RSS

Архив метки: Диалектика

Диалектика — Шарлатанство и Лженаука


По многочисленным просьбам я готов рассказать вам о том, чем является диалектическая логика, и насколько она полезна, как способ мышления, метод анализа, глубокая философия и положительная разумность (последнее словосочетание не я придумал, а Гегель).

Причём, рассказать не просто так, а на ярких и очень убедительных примерах.

Что такое «диалектическая логика» и почему нам нельзя обойтись формальной? О, тут всё просто и одновременно с тем сложно (в этой фразе, кстати, уже очень много диалектики). Дело в том, что формальная логика описывает правильные способы обработки абстрактных утверждений, соотношения которых не зависят от того, какие именно сущности подставляются в качестве значений переменных. Это делает рассуждение оторванным от реальности, игнорирующим Истину и предельно узколобым.

В пику формальной логике, логика диалектическая предпочитает работать с самой действительностью и постигать её во всей её сложности и изменчивости. В означенной действительности обнаруживаются определённые общие закономерности, которые оказываются верны для самых разных её областей — от физики до физиологии, от социологии до социопатии и так далее — а потому являются наиболее общими законами устройства мироздания.

Наиболее важны из них следующие законы:

Закон единства и борьбы противоположностей. В каждом объекте находятся такие моменты — противоположности, — которые пребывают в неразрывном единстве и при этом взаимоисключают друг друга. Взаимоисключают в разных и в одних и тех же отношениях.
Закон перехода количественных изменений в качественные. Качественные изменения — результат накопления количественных. Накопление количественных изменений производит изменения в качестве.
Закон отрицания отрицания. Всякое развитие происходит по спирали. Следующая стадия отрицает предыдущую, но потом ещё одна стадия отрицает и её, что приводит объект к исходному состоянию, но уже в новом качестве.

Всё это может показаться довольно сложным. И оно действительно такое и есть, поэтому давайте посмотрим всё это на примерах.

Как известно, в нормальных условиях вода при температуре ниже нуля градусов по Цельсию находится в твёрдом состоянии — является льдом. Если мы начнём подогревать лёд, то в нём будет накапливаться тепло. В какой-то момент — в районе нуля градусов — лёд растает, и вода перейдёт в жидкое состояние. И если её дальше нагревать, то она будет накапливать тепло до тех пор, пока температура не достигнет ста градусов. Тут накопившееся тепло переведёт воду в ещё одно агрегатное состояние — газообразное.

Этот процесс являет нам во всей красе диалектичность действительности. Мы видим, как накапливающиеся количественные изменения приводят к изменениям качественным: смене агрегатного состояния воды. Причём, два раза: из льда в жидкость, и из жидкости в газ.

Кроме того, при превращении льда в жидкость лёд как бы исчезает. То есть жидкость как бы отрицает лёд — подобно тому как вырастающий из зерна колос отрицает зерно. Если мы после этого начнём охлаждать воду, то произойдёт отрицание отрицания и жидкая вода снова станет льдом. Однако это уже будет не совсем тот же лёд, что был в начале: у него будет другая форма, другой рисунок на поверхности и так далее. То есть, отрицание отрицания, в полном соответствии со спиральностью развития, вернуло исходное состояние в новом качестве.

Жидкость является противоположностью льда и одновременно единым целым с ним — поскольку молекулы остаются одними и теми же. Таким образом, во льду уже с самого начала как бы заключена жидкость. Которая после достаточного нагревания льда проявит себя. И в этот момент уже лёд будет как бы заключён в жидкости. Эти две противоположности просто невозможно отделить друг от друга. Они неразрывно связаны и являются единым целым. Однако их одновременное существование как противоположностей в единстве делает возможным переход из одного агрегатного состояния в другое.

Видите, сколько всего нам дала диалектическая логика в этом, казалось бы, простом примере?

Давайте теперь рассмотрим ещё один, чтобы закрепить полученные знания.

Как известно, в нормальных условиях вода при температуре ниже нуля градусов по Цельсию является газом. Потом, после перехода через ноль градусов, она становится жидкостью. А после пятидесяти градусов по Цельсию превращается в твёрдое тело.

Этот процесс являет нам диалектичность действительности. Мы видим, как накапливающиеся количественные изменения приводят к изменениям качественным: смене агрегатного состояния воды.

Кроме того, при превращении льда в жидкость лёд как бы исчезает. То есть жидкость как бы отрицает лёд. Если мы после этого начнём нагревать воду, то произойдёт отрицание отрицания и жидкая вода снова станет льдом. Однако это уже будет не совсем тот же лёд, что был в начале: у него будет другая форма, другой рисунок на поверхности и так далее. То есть, отрицание отрицания, в полном соответствии со спиральностью развития, вернуло исходное состояние в новом качестве.

Жидкость является противоположностью льда и одновременно единым целым с ним. Во льду уже с самого начала как бы заключена жидкость. Которая после достаточного охлаждения льда проявит себя. И в этот момент уже лёд будет как бы заключён в жидкости. Эти две противоположности просто невозможно отделить друг от друга. Они неразрывно связаны и являются единым целым. Однако их одновременное существование как противоположностей в единстве делает возможным переход из одного агрегатного состояния в другое.

Легко видеть, что и в этой ситуации диалектическая логика без проблем справилась с объяснением действительности, хотя физика такую действительность уже не признаёт.

Но диалектическая логика — это универсальный инструмент. Она не стеснена теми узкими рамками, в которых находится физика, а потому способна объяснить то, что физика объяснить не может и потому отвергает.

Чтобы проиллюстрировать всю широту возможностей диалектического метода, давайте рассмотрим третий пример.

Как известно, вода при температуре нижу нуля по Цельсию является кислотой. А при нагревании до двенадцати с половиной градусов по Цельсию она превращается в пуделя, который может призвать Сатану. Налицо переход количественных изменений в качественные: нагрев кислотной воды приводит к накоплению в ней пуделянтов, что и приводит её к новому качеству — пуделю.

Пудель является противоположностью Сатаны, однако может его вызывать, то есть находится с Сатаной в неизбежном единстве.

Чтобы построить отрицание пуделя, нам надо извлечь из него корень.

О да, в негибкой формальной логике отрицанием утверждения является то, что не пересекается с утверждением, но дополняет его до полного множества вариантов, но в диалектической логике на это можно положить болт и назвать «отрицанием» вообще что угодно. И отрицать при этом не только утверждения, но и предметы, явления, всё, что в голову взбредёт.

Главное, чтобы у вас при этом была правильная фамилия. Например, если ваша фамилия Гегель, то колос будет отрицанием зерна. А если ваша фамилия Энгельс, то вы можете считать отрицанием величины «a» — величину «–a», а отрицанием «–а» — умножение «–a» на «–a». Ни в чём себе не отказывайте.

Так вот, построим отрицание пуделя — извлечём из него корень. В результате получится синий звук. Поскольку синий звук — это та противоположность, которая как бы заключена в пуделе и неразрывно с ним связана. Именно с помощью синего звука пудель призывает Сатану, что говорит нам о том, что отрицание пуделя находится в единстве с противоположностью пуделя и одновременно с самим пуделем. Если накопить достаточно синего звука, то количественные изменения приведут к качественным: приходу Сатаны на Землю. Приход Сатаны на Землю является тем противоречием, которое заключено в пуделе.

Кто-то, например, спросит, почему синий звук — противоположность пуделя? Да просто потому, что мы сейчас не в рамках косной формальной логики — мы внутри логики диалектической, а потому слово «противоположность» тавтологически определено через его свойства: «это те стороны объекта, которые находятся в единстве и одновременно взаимоисключают друг друга». Мы просто постулировали, что «противоположности» — это то, что пребывают в единстве и взаимоисключает друг друга, а потом из этого вывели закон, что противоположности пребывают в единстве и взаимоисключают друг друга. Поэтому противоположностью можно называть вообще что угодно, что можно объявить единым и взаимоисключающим. А таковым, в свою очередь, можно объявить что угодно.

Из формальной логики следует, что если принять подобного рода аксиомы, то их следствием будет вообще любое утверждение. Причём, одновременно возможно доказать два прямо противоположных утверждения. Но для диалектики это не бага, а фича: благодаря возможности доказать что угодно, она становится воистину универсальной.

Так вот, продолжим. Для отрицания синего звука — то есть, отрицания отрицания пуделя — нам надо Мадрид. Если мы Мадрид синий звук, то синий звук станет Сатаной. То есть, пуделем, но уже в новом качестве.

Вышеизложенное любая нормальная наука будет считать просто набором слов, не только не описывающих реальность, но и вообще лишённых всякого смысла. Но, благо, диалектике и такое по зубам. И в этом идиотском наборе слов тоже обнаруживаются все «диалектические универсальные закономерности», причём, их там можно найти даже больше, чем в первом примере.

Пример может противоречить действительности, может вообще быть набором слов, но всё равно диалектическая логика отлично справится с его «объяснением». Поскольку определения её «законов» таковы, что под них можно притянуть вообще что угодно. Они воистину «наиболее общие», поскольку им соответствует вообще любой исход. Им соответствует даже то, что не является исходом.

При помощи физики вы можете узнать, что произойдёт с водой в данных условиях: в какой момент она начнёт испаряться или замерзать, когда она испарится или замёрзнет при данном потоке тепла, и так далее. А при помощи диалектики вы, зато, можете узнать, что независимо от того, что произойдёт или не произойдёт с водой, в этом всё равно будет отрицание отрицания, единство противоположностей и прочая диалектичность.

Да, вы не сможете таким образом определить, какой вариант реализуется в действительности. Не сможете даже узнать, какой вариант может реализоваться. Но любые ваши соображения, зато, будут звучать «похоже на что-то сложное». Вообще любые — потому что диалектика может «объяснить» вообще любой вариант.

А после этого, если вам возразят, вы всегда сможете доказать оппоненту при помощи цитат из Гегеля, что ваш Гегель гораздо длиннее и толще.

Хотите считать лёд отрицанием жидкости — ваше право. Газ тоже отрицание жидкости — отлично, концепция ширится. Наверно газ — это отрицание отрицания льда. То есть, тот же лёд, но в новом качестве. Можете с этого момента считать газ льдом.

Или не считать: диалектическая логика не стесняет себя всеми этими условностями, поэтому вполне можно заявить, что, несмотря на то, что они все отрицания друг друга по цепочке, отрицанием отрицания никто из них всё равно не является.

Правила игры можно менять прямо на ходу. Внутри одного абзаца. По собственному произволу.

Это даёт невероятную свободу. Отрицанием является то, что вы пожелаете. Противоположностью является то, что вы пожелаете. Количественными изменениями является то, что вы пожелаете. Качественными тоже является то, что вы пожелаете. И что вы пожелаете является противоречиями, которые могут состоять между собой в каких пожелаете отношениях. Оно же всё едино и одновременно взаимоисключающе. Поэтому несостыковки просто не может быть. Любые возникшие вопросы можно разрешить либо ссылкой на «единство», либо ссылкой на «взаимоисключение». Любую, абсолютно любую вашу концепцию невозможно опровергнуть.

Равно как не может быть опровергнута и сама диалектика, поскольку абсолютно любой исход ей соответствует.

Вы берёте некую физическую теорию, делаете при помощи неё прогноз, а потом смотрите, каким будет реальный исход. Если прогнозы сбываются — всё ОК, наслаждайтесь результатами, пользуйтесь возможностью прогнозировать. Если они не сбываются — эта физическая теория, видимо, неверна, нужна какая-то другая.

Но диалектическую логику так просто не сломить: она просто не делает прогнозы, а вместо этого, задним числом объясняет исходы. Либо же берёт прогнозы из настоящих наук — физики, социологии и т.п. — и подвёрстывает к ним ссылки на саму себя. «При ста градусах по Цельсию жидкая вода испаряется. Это потому, что в природе количественные изменения переходят в качественные».

Кстати, видные диалектики уже полторы сотни лет цитируют этот пример с водой. «А вот при достижении ста градусов вода испаряется». И никого из них совершенно не гнетёт тот факт, что вода, блин, испаряется и при комнатной температуре тоже. Налейте, ядрёнть, воды на стол, подождите полчаса и стол чудесным образом окажется сухим, хотя его никто не нагревал до ста градусов.

Я уверен, что диалектика без проблем объяснила бы и это загадочное природное явление через «переход количества в качество» или «отрицание отрицания». Однако это очень многое говорит об аналитической силе этого «высшего метода рассуждений». Этот метод рассуждений столь офигительски силён, что даже тот пример, который они сами же полторы сотни лет приводят, ни хрена не соответствует действительности.

При ста градусах не «жидкость переходит в пар», а давление насыщенного пара становится равным атмосферному, поэтому испарение идёт и внутри жидкости тоже, поскольку образовавшиеся внутри неё пузырьки уже не схлопываются сразу же обратно под воздействием атмосферного давления. В чём тут «качественные изменения»? В том, что вы, нагревая воду, повышали давление насыщенного пара, и в какой-то момент оно достигло определённой величины? Зашибись вообще — чудо! Кто бы до такого догадался без диалектической логики!

При этом, когда о данном мощном методе забывают, то всё идёт прекрасно. Рождаются теории, которые весьма хорошо описывают общественные отношения, устройство экономики, нюансы политической борьбы. И это всё делают те же самые люди, у которых сразу же срывает крышу при использовании «высшего метода рассуждений». Которые способны на самой заре теории вероятностей сформулировать описание политэкономики как вероятностного процесса, но при этом не способны понять, что «колос как бы отрицает зерно» — это бессмысленный набор слов, а не годный пример работы некого универсального закона мироздания. А всего-то ведь во втором случае воспользовались «наивысшим методом», тогда как к первому его подверстали задним числом в самом конце рассуждений.

И благодаря этому подвёрстыванию, последователи этих людей, вместо того, чтобы развивать данные теории, пользуясь всеми современными наработками науки, о которых основоположники даже мечтать не могли, занимаются тем, что «развивают в себе диалектическое мышление» и пытаются им пользоваться. Чем надёжно отсекают себя от возможности сделать хоть какие-то содержательные, проверяемые, научные умозаключения.

Вместо того, чтобы тратить своё время на освоение теории вероятностей, матанализа, теории алгоритмов, современных методов программирования, математического софта и научного метода в целом, на базе которых и должны создаваться современная теория экономических и общественных отношений, люди тратят своё время на изучение заведомой белиберды. Заведомой уже просто потому, что эта белиберда с одинаковой уверенностью «объясняет» вообще любой исход, а потому бесполезна — в отличие от реальных наук, смысл которых как раз в том, чтобы в каждом конкретном случае отделить возможные исходы от невозможных, что и является целью любого прогноза, любой технологии и любого анализа.

Вместо совершенствования теории куча людей сто лет занималась составлением псевдоосмысленных фраз из красиво звучащих слов. Поэтому теория так до сих пор и осталась в версии столетней давности. В состоянии «только что родила́сь».

В начале двадцатого века помещения освещались свечами, для перевозок использовались лошади, а для расчётов — арифмометры. В начале двадцать первого века в обиходе уже светодиодные лампы, автомобили, управляемые роботами, и компьютеры. Человечество успело несколько раз слетать на Луну. У себя дома за пять минут можно сделать такой расчёт, который раньше бы занял несколько тысячилетий. Прикиньте, как оно: все эти результаты дали науки, пользующиеся исключительно научным методом. Никак не включающие в себя диалектику. Ни в одной теореме не воспользовавшиеся ни одним её положением.

И где же находится то самое, что якобы опирается на «высший метод рассуждений»? Всё в том же начале двадцатого века! Там, где лошади, арифмометры и свечи!

Это ли не успех, Карл?

пришёл черёд взглянуть на оную уже не в сатирическом ключе, а в ключе научном. С целью показать, какие правила научного мышления ей нарушаются, и почему это нарушение критично.

Конечно, я не смогу коснуться вообще всех нарушений — уж больно их там много, но давайте взглянем хотя бы на самые основные, которых, впрочем, уже достаточно для того, чтобы заключить, что данный «наивысший метод мышления» на самом деле не сильно отличается от современных книг по парапсихологии, также замаскированных под якобы науку.

Тут надо сразу понять: декларируемые диалектической логикой законы понимаются ей как всеобъемлющие. Это прямым текстом и многократно написано, как у классиков диалектической логики, так и у их современных последователей.

Первым рассмотрим закон «отрицания отрицания». Его суть в том, что «всякое развитие происходит по спирали. В процессе развития происходит отрицание предыдущей стадии, но затем наступает отрицания отрицания и предыдущая стадия возвращается в новом качестве».

И этому даже приводятся примеры: колос вырастает из зерна, отрицая его, поскольку зерно в этот момент исчезает, а потом в колосе родятся зёрна, которые тоже отрицают колос, но, являясь отрицанием отрицания, возвращают процесс обратно к зерну, за которым — через следующее отрицание — последует новый колос.

«Отрицание» тут имело бы смысл брать в кавычки, поскольку этого понятия для объектов реального мира в научном методе просто не существует. Невозможно сказать, что является «отрицанием яйца», «отрицанием погоды» или «отрицанием ходьбы».

Для логических высказываний понятие «отрицание» действительно определено: это то множество случаев, которое не пересекается со случаями, описанными исходным высказыванием, но дополняет их до полного множества. Даже если представить себе, что нам понадобилось бы то же понятие для объектов реального мира, то следовало бы предположить, что «отрицание яйца» — это вообще всё, что не является яйцом. Да, мы бы тут встретили некоторые трудности: является ли яйцом только что разбитое яйцо, из которого вылезает цыплёнок и т.п.? — но это хотя бы в общих чертах описывало бы что-то закономерное. С большой натяжкой, но всё-таки для любого объекта, явления, процесса и так далее, мы бы могли сказать, что является его отрицанием.

И, что немаловажно, в этом не было бы очевидного произвола. То есть для указания на отрицание в непограничных случаях не надо было бы ссылаться на некие авторитеты: любой мог бы доказать, что отрицание — вот оно. Как это, собственно, происходит в формальной логике.

Но взглянем снова на вышеупомянутый классический пример. Колос является отрицанием зерна, поскольку он вырастает из зерна, а зерно — отрицанием колоса. То есть, отрицанием отрицания. Всё возвращается на круги своя в этом спиральном восходящем движении. Вот видите, закон работает.

Если мы читаем «колос — отрицание зерна», то уже из того, что «колос» не является «всем, кроме зерна», вполне понятно, что отрицание определено не тем способом, который описан выше. Тогда каким?

Внятного ответа не просто нет — его нет принципиально. Это понятие никак не определено, а потому попросту выбирается то, что «кажется отрицанием» и «удобно для данного случая».

Явные же противоречия при этом игнорируются: ну ладно, когда из зерна вырастает колос, то ещё кое-как можно сказать, что зерно при этом исчезло. Но ведь при появлении зёрен в колосе колос-то не исчез. Они, зёрна, собственно, прямо в нём и располагаются, являясь его составной частью. Почему они тогда — его отрицание?

Это объясняется тем, что «колос является зерном, но в более новой качественной форме». То есть, очевидное следствие размытости термина оправдывается ещё более размытым термином.

Поэтому совершенно неудивительно, что этот пример фигурирует и в другом виде: из зерна вырастает росток, являющийся отрицанием зерна, а из ростка — колос. Который является отрицанием ростка и отрицанием отрицания зерна. То есть, зерном в качественно новой форме. На новом витке спирали.

Сравнив эти два примера между собой, мы с удивлением обнаружим, что колос является и отрицанием зерна (в первом примере), и отрицанием отрицания зерна (во втором примере). Также он является и отрицанием зерна (в первом примере), и зерном в новой форме (во втором примере). Причём, тут именно не «содержит в себе» (как некую потенцию для развития), а «является».

Эти два примера без проблем сосуществуют и широко цитируются, не смотря на очевидное их противоречие друг другу: если они оба верны, то из этого следует, что отрицание и отрицание отрицания — это одно и то же. И, значит, не только отрицание отрицания, но и само отрицание является «исходной стадией в новой форме». А раз так, то закон вырождается из «всё развивается по спирали» во «всё имеет одну следующую стадию, а дальше всё будет одинаково». А значит, оба примера неверны, поскольку в них говорится о цикле, а никакого цикла быть не может.

Но диалектическая логика как бы «отлично объясняет» оба этих варианта. И они оба как бы «подтверждают» данный закон, являясь его «примерами», а вовсе даже не опровержением.

Если есть желание, вы даже можете потроллить диалектиков вот этим вот способом: спросить его про колос и зерно, посмотреть, какой вариант он вам предложит, а потом найти второго диалектика и попросить его объяснить другой вариант. Через некоторое время можно сказать, что, вот, вроде бы, есть вариант трактовки, который противоречит озвучиваемому… После этого можно просто пересылать их «объяснения» друг другу, с интересом наблюдая, как они оба обвиняют вас «в полном непонимании диалектики», не подозревая, что вы лишь пересылаете сообщения.

В отличие от формальной логики, где подобная проблема в споре двух людей, понимающих формальную логику, разрешилась бы довольно быстро, поскольку там в наличии и точные определения, и формализованная процедура доказательства, независящего от личных мнений, в диалектической логике она не может быть разрешена вообще. Поскольку вообще нет никакого способа объективно доказать, что верен один из двух вариантов.

Более того, наверняка найдутся те, кто будет утверждать, что верны оба одновременно. Намекая на запредельных масштабов произвол этого «высшего метода рассуждений».

Ну хорошо, пойдём дальше. Как мы знаем, Маркс, ввёл в обиход диалектический материализм, и с тех пор словосочетание «диалектическая логика» обычно означает именно его версию. Идеализм из этого варианта был вычищен, что само по себе хорошо, но вот остальное: отрицания отрицаний и т.п., — сохранились.

По той причине, что Маркс таким образом связал диалектику с марксизмом (хотя реально ни одно положение всего остального марксизма не было логически выведено при помощи диалектической логики) многие сторонники диалектической логики — коммунисты. И она используется ими для доказательства неизбежности наступления коммунизма.

Делается это примерно так. Человечество стартовало с первобытно-общинного строя, который также можно назвать «первобытным коммунизмом» (ну, ОК, пусть так). Потом первобытный коммунизм в какой-то момент сменился своим отрицанием — рабовладением+феодализмом+капитализмом. Но ввиду спиральности развития произойдёт отрицание отрицания и коммунизм вернётся в новом качестве: уже как тот коммунизм, о котором мы ведём речь.

Многим такое «доказательство» нравится за то, что оно такое многообещающее. Не, ну правда, пообещали же неизбежность коммунизма. Как можно отказываться от такого?

Должен сказать, что лично я — мало того, что сторонник коммунизма, но ещё и считаю его наступление неизбежным. Это — наиболее вероятная рабочая гипотеза. Но при всём при этом от вышеописанного «доказательства» у меня лезут глаза на лоб.

Где-то в его середине фигурируют феодализм и капитализм. Но постойте, если закон спиральности развития верен, то из этого следует, что коммунизм вообще никогда не настанет. Не, ну вы же сами сказали: по спирали. Феодализм и капитализм — это очень разные вещи. И второе своим воцарением уничтожило первое — то есть, как вы сами в таких случаях говорите, стало его отрицанием. Потом, значит, произойдёт отрицание отрицания, и капитализм сменится на феодализм в новом качестве. Потом феодализм-2 сменится на капитализм-2, и так до бесконечности.

Единственный вариант выкрутиться — считать, что коммунизм — это такой феодализм «в новом качестве».

Само собой, данные рассуждения сильно не нравятся диалектикам. Но вместо того, чтобы заключить, что, либо коммунизма никогда не будет, либо попросту закон отрицания отрицания совсем даже не является «всеобъемлющим законом», они пытаются усидеть на двух стульях: ну, типа, феодализм и капитализм — это две формации, где существует эксплуатация. А коммунизм — та формация, где эксплуатации нет. Поэтом отрицание отрицания произойдёт именно по этому признаку.

И тут возникает очевидный вопрос: а почему, собственно? Почему именно по этому? Ведь «всеобъемлющий закон» никоим образом не оговаривает, что какие-то признаки гораздо лучше других. Оговори он это — он перестал бы быть всеобъемлющим. И начал бы звучать как «иногда происходит отрицание отрицания». «Иногда развитие идёт по спирали». Но он не оговаривает подобного, он утверждает, что так всегда.

А раз «так всегда», то вот вам бесконечная «спираль развития» из феодализма и капитализма.

И это ведь был только первый шаг: реально-то мы можем обнаружить огромное множество признаков, по которым политэкономическая система отличается от той, что была десять лет назад. И буде закону быть всеобъемлющим, по каждому из этих признаков должно происходить «развитие по спирали». Феодализм должен циклически меняться местами с капитализмом, бартер с денежной системой, древнегреческая демократия с монархией. И так до бесконечности. Никакого коммунизма тут не предусмотрено.

Откуда в этой спирали вообще берутся новые явления-то? Не будем же мы в здравом уме утверждать, что монархию, крепостничество и деньги придумали ещё простейшие одноклеточные, а с тех пор оно только раз за разом воспроизводится «на новом витке спирали в новом качестве»?

Даже если мы очередной раз извернёмся и предположим, что на одном витке спирали расположено более одного шага, то из этого последует, что коммунизм в какой-то момент должен смениться рабовладением, феодализмом или капитализмом — опять же «на новом витке в новом качестве».

А человек, видимо, должен в какой-то момент превратиться обратно в одноклеточных. Ну а что, эволюционное-то развитие тоже должно идти «по спирали»?

При всей простоте и приятности «доказательства через закон отрицания отрицания» в приложение к нему побочными эффектами идут какие-то запредельные противоречия — в частности, неясно, какой из вышеперечисленных вариантов должен реализоваться, согласно этому «закону. Что, естественно, приводит к запредельному лицемерию: из множества в одинаковой степени “вытекающих из закона” вариантов попросту выбирается наиболее приятный для докладчика.

Разумеется, нельзя рассуждать следующим образом: «я желаю неизбежности коммунизма, поэтому я должен отвергнуть диалектическую логику, поскольку она ведёт к выводу о невозможности коммунизма» — желание не является доказательством. Но при этом крайне абсурдно любить некий метод за доказательство желаемого, тогда как он позволяет это желаемое и опровергнуть тоже.

А вот то, что данный метод в том самом случае, который заявлен его сторонниками как место, где этот метод работает, позволяет получить не один вариант развития событий, а целое множество взаимоисключающих вариантов, включая, заведомо абсурдные, уже является доказательством того, что данный метод несостоятелен — как минимум, в этой вот области.

Но снова вернёмся к колосу. Наивно было бы полагать, что жизнь каждого зерна замкнута в тот цикл, который приводят в качестве примера: ведь человек растит пшеницу вовсе не для того, чтобы до бесконечности воспроизводить этот цикл для каждого зерна. Да и в природе, воспроизводись он постоянно, вселенная ещё на заре времён была бы до отказа заполнена зёрнами.

На самом деле изрядная часть зёрен в колосьях идёт не на новые колосья, а на булочки. А стебли — на корм скоту. И вот тут на «спирали» возникает неизбежная развилочка: кто-то таки да, продолжит «спираль», а вот остальные превратятся в муку, потом в булку, а потом… ну, вы знаете.

И это самое «вы знаете», конечно, можно было бы попытаться вписать в «спираль»: ну там, из этого удобрения родятся новые колосья. Однако тут мы получаем ещё одну пачку «альтернативных отрицаний». Колос становится не только «отрицанием зерна» и «отрицанием ростка», а ещё и «отрицанием удобрения», «отрицанием воды», «отрицанием почвы». И из каждой альтернативы отрицаний как бы должны вырастать свои спирали. Но тогда становится неясно, о какой «спирали развития» вообще речь? Этих спиралей, оказывается, очень много. В потенциале — бесконечно много. Решительно невозможно построить для них единую результирующую спираль.

И вот почему.

Результат, например, переработки булочки кишечником человека не обязательно сразу же попадёт обратно на поле и станет удобрением для колоса. Он может быть сброшен в реку, по ней уплыть в океан, там быть пожран бактериями, которых пожрут какие-то рачки, а потом их пожрёт кит. Который даст дуба и тоже будет кем-то сожран. Дойдёт ли всё это хоть когда-нибудь до нового колоса — неизвестно. Оно ведь вообще может рухнуть в трещину океанского дна и утечь в земную мантию.

Равно как и в случае с «доказательством неизбежности коммунизма», одну и только одну закономерную спираль сюда можно втиснуть только при помощи циничного произвола и подгонки под ответ.

То есть, не только, что является «отрицанием» внятным образом не определено, но и даже при широкой трактовке данного термина данный закон просто не может быть всеобъемлющим.

Именно поэтому он и не имеет никакого однозначного описания, а описывается лишь специально подобранными примерами (которые, как было показано выше, тоже не особо-то состоятельны).

Мало того, примеры из соседних «законов диалектики», приведённые диалектиками, тоже не вписываются в этот закон. Вспомним воду, которую нагревают, чтобы показать переход количественных изменений в качественные. Вода изо льда в какой-то момент превращается в жидкость, а потом в газ. Но почему же не снова в лёд? Где же «всеобъемлющий закон отрицания отрицания»?

Или газ — это «лёд в новом качестве»? До скольких градусов нам надо всё это нагреть, чтобы снова вернуться к твёрдому телу? Физика нам сообщает, что сколь ни нагревай, а льда мы не получим. Только всё более и более крутые в плане несвязности составных частей состояния — плазму, кварк-глюонную плазму и, возможно, что-то ещё, чего мы пока не встречали, но явно не твёрдое тело.

То есть, даже сами же диалектики среди своих примеров приводят такие процессы, в которых нет никакого «развития по спирали». И в окружающем нас мире тоже таких процессов целая куча. Как в реальном, так и в абстрактном (а это тоже считается, поскольку диалектики пытаются приводить примеры того, что и в абстрактных мирах, типа математики, работают законы диалектики).

Если мы будем прибавлять единицу к некоторому отрицательному числу, то в какой-то момент получим положительное число. Однако сколь бы долго мы ни прибавляли после этого единицу, мы не получим снова отрицательного числа.

Сигналы светофора переключаются циклично, но ни один из цветов не появляется «в новом качестве». Есть цикличность, но нет никакого развития.

Человек рождается, взрослеет, стареет и умирает. Но ни в какой момент своей жизни он не становится снова младенцем. Новые люди — да, появляются, но ведь это другие люди, а не стадии того же самого человека.

В науку скорее всего никогда не вернутся её предыдущие ошибочные представления о явлениях, если только не произойдёт какого-то глобального катаклизма, отбрасывающего человечество обратно в каменный век. Но из закона отрицания отрицания мы, видимо, должны вывести, что катаклизм обязательно произойдёт — а то ведь окажется, что закон не сработает.

Некая гипотеза, оказавшаяся после проверки ошибочной, вовсе не обязательно раз за разом после этого до бесконечности возвращается в рассмотрение.

Таких примеров можно привести очень много, но уже из этих совершенно очевидно, что встречаются — и очень часто — варианты развития, отличные от спирального.

При столкновении с ними у диалектиков наблюдаются два варианта действий.

Первый из них — попытки разыскать другие примеры спирального развития. Той степени успешности, которая вообще может быть при вышеописанной размытости и произвольности используемых ими терминов.

Однако, сколько бы примеров ни обнаружилось, этого недостаточно, чтобы заключить о том, что вообще всё развивается таким образом: ведь есть большое количество примеров, когда образ развития иной. И любой пример, таким образом, будет показывать, что такой вариант развития в принципе возможен. Возможен, а вовсе не обязателен. То есть, примеры выполнения закона имеются — с теми натяжками, которые неизбежны при размытой формулировке, — но это не делает его всеобъемлющим.

Грубо говоря, из того, что водитель может повернуть налево и иногда даже поворачивает налево, вовсе не следует, что все водители всегда поворачивают налево.

А значит, этим «законом» в принципе нельзя пользоваться так, как им пользуются: берём произвольный процесс и заключаем, что он будет развиваться по спирали — с отрицаниями и отрицаниями отрицаний. Мы даже не вправе сказать, что данный процесс может так развиваться. Без дополнительных по отношению к «закону» данных мы не можем определить, будет ли развиваться по спирали этот процесс и даже, что он мог бы развиваться по спирали. Мы знаем лишь, что, вообще говоря, существует вариант развития по спирали, и процессы, в которых оно именно так.

И это куда менее смелое утверждение, нежели «закон отрицания отрицания». Настолько менее смелое, что его вряд ли вообще можно назвать «законом».

Более того, если, например, в целях спасения тезиса о неизбежности коммунизма утверждается, что «развитие по спирали» происходит не всегда, а иногда, то уже нельзя считать «доказательство неизбежности» прямым следствием «закона»: ведь «иногда» и «всегда» — разные вещи. Надо доказать, что свойство «есть эксплуатация» входит в это самое «иногда», а другие свойства в него не входят, а потому спираль будет только вот по этому свойству, но не по остальным. Если тезис «все критяне — лжецы» был смягчён до «некоторые критяне — лжецы», то уже нельзя утверждать, что встретившийся вам критянин — лжец, на том основании, что он — критянин.

Второй же вариант действий диалектиков: «вы ничего не докажете — я всё буду отрицать любые ваши аргументы против этого закона» (именно в этом, видимо, и состоит реальная суть закона отрицания отрицания). То есть, независимо от аргументов и вообще какого-либо здравого смысла, некоторые диалектики пытаются доказывать, что и в этих процессах тоже наличествует отрицание отрицания. Для этого переиначиваются термины, делаются натяжки совы на глобус и в конце концов постулируется, что «здесь вообще нельзя пользоваться формальной логикой». Что в переводе означает: «я могу вести рассуждения как угодно, вас в ваших рассуждениях как угодно ограничивать, а в конце вы просто должны поверить, что я прав».

Именно это, собственно, так роднит диалектиков с парапсихологами, которые тоже любят использовать как подобные методы, так и подобные подходы.

У них ровно так же оказывается, что при каждом обнаруженном противоречии и при каждой найденной ошибке в их рассуждениях в финальной точке своей защиты они говорят: «это не поддаётся логике» или «научный метод тут бессилен». А потом, соответственно, предлагают перейти к «более прогрессивным» методам, вся прогрессивность которых состоит в том, что если ими пользоваться, то парапсихологи как бы окажутся правы. Точнее, и они тоже — вместе с ними «окажется прав» вообще любой мошенник.

Под конец имеет смысл рассмотреть ещё один нюанс «закона отрицания отрицания», сильно напоминающий один из методов действия парапсихологов.

Суть этого метода вот в чём: берётся какое-то реально существующее научное понятие и этим же словом называется нечто, лишь отдалённо напоминающее исходник.

Парапсихологи пользуются размытыми терминами, похожими при этом на научные: «энергия», «информация», «поле» и так далее, не будучи в состоянии описать, что эти термины означают, и какими свойствами обладают стоящие за ними сущности, чтобы об этом можно было сколь-либо закономерно рассуждать.

Например, «энергией» в физике называется определённый инвариант — то есть, нечто (в случае с энергией — определённая сумма величин), сохраняющееся в любой фазе процесса. То, что это действительно инвариант было проверено на миллионах опытов в самых разных областях физики. Однако в парапсихологии этим словом называется нечто неопределённое. Что-то, что, в отличие от его физического тёзки, может «течь» и «перетекать», «улавливаться» и «направляться», быть «тонким» и «отрицательным». И это уже не говоря про его прочие удивительные свойства. Да что там, эта самая «энергия», как следует из рассуждений парапсихологов, даже инвариантом-то не является.

Однако эта странная сущность осеняется авторитетом своего естественнонаучного тёзки. То есть, подразумевается, что она тоже уже и открыта, и исследована учёными (которые, конечно, то ли ещё не понимают всей её сложности, то ли всё от нас скрывают, но всё равно ведь признают).

Ну и ещё ей по желанию автора можно приписывать некоторые свойства, которые есть у энергии в физике.

В результате получается, что эта «энергия» вроде уже не высосанная из пальца фантазия парапсихологов, а как бы развитие физической концепции в опережение косной и зашоренной науки.

Ровно такой же метод наблюдается и в диалектическом «отрицании». Оно вроде бы называется так же, как и «отрицание» из формальной логики. Однако своего точного и недвусмысленного определения не имеет, а формальнологическому напрямую противоречит.

Напомню, в формальной логике отрицание высказывания — это то, что не пересекается с множеством случаев, когда исходное высказывание истинно, и дополняет его до полного множества случаев. В диалектической же оно, во-первых, может пересекаться, а во-вторых, вовсе не обязано дополнять. Кроме того, область определения расширена до уровня «не только логические высказывания, а вообще что угодно».

При столь сильном отличии от исходника, диалектическому отрицанию, когда это удобно, приписываются произвольные свойства формальнологического. Хотя доказаны-то эти свойства были только для «отрицания» в определении формальной логики, а вовсе не для всего, что кто-то захочет назвать тем же словом.

И одновременно с тем данный термин используется с такой лёгкостью, будто это — нечто столь же привычное и исследованное, как отрицание из формальной логики. Будто бы, когда-то обосновав использование «отрицания» для формальной логики, тем самым обосновали его и для диалектической тоже.

Многочисленные же ссылки на «науку», которыми обычно сопровождаются рассуждения об этом термине, играют ту же роль, что и в парапсихологии: с их помощью пытаются убедить читателя, будто здесь речь идёт о научных терминах.

Алексей Кравецкий

 

Метки: , ,

Прощайте, товарищ Сталин!


Эта статья — не столько о самом И.В. Сталине, сколько об отношении к нему в нашей стране в наше время. И сначала я хотел назвать ее «Два лика Сталина», имея в виду две наиболее известные диаметрально противоположные точки зрения. Однако почти сразу понял, что это не так, что существуют и другие мнения, резко отличающиеся друг от друга.

Но сначала — две крайние, противоположные позиции.

Буржуазные либералы

С буржуазными либералами все ясно и понятно. Будучи убеждены, что капитализм — это наилучший строй, «конец истории», они искренне ненавидят Сталина как человека, который придерживался противоположной точки зрения и хотел уничтожить капитализм, заменив его социализмом и коммунизмом.

Однако в своей антикоммунистической пропаганде либералы на первый план выдвигают «заботу о людях». Поэтому они выпячивают ошибки и преступления Сталина, добавляя к реальным придуманные ими, и скрепляют их с «доказательствами», что капитализм — «вечный идеал», а социализм — химера. В результате получается основной (наверное, и единственный) жупел их пропаганды — «преступный сталинский социализм», который якобы является единственно возможной формой социализма и который во всех отношениях хуже капитализма.

И хотя либералы никогда не признаются в этом публично, но в глубине души они благодарны Сталину за действительно совершенные им ошибки и преступления — ведь это позволяет им вешать на Сталина все их измышления, включая явно нацистские, и распространять это на социализм в целом.

При этом после 1991 г. в России буржуазные либералы, будучи основными идеологами режима, несут ответственность за преступления, явно превзошедшие то, что было совершено при Сталине, и сопоставимые только с преступлениями фашизма.

И теперь на собственном опыте мы можем сказать, что буржуазный либерализм — это идеология, признающая людьми только тех, кто имеет достаточно денег, и оставляющая за остальными только одно право — «свободно» вкалывать на богатых или «свободно» умирать с голоду.

Сталинисты

Среди коммунистов по-прежнему есть искренние сторонники Сталина, считающие что все, что он совершил — это правильно. (Сторонники Сталина есть и среди националистов, не-коммунистов, но об этом ниже.)

Да, Сталин верил в коммунистические идеалы. Однако власть была или стала для Сталина основной самоцелью. Он воспользовался свойственными нашей стране традициями патернализма, использовал по существу буржуазные и феодальные диктаторские инструменты, противоречащие нашим идеалам, чтобы создать личную диктатуру и командно-административную систему (КАС), которая одновременно осуществляла и строительство социализма, и личную диктатуру Сталина [1].

Что касается коммунистической идеи, в которую Сталин действительно верил, хотя и иначе, чем Ленин, и которой он оправдывал все свои ошибки… [2]

Ленин служил коммунистической идее и требовал того же от других.

Сталин заставил эту идею служить себе и требовал того же от других.

Да, эта КАС действительно помогла сделать и совершить то, чем гордились и гордятся советские люди. Но одновременно она встала над народом и начала свое неизбежное буржуазное перерождение.

Преемники Сталина были воспитаны в духе сталинизма и относились к власти также, как и он. Хрущев, осудив культ личности Сталина, заменил его на культ личности руководителя КАС. Впрочем, иначе он думать не мог, также как и те, кто его сменил. И этот культ сохранился в КПСС до конца (и погубил ее), и сейчас в карикатурной форме воспроизводится в «культе» нынешнего руководителя КАС (и в еще более в карикатурной форме — в КПРФ).

И события 1991 г., контрреволюция и реставрация — это неизбежный результат эволюции КАС, созданной Сталиным. (Об этом, как известно, предупреждал в свое время Л.Д. Троцкий в книге «Преданная революция».) КАС отреклась от коммунистической идеологии и поменяла смысл своего существования — теперь она служит только для обогащения составляющих ее чиновников. Однако при этом она утратила жизнеспособность — подобные насквозь коррумпированные государственные машины к длительному существованию неспособны, поскольку они оказываются не в состоянии поддерживать государство, которым должны управлять.

Но пока эта переродившаяся и выродившаяся сталинская КАС по-прежнему управляет нами.

Ответьте, тт. сталинисты — почему после смерти Сталина лучшими из оставшихся (лучшими из худших?), боровшимися за руководство страной, оказались Хрущев и Берия?

В качестве ответа могу привести слова В. Чанцева про эволюцию руководящих кадров СССР [3].

«В.И. Ленин имел довольно сильное политическое окружение. Его авторитет и превосходство над этим окружением были неоспоримы. После смерти Ленина к власти приходит И.В. Сталин — один из окружения Ленина. Далеко не бесспорный лидер. Ленинское окружение не признает его лидером и создает ему мощную оппозицию. В результате долгой и умело построенной борьбы И.В. Сталин избавляется от интеллектуального ленинского окружения и создает свое. Менее интеллектуальное, но зато более послушное. Довольно серое политическое окружение.

Авторитет и превосходство Сталина над этим окружением абсолютно бесспорны. Он их презирает за бездарность и делает с ними все что захочет…

После смерти Сталина к власти приходит Н.С. Хрущев — один из серого политического окружения. Тоже не бесспорный лидер. Далее все по сталинскому сценарию. Хрущев, Брежнев, Горбачев и Ельцин избавлялись от предыдущего серого окружения и создавали свое, все более и более серое. Такова закономерная тенденция формирования серых руководящих кадров в условиях диктатуры.»

И Путина следует считать последним в этом ряду, после Ельцина. Позволю выразить уверенность — самым последним. И вследствие приведенной выше схемы деградации сравнивать его со Сталиным — это все равно, что сравнивать моську со слоном.

Я специально вынес из вышеприведенной цитаты слова:

«Следует оговориться, что это вовсе не касается технических руководителей и военных руководителей. Сталин их тоже менял, но с целью подобрать не послушных, а способных», потому что не согласен с ними. Подчинение требовалось ото всех, и репрессии охватили все слои — конечно, чем ниже, тем слабее.

И это объясняет, почему Хрущев победил Берию. Основная причина — Берия всеми отождествлялся с продолжением сталинской политики репрессий.

Поэтому следует признать, что кроме КАС, от сталинской эпохи нам осталась и атмосфера страха перед этой государственной машиной. После Сталина эта атмосфера трансформировалась, и подавляющее большинство людей могли не обращать на нее внимания. Но после 1991 г. у нас появилась иная форма страха, более сильная, чем в послесталинском Советском Союзе. Сейчас мы боимся остаться без работы — точнее, без средств к существованию. Особенно жители небольших городов, где очень сложно найти работу. А также те, кто набрал кредитов…

Межеумки

Я не смог найти более подходящего слова для тех, кто одновременно и поклоняется Сталину, и ненавидит его. Поклоняются, как диктатору, и ненавидят, как коммуниста.

Это так называемые «силовики», основная группировка в нынешнем руководстве Россияндии. Им очень хотелось бы иметь диктатуру для управления своим государством компрадорской буржуазии (бонопартистски-компрадорский режим). Их можно понять — они являются типичными представителями бюрократии, они вышли из сталинской КАС и продолжают мыслить ее категориями, несмотря на ее перерождение. Поэтому они мечтают править, как при Сталине, а жить, как олигархи — что абсолютно невозможно.

Если из Сталина «вычесть» коммунистические убеждения и стремление к прогрессу, и оставить только диктатуру и империю, то получится Николай I, Николай Павлович, которому народ своей волей присвоил почетное прозвище «Николай Палкин» — за страстную любовь к телесным наказаниям.

И это мы уже проходили по истории. «Россию надо подморозить, чтобы она не гнила» — утверждал в конце 19 века философ-славянофил К. Леонтьев и практически осуществляли русские цари. Чем это кончилось — общеизвестно. Впрочем, межеумки плохо знают историю.

Националисты

Националисты мечтают о восстановлении великой Российской империи и считают Советский Союз разновидностью этой империи, причем признают (или вынуждены признать) его самым великим государством в истории России. Они могут относиться к коммунистическим убеждениям Сталина положительно либо нейтрально (считая их вспомогательными или не играющим роли), или даже отрицательно (считая, что он воссоздал империю вопреки коммунистической идеологии). Нередко Сталин противопоставляется ими Ленину — они полагают, что Ленин разрушил империю, а Сталин восстановил ее.

Получается, что «силовики» и националисты внутренне близки. И те, и другие мечтают о великом тоталитарном государстве во главе с великим вождем. И националисты могут стать резервом нынешней власти, если «силовики» объявят о курсе на восстановление империи. Правда, в этом случае их ждет неизбежное разочарование, поскольку насквозь коррумпированные «силовики» восстановить империю не в состоянии.

Что общего между этими точками зрения?

Их сторонники уподобляются слепцам из басни С.Я. Маршака «Ученый спор», изучавшим на ощупь индийского слона, причем каждому попадалась только одна его часть, и составить общую картину они были не в состоянии [4]. Либералы соответствуют последнему слепцу:

А так как пятый был силен,

Он всем зажал уста.

И состоит отныне слон

Из одного хвоста!

Полагаю, что переубеждать их всех бесполезно. Возможно, некоторых (не либералов) переубедит жизнь.

Обычные люди

А обычные люди думают прежде всего о своих повседневных делах. И исторические споры их мало беспокоят.

И если исключить политически ангажированных (любого направления) и полных «пофигистов» (которым все «до лампочки»), то в сознании народа облик Сталина раздваивается. С одной стороны, это правитель, превративший нашу страну в великую державу, одержавшую великую победу в Великой Отечественной войне, причем правитель по-коммунистически справедливый, поскольку при нем не было ни богачей, ни коррупции. С другой стороны, это диктатор, чьи массовые репрессии не могут не вызывать отрицательного отношения. И это диалектика, которая ближе к реальности, чем любые однотонные схемы.

Отношение народа к Сталину, как к великому правителю, «силовики» могут попытаться повернуть в свою пользу, разыгрывая националистическую карту со сталинистским уклоном. Однако любая попытка «силовиков» сыграть в великую державу приведет к провалу из-за тотальной коррупции, а связанные с этими репрессии неизбежно дадут обратную реакцию.

Коммунисты

Сначала следует определить, кого считать коммунистами.

А.А. Пригарин разделил современное коммунистическое движение на 5 основных течений [5].

Два из них уже рассмотрены — это консерваторы (ретро-коммунисты, вульгарные сталинисты) и национал-коммунисты, (национал-меньшевики, “православные коммунисты”).

Сталинисты рассмотрены в соответствующем разделе, а национал-меньшевики — это господствующее течение в КПРФ, и их следует считать одной из разновидностей националистов, описанных выше (те, которые положительно относятся к коммунистическим убеждениям).

Кроме них также есть социал-демократы, которые, будучи оппортунистами, относятся к Сталину в сущности также, как буржуазные либералы. И еще есть левые радикалы, которые относятся к нему отрицательно, как к диктатору, полагая (совершенно справедливо), что диктатура противоречит коммунистическим идеалам.

Однако основная категория коммунистов — это, по выражению Пригарина, классические марксисты.

При этом я не вполне согласен с Пригариным в отношении национал-меньшевиков (КПРФ) и социал-демократов. И те, и другие являются разновидностями оппортунистов-соглашателей, и их следует вынести за рамки коммунистического движения.

После этого в нем остаются в основном классические марксисты. Радикалы тоже, но их немного. И следует отнести сюда и сталинистов, при всем несогласии с ними.

И у нас, коммунистов-марксистов, должно быть диалектическое отношение к Сталину (хотя и отличающееся от того, что существует в настоящее время в сознании народа).

С одной стороны, он — коммунист, много сделавший для построения социализма в нашей стране и победы над нашими врагами, с другой — диктатор (что противоречит коммунистическим идеалам) и создатель КАС (которая показала свою несовместимость с социализмом). С ним связаны как наши великие победы, так и наши тяжелые поражения. И мы обязаны знать причины наших побед и поражений и их взаимосвязь. Именно это и называется диалектика.

Но в настоящее время мы не имеем права судить Сталина. На данный момент мы — проигравшие. Потом, когда ликвидируем этот капитализм и построим социализм, пусть суд Истории скажет свое слово.

Однако мы можем и обязаны сделать выводы из истории построения первого социалистического государства в нашей стране.

Прощайте, товарищ Сталин!

Для того, чтобы построить коммунизм, во что Вы, несомненно, искренне верили, и чему Вы посвятили всю свою жизнь, мы должны устранить ошибки, допущенные нами и Вами (которые, как известно хуже преступлений).

И в первую очередь — ликвидировать командно-административную систему, созданную Вами для строительства социализма и личной диктатуры, которая, переродившись и выродившись в группу коррумпированных чиновников, продолжает (пока) управлять нашей страной.

Новая революция обязана отправить ее на свалку истории. И сделать так, чтобы ничего подобного больше никогда не было.

Только после этого мы сможем выбраться из того болота, в котором очутилась наша страна. И построить социализм и коммунизм.

«Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами.» [6]

———————————-

[1] См. также мои предшествующие статьи:

М. Яхкинд. Не зовите нас в светлое прошлое… http://forum-msk.org/material/society/7398628.html

М. Яхкинд. Тоталитаризм — прошлое, настоящее или будущее? (Анти-Калашников) http://forum-msk.org/material/society/9372626.html

[2] Здесь уместно вспомнить известную фразу: «Это хуже чем преступление, это ошибка», которую, начиная с Наполеона I, приписывали Ж. Фуше, его министру полиции, хотя были и другие точки зрения.

[3] В. Чанцев. Особенности промышленности РФ. http://forum-msk.org/material/power/9573396.html

[4] С.Я. Маршак. Ученый спор. http://www.deti-book.info/content/view/7194/214

[5] А.А. Пригарин. Об идеологических течениях в коммунистическом движении. Их совместимость. http://com-stol.ru/?p=10519

[6] Заключительные слова выступления В.М. Молотова 22.06.1941 г. Повторены в выступлении И.В. Сталина 03.07.1941 г. в форме: «все… видят, что наше дело правое, что враг будет разбит, что мы должны победить».

Михаил Яхкинд

 

Метки: , , , , , ,

Прогресс «взаймы»…


Как известно, с точки зрения марксизма, одну формацию сменяет другая, более совершенная. Совершенная в том плане, что обеспечивает более высокий уровень организации жизни людей – то, что обычно называю прогрессом. Именно поэтому каждый новый строй, в конце концов, одерживает верх, каких бы трудностей это не стоило. Если же новая формация данному условию не отвечает (разумеется, с учетом времени становления: ведь понятно, что потенциал новой формации не может быть реализован мгновенно)– то она не может рассматриваться, как новая формация вообще. Отсюда понятно, что социализм, не говоря уж о коммунизме, просто обязан иметь более высокий уровень развития, нежели капитализм. Неудивительно, что для большинства советских граждан, для которых теория Маркса была введена в ранг официальной идеологии, подобное положение должно входило в разряд незыблемых истин. А уже отсюда «автоматически» следовало, что капитализм просто обязан был проиграть соревнование с социализмом, сойти с исторической дороги и уступить место более прогрессивной системе.

Но в результате получилось совершенно обратное. Как бы не развивалась советская промышленность, капитализм все равно оказывался впереди по большинству направлений. И ладно бы, речь шла исключительно о «количественных» показателях – тут еще можно было бы решить данное противоречие, говоря о разнице в размерах экономики, доступности ресурсов и т.д. Но дело касалось и «качества» — несмотря на все старания, капитализм оказывался впереди по уровню технологий, и именно СССР приходилось покупать наиболее совершенное оборудование, а не наоборот. Данный аспект приводил к крайне неприятным выводам. Во-первых, могло оказаться, что советский социализм не является более прогрессивной формацией. А во-вторых, вполне возможно могло оказаться, что теория Маркса неправа, и никаких преимуществ «следующая формация» не имеет.

Оба варианта оказывались критичными для СССР. Если в СССР не социализм, а нечто иное («госкапитализм», «азиатский способ производства»), то отсюда следовало то, что переход к этой формации был ошибкой, и никакого преимущества советские граждане от этого перехода не получили. Если же марксизм был ошибочен, то зачем вообще какие-то переходы, не лучше ли вернуться на «столбовую дорогу цивилизации», а не «пудрить мозги» какой-то утопией. В конце-концов, оба эти варианта вели к одному – к отрицанию советского социализма. Разумеется, это был только один момент, повлиявший на формирование антисоветизма у бывших советских граждан. Но он имел отношение к появлению стойкого запрета на использование марксизма уже в постсоветских условиях – к тому, что марксистам постоянно вменяется кризис и распад Советского блока при декларировании ими обратного.

Особую остроту ситуации придавало то, что вместе с марксизмом скомпрометированным оказался и диалектический метод, как таковой, и даже сама идея материализма (так как советский человек знал, что основой марксизма является диалектический материализм). Это оказало огромное влияние на формирование постсоветского мировоззрения, которое оказалось сильно «сдвинуто» в сторону метафизики и идеализма. Постсоветский человек жадно хватал любые теории, лишь бы в них не было ничего про классы и классовую борьбу, особенно привлекали его всевозможные религиозные системы. Впрочем, годилось все, что угодно: вера в инопланетян, в генетическое превосходство отдельных личностей, в биополе, в рынок, который сам по себе приведет к процветанию, в «жидов, продавших Россию», в программы «500 дней» и «600 секунд», в гигантских крыс-мутантов, в волшебные свойства камня сердолика, в Европу, которая только ждет нас с распростертыми объятиями, в то, что Гайдар спас в 1991 году страну от голода и т.д. и т.п. Именно в этой каше – в которой было все что угодно, только бы не марксизм – и выросла антисоветская идеология – альфа и омега современного мира.

Рассматривать данное состояние тут я не буду. Про антисоветизм я не раз писал, и не раз еще буду писать. Отмечу только, что общим результатом господства этой идеологии так и не стала выработка адекватной реальности картины мира. Отбросив марксизм, и нахватав всего остального «с миру по нитке», постсоветский человек оказался неспособен к сколь-либо адекватному представлению мира. Особенно сильно касалось это будущего. Можно вспомнить все прогнозы, что делались, начиная с конца 1980 годов, причем на «разных уровнях» – всех их отличает поразительное попадание «пальцем в небо». И речь не только о всевозможных «Павлах Глоба», которые упорно предсказывают, упорно не угадывают ничего и все равно, слывут пророками. Речь идет о вполне «академических» концепциях, результат предсказаний на основании которых ничем не отличался от астрологических прогнозах.

Удивительным образом все «новые» теоретические системы оказались абсолютно неспособными на адекватное предсказание реальности: если текущее состояние они еще более-менее, то все попытки «узреть грядущее» оказались беспомощными. Все, что не предсказывалось (за исключением, может быть, совсем уж очевидных вещей), не происходило, а происходило совершенно обратное. Например, сколько было надежд на пресловутое «столкновение цивилизаций»: в 1990 годы казалось, что вот это – истина, тем более, что была Чечня, Афганистан и т.п. Но уже после «гуманитарных» бомбардировок Югославии стало понятным, что что-то тут не так: вроде противостоящий исламскому миру Запад тут выступил на стороне своих «врагов-мусульман». Еще более укрепили это сомнение действия Запада в Ираке, когда оказывалось, что они идут только к одному – к увеличению прибыли американских монополий. И совершенно «добила» концепцию «Арабская весна» — после нее о «столкновении цивилизаций» вспоминать стало просто неприлично (хотя для нас самым серьезным доказательством ошибочности представлений 1990 годов выступает украинский кризис).

То же самое можно сказать и про любые проявления либеральных идей, вершиной которых стала работа Фукуямы «Конец истории». На самом деле, уже в конце 1990 годов стало понятно, что вершина мирового развития не достигнута, и мир еще ждет значительные социальные перемены. Вместо победного шествия «лучшей из систем» — т.е. либеральной демократии, мы увидели кризис, охвативший мир, в результате которого многие вполне модернистские режимы сменились на явных фундаменталистов, а в остальных странах, включая США, пошел процесс сворачивания значительного числа прав и свобод граждан. После «Патриотического акта» говорить о торжестве либеральной демократии – значит весьма и весьма лукавить.

* * *

Забавно то, что провал в предсказаниях произошел не только с социально-политическими концепциями. Не меньший «фейл» ожидал нас и с научно-техническими предсказаниями. Привыкшие мерить все представлениями о «семимильном развитии науки», люди ожидали «к 2000 году» если не возведения городов на Марсе, то, по крайней мере, массовое развитие электромобилей, сверхзвуковой авиации и искусственного интеллекта. Если бы им сказать, что они во втором десятилетии XXI века будут летать на Боинге-747, ездить на машинах с поршневыми двигателями и общаться с компьютером не голосом, а так же, как и раньше, нажимая на кнопки, — то они бы не поверили. И даже такие, казавшиеся еще недавно столь близкими области, как виртуальная реальность и нанотехнологии, так и не осуществились (причем, если ВР хоть реально существует «в железе», просто не находя массового применения, то для нанотехнологий нет даже реально действующих образцов).

Что же касается более фундаментальных вещей, вроде энергетики или промышленного оборудования, то тут ситуация оказывается еще более неприглядной. Если для «бытовых явлений», вроде компьютеров или автомобилей мы можем увидеть крушение надежд конца XX века, то в этой сфере можно говорить о прекращении более ранних трендов. Еще в 1970-1980 годы можно было вести речь о все нарастающей тенденции автоматизации производства, вершиной чего рассматривались роботы и роботизированные линии. Результатом этого должно было стать полностью автоматическое производство где-то к началу нового тысячелетия. Замечу, что речь шла не о писателях-фантастах или даже авторах популярных журналов. Комплексная автоматизация мыслилась самыми что ни на есть прагматичными представителями бизнеса, которые составляли бизнес-планы на будущее, старательно высчитывая, во что обойдется им замена старого оборудования на новое. Всевозможные выставки и конференции демонстрировали образцы будущего оборудования, которое к концу века должно было стать основанием для будущего кибернетического мира. И, в отличие от «последующих» нанотехнологий, все это было давно воплощено «в железе», рассчитано и запатентовано.

То есть, в это время мало у кого вызывала сомнения следующая «промышленная революция», которая должна была стать тем, чем стала предыдущая – полностью сменить тип производства. Причем мало кто сомневался в том, что именно развитые капиталистические страны станут локомотивом этого процесса — СССР в то время уже воспринимался, как отстающая сторона, которая закупает передовое оборудование. Интересно, что самой передовой рассматривалась Япония – которая уже к началу 1980 годов имела неплохо развитую робототехнику, а за ней уже шли США и ФРГ. Именно Япония виделась в то время, как будущий промышленный, а следовательно, и цивилизационный лидер. Идея «постиндустриального мира» в этот период означала несколько иное, нежели сейчас, и мысль о переходе к новому способу производства через разрушение промышленности и эскалации сектора услуг еще выглядела полным бредом, напротив, под постиндустриализмом в это время подразумевалось увеличение роли науки и инженерии, как способа повышения эффективности производства, при сохранении промышленного базиса цивилизации.

В общем, весь «цивилизованный мир» был готов к «большому скачку», и даже рассчитывал на него в своих бизнес-планах. Но этому не суждено было сбыться. Вместо роботизированных производственных комплексов к концу века основным типом производства стали огромные сараи, где десятки миллионов китайцев, индусов, индонезийцев и т.д., вручную, с помощи примитивных инструментов, собирают всю производимую продукцию (на которую затем наклеивается ярлык известных брендов). Промышленные роботы, несмотря на все громкие заявления, еще остаются экзотикой, а Япония с конца 1980 годов существует в условиях перманентного кризиса. Вместо автоматических заводов основным источником прибыли стали банковские спекуляции, а постиндустриализм понимается, как полный отказ от промышленности и замена реального потребления «виртуальным». Стагнация в сфере производства оказалась гораздо серьезнее стагнации в сфере потребления.

Удивительное дело, но основные причины, приведшие к этому процессу, ведут свое происхождение как раз из конца 1970 –начала 1960 годов. В то самое время, когда ученые, инженеры и бизнесмены планировали развёртывание автоматического производства, а научно-популярные журналы живописали роботизированное будущее человечества, в мире происходили иные процессы. Придя в себя после поражений 1950-1960 годов, крупная буржуазия вела планомерное наступление на права трудящихся. В то время, когда интеллектуалы спорили, как же будет происходить повышение роли науки и вообще, что стоит за пресловутой «Третьей волной», в мире шло наступление пресловутой «рейганомики». В США киноактер Рональд Рейган проводил ультраконсервативную политику, перестраивая страну в интересах богатейших корпораций. В Британии подобным, только в еще более жесткой форме, занималась Тэтчер. Впрочем, это был мировой тренд – прежний рост перераспределения благ от «богатых к бедным», характерный дл послевоенного мира, сменился обратным процессом. В результате этого реальная заработная плата рабочих впервые за несколько десятилетий стала снижаться. А доходы капиталистов, напротив, пошли вверх.

Именно этот, мало замечаемый интеллектуалами того времени, процесс, и стал тем основанием, которое столь резко изменило будущее человечества. Ведь единственным, по сути, приемлемым для бизнеса аргументом в пользу автоматизации была высокая цена рабочей силы. Вернее, даже не столько сама цена, но ее уверенное повышение, продолжающееся еще с 1920 годов, пусть и с «поправкой» на падение в году Великой Депрессии и Второй Мировой войны, но все равно, выглядевшее объективным трендом. Практически весь век реальные доходы населения росли, а вместе с ними рос и рынок, охватывая все новые области и увеличивая, в свою очередь, прибыльность экономики. Бизнес получал возможность новых инвестиций, а значит, и больших вложений в производство. По крайней мере, так это объяснялось в то время, когда политики радостно демонстрировали миру преимущество «государства всеобщего благоденствия». Кейсианство выступало базисной идеей, которая смогла – по мнению большинства – вытащить капитализм из «неизбежного», казалось бы кризиса, и привести его к технологической победе над Советским Союзом. Правда, у этого послевоенного благосостояния был еще один, не столь явно рекламируемый источник – это огромный процент госзаказа, прежде всего оборонного, связанного так же с борьбой против «коммунистического блока». Этот госзаказ составлял значительную долю высокотехнологичного – а следовательно, и требующего квалифицированной и высокооплачиваемой рабочей силы – производства.

О роли госзаказа будет сказоно ниже. Но, на чем бы это не основывалось, реальная зарплата до определенного времени возрастала. А вместе с ней возрастал и уровень технологичности производства. Казалось, что все предсказания «бородачей» о неизбежности капиталистического кризиса оказались неверными. Ведь они обещали «в самом конце» полное обнищание рабочих в связи с эскалацией капиталистической конкуренции – а происходило нечто совершенно противоположное. Вместо толп пролетариев, которым «нечего терять, кроме своих цепей», основной частью работников развитых стран становились массы обеспеченных и уверенных в завтрашнем дне людей, имеющих высокую вероятность того, что их дети окажутся в более высоком социальном слое, нежели они сами. Какие уж тут «могильщики капитализма»! Напротив, эти граждане были искренними сторонниками существующей системы, и разумеется, никак не собирались участвовать в классовой борьбе с ней. Никакие доводы коммунистов на них не действовали – они были сыты, одеты, имели жилье и автомобиль, и единственное, чего хотели – так это то, чтобы к ним не «лезли со своей политикой». Неудивительно, что в этом смысле все ставки советских пропагандистов «на марксизм» оказались неверными – никакого действия на западных обывателей советская пропаганда не оказывала (в отличие от обратной). В общем, где-то с 1970 годов всем стало окончательно ясно, что никакой предсказательной силой марксизм не обладает, и следовательно, ожидать «победы всемирной революции» нет смысла. Ни для кого.

се это казалось само собой разумеющимся. Капитализм смог измениться. Маркс не прав. Революции не будет – будут роботы. Удивительным образом практически никто не задумался: а почему все же так произошло. Почему капиталист стал повышать долю выплачиваемой рабочим прибавочной стоимости? Ведь основное преимущество теории Маркса в том, что она потрясающе логична: капиталист вынужден конкурировать с другими капиталистами, и при этом обязан снижать накладные расходы. Если он это не сделает – то это сделают конкуренты, которые и выбросят его с рынка. Но раз этого не происходит – значит, существует фактор, который не учитывался Марксом (и, скорее всего это значит, что во времена Маркса этого фактора не было).

* * *

На самом деле этот «X-фактор» лежит на поверхности. Как известно, единственным ограничением «снизу» для платы рабочего является стоимость воспроизводства рабочей силы. Т.е., рабочему должно хватать денег и для того, чтобы прокормить себя, и для того, чтобы прокормить семью. Но эта сумма весьма невелика – рабочие вполне успешно «размножались» в адских условиях викторианской эпохи. Но на рынке рабочей силы, как и на любом рынке, цена может намного отличаться от реальной «себестоимости» как одну, так и в другую сторону. Цена рабочей силы ниже «порога воспроизводства» — это особый случай, самым известным примером тут является постсоветский мир (особенно 1990 годы, когда вообще могли работать бесплатно). Но нас интересует обратный процесс – когда цена рабочей силы превышает этот уровень. На самом деле, и такой вариант не исключен – как и на любом рынке, тут возможен «сговор» продавцов и давление их на покупателя. Именно этим процессом и является т.н. «рабочая борьба». Выступая единым фронтом, рабочие вполне способны заставить хозяев в той или иной форме увеличить им зарплату.

Но тут есть один нюанс. Как и для иных форм рынка, уровень давления не беспределен. После определенного уровня для капиталиста гораздо «дешевле» становится уничтожение рабочей борьбы, нежели удовлетворение требований рабочих. Именно отсюда к концу XIX века происходит формирование во всех странах мощной репрессивной полицейской машины. И именно отсюда проистекает идея эскалации рабочей борьбы, которая, в итоге, и должна привести к революции: когда вместо дубинок охраны против рабочих выставляются пулеметы, для них уже не остается выбора – или они сносят государство диктатуры буржуазии, или последняя загоняет их «обратно в стойло», лишая всех прочих завоеваний. Или, разумеется, пуля в лоб…

Получалось, что революция неизбежна. Но был один нюанс. В «идеальной» марксисткой модели для буржуазии нет никакого «внешнего тормоза», кроме самих рабочих. В реальности же получилось по другому: случившаяся Революция в России показала всему миру, что с народом шутки плохи. К сожалению, почти везде буржуазия сумела подавить выступления пролетариата, но опасность оставалась, и весьма серьезная. Кроме того, несмотря на все заявления советского руководства о своем миролюбии и желании встроиться в мировую систему, капиталисты все равно держали в памяти мысль о возможности «экспорта революции». Дело в том, что, несмотря на ничтожную вероятность, эта возможность была настолько ужасна для буржуазии, что они не могли ее оставить почти что до самого конца СССР. Получается, что сам факт русской Революции был настолько мощным фактором, что одним своим существованием резко сместил существующую политику влево. Но переломить отношение к частной собственности, как к базису существующей системы, этот фактор не мог, и послевоенная (после Первой Мировой войны) Европа явила собой торжество социал-демократии (как паллиатива между рабочими и капиталом). Закончилось, правда, все это не очень хорошо – капиталистическая основа все же продолжала подчиняться экономическим законам рынка, и эта «первая версия» государства всеобщего благоденствия рухнула вместе с биржевыми индексами в 1932 году.

Выйти из этого «суперкризиса» капиталистический мир смог только после Второй Мировой войны. Но и в этом случае так же стоит вести речь об определяющей роли Советского Союза. Если исключить этот фактор, то становится очевидным, что победа над Третьем Рейхом была невозможна. Конечно, предположить, что Гитлер смог бы высадиться в США так же нельзя, но получение нацистского контроля над Европой представляется в этом случае вполне вероятным. Впрочем, историческая динамика мира в период Второй Мировой – это отдельная большая тема, и тут нет смысла ее разбирать. Достаточно учесть только то, что победа СССР в войне резко увеличила силу международного левого движения вообще, и рабочих в частности. После Второй Мировой применение репрессивных средств к рабочим, да и вообще, к населению – по крайней мере, на территории «развитых стран» стало затруднительно. Опасность того, что подавление народных выступлений закончится советскими танками на улицах городов, еще более усилилась – тем более, что танки-то реально было. В результате повторился предвоенный взлет социал-демократов, только с учетом того, что буржуазия больше (пока) не видела спасения в «противоположном выборе» — во власти ультраправых, которые только что позорно проиграли все, что имели.

Этот момент стал ключевым в развитии мира после Второй Мировой. СССР воздействовал на окружающее его пространство, как мощнейший фактор (абсолютно вне того, что реально представлял существующий в нем режим). Можно сколько угодно говорить о несоциалистической (и тем более, о некоммунистической) его природе – но «извне» Советский Союз выглядел «бастионом коммунизма». Гипотетическая «советская угроза» придавала любому выступлению рабочих на порядки больший вес, нежели оно имело бы при иных условиях. Именно СССР сделал ситуацию абсолютно «немарксистской»: вместо того, чтобы стремиться к обнищанию рабочих, капитализм повел линию на повышение их благосостояния. «Немарксистскость» мира с участием СССР проявлялась и в других качествах. Например, огромная гонка вооружений, которая, во многом, выступила локомотивом внедрения новых технологий, связывалась с противостоянием «Свободного мира» и «Социалистического лагеря». Гонка вооружений – вещь в истории обыденная, она существовала еще в древние времена. Равным образом, не является уникальной и «экономическое противостояние двух систем» — т.е. «Холодная война». На деле с определенного момента государства часто вступали в подобное состояние – что стоит знаменитая «дредноутная гонка» между Германия и Великобританией перед Первой Мировой войной.

Но противостояние СССР и Запада имело важное отличие от всего, что было ранее: основание его, вместо извечной борьбы за те или иные ресурсы составляли идеологические различия, вернее, тот самый страх Запада перед угрозой «наступления коммунизма». СССР же, в общем-то, вообще никаких интересов, за исключением обороны, в этом противостоянии не видел. Данная ситуация, когда обе стороны не имеют желания начинать войну, а единственной причиной противостояния является страх перед противостоящей стороной, однозначно отличается от борьбы за колонии или мировые рынки. В результате мир получил удивительную ситуацию: шла гонка вооружений, наращивалось количество оружия – и при этом, применять его никто не собирался. Разумеется, это не отменяло возможности эскалации – но даже в случае «Карибского кризиса» конфликт был мирно улажен обеими сторонами.

Впрочем, разбирать особенности послевоенного противостояния надо тоже отдельно. Пока же отмечу, что данная гонка вооружений, помимо всего прочего, привела к формированию стабильного рынка высокотехнологичной продукции. В совокупности с указанным выше экономическим противостоянием «двух систем», это вело к дальнейшему росту производства наиболее современной продукции, причем из военной сферы данный прогресс «перетекал» в гражданские. Продукция «двойного назначения» охватывала целые отрасли – начиная с авиации и заканчивая компьютерами и компьютерными сетями. Наконец, не стоит забывать о космосе и космической технике – этом «русском прорыве», который сделал реальными «экономически невозможные» технологии. Необходимость хоть как-то парировать «советское космическое превосходство» привело к формированию в развитых странах целой космической отрасли. А это – опять-таки очень мощный фактор изменения мира. Выпуск большого числа ученых и технических специалистов произвели изменение отношения к инновациям: из фактора, в общем-то, случайного для бизнеса, они (на время) превратились в основной инструмент конкурентной борьбы. В общем, к 1960 годам утвердилось мнение, что выигрывает всегда та фирма, которая обладает как можно более современными технологиями.

* * *

В общем, получается, что СССР «менял мир» в двух плоскостях: в социальной – через увеличение прав трудящихся и увеличение их реальной заработной платы; и в технической – через увеличение числа высокотехнологичных производств, которые сделались «драйверами» мировой экономики. Именно тут лежит корень той самой «марксистской» проблемы: почему капитализм, вместо того, чтобы, как ему положено, «загнивать», напротив, успешно развивался. Дело в том, что с появлением СССР мир перестал быть чисто капиталистическим, а с занятием СССР места супердержавы – мир перестал вообще подчиняться законам капиталистического общества. СССР двигался к коммунизму, и мир вместе с ним двигался туда же. Бизнесмены, которые увеличивали степень автоматизации производства, вместо того, чтобы увеличивать степень эксплуатации рабочих, действовали вопреки своей капиталистической природе, поступая так, как требовало социалистическое производство. Можно сказать, что «мировая революция» все же произошла: правда, вместо того, чтобы происходить «классическим методом», через восстание в каждой стране, она действовала опосредовано, через «теневое влияние» СССР на окружающий мир. Но, по большому счету, началась эта революция так же, как и обещали «классики», так что претензий к ним быть не может. Если бы это развитие закончилось удачей – т.е. социализм бы сохранился и СССР перешел бы к коммунистическому развитию, то в исторической перспективе дело выглядело бы именно так – как победа Мировой Революции, которая началась в России.

Но Революция проиграла. СССР не сумел выйти на коммунистический путь развития, выбрав вначале сытое болото «застоя», а затем и попав в «воронку», ведущую по направлению к его концу (впрочем, эти два состояния взаимосвязаны). Я уже неоднократно обращался к причинам распада СССР, но тут речь идет не об этом. Речь идет о том, что необычайный взлет человечества в научно техническом плане, наступивший в период после Второй Мировой войны определялся не «внутренними причинами» развитого капиталистического общества, а давлением общества гораздо более совершенного, нежели оно. Причем, речь тут идет даже не столько о конкретном советском обществе, со всеми его «косяками» и «тараканами» (вроде номенклатуры и «репрессий»), сколько об образе этого общества в мировом общественном сознании. А отображалось оно, как не удивительно, не бедным и слаборазвитым (как хотели бы видеть его капиталисты, и как показывало его их пропаганда), а динамичным и высокоорганизованным, ведущим передовые научные исследования и создающим сложнейшие приборы. По сути, речь стоит вести о коммунистическом обществе вообще, образ которого воздействовал на мир через реальный СССР.

Вот этот, формально несуществующий коммунизм и заставлял весь «развитой мир» запускать космические корабли, строить «кирпичные университеты», и внедрять передовые системы управления. Прогресс, шедший в это время, был прогрессом, «запрещенным» для капитализма (да и для советского номенклатурного социализма, по сути, тоже), но он был необходимым для мира, который перешел к новому, более совершенному обществу. Я не хочу тут использовать модное когда-то словосочетание «квантовая история» или еще что-то подобное, тем более, что никакими квантами тут «не пахнет», речь идет о работе совершенно иных механизмов. Но некий аналог с «туннельном эффектом» увидеть можно. Правда, в отличие от физики, в истории никакое действие нельзя считать окончательно свершившимся. «Прыжок в будущее» не был довершен, СССР рухнул – и вместе с ним рухнул в пропасть и прогресс. Капитализм остался один на один с исторической реальностью, и произошло то, что и должно было произойти: человечество стало возвращаться к тому уровню развития, который и допускает существующий базис. Никаких автоматических заводов, разумеется, не было построено – и не может быть построено. Роботы оказались слишком дорогими и слишком хрупкими – по сравнению с китайцами, индусами, бангладешцами и т.д. В космос продолжают летать ракеты, разработанные в «то самое», золотое время. В воздух поднимаются пассажирские самолеты, отличающиеся от своих аналогов 30-40 давности тем, что имеют двух, а не трех членов экипажа. А еще весь мир вступает в постоянные войны из-за нефти, которая, как и 50 лет назад остается «кровью экономики».

В общем, вместо столь ожидаемого будущего наступила не столь ожидаемая, но зато вполне «классическая» стагнация. Капитализм действительно обречен «загнивать», перепрыгнуть через несоответствие «производительных сил производственным отношениям» и наоборот, он не может. Означает ли это конец развития? Разумеется, нет. Революция, как известно, процесс не одномоментный, переход от одной формации к другой может занимать очень долгое время. От первого опыта с капиталистическими отношениями в городах Италии XIV-XV веков до окончательного установления господства капитализма в веке XIX прошло более 400 лет. Теперь, скорее всего, дело пройдет гораздо быстрее. Главное — не стоит надеяться, что удастся остановить прогресс, даже в случае серьезного отката назад путь вперед неизбежен. Но как он пройдет – отдельная большая тема…

Источник статьи

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , ,

Тени грядущего…


Как известно, будущее не существует. Оно принципиально никак и ничем не может проявлять себя в настоящем, напротив, все последующие события проистекают из предыдущих, но не наоборот. Так обстоит дело в классической физике (с учетом термодинамической стрелы Времени), так, с определенными оговорками, и в физике релятивистской. Разумеется, попытки как-то побороть эту ситуацию, перепрыгнуть за установленный природой барьер и увидеть то, что будет, продолжаются с далекой древности по сей день. Только место вошедших в транс шаманов и оракулов заняли особые физические теории, с помощью тех или иных математических построений пытающиеся получить возможность ясновиденья. Но результат остается прежним – будущее так же недостижимо, как и сотни лет назад…

Но в то же время, когда «прямое» ясновиденье остается невозможным, даже после замены ядовитых грибов на синхрфазотроны и интерферометры, человеческий разум, тем не менее, обладает серьезными возможностями для предсказаний. Как не странно, но именно то, что эти возможности постоянно используются в реальной жизни, скрывает их от обыденного мышления. Человек предсказывает будущее ежедневно, ежеминутно. Каждый раз, глядя на стоящую над городом тучу и беря с собой зонтик, он занимается именно этим – предсказанием: дождя еще нет, а человек уже его предвидит. И таких случаев – миллионы: человек предсказывает наступление лета зимой и зимы летом, предсказывает получение зарплаты при поступлении на работу и наличие хлеба при заходе в магазин. Да, этот метод имеет не 100% эффективность: зарплату могут не дать, а хлеба в магазин не завести – но все равно, он намного эффективнее всевозможных случаев «классического» ясновиденья.

В общем, надо сразу сказать: предсказание будущего является основным свойством человеческого разума. Вместо того, чтобы «прямо увидеть», что там, за границами «мировых линий», человеческий разум выделяет некие общие закономерности, на основании которых можно судить о том, что может быть в будущем. Конечно, в отличие от «настоящего» ясновиденья этот метод неприменим к «чисто случайным» событиям – например, выиграть в лотерею так не удасться (сколько бы методов для подобного не предлагалось). Но, во первых, большинство реальных событий не являются чисто случайными (а с точки зрения классической механики «чистых случайностей» нет вообще), а во вторых, «регулярность» можно организовать. Например, нахождение тех или иных съедобных растений – это, в принципе, стохастический процесс, а вот специальное их выращивание – достаточно регулярный.

Впрочем, отношение человеческого разума и будущего – это тема отдельного разговора. Пока же хочу всего лишь заметить: несмотря на то, что будущее принципиально невидимо, оно существует в настоящем, в виде своих локусов, которым еще предстоит реализоваться. Эти локусы, как своеобразные «тени грядущего», вполне могут быть замечены и прочитаны человеком. Разумеется, в отличие от «традиционного» ясновиденья, которое способно предсказать (увидеть) потенциально любое событие, чтение локусов будущего очень сильно зависит от того, насколько человек знает о происходящих процессах. Ведь если не знать, что зерно, посаженное в вспаханную землю, даст росток, которые затем разовьется в колос, то невозможно предсказать будущий урожай. Поэтому для людей, не знающих, что происходит вслед за опусканием зерна во влажную землю, будет просто непонятно, как можно вообще ожидать чего-то, кроме очевидной потери полезного продукта.

Это самое верно и в отношении огромного числа событий более глобального плана. Мало просто увидеть тени будущего в настоящем, важно понимать, что мы видим именно локусы, а не случайные события. Особенно при рассмотрении социальных процессов – ведь как раз тут распространено мнение о полной хаотичности и случайности идущих изменений. Обыденный разум видит только отдельных людей, движимых личными интересами – и считает, что эти интересы единственное, что существует в мире. «Традиционный» историк видит деяния монархов и министров, движение войск и высказывания поэтов, считая, что войны и революции происходят по прихоти тех или иных лиц. И следовательно – они, в принципе непредсказуемы. Значит, никакого знания будущего нет (если только какой-нибудь Нострадамус реально не «пронзит взглядом» ткань времени).

* * *

К счастью, уже более полутора столетий человечество обладает теорией, которая способна преодолеть данный барьер. Речь идет о диалектическом материализме – учении, рассматривающем мир, как сложное взаимодействие всевозможных систем. Сформулированный Карлом Марксом и Фридрихом Энгельсом (в качестве марксизма), для человечества диалектический материализм оказался подобен обретению зрения для слепого. Разумеется, и тогда, и сейчас это учение было очень смелым, слишком сильно отличающимся от обыденного восприятия –и поэтому, не особенно активно принимаемым в обществе. До сих пор диалектический материализм большинство воспринимает, как довольно искусственное учение, может быть и интересное, но малопригодное в реальности. Но на самом деле, это не так – я тут не буду приводить, например, известное высказывание Энгельса, предсказавшего Первую Мировую войну более чем за двадцать лет до ее начала, причем предсказавшего не только начало войны, но и ее тяжесть и продолжительность (при том, что генштабы всех стран вплоть до 1914 года ориентировались на быстрое завершение войны, практически за одно сражение). А равным образом, и ее результат: «крах старых государств и их рутинной государственной мудрости, — крах такой, что короны дюжинами валяются по мостовым и не находится никого, чтобы поднимать эти короны».

Но последующее после этого события – победа социалистической Революции в России в 1917 году и последующее после этого переформатирование мира оказалось слишком сильным, выводящим его за рамки применимости «классического марксизма». Именно отсюда берет начало современного скептического отношения к этому учению, которое, якобы, не соответствует реальности. Вот не произошло в мире всемирной пролетарской революции, и все тут (хотя, социалистические страны существовали, и достаточно многочисленные). Да и сама Великая Октябрьская Социалистическая Революция так же закончилась поражением – через 70 лет капитализм был реставрирован (и не суть, что например, во Франции после казни Людовика №16 на троне через некоторое время оказался Людовик №18. Правда, ненадолго).

Разбирать причины столь странного отношения к марксистской теории, которое просто отбрасывает вопрос о рамках ее применимости, надо отдельно. Но, в общем, дело не только – а вернее, не столько – в конкретных несоответствиях реальности предсказаниям марксистов. Дело в том, что согласно этой теории грядущее предстает очень уж странным, с точки зрения «среднего» современного человека. «Захват власти» пролетариями, построение государства диктатуры пролетариата – все это не очень нравится представителю «образованных классов», которые привыкли представлять мир в рамках своего превосходства над всеми остальными. И пусть впереди человечество ожидает прекрасное время коммунизма, отмирание государства и прочий «мир во всем мире» – отказаться ради этого от социального первородства не так-то просто: ведь придется признать равенство не с «добрым коммунаром» (который еще должен появиться), а с обычным, сегодняшним рабочим, не всегда приятным и доброжелательно настроенным.

Поэтому с самого начала данная теория вызывала отторжение у огромного числа образованных людей – как раз того слоя, что и должен «вводить» любые учения в жизнь. А для «необразованных» ситуация еще хуже – они, быть может, и рады бы были принять эту теорию, но беда в том, что жизнь их определяется исключительно обыденным опытом, пресловутым здравым смыслом. А марксизм тем и важен, что основан на диалектическом материализма – принципе, который абсолютно здравым смыслом не воспринимается.

Но, как сказано выше, рассматривать неприязнь к марксизму надо отдельно. Пока же можно отметить просто, что большинство упорно отбрасывает эту теорию, отбрасывает все ее идеи, включая основную: важность классовых противоречий и то, что именно они лежат в основании всех общественных изменений. Но, так как знать будущее хочется всем, то люди с жадностью хватаются за любую альтернативную идею, лишь только бы она не касалась классового борьбы: движущей силой истории признается культура, религия, наука и т.д., вплоть до деятельности всевозможных тайных обществ и неких высших существ. Люди ищут знаки будущего в распространении различных эзотерических учений, в изобретениях разного рода гаджетов, в странных деяниях всевозможных правительств (вроде введения уроков ОПК в школе) и т.д. Но, удивительным образом, все эти знаки оказываются бессмысленными: если брать последние два-три десятилетия, то уже сложно посчитать, сколько предсказаний и великих бед, и великих побед оказалось выброшено в утиль. Можно сказать, что абсолютно все теории и мысли последних десятилетий века минувшего и первых – нынешнего, начиная с фукуямовского «Конца Истории» и тоффлеровской «Третьей волны», через идеи трансгуманизма и технологического оптимизма и заканчивая теорией мирового заговора, оказались лишены возможности предсказания чего-либо.

Но не будем заострять не этом внимание. Человек конца прошлого-начала нынешнего века упорно не хотел и не хочет знать то, что ему неприятно. Однако если марксизм, а вернее, диалектический материализм все же прав – а у меня нет сомнений в этом – то следовательно, мы должны искать проявления будущего именно в тех границах, которые он показывает. Например, не предсказывать абсолютно нелепую Третью Мировую войну из-за Украины, страны периферийной, нищей и мало кому интересной (впрочем, периферийная же Россия, как инициатор мировой войны выглядит не менее дико), а искать реальные противоречия между серьезными мировыми субъектами. Или, вместо того, чтобы видеть в введении «основ православной культуры» исток будущей Православной Империи, а в присоединении Крыма – «возврат в СССР», стоит выйти за рамки акцентированных СМИ событий и попытаться увидеть то, что реально может рассказать о будущем. В частности, не следует забывать о том, что основанием истории выступают классовые противоречия, и именно на них стоит обратить внимание…

* * *

В качестве примера искомых «знаков грядущего» хочу указать на одно локальное явление, которому, обыкновенно, не предается никакого значения. В связи с известными украинскими событиями произошло внедрение в массовое сознание нового «мема» — «Ватник». Удивительным образом этот мем захватил подавляющее число интернет-ресурсов, став одним из базовых маркеров украинского конфликта. Причем маркером вполне конкретной стороны – националистической (якобы) киевской власти и ее сторонников. Удивительным является то, что этот мем не является «национальным» украинским обозначением, еще недавно он даже не входил в типовой лексикон «свидомых», которые использовали «исторические» названия: москаль и кацап («Кто не скачет, тот москаль!»). Но «ватник» постепенно, но уверенно вытесняет из повседневного лексикона эти «исторические» прозвания врагов.

Мем «ватник» впервые был введен российскими «нацдемами» несколько лет назад для обозначения своих противников. Ранее они использовали понятия «совки», «ордынцы» и «имперцы», но с появлением «ватника» именно это слово стало самым популрным. Значит, именно этот образ оказался наиболее точно выражающим суть противника российских национальных демократов. «Совки» слишком связаны с СССР – а в настоящей реальности советского становится все меньше. Да и называть «совком» человека, родившегося после распада страны – крайне странно. Что же касается «ордынцов» и «имперцов», не говоря уж о «путинистах», то очевидно, что эти понятия не слишком хорошо характеризовали тех, кого нацдемы полагали главными своими врагами. Империя, разумеется, есть враг, но только империей враги нацдемов не исчерпываются, не говоря уж о Путине.

Впоследствии данный мем был подхвачен российскими либералами. «Ватник» оказался настолько удобным и точным определением врага и для них, поэтому либералы с радостью подхватили это слово и понесли по своим сайтам и блогам, далеко за пределы традиционной «нацдемовской тусовки». Удивительно, но то же можно сказать и об «украинских националистах» или «свидомых». Постепенный переход от «москалей» и «кацапов» к «ватникам» говорит о том, что для этих «националистов» именно те качества, что отражает этот мем, и являются основными признаками врага.

Основной особенностью понятия стала его довольно сильная социальная составляющая, выходящая за рамки чисто национального разделения. В головах сторонников Майдана сложился образ жителя Донбасса, как, с одной стороны, безвольного раба, выполняющего все приказания хозяев (Януковича, Ахметова и т.д.), вкалывающего за копейки на шахтах и заводах, а с другой стороны, наглого «гопника», человека с низкой культурой, люмпена, не способного приобщаться к истинным европейским ценностям и предпочитающего «сидеть на шее» у государства (миф о полной дотационности Донбасса). И не важно, что к реальному Донбассу этот образ может не иметь никакого отношения — образ врага был создан, и дальнейшая война пошла именно с этим образом. Так же не важна и очевидная противоречивость самой этой картины (с одной стороны – безропотно работает, с другой – сидит на шее). Она противоречива только в «классическом восприятии», с точки зрения «утилизаторского общества», сложившегося на территории бывшего СССР, она вполне логична

Именно в ситуации, когда важно не производство, а распределение уже созданного, важны те качества, которыми гипотетические «жители Донбасса» не обладают: умение быстро прореагировать на событие («качество реакции» тут не важно, пока «кусок» доступен надо его хватать, а затем думать, что делать дальше), умение быстро ориентироваться на текущие тренды (чтобы оказаться там, где можно «ухватить»). На самом деле, с точки зрения «утилизатора» и унылый работяга, тянущий свою лямку на заводе, и «гопник» из подворотни, «отжимающий» мобилы – одного поля ягоды. В конце-концов, тот же «гопник», отсидев, станет «работягой» (если не помрет), но никогда не сможет занять место «распределителя» утилизируемых благ (особенно в условиях, когда эта утилизация связана с отношением т.н. «развитых стран» — США и ЕС, которые и выступают основными гарантами «утилизаторов»).

Именно с этим и оказалась связано разделение, произошедшее после Майдана. Он разделил тех, кто желал бы утилизовать «советское наследство», превратив его в свои ценности (продать, обменять на европейское гражданство, на вхождение в «клуб цивилизованных наций» и т.д.), и тех, кто желал бы продолжать использовать его для своей жизни. Это и есть базовое противоречие этого конфликта, как и большинства постсоветких конфликтов. Одни, например, хотят продать завод на лом, на вырученные деньги организовать «европейский бизнес» , а другие хотят работать на этом заводе, получать зарплату — последние и будут «ватники».

То есть, под видом, якобы, национального, скрывается социальная стратификация. Вместо «донбасской нации» или даже «русской нации», которая противостоит «нации украинской», как это заявляется официально, выступает совершенно иное деление: деление на разные места «утилизаторской пирамиды» — на тех «счастливчиков», которые оказались способными на «утилизацию», и на тех, кто к ней оказался непригоден, не вошел в состав «утилизаторов». Или хотя бы кажется, что неспособен, потому, что именно в промышленных регионах зачастую оказывается проще «делать деньги», нежели в «европейских столицах», и уровень жизни там может быть достаточно высокий. Но при этом восприятие остается прежним – «промышленник», привязанный к производству в стране, где основные ценности сформированы в период господства «утилизаторов» остается человеком «второго сорта», даже если он получает большую зарплату.

Что же тут интересно. А вот что: место в «пирамиде утилизации» аналогично, по сути, месту в системе разделения труда. Это, по сути, есть его особая, специфичная форма, характерная для постсоветского пространства (в отличие от «традиционного капитализма»). Но суть ее остается той же: разделение на тех, кто получает все от жизни легко, и тот, за счет кого осуществляется эта «легкость». Забавно, кстати, «зацикливание» наших «либералов» на потреблении – например, в связи с «санкциями» они постоянно выпячивают именно эту сторону данного явления (падение уровня потребления) в ущерб производству, которое просто выпадает из рассматриваемой реальности. Человек в данной системе ценностей выступает только потребителем, его «ипостась», как производителя (в которой он зарабатывает себе деньги на потребление) никого не волнует, она просто не существует в «либеральном» понятийном аппарате. Впрочем, это уже отдельная тема.

Пока же можно сказать, что налицо формирование особой, «квазиклассовой» системы миропонимания. «Квази» — потому, что чисто классовая система в позднесоветское/постсоветское время считается «запрещенной», она связана с изначально плохим (с точки зрения антисоветизма) марксизмом, и следовательно, является неверной. В течении всего времени господства антисоветской идеологии ее носители старательно обходили классовые проблемы, заменяя их другими, например, «морально-этическими» или даже биологическими: люди непригодны к свободе, они «генетические совки» и т.д. Но вот теперь, с идентификацией противников, как «ватников», происходит связь их с определенным местом в системе разделения труда. Это еще не признание пролетариата, как враждебного для буржуазии класса – нет, пока что еще идут рассуждения об общих (национальных) интересах и т.п. вещах. Но выделение «ватников» в отдельную категорию уже означает, что какая-то часть граждан уже открыто выводится за рамки «общего блага» и открыто заявляется, что именно за их счет и будет строиться будущее процветание. Причем, довольно четко выделяются базовые признаки этой категории: принадлежность к производству и низкий уровень потребления.

Это еще не пролетарии — многие пытаются балансировать на культурной составляющей, на особости психологии «ватников», но при этом падение к классовой составляющей неминуемо (забавно, но, например, Путин к «ватникам» никогда не относится, хотя и является врагом и для либералов, и для «свидомых»). При этом любопытно, что сам мем постепенно теряет свою исключительно бранное значение — как это случилось в свое время с пролетариями (слово изначально означало голодранцы, не имеющие своей собственности, кроме потомства.). Все чаще люди сами называют себя «ватниками», причем не меняя изначального смысла слова. Возможно, со временем коннотация слова изменится -и оно примет классовый оттенок.

Кстати, занятен и обратный процесс — введение в оборот понятия «креакл» — сокращение от «креативный класс», распостранение этого мема и изменение его значения — тоже в сторону большего классового соответствия. На самом деле, это так же положительный процесс, свидетельствующий о постепенном возврате к классовой модели. Кроме того, введение понятия «креакл» позволяет вывести из «разновидности врагов» революции людей умственного труда, которые ранее обозначались понятием «интеллигент», преодолеть ложную дихотомию интеллигент/рабочий и перейти к пониманию настоящих врагов людей труда. Но об этом надо говорить отдельно…

Источник статьи

 

Метки: , , , , , , ,