

Мне потом на гарнизонной гауптвахте пришлось сидеть с тем начальником красноярской тюрьмы, который был взят отрядом Рубцова из тюрьмы вместе с нашими товарищами и возвращен обратно уже из гарнизонного собрания, а потом, как офицер, переведен на гарнизонную гауптвахту. На той же гауптвахте вместе со мной сидел капитан Крашенинников, сын известного сенатора Крашенинникова, имевший непосредственное отношение и к этим убийствам и к убийству Б.Н. Моисеенко. В омской тюрьме я сидел с Сперанским, который вел нелегальное, негласное расследование этого дела. Затем, в бытность мою в Иркутске, я получил из достоверного безусловно источника кое-какие сведения по тому же вопросу. В общем, рисуется следующая картина. Существует монархическая, строго конспиративная организация. Она имеет свои разветвления повсюду: за границей, в Советской России, в колчаковской, у Деникина. К ней примыкает высшее кадровое офицерство, видные деятели союза русского народа и бывшие люди самодержавной бюрократии. Организация эта чрезвычайно сильна, располагает огромными денежными средствами. В Сибири ее органом была газета «Русская армия». Там ее агенты занимали видные посты, главным образом в военном ведомстве. Нелегальная ее организация в Омске именовалась Михайловским обществом охоты и рыболовства. Между прочим, в эту организацию входят: ген. Розанов и теперешний его сподвижник капитан Крашенинников, генералы Лебедев, Белов, Иванов-Ринов, Дутов, Красильников, Анненков, Семенов, Калмыков и другие. Фактически в Сибири власть находится в ее руках. Колчак и его правительство просто марионетки. Почти все деятели «Союза землевладельцев» также входят в состав этой организации. В своей тактике монархическая организация ни перед чем не останавливается. В ее руках такая реальная, серьезная сила, как офицерство. Ее агенты убили Новоселова. Как были наивны те, кто думал через комиссию Аргунова найти виновников этого убийства! В числе прочих своих задач монархисты решили «физически уничтожить» всех членов Учредительного Собрания. /27/ Им кажется, что эти «учредители», оставаясь сильными, будут постоянной угрозой той власти, которая формируется по их указаниям. И первой их жертвой стал Б.Н. Моисеенко. Они его схватили приблизительно в шесть часов вечера того дня, который вы, вероятно, лучше меня помните, близ Коммерческого клуба и отвезли на одну из офицерских квартир, по-видимому, на квартиру капитана Крашенинникова. Там стали допытываться от него, где находится касса съезда членов Учредительного Собрания. Его поведение можно предугадать всем, кто хоть немного знал этого честнейшего и благороднейшего из людей. Тогда его стали пытать. Пытка продолжалась часов шесть-семь. Наконец его, измученного, просто задушили, а труп бросили в Иртыш. История короткая, но сколько в ней ужаса!

Та же организация пыталась перебить всех «учредителей» в Екатеринбурге, но помешали чехи. Хотя Гайда в результате чешского вмешательства и гарантировал неприкосновенность «учредителей», но все-таки исключение официально, на бумаге, сделал для В.М. Чернова. Последний на той же бумаге, возвращенной после отобрания подписи в прочтении, написал благодарность Гайде за то, что не он дарует ему жизнь. Наконец монархисты решили воспользоваться событиями 22 декабря и под шумок ликвидировать «учредителей», сидевших в узилищах. Лишь по совершенно случайным причинам в тюрьму прибыл один грузовой автомобиль, а не два: поэтому погибли не все, а лишь первая порция «учредителей». Самое убийство представляет картину настолько дикую и страшную, что трудно о ней говорить даже людям, видавшим немало ужасов и в прошлом и в настоящем. Несчастных раздели, оставили лишь в одном белье: убийцам, очевидно, понадобились их одежды. Били всеми родами оружия, за исключенном артиллерии; били прикладами, кололи штыками, рубили шашками, стреляли в них из винтовок и револьверов. При казни присутствовали не только исполнители, но также и зрители. На глазах этой публики Н. Фомину нанесли 13 ран, из которых лишь две огнестрельных. Ему, еще живому, шашками пытались отрубить руки, но шашки повидимому были тупые; получились глубокие раны на плечах и подмышками. Мне трудно, тяжело и теперь описывать, как мучили, издевались, пытали наших товарищей. Я ограничусь только этими штрихами. Их вполне достаточно, чтобы понять, что за страшная оргия разыгралась в ту ужасную ночь на берегу Иртыша, на расстоянии меньшем версты от того дома, где обитал верховный правитель. Убийство совершено не без ведома военных властей. Участники убийства остались не только безнаказанными, но получили повышения. /28/ Чины казанской прокуратуры, которым было поручено расследовать дело, в частной беседе с одним из наших товарищей открыто сознались, что они встретили в своей работе непреодолимое препятствие в лице военных властей.

Вы можете представить, что я переживал, когда на гауптвахте М. потом рассказала вкратце эту страшную историю. В памяти у меня осталось одно: в ту минуту я всеми фибрами души и тела жалел, что я не был вместе с убитыми, что какая-то проклятая случайность на некоторое, может быть, на короткое время спасла мне жизнь. Я целыми днями лежал на грязных нарах, в темной холодной камере, не пил, не ел. Но «положение обязывает». Солдаты встревожились моим состоянием. Надо было крепиться. Полуторамесячное сидение в холодных, сырых и темных камерах давало себя знать: открылся сильный кашель, обнаружились приступы малярии, во время которых температура поднималась выше сорока; приходил военный врач, мерил температуру, тыкал грязным пальцем в грудь, дал два порошка хины, – тем и ограничилось мое лечение. Впереди ожидало меня нечто худшее.

В первых числах января меня повели под усиленным караулом на гарнизонную гауптвахту. В конвойной комнате сидело человек пять офицеров; по лицам я узнал некоторых из них: то были красильниковцы, я целую первую ночь их наблюдал в штабе Красильникова. Меня провели в комнату караульного начальника. Там ожидал меня жандармский офицер с погонами подполковника и пресловутыми аксельбантами. Он назвал себя помощником начальника отдела государственной охраны, показал мандат, где красовалась подпись Пепеляева. Как потом я узнал, омский комендант направил мое дело к начальнику гарнизона; тот, спустя некоторое время, переправил его члену омской судебной палаты Брюхатову, которому Старынкевич поручил вести следствие по делу уфимского комитета П.С.Р. за воззвание, которое, как вы помните, было выпущено в Екатеринбурге в мое отсутствие. Брюхатов не нашел состава преступления и возвратил дело начальнику гарнизона. Последний направил его министру внутренних дел, а тот передал меня охране, сиречь Пепеляеву. Но новый жандарм из старых начал допрос несколько необычно. Он прежде всего заявил, что я не Раков, а крупный большевистский комиссар, а потому я должен считаться со всеми последствиями, отсюда вытекающими. Когда он увидел, что этот маневр на меня никакого впечатления не произвел, он стал рассказывать о печальных событиях 22 декабря, напомнил судьбу Фомина, Девятова и др., присовокупив, что меня /29/ может ожидать нечто худшее. Долго он говорил на эту тему, я молчал, потому что мне нечего было говорить, да говорить я и не мог, так как от простуды или обострившегося катарра горла, которым я продолжаю страдать и теперь, я совершенно потерял голос. Наконец жандарм кончил, вошел конвой, и меня отправили на старое место. Я недоумевал, но темные смутные предчувствия закопошились в глубине души. Я не спал всю ночь.

Дня через два меня опять повели на гарнизонную гауптвахту. Та же картина, тот же жандармский подполковник, низкорослый, бритый, с выпученными, стеклянными глазами, с грязными ногтями на руках. Вся фигура его отчетливо говорила, что человек – с тяжкого похмелья после нескольких дней жесточайшего пьянства. Опять тот же тон, та же речь. Выведенный из терпения, он предложил мне написать кто я… Писать я отказался, но прошипел внятно и твердо все свои преступные титулы. Тогда он, долго разговаривая, подходя издалека, наконец от имени Пепеляева, предложил мне не что иное, как сотрудничество в пепеляевской охране. Я не могу передать, что я пережил, перечувствовал в эту минуту. Я весь задрожал, зашипел, вскочил с места, как ужаленный. Тогда жандарм снова внятно и раздельно повторил свое предложение. Но повидимому со мной творилось нечто такое странное, что вошел конвой, и меня водворили на старое место. Все это так потрясло меня, что мои сокамерники с ужасом и удивлением осматривали меня и боязливо спрашивали, за что меня высекли. Очевидно, мое лицо напоминало им лица тех, кто приходил после красильниковской или анненковской порки.

Дня два я лежал неподвижно на нарах. И теперь, когда я вам пишу об этом, невольно начинаю волноваться. Худшего, более тяжкого оскорбления, чем то, которое мне тогда было сделано именем Пепеляева, нельзя придумать.

Пришла на свидание М. Мой вид поразил ее. Я рассказал ей все. Она сейчас же поехала к Виноградову. Тот, возмущенный, сейчас же по телефону просит Пепеляева немедленно назначить свидание и поехал к нему с решительным требованием прекратить издевательства надо мной, освободить меня под его поручительство, под поручительство омских общественных деятелей, под какой угодно залог. Ведь вы знаете, что Пепеляев товарищ Виноградова по государственной думе и по ЦК кадетской партии. По словам М., Виноградов возвратился от этого своего товарища взволнованный до крайности, безнадежно махал рукой и не мог иначе в присутствии других называть его, как «сволочью». /30/

Вскоре совершенно неожиданно меня перевели на гарнизонную гауптвахту и посадили вместе с П. Дело объяснилось чрезвычайно просто. На гауптвахте караул, которому подчинялась и гауптвахта 1-го стрелкового полка, где я сидел, сменяется ежедневно. Режим зачастую определяется просто личными качествами караульного начальника. Очень часто караульными начальниками были анненковские или красильниковские офицеры; тогда нашему брату приходилось плохо. На этот раз караульным начальником оказался бывший народный учитель Семиреченской области. Парень простой, с «учредительским» настроением, к тому же любил выпить. П. и другой товарищ, прапорщик К., воспользовались этим, с его разрешения обзавелись водкой, подпоили его и под шумок сказали ему, чтобы он перевел меня с гауптвахты 1-го Сибирского стрелкового полка на гарнизонную. Узнавши, кто я, тот сейчас же послал за мной конвоиров. Я очутился со своими. Но прапорщик выпил слишком много и в пьяном виде за какую-то дерзость хватил по уху пришедшего к нему по служебным делам стражника комендантского управления. Получился скандал. Несчастного прапорщика сейчас же посадили на 30 суток на гауптвахту. Его солдаты сменились и ушли, а он остался с нами. На гарнизонную гауптвахту я попал в сравнительно хорошую камеру, в среду своих товарищей, жуткое настроение мое понемногу стало смягчаться. Нужно было целую неделю отмываться, чтобы очиститься от того слоя копоти и грязи, который накопился за время сидения моего на полковой гауптвахте. П. вскоре освободили. Это улучшило наше положение. П. стал бегать по союзническим консульствам, вопиять, делать шум вокруг моего имени. К нам привели офицера Мурашкина, с которым мы оказались старинными знакомыми. Привели еще Дворжеца – появилась масса новых сведений. Свидания запретили, но благодаря связям с арестованными офицерами мы постоянно переписывались с волей, получали газеты; П., благодаря старому знакомству с караульными начальниками, которые периодически повторялись раза два, пробирался на гауптвахту, целыми часами просиживал в нашей камере. Приступы малярии, благодаря усиленному употреблению хины в сухой камере, прекратились, но зато усилился кашель, в мокроте показалась кровь, болело горло. У меня во время этапных скитаний после 1915 года обнаружился туберкулез, но тогда удалось уехать на юг Франции в Montpellier, и легкие быстро зарубцoвались. Теперь видимо процесс возобновился. Товарищи встревожились.

Ввиду полной безнадежности легального освобождения, /31/ стали думать о побеге. Вскоре представился совершенно исключительный случай. На военных гауптвахтах исстари установился обычай: на честное слово арестованных офицеров караульные начальники на свой риск и страх отпускают домой на вечер, иногда на всю ночь. Я решился воспользоваться этим обычаем. Смущало одно обстоятельство, что может пострадать ни в чем неповинный караульный начальник. Навел справки. Оказалось, что с омской гауптвахты так уже бежало немало людей; караульные начальники отделывались или выговором от начальства или недельным арестом на той же гауптвахте. Смущаться было нечем. Я запасся паспортом. Прапорщик К., свой человек, стал проситься у караульного начальника на его честное слово отпустить на 2 часа его и меня. Его он отпустил, но меня не решился. Тогда другой офицер, сожитель по камере, горячий колчаковец и монархист, обратился к караульному начальнику с просьбой, чтобы тот дал мне отпуск в город, под охраной его и K. Караульный начальник согласился. Все втроем направились в квартиру П. Дорогой я убедил К. от П. моего добровольца-конвоира увести куда-нибудь, часа на полтора, на два. Так и сделали. Мы остались вдвоем с П. Пришли Дедусенко, Колосов. Я предложил воспользоваться случаем и скрыться. После некоторого обсуждения, стало ясным, что это неудобно. Просидели мы так часа два совершенно одни, ночью. В передней застучали шпоры моих попутчиков-офицеров. Пришлось итти назад на гауптвахту.

Через неделю П. пришел ко мне с новым планом побега: через баню. План был сложный, требовалось тщательное знакомство с баней, большая ловкость. Главное, меня не пускали в баню. План побега был смел до наивности. Изучивши тщательно этот план, я решил, что глупо попадаться при попытке к побегу, просто не к лицу. От этого плана я отказался; стал выискивать пути, чтобы использовать первое средство побега. Главное, необходимо было, чтобы в городе была верная квартира и лошади, которые могли бы меня увезти. Омск был терроризован. Все избегали его, как зачумленного. Все партийные товарищи или попрятались, или разъехались. Но все же, с помощью М., дело стало налаживаться и наладилось настолько, что я считал, что к началу февраля я сумею уйти.

Но тут случилось неожиданное для меня событие. Виноградов через М. ранее передал мне, что с гауптвахты меня никуда не переведут, так как этому противятся военные власти. Я дорожил этим, потому что на гарнизонной гауптвахте теперь мне жилось уже легче. Планы мои разрушены были опять кровавыми событиями 1 февраля. События /32/ эти носили какой-то темный, провокационный характер. Ночью на 1 февраля человека три или четыре, вооруженные бомбами и револьверами, ворвались в помещение одной из рот омского гарнизона. Раздалась команда одеваться, брать винтовки и выходить на двор. Солдаты опешили, испугались, часть стала хватать винтовки и выбегать на двор, часть просто попряталась под нары. Неизвестные подошли к комнате, где спало трое офицеров, и открыли по последним стрельбу – все трое офицеров оказались ранеными. Выстрелы вызвали суматоху в соседних ротах. Неизвестные скрылись. В то же время было брошено несколько бомб в городе, в офицерское общежитие; там также было ранено несколько офицеров. В городе поднялась тревога. У нас на гауптвахте удвоили караул, принесли винтовки, чтобы ими вооружить арестованных офицеров, чтобы они могли оборониться в случае неприятельского нападения. Мы ночь провели тревожно. Если большевики, – а предполагалось a priori, что начинается большевистское восстание, – нападут на гауптвахту, то нас, т. е. прежде всего меня, ликвидируют изнутри. На утро пришел дежурный по караулу и во всеуслышание рассказал, что восстание ликвидировано, арестовали человек тридцать, между прочим, двух женщин, привели в казармы, раздели донага и отдали офицерам на избиение. Так как ночью было покушение на офицеров, то они били арестованных с особенным остервенением. Потом бросили полумертвых в холодную комнату. – Теперь, вероятно, их уже расстреляли? – спросил кто-то из толпы. – Нет, мы еще их попытаем, – добавил рассказчик, – и будем пытать до тех пор, пока они не выдадут главных заговорщиков. Опять запахло средневековой инквизицией. Третьего февраля караульный начальник получил от коменданта распоряжение отправить меня в тюрьму. Начинается новая полоса моих мытарств.

Тюрьма меня приняла сравнительно приветливо. Дежурный помощник начальника тюрьмы, бывший начальник сызранской милиции в эпоху Комуча (Комитета членов Учредительного Собрания), обыскал меня поверхностно и по моей просьбе отправил меня в «учредительскую» камеру, т. е. в камеру, где сидели эсеры. Там я нашел И.А. Цынговатова, А. Сперанского, сибиряка Савина, начальника милиции Акмолинской области Першачева, служащего агитационного отдела Комуча Сучкова, курьера ЦК, прапорщика, фамилии которого я теперь не помню. В той же камере сидели два полууголовных и один латыш, которого товарищи в шутку прозвали комиссаром. На первый взгляд обычная тюремная обстановка. Лишь изредка со двора доносятся ружейные выстрелы. Оказывается, военный караул открывает /33/ стрельбу по всякому, кто полезет открывать форточку, подойдет к окну. Накануне была так убита наповал женшина уголовная. Затем я узнал еще неприятную новость – в тюрьме свирепствует тиф. Тюрьма рассчитана на 250 человек, а в мое время там сидело больше тысячи. Почва для тифа исключительно благоприятная. В первый день моего пребывания в тюрьме с нашего пересыльного коридора вынесли 19 человек, заболевших тифом. В подвальном этаже всегда лежало трупов 30-40: тюремная администрация просто не успевала хоронить умирающих. Главное население тюрьмы – большевистские комиссары всех родов и видов, красногвардейцы, солдаты, офицеры, – все за прифронтовым военно-полевым судом, все люди, ждущие смертных приговоров. Атмосфера напряжена до крайности. Особенно удручающее впечатление производили солдаты, арестованные за участие в большевистском восстании 22 декабря. Все это молодые сибирские крестьянские парни никакого отношения ни к большевикам, ни к большевизму не имеющие. Тюремная обстановка, близость неминуемой смерти сделала из них ходячих мертвецов с темными землистыми лицами. Вся эта масса все-таки ждет спасения от новых большевистских восстаний. Естественно, что всякие, даже самые нелепые намеки на близость такого восстания у измученной солдатской массы вызывают сильное возбуждение, воскрешают надежды. Усиливаются на дворе ружейные выстрелы – им кажется, что на тюрьму наступают большевики, начинают готовиться к их встрече. Попала в тюрьму большевистская прокламация, призывающая рабочих и солдат к восстанию. Заволновалась болышевистско-красноармейская и солдатская масса. Решили примкнуть к восстанию; стали запасаться поленьями, кирпичами, чтобы в случае надобности ударить в тыл неприятелю. Между тем, в тюрьме сидело много провокаторов, агентов охранки и военного контроля. Наши попытки образумить, успокоить массу, доказать всю опасность такого поведения ни к чему не приводили. Спокойнее других держались уголовные: им грозила каторга, но не было призрака смертной казни. Но вот военно-полевой суд приговорил к смертной казни пятерых уголовных. До двух часов ночи мы писали им в разные инстанции законные и незаконные прошения о помиловании. На рассвете их расстреляли. Пришла в напряжение и уголовная шпана. Вы представляете, в какой атмосфере пришлось нам сидеть. К смертной казни приговаривали пачками по 30-50 человек, расстреливали 5-10 за день. Некоторым по месяцу, по два приходилось ждать исполнения приговора. Смертная казнь стала для тюремных обитателей столь обычным явлением, что тюрьма /34/ спала, когда уводили осужденных на казнь. Сидеть приходилось с людьми, которые от пережитых страданий стали полусумасшедшими. Вот с нами в камере сидит латыш, которого мы в шутку прозвали комиссаром. Он не большевик и никогда большевиком не был. Его специальность – птицеводство. Он и теперь мечтает поехать на Кавказ и заняться там разведением страусов. При советской власти его невеста поступила на омский вокзал кассиршей. Чтобы быть ближе к невесте, он поступил офицером железнодорожной милиции. После свержения советской власти его арестовали, но через несколько дней освободили. После колчаковского переворота его снова арестовали, но 22 декабря большевики его освободили. Недели две он спокойно прожил у своей невесты. Его вновь арестовали анненковцы. Привели в свой штаб. Там «начальство» приказало ему всыпать «сорок горячих». Несчастный юноша выдержал 17 ударов и потерял сознание. Пришел в себя. Лежит на полу, а над ним болтается приготовленная уже петля. Ищет что-нибудь покончить с собой. Нашел осколок стекла, стал резать руку, чтобы перерезать вену. Снова теряет сознание. Приходит в себя утром. Весь окровавленный. Даже анненковцы не решились его повесить, а отправили в тюрьму. Он целыми днями лежит, страдает головокружениями. Рядом с моей одиночкой, в которую меня потом засадили, сидит железнодорожный рабочий Медведев, с больным горлом, куда вставлена была серебряная трубочка. Нужно сказать, что в колчаковщине всякий рабочий – непременно большевик и злостный заговорщик. Шел этот Медведев с товарищeм по улице Омска. Неожиданно налетели красильниковцы, арестовали и «прямым сообщением» направились в Загородную Рощу. Рабочих там пустили вперед, взяли ружья на прицел, раздался залп. Или пуля пролетела мимо Медведева, или он упал раньше залпа, только на земле он очутился не раненым. Красильниковцы стали добивать мертвых штыками. Медведеву штыком разорвали горло и удалились. Несчастный с невероятными усилиями добрался до городской больницы. Недели через две узнали красильниковцы, что он спасся, потребовали, чтобы власти перевели его, как «опасного большевика», в тюрьму. Медведев очутился в тюрьме и при мне числился за военно-полевым судом. Трудно вообразить, что представлял из себя этот Медведев. Однако суд приговорил его к смертной казни. Я привел эти два случая, чтобы охарактеризовать хоть немного ту обстановку, в которой нам приходилось жить.

Из простой камеры нас, «учредителей», т. е. эсеров, перевели в сравнительно просторную школу-камеру, подсадили к нам человека четыре меньшевиков и поручили /35/ привести в порядок тюремную библиотеку. Так прожил я приблизительно десять дней в своей среде. В один прекрасный день, часа в два, когда мы «отдыхали» после обеда, загремел замок камеры, на пороге показалась фигура того маленького, плюгавого, полупьяного жандармского подполковника, с которым мне уже приходилось иметь дело. За ним вошла толпа охранников, тюремного начальства, надзирателей. Желая натравить по невежеству моих сокамерников на меня, он стал извиняться перед ними за беспокойство, указывая на меня, как на единственного виновника несчастия.

Товарищи из моих рассказов знали уже этого подполковника, беспокойно насторожились, стали подвигаться ближе ко мне. Но жандарм быстро обыскал их и поодиночке выпроводил в коридор под охраной надзирателей. Остался я один. Меня раздели донага, произвели настолько тщательный и бесстыдный обыск, что я сейчас не решаюсь описывать детали его. – Где деньги? – вопил жандарм, измываясь надо мной, поскольку позволяло его жандармское остроумие. В кармане тужурки нашли случайно там застрявшую трешницу, три порошка хины. Меня отвели в тюремную контору. Обыск длился часа два. Там перерыли все, вспороли тюфяки, подушки, пересмотрели всю тюремную библиотеку; искали денег, которых не было. Наконец, вся эта орда спустилась ко мне. Меня с жандармом затворили в кабинете начальника тюрьмы. Здесь он со всяческими уговорами, запугиваниями повторил свое гнусное предложение. Я молча дрожал от негодования. Жандарм опять вывел меня в контору.

– В камеру его! – наконец прошипел он. – Я этого мерзавца с ума сведу! – слышал я, уходя, окруженный недоумевающими надзирателями. Жандарм забрал хранившиеся в конторе деньги, запретил какую бы то ни было выписку и передачу на мое имя и приказал запереть меня в одиночку для «абсолютной» изоляции. Нужно заметить, что как ни было терроризовано тюремное начальство, но перед «учредителями» оно как-то пасовало, начиная от начальника и кончая надзирателями. Ни от кого мы не слышали грубого слова, нам разрешались вольности, каких не разрешали другим. Надзиратели охотно, при первой возможности, относили с большим риском для себя наши письма на волю, покупали табаку, приносили для нас денег от наших друзей. Во время обысков отбирали у нас ножи, карты, а через час помощник начальника тайком от своих надзирателей возвращал нам все обратно. В тюрьму мы на законном основании выписывали все омские газеты. /36/

После жандармского налета мой авторитет в глазах тюремной стражи как-то поднялся еще выше. Товарищи снабдили меня табаком и пищей и поздно вечером торжественно проводили в одиночку, в которой раньше сидел товарищ Локотов, «убиенный» 22 декабря. Одиночка была в этом же этаже, но в другом коридоре, в коридоре «смертников», хотя смертники имелись в достаточном количестве и в других коридорах. В одиночке я подвергся сугубому надзору: почти ежедневно, помимо обычной поверки, о моем здоровье справлялся сам начальник тюрьмы. После перевода в одиночку, и надзирательская, и арестантская масса стала смотреть на меня, как на обреченного. Дня три-четыре я был изолирован от своих. Наконец они умудрились испортить ватер на своем коридоре. Я выбил глазок в двери камеры, получил возможность разговаривать мимолетами с товарищами, получать от них газеты. Затем надзиратели стали выпускать и меня в уборную в тот момент, когда приходили мои друзья; мы стали забираться в мою одиночку, беседовали по получасу и более. Надзирательский состав был новый, текучий. Среди надзирателей были «большевики», «эсеры», но не было стражников колчаковского режима, никто не верил в долговечность его. И ко мне, как единственному в тюрьме члену Учредительного Собрания, относились порой трогательно. Самым плохим надзирателем был как-раз солдат из прежнего охранного отряда. Ночью, в беседе со мной через глазок, он сознался, что стоял на часах у вашей квартиры в момент нашего ареста, за «хорошее поведение» получил от Красильникова десять тысяч «раковками», прожил их и поступил в тюрьму, чтобы не итти на фронт.

Камера моя оказалась холодной, сырой, с атмосферой той уборной, которая была расположена против нее. Меня мучила малярия, душил по ночам кашель, болело горло; от усиленного употребления хины я стал глохнуть; тюремный врач осмотрел меня и открыто заявил, что у меня возобновился туберкулезный процесс в легких. Я настолько уже ослабел, что принужден был отказаться от прогулки. Товарищи, особенно А. Сперанский, стали беспокоиться за меня, усиленно бомбардировали «волю» тревожными письмами, но оттуда кроме М. некому было откликнуться. Стали подумывать о побеге, хотя военный солдатский караул был заменен уже казачьим.

Среди надзирателей была целая группа бывших чинов сызранской милиции времени Комуча; ребята все хорошие. Они осторожно намекнули Сперанскому, что, пожалуй, сумеют меня вывести из тюрьмы. Дело требовало большой осторожности и чрезвычайной конспирации; естественно, /37/ что оно двигалось вперед чрезвычайно медленно; главное, требовало значительной суммы денег и хорошей организации на воле.

В это время меня неожиданно вызывают в контору. Там ожидал меня чиновник особых поручений департамента государственной охраны, Миролюбский, бывший сызранский городской судья. Он развернул книгу и стал читать «Протоколы правления омского профессионального союза работников печатного дела», протоколы резко большевистского содержания. Потом он показал мне подписи членов правления, где была, между прочим, подпись «А. Раков». – «Это не ваша подпись?» – спросил он меня. Я удивленно посмотрел на него. Тот смутился. – «Как не стыдно вам предъявлять мне эти подписи?» – не утерпел я. Чиновник еще более смутился и заявил, что он пришел не обвинять меня, а лишь выполнить простую следственную формальность, что он сейчас же пойдет и доложит Пепеляеву о моей полной непричастности к союзу.

Потом выяснилось следующее: благодаря неоднократным заявлениям Павловского, Виноградова, чешский и американский дипломатические представители запросили Вологодского, почему «учредителей» выпустили, а Ракова продолжают держать в тюрьме. Вологодский ответил, что Ракова держат, как уголовного преступника, за растрату, в качестве управляющего ведомством финансов уфимского п-ва, тринадцати миллионов рублей казенных денег. Но чешский представитель великолепно знал, что эти тринадцать миллионов были израсходованы уже тогда, когда я сидел на омской гарнизонной гауптвахте. Когда это сорвалось, Вологодский на вопрос тех же консулов заметил, что Раков – член большевистского правления союза работников печатного дела, за что и предается суду. Этим объясняется посещение тюрьмы чиновником Миролюбским.

Опять потянулись темные, мрачные дни в атмосфере сплошного ужаса и смерти. Стрельба по окнам тюрьмы с приходом казаков усилилась. Казацкие офицеры для своих стрелков просто устроили спорт на меткость, спорт, имевший своими последствиями кровавые жертвы. Тиф не ослабевал, а усиливался. Люди погибали десятками ежедневно… Но вот началось какое-то движение в наших делах; освободили меньшевиков, освободили Дворжеца. Получили мы сведения, что начнут освобождать и других. М. сообщала, что о моей судьбе будет иметь суждение совет министров, очевидно, под влиянием какой-то иноземной политики. Приблизительно в половине марта я получил записку от М.А. Лихача, которая гласила, что он с Федоровичем приехали в Омск, при чем Федорович направился /38/ в Екатеринбург, а он, Лихач, остался хлопотать об облегчении моей участи. К этому времени приступы малярии усилились, температура поднималась выше сорока градусов, я терял сознание. Врач по просьбе товарищей дал заключение, что оставаться более в одиночке мне опасно; к этому же подвернулся случай, что ночью, будучи в бессознательном состоянии, я разбил у себя лампу. 20 марта на вечерней проверке начальство заявило мне, что меня решили перевести в общую камеру, к товарищам, где с их стороны будет наблюдение, хотя бы в малярийные дни, но нужно немного подождать: возможно, что меня совсем освободят. – «Откуда у вас такие сведения?» – недоверчиво спросил я. И помощник начальника тюрьмы, бывший начальник милиции г. Сызрани, сказал, что от прокурора омской судебной палаты получена бумажка освободить меня, но так как относительно меня они имеют специальную инструкцию от департамента государственной охраны, то они срочно запросили последний, следует ли исполнить поручение прокурора. В девятом часу, когда уже кончилась проверка, загремел засов моей одиночки, и меня пригласили в контору. Там начальник тюрьмы показал мне бумагу прокурора, где говорилось, что на основании 10 ст. Уст. Уг. Судопр. я подлежу немедленному освобождению. – «Сейчас придет конвой, вас отведут в милицию, откуда и освободят», – заметил начальник. Я решительно отказался ночью итти в милицию, заявив, что нет никакой гарантии в том, что ночью отведут меня в милицию, а не на берег Иртыша, что делалось сплошь и рядом. Начальник взял с меня подписку, что я добровольно остаюсь в тюрьме, и разрешил мне провести ночь в моей одиночке. Так я поступил еще и потому, что мне не хотелось уходить из тюрьмы, не повидавшись с сидящими там товарищами. На утро я провел с ними целых три часа, благодаря любезности надзирателей, которые на свой риск и страх отвели меня в камеру друзей.

21 марта, часов в 10 утра, я простился с ними и оставил тюрьму, где все напоминало о смерти, даже стены здания и стены тюремного двора, на которых было бесчисленное количество следов от ружейных пуль на высоте немного ниже человеческого роста. Кто-то кого-то уничтожал здесь и продолжает уничтожать с поразительным бессердечием и жестокостью. По выходе из тюрьмы я встретил М., которая на извозчике издали провожала меня до самой милиции. Здесь я получил проходное свидетельство и приказание в 24 часа выехать в Томск.

Омские друзья и Лихач убедили меня, что мне в Омске нельзя легально оставаться ни одной минуты, ибо департаменту /39/ государственной охраны там легче и проще расправиться со мной. Дня три я прожил в вагоне Богдана Павлу. Ввиду моей слабости, Лихач хотел отправить меня с экспрессом. Билеты стали доставать через Центросоюз, где департамент имеет особенно много своих агентов. В день отъезда экспресса туда заходил какой-то господин и допытывался, где он может видеть двух граждан, которые собирались ехать с экспрессом. Случайно мы не поехали этим экспрессом. А вечером мы узнали, что экспресс подвергся перед отправкой тщательному обыску, чего доселе не бывало. Стало быть, простой случай спас нас, может быть, от нового ареста. Пришлось нанять лошадей и выехать на станцию верст за девяносто от Омска, где с невероятными усилиями удалось попасть в теплушку военнопленных. В теплушке, рассчитанной на сорок человек, набилось пассажиров больше сотни, с трудом удавалось найти на полу место, чтобы поставить ногу. Почти трое суток мы ехали стоя. Но мы были счастливы по сравнению с теми пассажирами, которые ехали при сибирском холоде на крышах вагонов и на тормозах.

Вдоль полотна железной дороги непрерывной лентой тянулись обозы с рыбой и хлебом, с кожами. Все это отчетливо указывало, что новая власть ровно ничего не сделала, чтобы улучшить железнодорожный транспорт, наоборот, он ухудшился. До Иркутска ходила только одна пара пассажирских поездов в день, но для пассажиров в поезде отводился один, два вагона, остальные занимались офицерами, чиновниками, солдатами, военнопленными и т. п., словом, остальное отводилось под казенные надобности. За ст. Тайга в поезде стали носиться уже тревожные слухи; говорили, что дальше Красноярска поезда не идут, что Канск занят большевиками, что несколько поездов воинских и пассажирских спущено под откос большевиками. Несколько раз проверяли документы. Благополучно проехали Красноярск, Канск.

Станции за три до Тайшета поезд остановился, простоял всю ночь: говорили, что на ст. Тайшет идет бой с большевиками. Утром тронулись в путь; по бокам полотна валялись разбитые вагоны, сломанные паровозы. Прибыли на ст. Тайшет. Стреляют по лесу трехдюймовки. На станции стоит уже большой чешский отряд. Простояли часа два, двинулись дальше и почти без всяких задержек доехали до Иркутска.

Я нарочно остановился на тайшетских событиях. Они – характерный эпизод большевистских восстаний в Енисейской губ., которые не могли быть ликвидированы в течение целого полугода. Остатки Красной армии стали небольшими /40/ группами стягиваться в Енисейской тайге. Большевики постепенно их связывали друг с другом, организовывали, всяческими путями добывали оружие. Даже устроили маленький завод для литья пуль. Политика атаманов создала в крестьянской среде обстановку, благоприятную для деятельности большевиков. Большевики захватывали власть, вводили советское управление, реквизировали скот, фураж, объявляли мобилизацию и распространялись дальше, все ближе и ближе к полотну железной дороги. Был момент, когда они захватили Енисейск, угрожали Канску, подходили к самому Красноярску. Регулярные войска из мобилизованных оказались бессильными бороться с повстанцами: они разлагались, часто переходили на сторону большевиков. Послали на усмирение самого Красильникова, со всеми его молодцами. Но и он оказался бессильным. Большевики нападали на отдельные его отряды и били. В одном месте скопились настолько значительные силы повстанцев, что они разбили целый казачий полк. Сами красильниковцы, привычные лишь к грабежу и безнаказанным убийствам, десятками стали переходить на сторону повстанцев или просто по одиночке разбегаться.

Положение становилось для Колчака трагическим, налицо была реальная опасность перерыва железной дороги. На помощь пришли иноземцы: поляки, румыны, главное, чехи, которые сами были кровно заинтересованы в охране путей. Верховное руководство операциями взял на себя ген. Розанов, бывший начальник штаба ген. Болдырева; он получил неограниченные полномочия на управление всем этим районом. Началось нечто неописуемое. Розанов объявил, что за каждого убитого солдата его отряда будут неуклонно расстреливаться десять человек из сидевших в тюрьмах большевиков, которые все были объявлены заложниками. Несмотря на протесты союзников, было расстреляно 49 заложников в одной только красноярской тюрьме. Наряду с большевиками расстреливались и эсеры. Так трагически погиб канский городской голова Петров. Он умолял расстрелять его, а не вешать. Красильников галантно заявил, что в приказе генерала сказано «повесить», а не «расстрелять». Несчастный публично был повешен. Он умер со словами: «Да здравствует Учредительное Собрание!» В тюрьме воцарился неописуемый ужас. Начались самоубийства, массовые отравления заложников. Усмирение Розанов повел «японским» способом. Захваченное у большевиков селение подвергалось грабежу, мужское население или выпарывалось поголовно или расстреливалось; не щадили ни стариков, ни женщин. Наиболее подозрительные по большевизму селения просто сжигались. Естественно, что при /41/ приближении розановских отрядов, по крайней мере мужское население разбегалось по тайге, невольно пополняя собой отряды повстанцев. Нападения на полотно железной дороги продолжались; большевики сорганизовали отряды лыжников. Зная прекрасно местность, они незаметно подходили к полотну, портили путь и ускользали. Под откос летели воинские эшелоны, поезда с амуницией, иногда и пассажирские поезда. Движение прерывалось временами на неделю. Опасными местами поезда проходили под охраной воинских отрядов в блиндированных вагонах. Иногда большевики скоплялись значительными отрядами и делали прямые нападения на железнодорожные станции; так, например, они захватили Тайшет. Потребовались очень крупные воинские силы, чтобы очистить от партизанских отрядов хотя бы достаточно широкую придорожную полосу. Лишь весной движение в Енисейской губ. с невероятными жестокостями было подавлено. Разбойничий колчаковский режим вызывал значительные восстания в Тобольской и Томской губ., в Акмолинской и Семипалатинской областях, не говоря уже про амурский и приамурский районы. И крестьянское население этих районов, само по себе далекое от большевизма, теперь с энтузиазмом будет встречать красные войска. Про рабочих и говорить нечего. Да и трудно ожидать другого: рабочий не смел пошевелиться под страхом бессудного расстрела за малейшие пустяки; экономическая же политика пресловутой кадетской государственности держала их на границе хронического голодания. Я укажу один факт: в Омске прожиточный минимум был определен приблизительно в 420 рублей, когда зимой цена сажени березовых дров доходила до 500 рублей. Вместо восстановления народно-хозяйственной жизни, махровым цветом расцветала самая злостная спекуляция. Спекулировали все: от жандармов до министров включительно. К этому неизбежно вела правительственная экономическая политика. Единственной творческой силой в Сибири являлась кооперация, но она не пользовалась расположением власть имущих. В то время как торговопромышленники получали ссуды и субсидии без меры и счета, кооперацию обходили: ей открывали кредит сплошь и рядом при условии, если она часть имеющейся иностранной валюты уступала казне. Центросибирь просила открыть кредит в 5 миллионов рублей, чтобы закупать товары для нужд населения непосредственно на Дальнем Востоке. Министерство финансов ответило бумажкой, которая была опубликована, что кредит будет открыт при условии, что Центросибирь будет покупать товары не на Дальнем Востоке, а на местных рынках, т. е. у спекулянтов. Хищничество, грабеж, взяточничество самое /42/ бесцеремонное, – вот что составляло главное содержание работы всей правительственной машины.

В области управления пресловутая государственная мудрость сибирских кадетов не пошла дальше института земских начальников. Земельная политика не на бумаге, а на деле свелась к восстановлению полностью, без ограничения власти помещиков там, где таковые когда-то были, напр., в Уфимской губернии.

Рассчитывать при этих условиях на поддержку населения, на длительное существование власть не могла. Первым не выдержал фронт. Теперь большевики беспрепятственно пройдут по всей Сибири, если только где-нибудь уже на Байкале не образуется линия нового фронта, но уже не большевистско-колчаковского, а русско-японского. Неизбежность крушения фронта была очевидна весной.

Это отлично понимали такие архи-авантюристы, как Гайда, или такие умные черносотенники, как ген. Белов. Еще весной завязался узел той трагедии, эпилог которой разыгрался недавно во Владивостоке. Сначала возник конфликт между Ставкой и Гайдой. Ставка – центр всего черносотенного, разбойничьего и бездарного офицерства. Она понемногу стала устранять с фронта относительно честное офицерство и заменяла своими, которые умели пороть крестьян и рабочих, наводнять фронт порочной, юдофобской литературой, но не умели организовать борьбу с большевистскими войсками. Чисто военный конфликт разросся в конфликт политический. Гайда понимал, что колчаковский режим лишает армию тыла и делает ее небоеспособной. Поэтому Гайда наряду с требованиями военно-организационного характера предъявил Колчаку и ряд требований политического характера, общий смысл которых сводился к некоторой, очень скромной демократизации тыла, так как Гайда понимал, что без этой демократизации, с одними колчаковскими атаманами, в Москву на белом коне не въедешь. В этом конфликте прямо предательскую роль сыграл И. Михайлов, или «Ванька-Каин», как его обычно зовут сибиряки. Вначале он как будто был на стороне Гайды, с заговорщическими целями ездил к нему на фронт. Но когда увидел, что Ставка сильнее Гайды, стал ретивым сотрудником Ставки. Гайда ушел в отставку, но не отказался от попытки путем восстания, военного заговора вновь выплыть на поверхность. Было ясно, что заговор этот – самая легкомысленная, темная авантюра. На стороне Гайды несколько сот демократически настроенных офицеров, с одной стороны, ген. Белов, атаман Дутов и какое-то казачье совещание – с другой. Мы и наши сибирские товарищи отнеслись к этому с решительным осуждением и предупредили, /43/ что подобная авантюра при тогдашней сибирской ситуации обречена на гибель. Может быть, отдельные эсеры и снюхались с ними, но организованные эсеры наверняка ничего общего с владивостокскими событиями не имели (неудавшаяся попытка восстания в ноябре 1919 г.). Меня беспокоит теперь одно: пользуясь случаем, теперь колчаковцы начнут решительное истребление эсеров по всей своей вотчине.

Письмо мое затянулось, вряд ли хватит у вас терпения прочитать его до конца, но вы – сибирский патриот, поэтому в кратких чертах расскажу еще кое-что, что мне пришлось видеть и наблюдать уже в Иркутске, в городе, который для вас стал родным городом. Там атмосфера легче, может быть, благодаря тому, что губернатором продолжал быть Яковлев, а может быть, просто благодаря промежуточному географическому положению между Колчаком и Деникиным. Легкость атмосферы притянула туда чуть не всех сибирских эсеров. При мне как раз происходила общесибирская партийная конференция.

При мне происходили в Иркутске выборы в гор. думу. Они дали очень характерные результаты. Фигурировало три главных списка: а) союза домовладельцев, с бывшим, до революции, городским головой на первом, месте; это, вернее, список союза русского народа; б) кадетский и в) социалистического блока, список, поддержанный профессиональными союзами. Свободой агитации фактически пользовались лишь первые два списка. Черносотенцы почти никакой публичной агитации не вели, зато кадеты, проявили неутомимость большую. Первым прошел список черносотенный, вторым – социалистический, так что социалисты имели бы приблизительно треть мест в новой думе: лишь несколько мест получили кадеты, и Знаменское, населенное почти исключительно рабочими, целиком провело черносотенный список: рабочие бойкотировали выборы под влиянием нелегальной большевистской агитации, выразившейся всего только в выпуске одной прокламации. Выборы были кассированы, но они чрезвычайно характерны почти для всех городов Сибири. В других городах проходило больше черной сотни, меньше социалистов, но кадеты проваливались всюду. При нас же происходило губернское земское собрание. Оно было целиком эсеровским, так что управа была выбрана исключительно эсеровская. Недаром меньшевики там обозвали земство эсеровской вотчиной. Печати социалистической в Сибири нет. Всюду цензура. В Иркутске цензором состоял не кто иной, как бывший до революции начальник иркутского губернского жандармского управления. /44/

В Иркутске я отдохнул, набрался сил, успокоился немного; 12 июля мы выехали во Владивосток, 3 августа сели на пароход, два месяца были в пути. В Праге товарищи, прежде чем решить вопрос о выезде в Россию, заставили меня дней пять пролежать в университетской клинике на предмет исследования состояния моего здоровья. Здешняя знаменитость нашла мои легкие уже зарубцевавшимися, но констатировала обычный катарр горла и сильно угнетенное состояние нервной системы. В Праге мы сидим третий месяц, успели отдохнуть, отъесться и немного ожиреть. Кажется, скоро тронемся в путь, в Москву, на работу. Мы глубоко скорбим, что не удалось повидать вас, парижан. Шлю вам горячий привет с наилучшими пожеланиями. Авось еще увидимся, и при лучших условиях.

Извиняюсь, что заставил вас читать такое длинное послание, но ведь я, вероятно, уже никогда не буду писать о том, о чем так пространно пишу вам сейчас.

Жму вашу руку. Передайте привет товарищам. /45/

Д. Раков
Прага, 23 декабря 1919 года.

Опубликовано в книге: Раков Д.Ф. В застенках Колчака // Гражданская война в Сибири. Колчаковщина. – Иркутск: Провинция, 1991. – С. 18-45.
Сканирование и обработка: Артем Пирог.

======================================================================

Примечания

1. Автор – член ЦК эсеров и член Учредит. Собрания. В ночь на 18 ноября 1918 г. (число колчаковского переворота) он был арестован в Омске вместе с членами директории Авксентьевым и Зензиновым, несколько месяцев просидел в тюрьмах, 21 марта 1919 года был освобожден и затем выехал за границу. В Париже эсерами в 1920 г. опубликовано отдельной брошюрой под заглавием: «В застенках Колчака. Голос из Сибири» частное письмо Ракова, адресованное, очевидно, Роговскому, в квартире которого и были арестованы, вместе с хозяином ее, названные члены директории. Мы помещаем здесь полностью письмо Ракова, рисующее невероятные ужасы колчаковского режима и издевательства его над своими политическими врагами. Сост.

2. Лассау.

3. Кап. Рубцов взял только двоих: Девятова и Кириенко и расписался в приеме их в комендантском автомобиле. Других увезли другие офицеры, без записок.

4. Стефанеку было указано специально о Ракове, но он, должно быть, позабыл.

 

Метки: , ,

«Белая армия-черный барон, снова готовит нам царский трон


 

Метки: , ,

«Дан приказ — ему на запад, ей — в другую сторону»


 

Метки: , ,