RSS

Архив метки: И. В. Сталин

Отпрыски партноменклатуры снова пиарят своего кумира, убившего несогласных революционеров

Отпрыски партноменклатуры снова пиарят своего кумира, убившего несогласных революционеров

Мы, как обычно, задокументировали заинтересоввавшую нас статью:

Кирилл Брагин Сталин Новосибирск

Похожие статьи стали уже нормой для сайта «Трудовой России» в последний период времени. Что неудивительно, сайты других партноменклатурных шлюх радуют похожей пропагандой. При этом эти самые пропаГАНДОНЫ мнят себя знатоками истории и истиной в последней инстанции, попутно понося простой народ за его, будто бы, «тёмность», при этом говоря о большой поддержке этим самым «тёмным» народом их идола-кумира (смешно, не правда ли?), Отца всех времён и народов, убийце большевиков-ленинцев — И. В. Сталина. Эти партноменклатурные пропагандоны забывают о том, что именно при этом упыре была выстроена та самая коммандно-административная система, которая и привела СССР к его гибели. Именно об этом предупреждали те самые расстрелянные и убитые сталинской кликой большевики-ленинцы!!! Об этом вам эти денежные сталинистские партноменклатурные шлюхи не скажут. Но, как уже было не раз замечено ранее, именно к нему они тяготеют всей своей мерзостной природой с претензиями на ВЕЛИКОСТЬ в окружающей нас действительности. Но простой народ не так глуп, как им кажется и давно уже научился разбираться в тех сортах говна, которое ему пытаются навязать всякие пропаГАНДОНЫ всех мастей и расцветок.

 

Никитушкин Андрей.

08.10.2016 г.

21:07

Отпрыски партноменклатуры снова пиарят своего кумира, убившего несогласных революционеров

Реклама
 

Метки: , , , , , , , ,

Разрешал ли Сталин пытки?

Разрешал ли Сталин пытки?

И. В. Сталин

Сталинисты очень любят разоблачать «очередную ложь про Сталина», в чем им огромную помощь оказывают отечественные либералы, которые эту ложь в основном и придумывают. И те и другие на этой теме неплохо наживаются, забрасывая прилавки книжных магазинов своими произведениями. Критика сталинизма, представленная в таких сочинениях, зачастую очень поверхностна, криклива, демагогична и отличается весьма слабой доказательной базой. Тут вам и десятки миллионов расстрелянных, и штрафбаты, выигравшие Великую Отечественную войну, и повсеместные заградотряды, расстреливающие вообще любого, кто не туда посмотрел, и многое другое. Разумеется, ответ с другой стороны баррикад не заставляет себя долго ждать, и вот уже наш глаз радуют труды авторов, доказывающих, что СССР, оказывается, отлично подготовился к Второй мировой войне, что Кирова на самом деле убили троцкисты, что практически все репрессированные были действительно виновны, а переселенные народы вообще должны чуть ли не благодарить Сталина за то, что он так гуманно с ними поступил.

Чтобы разобрать всю эту мифологию, не хватит никакой статьи, поэтому ваш покорный слуга сосредоточится лишь на одном маленьком историческом факте, который до сих пор будоражит умы. Я упомянул его в своей прошлой статье, посвященной сталинизму, и тут же получил массу «опровержений» в стиле «вы все врете, ничего этого не было». Речь идет о пытках, санкционированных самим Сталиным, а если точнее, то о шифротелеграмме, в которой вождь народов дал разрешение на истязания. В Архиве Президента РФ хранится ее подлинник, а в сети можно отыскать вот эту копию:

пытки Сталин 1

пытки Сталин

Как оказалось, есть немало «экспертов», вовсю «доказывающих», что названный нами документ фальшивка, которую едва ли не сам Хрущев сочинил. В частности в подлинность шифротелеграммы не верят такие объективные и непредвзятые историки, как монархист Петр Мультатули и Игорь Пыхалов. Последний зарекомендовал себя убежденным сталинистом, для которого рассказы Варлама Шаламова – «фольклор». Но это к слову.

Начнем с возражений Мультатули. Они, прямо скажем, смехотворны. Первое: на телеграмме нет подписи Сталина. Второе: нет подписей адресатов (среди которых были, например, Вышинский и Берия) о получении этой телеграммы. Третье: Молотов в беседах с Чуевым категорически отрицал существование телеграммы. Какой вывод? Правильно: «вполне вероятно, что телеграмма эта была сфабрикована Хрущёвым к ХХ съезду партии».

Увы, есть немало документов, на которых нет подписи Сталина, но которые целиком и полностью результат его трудов. Или документов, на которых стоит его факсимиле вместо подлинной подписи и так далее. В конце концов, вспомним пакт с Германией. Формально его подписывали Молотов и Риббентроп, хотя любому человеку ясно, что по сути это был договор между Гитлером и Сталиным, или, может быть, министры иностранных дел договорились сами, а своих шефов поставили перед свершившимся фактом? А вот, например, современные отрицатели Холокоста доказывают свой бред в частности тем, что до наших дней не сохранилось ни одной официальной бумажки с подписью Гитлера, свидетельствующей о точной дате принятия решения о массовом уничтожении евреев. Нет, Сталин – не тоже самое, что и Гитлер, а СССР, безусловно, не близнец Третьего Рейха. Я лишь отмечаю, что отсутствие подписи не является исчерпывающим фактом, который автоматически доказывал бы непричастность того или иного исторического деятеля к преступлению.

Что касается молотовских опровержений, то здесь Мультатули сильнее ошибиться не мог. Жаль, конечно, что он не приводит конкретной цитаты Молотова, хотя здесь мы готовы прийти ему на помощь.  Итак, вот выдержка из стенограммы июньского пленума ЦК 1957 года:

«Молотов. Применять физические меры было общее решение Политбюро. Все подписывали.

Голос. Не было такого решения.

Молотов. Было такое решение.

Голос. Покажите.

Молотов. Оно было секретное. У меня его нет.

Хрущёв. Расскажи, как было подписано. Повтори.

Каганович. Все члены Политбюро подписались за… В отношении шпионов применять крайние меры физического воздействия…

Хрущёв. Хочу дать одну справку. Каганович и Молотов, очевидно, не откажутся повторить, что у нас был такой разговор. Накануне XX съезда или после съезда, по-моему, Каганович сказал, что есть документ, где все (члены Политбюро – прим. авт.) расписались о том, чтобы бить арестованных. Каганович предложил этот документ изъять и уничтожить. Дали задание Малину (заведующему общим отделом ЦК, ведавшим партийными архивами – прим. авт.) найти этот документ, но его не нашли, он уже был уничтожен… Ты тогда даже рассказывал, в какой обстановке писали это решение и кто подписывал.

Каганович. Да, я рассказал. Сидели все тут же, на заседании, документ был составлен от руки и подписан всеми.

Хрущёв. Кто написал этот документ?

Каганович. Написан он был рукой Сталина».

Как мне кажется, этого вполне достаточно, чтобы разговор об ответственности Сталина за пытки подследственных был закрыт по очевидным причинам.

Однако у Пыхалова к телеграмме свои претензии. Во-первых, она «напечатана не на бланке, а на обычных листках», плюс на ней какой-то делопроизводитель в 1956 году оставил пометку. «На каком основании?» – вопрошает Пыхалов.

Далее, он замечает, что в тексте телеграммы упомянуты фамилии трех человек, которые «загадили методы физического воздействия и понесли за это должную кару»: Заковский, Литвин и Успенский. Пыхалов цепляется за эти фамилии и горделиво сообщает, что, мол, на момент создания телеграммы Успенский был в розыске, а Литвин застрелился. Далее он пишет:

«Если самоубийство Литвина с большой натяжкой ещё можно трактовать как «должную кару», то Успенский всё ещё на свободе. И вполне может удрать за кордон, как это сделал семь месяцев назад начальник УНКВД Дальневосточного края комиссар госбезопасности 3-го ранга Г.С. Люшков, бежавший 13 июня 1938 года в оккупированную японцами Маньчжурию (там же. С.281). Вот будет позорище!»

Здесь как нельзя более выпукло проявились принципы, по которым функционирует мышление сталиноида. Вождь – это бог, а боги не ошибаются. Если в том, что написал бог есть ошибка, значит, бог этого не писал. Кроме того, сталинская система позорилась и не раз. Вспомним, например, курьезную историю с отелем «Бристоль», который хотя и перестал существовать еще в 1917 году, в 1932 году, если верить сталинскому правосудию, послужил местом встречи Льва Седова и одного из подсудимых первого московского процесса Эдуарда Гольцмана1.

После своего патетического восклицания Пыхалов указывает еще на несколько моментов:

«В «телеграмме» говорится, что «применение физического воздействия в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП». Увы, такое «разрешение» нигде не найдено… Опять же, если применение физического воздействия к подследственным санкционировано ЦК ВКП(б), то и отменить это разрешение может только ЦК. Однако никаких постановлений ЦК об отмене пыток нам не известно».

Разбирая в свое время этот вопрос, историк Вадим Роговин обратил внимание на то, что сталинские «разъяснения» давались от имени ЦК, 80 процентов которого к тому времени испытали на себе этот «совершенно правильный метод». Более того, Роговин напоминает, что «разъяснение» представляло собой беззастенчивую ложь. Как явствует из объяснений Молотова и Кагановича на июньском пленуме ЦК 1957 года, директива о применении пыток была подписана Сталиным и узким кругом его приспешников, по-видимому, даже без участия и ведома остальных членов и кандидатов в члены Политбюро, не говоря уже о ЦК союзных республик. Таким образом, рассуждения Пыхалова по поводу разрешительных документов ЦК ВКП (б) не могут быть приняты в качестве убедительного контраргумента.

Не убеждают Пыхалов и два других документа. Один из них – записка Вышинского Сталину, в которой он просит ознакомить с содержанием шифротелеграммы работников центрального аппарата прокуратуры СССР (26 января 1939 год). Здесь недоверие у Пыхалова вызывает то, что в записке «нет ни слова о содержании самой телеграммы»! По этой же причине разоблачитель не верит и второму документу за авторством самого Сталина, в котором тот велит секретарям местных обкомов, крайкомов и ЦК нацкомпартий ознакомить местных прокурорских работников с содержанием шифротелеграммы (27 января 1939 год).

Опять таки ничего, кроме смеха, эти «доводы» вызывать не могут. Если использовать такой метод проверки подлинности, окажется, что 99 процентов всех серьезных нормативных актов – такие же «подделки». Откройте какое-нибудь постановление президента России и вы найдете там массу отсылок к законам, положениям, актам, причем все они не цитируются. Разве можно из этого делать вывод, будто все этих документов нет? Кроме того, зачем Вышинскому в записке, адресованной Сталину, рассказывать тому о содержании шифротелеграммы, которую Сталин же и написал?

Отдельно стоит разобрать и замечание Пыхалова о буржуазных разведках, упомянутых Сталиным, которые будто бы все (!) используют методы физического воздействия.

«Однако никаких официальных письменных разрешений на подобные меры, да ещё и подписанных первыми лицами страны, при этом не требуют. Зато скомпрометировать такая вот телеграмма, да ещё и разосланная по всем обкомам, может запросто. Создаётся впечатление, будто Сталин решил заранее облегчить жизнь будущим десталинизаторам, дав им повод вдоволь позавывать о зверствах «кровавого тоталитарного режима».

Письменных разрешений силовики действительно не требуют, так как пытка практически повсеместно признана незаконной. Сталинское же распоряжение фактически выводило чекистов, применявших пытки, из-под уголовной ответственности и легализовывало страшные истязания. Современным же органам, ведущим следствие, такое распоряжение и не нужно, поскольку в большинстве стран мира не массово не уничтожаются невиновные. Там же, где такое имеет место, власть предпочитает все скрывать. Кто знает, какие шифротелеграммы всплывут, когда завтра рухнут режимы, утвердившиеся в КНДР или в Иране.

Увы, ни Мультатули, ни Пыхалов не осчастливили нас опровержением еще одного доказательства подлинности телеграммы. Я имею ввиду докладную записку Сталину, которую написал в 1947 году министр госбезопасности Абакумов. Ее полный текст публиковался в 1994 году в 6 номере журнала «Источник». В сети его найти несложно. Нас же интересует выдержка из этого документа следующего содержания:

«В отношении изобличенных следствием шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ в соответствием ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 года применяют меры физического воздействия».

Как понимать этот документ, если никакой шифротелеграммы не было? Должно быть, Абакумов, будучи расстрелянным в 1954 году, после этого вступил в сговор с Хрущевым и состряпал эту подделку, вернувшись в 1947 год. Смех смехом, но именно фальшивкой считает этот документ «эксперт» Елена Прудникова, для которой достаточным доказательством является слово «нагло», употребленное Абакумовым. Дескать, в серьезных документах НКВД и МГБ таких эмоциональны оценок никогда не давалось. А если так, то, стало быть, письмо Абакумова – подделка. Вот так просто она разделывается с важнейшим историческим документом. Увы, невежество порой выделывает и не такие кульбиты.

Если бы Прудникова уделяла меньше внимания риторике, а больше фактам, то знала бы, что в те времена не стеснялись в выражениях даже на самом высоком уровне. Глава НКВД Ежов в речи от 3 марта 1937 года сыпал такими перлами, как «чепуху порол», «вышибить из аппарата», «феодальный князек», «а я еще сдуру», «воняет войной» и так далее. Вышинский (генеральный прокурор СССР!) в своих филиппиках характеризовал подсудимых «вонючей падалью», «жалкими подонками» и «проклятыми гадинами». Каганович – мягко говоря, не последний человек в государстве – на предсмертном заявлении Ионы Якира поставит такую резолюцию: «Мерзавцу, сволочи и бл*ди одна кара – смертная казнь». Ну и, наконец, Сталин в своем бессмертном «Кратком курсе» поведал читателям о политических противниках (троцкистах, бухаринцах и зиновьевцах), обозначив оных «белогвардейскими пигмеями», «ничтожными козявками», «подонками» и «прихвостнями буржуазных разведок» и «лакеями фашизма». Какие уж тут недопустимые слова. Другая эпоха, другая риторика.

На этом пока все.

  1. В последнее время сталинисты распространяют версию, будто бы некий исследователь Свен-Эрик Хольмстрем разобрался в этом казусе с отелем «Бристоль» и выяснил, что Троцкий якобы лгал, а советское обвинение говорило правду. К сожалению, мне пока не удалось найти никакой серьезной информации об этом «исследовании» и о том, как на него отреагировали историки.  Есть, однако, информация, что Хольмстрем комплиментарно отзывался о работе такого исторического фрика, как Гровер Ферр, что, в свою очередь, не позволяет нам серьезно относиться к историческим познаниям самого Хольмстрема.

 

Кирилл Волгин

Разрешал ли Сталин пытки?

 

Метки: , , , ,

КПРФ В ПЕНЗЕ – ЗА РЕПРЕССИИ И РАССТРЕЛЫ «ВРАГОВ НАРОДА»



В Пензе 14 мая сего года состоялось то, что и должно было, в конце концов, случиться – сошедшие на путь оппортунизма активисты регионального обкома КПРФ на своей отчётной конференции под номером XL порешили бить челом перед вышестоящим партийным руководством на ближайшем съезде насчёт того, чтобы денонсировать решения XX съезда КПСС «О развенчании культа личности Сталина». Иными словами, пензенские сталинисты открыто заявили, что оправдывают массовые репрессии и уничтожение невинных людей во времена правления своего кровавого кумира…

На сайте обкома КПРФ официально сообщается о состоявшейся XL отчётной конференции этого самого обкома, которая прошла в кинотеатре «Октябрь», где присутствовало около сотни партийцев со всей Пензенской области. Слушали отчёт главного по КПРФ в регионе Георгия Камнева о проделанной работе обкома, потом был отчёт контрольно-ревизионной комиссии и избрание делегатов на XVI съезд КПРФ – самого тов. Камнева, депутата гордумы тов. Шаляпина и федерального комсорга по ПФО тов. Дорохову. Но в ходе события персек горкома КПРФ тов. Филяев выступил с предложением обратиться к съезду с вопросом о денонсации решения XX съезда КПСС. И, как было сказано в сообщении, собравшиеся поддержали единогласно это предложение под аплодисменты… Историк Филяев, разумеется, имел в виду отмену решения того съезда, так его и поняли участники мероприятия, но об этом после.

Как отнесутся к такому предложению на съезде, гадать не стоит – может, вообще вопрос подниматься не будет, ибо чего для красного словца в пылу идеологического словоблудия не ляпнешь. Но это сказано было на официальном партийном мероприятии, поддержано всем скопом под хлопанье в ладоши и доведено до широких масс посредством Интернета. Короче говоря, маски сброшены, истинная суть товарищей из пензенского обкома, и без того ясная, как божий день, теперь официально продекларирована – оправдывая сталинизм, КПРФ выступает за беззаконие, тоталитарный режим и физическое уничтожение всех, кто мыслит иначе, чем это положено согласно уставу и программе этой партии.

Разумеется, «денонсировать» у себя внутри партии можно что угодно, хоть решения всех съездов КПСС, в том числе и печально известного семнадцатого, когда решалась судьба Сталина, но получилось так, как и сегодня бывает – «не важно, как голосовали, главное – как подсчитали»… И не было бы ни культа личности, ни репрессий, не было бы, может быть, даже и войны, если бы… Но осудить и отменить решения того съезда, участники которого будто бы, как гласит история, впоследствии были почти все расстреляны, как «враги народа», пензенским нынешним сталинистам почему-то и в голову не пришло. Вместе с тем это откровенная попытка переписать историю, против чего зюгановцы сами истерично вопят на всех углах. Однако не о том речь.

Своим таким заявлением под собственные аплодисменты пензенские зюгановцы де-факто признали, что оправдывают массовые политические репрессии 30-40-х годов прошлого века, попрание всех юридических норм тогдашнего судопроизводства, признают приговоры пресловутых «троек» НКВД и считают правомерными массовые убийства ни в чём не повинных людей. Это заявление свидетельствует о том, что может быть со страной, если вдруг КПРФ придёт к власти. И это заявление является предостережением всем здравомыслящим людям, что будет с ними и их потомками, если в избирательных бюллетенях на выборах в Госдуму поставить галочку за КПРФ

Но этого, слава богу, никогда более не случится. Потому что КПРФ, как постоянно и громко вещают повсюду её предводители разного уровня, совсем иная партия по отношению к канувшей в лету КПСС. Совершенно правильно – это другая партия, которая хуже, чем КПСС, как выяснилось уже давно.

КПСС в своё время признала свои ошибки, хоть и довольно поверхностно, ибо Хрущёв был сам по уши замаран непосредственным участием в сталинских репрессиях, и крови невинных людей на нём самом было предостаточно. Но коммунисты при Советах никогда не шли на соглашательство с классовыми врагами, жёстко осуждали оппортунизм, как учил их великий Ленин и тот же товарищ Сталин.

Нынешняя КПРФ просто играет отведённую ей роль в общем спектакле власти. И за рамки сценария выходить не имеет права, как показали последние губернаторские выборы в Пензенской области – вместо того, чтобы воспользоваться почти революционной ситуацией, которую создала сама власть, зюгановцы приняли подачку единороссов в виде депутатских голосов «муниципального фильтра», выставили на выборы в качестве статиста своего Симагина, вовсе не желавшего стать никаким губернатором, и тем самым спасли положение. Но это уже история, хотя решение обкома об участии в губернаторских выборах и назначении своего кандидата тоже можно сейчас отменить чисто символически хотя бы и отречься от оппортунизма. Но кто пойдёт против линии партии, начертанной правящим режимом?

Им разрешено поиграть немножко в Сталина, дабы отвлечь народ от настоящей оппозиции, вот и заигрались. Когда-то тов. Зюганов персонально и публично возмущался газетой «Не дай Бог», выпускавшейся накануне каких-то выборов, где предрекалось возрождение сталинизма и беззакония в случае прихода КПРФ к власти. Теперь такая газета имеет полное право на существование стараниями пензенского обкома.

А в общем-то, всё правильно – если считаете себя коммунистами, то будьте честными и прямолинейными во всём. То есть, если мечтаете о возрождении культа личности Сталина, а потом кого-то и из новых персонажей, если истосковались по массовым расстрелам неугодных, то так и говорите. В Пензе такое слово сказали – молодцы…

А теперь небольшой ликбез для историков из обкома КПРФ. Понятие «денонсация» (расторжение) относится к международным договорам, опять же, если такая возможность прописана в самом договоре. А решение какого-то съезда партии, тем более не своей, по определению денонсировать нельзя, ибо то, что принимают на тех же съездах партий, никаким боком не относится к международным договорным отношениям. Решение партии можно осудить, признать ошибочным и т.д. Но в истории оно останется как факт. Видимо, кое-кто из пензенских сталинистов, видимо, плохо учился на истфаке…

Виктор Шамаев.

 

Метки: , , , , , , ,

Сталин как вождь и теоретик


Партийный аппарат и кучка окружающих Сталина карьеристов и льстецов упорно, изо дня в день, из месяца в месяц, на всех перекрёстках трубят о том, что Сталин – великий теоретик и вождь, гениальный ученик Ленина. Его имя в настоящее время эти «учёные» карьеристы ставят рядом с именами Маркса, Энгельса и Ленина. Всякого, кто этого не делает, берут под сомнение и «обстрел».

Сталин уцепившись за Маркса, Энгельса и Ленина, за их спиной мошенническим способом намерен пробраться в ряды учителей рабочего класса. Если история не признаёт его великим человеком, то он не намерен признавать историю и с помощью своих «учёных» карьеристов хочет переделать её заново.

Если он никогда не способен подняться на вершины теоретического и духовного величия Маркса, Энгельса и Ленина, то он намерен, наоборот, их опустить до уровня своего собственного ничтожества; если господствующие классы с помощью печати и обработки сознания масс превращали иногда гениальных людей в авантюристов, то почему же господствующая клика авантюриста не может его превратить в гениального человека!

Ставить имя Сталина рядом с именами Маркса, Энгельса, Ленина – это значит издеваться над Марксом, Энгельсом, Лениным, это значит издеваться над пролетариатом, это значит потерять всякий стыд, перейти все пределы низости; ставить имя Ленина рядом с именем Сталина – это всё равно что Эльбрус ставить рядом с кучей навоза; ставить произведения Маркса, Энгельса и Ленина рядом с «произведениями» Сталина – это всё равно, что ставить рядом с музыкой великих композиторов Бетховена, Моцарта, Вагнера и др. музыку уличного шарманщика.

Ленин был вождём, но не был диктатором; Сталин, наоборот, является диктатором, но не является вождём. Пролетарской революции нужны хорошие вожди, пролетарская ленинская партия не может быть без вождей, но пролетарской революции не нужны диктаторы. Партия и пролетариат должны бороться даже против самых «лучших» диктаторов, ибо вырождение вождей в диктаторов означает вырождение и перерождение самой пролетарской диктатуры.

Какая разница между вождём и диктатором?

Подлинный вождь выдвигается прежде всего движением масс, он опирается в первую очередь на массы и на их доверие, он глубочайше связан с массами, постоянно вращается среди них, он идёт во главе их, говорит им правду, не обманывает их, и массы убеждаются на собственном опыте в правильности его руководства и его поддерживают. Таков был именно Ленин – этот гениальный вождь пролетариата, таковы были основоположники научного коммунизма Маркс и Энгельс, таковы были и подлинные вожди буржуазной революции во Франции – Робеспьер, Марат и т.д. Диктатор, наоборот, большей частью приходит к власти или через подавление революции, или после спада волны революции, или через внутренние комбинации правящей клики, или через дворцовый переворот, опираясь на государственный или партийный аппарат, армию полицию. Диктатор опирается в основном не на массы, а на свою верную клику, на армию, на государственный или партийный аппарат; он не связан с массами, он не вращается среди них, он может с ними заигрывать и льстить им, но он обманывает массы, он правит не потому, что массы ему доверяют, а чаще всего вопреки этому. Политика диктатора – это политика внутренних закулисных комбинаций, политика подбора лично ему верных людей, политика оправдания, защиты и возвеличивания его господства. Наполеон, Муссолини, Пилсудский, Хорти, Примо де Ривера, Чан Кайши и пр. – все они в основном укладываются в эту характеристику. В эту характеристику укладывается и диктатура Сталина, хотя его диктатура и отличается коренным образом от буржуазных диктаторов (прим. ред. – так в документе) тем, что она выросла на базе пролетарской диктатуры, являясь искажением пролетарской диктатуры и содействуя её дальнейшему искажению и вырождению.

Сталин никогда не был настоящим, подлинным вождём, но ему тем легче было в ходе событий превратиться в настоящего диктатора. Свою сегодняшнюю роль он занял не благодаря поддержке масс. Он пришёл к своему теперешнему безраздельному господству путём хитрых комбинаций, опираясь на кучу верных ему людей и аппарат, и с помощью одурачивания масс. Он оторван от масс, он не связан с ними, он держится не на доверии масс, а на терроризировании их. Словом, черты современного Сталина – это черты диктатора, а не вождя.

«Работа» по канонизированию Сталина приняла грандиозные размеры. Люди всех рангов взапуски стараются перещеголять друг друга в области «соцсоревнования» на поприще услужения «вождю». Теоретические статьи в журналах превратились просто в ходатайства о повышении по службе и мотивированные подписки о политической благонадёжности по отношению к Сталину. Партийная машина «заказ» выполняет аккуратно. Но затея канонизирования всё же обречена на явный провал. Мы уже не говорим о его «ошибках» или, выражаясь точнее, о сплошной цепи извращений марксизма-ленинизма за последние 4-5 лет. Но если взять его позицию периода 1914-1927 гг., то и тут имеются такие чёрные «заплаты» на его «чистых» ризах, которые он не сможет выскоблить и затереть никакой фальсификацией истории партии.

Во-первых, Сталин в период мировой империалистической войны был не большевиком-пораженцем, а платоническим интернационалистом, т.е. стоял не на точке зрения циммервальдской левой, как Ленин, а на точке зрения большинства Циммервальдской конференции, т.е. на точке зрения Мартова, Троцкого и др.[31].

Что это именно так – об этом свидетельствует не кто иной как сам Сталин в своей статье «О войне», помещённой в его сборнике «На путях к Октябрю». В этой статье мы читаем: «Поведение Геда, Самба и др. получило должную и авторитетную оценку в определённых резолюциях социалистических конгрессов в Циммервальде и Кинтале (1915-1916 гг.) против войны. Последующие события подтвердили всю правильность и плодотворность положений Циммервальда – Кинталя» (стр. 4)[32].

Может ли ещё быть после этой цитаты сомнение, что в мировую войну Сталин не был большевиком-пораженцем, а был центристом: «События подтвердили всю правильность и плодотворность положений Циммервальда – Кинталя». Сталин, таким образом, ещё в 1917 г. был целиком согласен с решениями Циммервальдской и Кинтальской конференций. На деле события подтвердили не «всю правильность и плодотворность положений Циммервальда–Кинталя», а всю правильность и плодотворность циммервальдской левой. А это, как известно, не одно и то же.

Ленин о Циммервальдской конференции в своей статье «Первый шаг» пишет: «Конференция отклонила, 19 голосами против 12, сдачу в комиссию проекта резолюции, предложенного нами и другими революционерами марксистами, а наш проект манифеста сдали в комиссию вместе с двумя другими для выработки общего манифеста. Принятый манифест фактически означает шаг к идейному и практическому разрыву с оппортунизмом и социал-шовинизмом. Но в то же время этот манифест, как покажет его разбор, страдает непоследовательностью и недоговорённостью»[33]. Большевики, следовательно, остались на конференции в меньшинстве и считали, что манифест и резолюции, принятые конференцией, страдают непоследовательностью и недоговорённостью, а Сталин их считает целиком правильными (события подтвердили всю правильность положений Циммервальда-Кинталя). Таков этот «твёрдокаменный», «последовательный», «стальной» большевик во время войны. Сталин различными софистическими увёртками и криками о клевете будет пытаться этот факт затушевать, но никого из честных партийцев, марксистов-ленинцев, рабочих он не одурачит: факт слишком ярко говорит о себе.

Во-вторых, позиция Сталина в 1917 г. до приезда Ленина была, как известно, полуменьшевистской. В той же статье «О войне» Сталин приветствует обращение Петроградского СР и СД «К народам всего мира» и выход из войны видит в давлении на Вр(еменное) правительство с требованием изъявления своего согласия немедленно открыть мирные переговоры. В этих взглядах Сталина нет ни грана большевизма, ни грана ленинизма. В своём предисловии к сборнику «На путях к Октябрю» Сталин пытается смазать истинный смысл своих позиций, спрятать его за спину партии. Он пишет, что первые три статьи отражают известные колебания большинства нашей партии по вопросу о мире и власти Советов, имевшие место, как известно, в марте-апреле 1917 г. Теперь он не признаёт никаких «объективных условий». Там, где можно и необходимо учитывать строжайше объективные условия и с ними считаться, он их отвергает. Там же, где недопустимо прятаться за объективные условия, он их привлекает для спасения положения. Это, видите ли, «был период крутой ломки старых позиций». Но это только объяснение его полуменьшевистской позиции, но не её оправдание. От поведения вождей в огромной степени зависит поведение масс. И человек, претендующий на звание вождя, не имеет права прятаться за настроения масс и крутую ломку старых позиций. Вождь должен себя показать именно в момент «крутой ломки старых позиций».

Сталин же в этот момент показал себя не большевиком, а полуменьшевиком. Платонический интернационалист, небольшевик в период мировой империалистической войны, полуменьшевик в марте-апреле 1917 г. – таков этот «герой нашего времени».

В-третьих, посмотрим, каковы были взгляды Сталина по вопросу о Брестском мире в 1918 г. До сих пор было распространено мнение, что взгляды Сталина целиком совпадали со взглядами Ленина. В действительности это далеко не так. Эти взгляды зафиксированы не в литературных выступлениях Сталина, а в протоколах Центр. К-та РСДРП(б) (август 1917 г. – февраль 1918 г.). В этих протоколах мы читаем следующее:

«Тов. Сталин считает, что, принимая лозунг революционной войны, мы играем на руку империализму. Позиция т. Троцкого не есть позиция. Революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться.

Тов. Ленин доказывает, что он не согласен в некоторых частях со своими единомышленниками Сталиным и Зиновьевым. С одной стороны, конечно, на Западе есть массовое движение, но революция там ещё не началась. Однако, если бы мы в силу этого изменили свою тактику, то мы явились бы изменниками международному социализму»[34].

Приведённые выдержки из документов свидетельствуют, что Сталин высказывался за Брестский мир совсем иначе, чем Ленин. Ленин подходил к вопросу о Брестском мире как большевик-интернационалист, Сталин же – как национал-большевик. Для Ленина Брестский мир был средством задержаться до появления общей социалистической революции, ибо «на Западе есть массовое движение, но революция там ещё не началась». С точки зрения же Сталина «революционного движения на Западе нет, нет фактов, а есть только потенция, а с потенцией мы не можем считаться».

Ленин страстно верил в революционное движение на Западе и видел его, Сталин не верил в него («с потенцией мы не можем считаться») и не видел его («есть только потенция»). Сталин, по существу, предлагал надолго махнуть рукой на мировую революцию – улита едет, когда-то будет. Ленин же русскую революцию рассматривал как начало мировой революции, которая неизбежна в ближайшие годы. Именно поэтому Ленин назвал в косвенной форме позицию Сталина изменнической «по отношению к международному социализму».

Таком Сталин как «интернационалист» в период заключения Брестского мира.

Наконец, в-четвёртых, посмотрим на позицию Сталина в китайской революции в 26-27 году. Эта позиция была также не большевистской, а полуменьшевистской, подлинно оппортунистической, понимая, конечно, это выражение в марксистско-ленинском, а не сталинском смысле. Оппортунизм этой позиции заключается не в том, что Сталин высказывался за допустимость временных блоков с революционной буржуазией (это было правильно), а в том, что в этом блоке он компартию превращал в придаток, в хвост Гоминьдана, что усыплял бдительность масс и китайской компартии по отношению к буржуазии, что он действовал вопреки требованию Ленина: следи за союзником, как за врагом.

Сталин по обыкновению вину за оппортунистическое руководство китайской революции свалил на руководство китайской компартии. Но каждый знает, что китайская компартия, даже в мелочах, тогда слепо следовала директивам Коминтерна, где первую скрипку играл уже Сталин.

Обанкротившись со своей оппортунистической линией руководства китайской революцией и свалив вину за это на ЦК китайской компартии, Сталин через 1-2 месяца круто поворачивает от оппортунизма к авантюризму и приводит китайскую революцию к разгрому. Все эти факты неоспоримы. Их можно «оправдать» только с помощью софистических уловок.

Эти факты снова показывают «блестящие» качества Сталина как «вождя», они показывают, что мы имеем перед собой не «твёрдокаменного большевика», а большевика, допускавшего в решающие моменты жизни партии грубейшие оппортунистические ошибки и колебания, а теперь превратившегося в беспринципного политикана и авантюриста.

Если так дело обстоит со Сталиным как с вождём, то нисколько не лучше он выглядит и как теоретик. Говорить о Сталине как о теоретике до 1917 г. просто смешно. Все его теоретические работы до 1917 года сводятся к трём маленьким статейкам по национальному вопросу, помещённые в своё время в «Просвещении», а затем, в первые годы революции, изданным отдельной брошюрой. Эти статьи представляют из себя очень посредственную композицию взглядов Ленина по национальному вопросу, и только. Дальше идёт его сборник статей «На путях к Октябрю». Как нами уже отмечалось, первые статьи его сборника, написанные до приезда Ленина, являются полуменьшевистскими. Что же касается остальных, то в них автор показывает себя крайне посредственным «теоретиком» со слабой марксистской эрудицией. Та же печать ограниченности, неподвижности, схематизма, узости кругозора и слабой эрудиции автора лежит и на остальных его работах, в том числе и на самой лучшей и ценной – «К вопросам ленинизма».

В своих работах он обнаруживает не богатый теоретический багаж, а лишь уменье и ловкость скрывать его убожество. Что это именно так, что мы имеем перед собой не теоретика, а «ворону в павлиньих перьях», – мы это покажем на важнейших теоретических вопросах.

===========================================================================

31. Циммервальдская конференция (1915 г., Швейцария) — международная социалистическая конференция, выступила против развязанной империалистами мировой войны и социал-шовинизма. В.И. Ленин организовал на конференции циммервальдскую левую, которой противостоял так называемый циммервальдский центр.

32. Сталин И. Соч. Т. 3. С. 4. Кинтальская конференция (1916 г., Швейцария) приняла антивоенный манифест и другие документы, которые, хотя и не содержали ленинского лозунга о превращении войны империалистической в войну гражданскую, но включали внесённые по настоянию В.И. Ленина и циммервальдской левой призывы к всеобщей интернациональной борьбе против войны за социализм.

33. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 27. С. 38.

34. Протоколы Центрального Комитета РСДРП(б). Август 1917-февраль 1918 . М., 1958. С. 171-172. См. также: Известия ЦК КПСС. 1989.№ 2. С. 180.

 

Метки: , , , ,

Сталин как беспринципный политикан


Мартемьян Рютин

В теоретическом отношении Сталин показал себя за последние годы полнейшим ничтожеством, но как интриган и политический комбинатор он обнаружил блестящие «таланты». После смерти Ленина он наглел с каждым годом.

Сначала осторожно, а потом всё смелее сбрасывая с себя маску «скромного» старого большевика, которого партия «заставила» нести тяжёлое бремя генсека, он всё более явно проявлял стремление пробраться в пантеон великих людей, не брезгуя никакими средствами. Уже свой пятидесятилетний юбилей он превратил в настоящее «коронование на царство». Тысячи самых подлых, гнусных, холуйски-раболепных резолюций, приветствий от «масс», состряпанных вымуштрованным партийным, профсоюзным и советским аппаратом, адресованных «дорогому вождю», «лучшему ученику Ленина», «гениальному теоретику»; десятки статей в «Правде», в которых многие авторы объявляли себя учениками Сталина, как напр., Ворошилов, провозглашая Сталина крупнейшим теоретиком и т.д., — таков основной фон юбилея. У всякого большевика, не потерявшего ещё окончательно стыд и не позабывшего старых партийных традиций, вся эта комедия «коронования» вызвала чувства отвращения и стыда за партию.

Наконец, «историческая» статья Сталина в «Пролетарской революции» окончательно и со всем цинизмом обнаруживает его истинные намерения. Переделать историю так, чтобы Сталин занял в ней «подобающее» место великого человека, – вот сокровенный смысл статьи Сталина. Теперь, через 15 лет пролетарской диктатуры, все учебники по истории партии оказались негодными, содержащими «троцкистскую контрабанду».

Отныне историю партии будут писать, вернее, фабриковать заново. Ярославский на Московской областной партконференции в своей покаянной речи открыто и цинично выболтал «секрет». Он заявил:

«Должен подчеркнуть, что в некоторых учебниках по истории партии, в первую очередь это относится ко мне, роль тов. Сталина в развитии большевизма, особенно в довоенные годы, освещена недостаточно».

Вот где корни всех криков о «троцкистской контрабанде», о клевете на партию, о гнилом либерализме и пр. Ларчик открывается просто! Фальсифицировать историю партии под флагом её защиты, раздуть одни факты, умолчать о других, состряпать третьи, посредственность возвести на пьедестал «исторической фигуры» – вот в чём заключается суть переработки учебников по истории партии. Отныне Емельян Ярославский окончательно превращается в Емельяна Иловайского[6]. И эти люди, не краснея, заявляют, что история партии должна быть освещена объективно.

Сталин, несомненно, войдёт в историю, но его «знаменитость» будет знаменитостью Герострата. Ограниченный и хитрый, властолюбивый и мстительный, вероломный и завистливый, лицемерный и наглый, хвастливый и упрямый – Хлестаков и Аракчеев, Нерон и граф Калиостро – такова идейно-политическая и духовная физиономия Сталина.

Теперь всякому совершенно ясно, что своё «18 брюмера»[7] Сталин задумал произвести уже в 1924-25 годах. Как Луи Бонапарт клялся перед палатой в верности конституции и одновременно подготовлял провозглашение себя императором, так и Сталин в борьбе с Троцким, а потом с Зиновьевым и Каменевым заявлял, что он борется за коллективное руководство партии, что «руководить партией вне коллегии нельзя», что «руководить партией без Рыкова, Бухарина, Томского невозможно», что «крови Бухарина мы вам не дадим», что «политика отсечения противна нам»[8] – и одновременно подготовлял «бескровное» 18 брюмера, производя отсечение одной группы за другой и подбирая в аппарат ЦК и в секретари губкомов и обкомов лично верных ему людей.

Если во время государственного переворота Луи Бонапарта население Парижа в течение нескольких дней слышало грохот пушек, то во время государственного переворота Иосифа Сталина партия в течение нескольких лет слышит «пальбу» клеветы и обмана. Результатов Сталин, как и Луи Бонапарт, добился: переворот свершён, личная диктатура, самая неприкрытая, обманная, осуществлена.

Основная когорта соратников Ленина с руководящих постов снята, и одна часть её сидит по тюрьмам и ссылкам, другая, капитулировавшая, деморализованная и оплёванная, – влачит жалкое существование в рядах партии, третьи, окончательно разложившиеся, – превратились в верных слуг «вождя»-диктатора.

За последние 4-5 лет Сталин побил все рекорды политического лицемерия и беспринципного политиканства. Даже буржуазные политики с таким бесстыдством не меняют свои принципы, как это проделывает Сталин.

В чём сущность беспринципного политиканства? В том, что по одному вопросу сегодня придерживается одних убеждений, а назавтра (при той же обстановке и условиях или при изменившихся, но не оправдывающих в действительности такого изменения политического поведения, – в интересах отдельного лица или клики) – прямо противоположных. Сегодня доказывается одно, а назавтра по тому же вопросу, при тех же условиях – другое. При этом беспринципный политикан и в том, и в другом случае считает себя правым и последовательным. Он спекулирует на том, что массы сегодня забывают о том, что им говорилось и обещалось вчера, а назавтра забудут о том, что им говорилось сегодня. Если же массы замечают трюк, то беспринципный политикан свой переход на другую точку зрения старается обосновать тем, что теперь якобы политическая и экономическая обстановка, соотношение классовых сил радикально изменились, и поэтому нужны другая политика, тактика, стратегия и пр.

Марксист-ленинец изменение политики, тактики и стратегии выводит из действительного изменения социально-экономической обстановки и соотношения классовых сил. Беспринципный политикан, если даже он и скрывает своё политиканство марксистско-ленинской фразеологией, – наоборот, изменению своего личного поведения или поведения клики, группы, партии подчиняет анализ и освещение социально-классовой обстановки. Таков Каутский[9], такова вся клика вождей и теоретиков 2-го Интернационала, таковы «теоретики» различных «левых» групп и группочек, таков и Сталин. «Методологическая» сущность беспринципности и там и тут одна и та же.

Для иллюстрации лицемерия и беспринципного политиканства Сталина можно было бы привести тысячи фактов, ибо его руководство за последние годы превратилось в сплошное беспринципное политиканство и надувательство масс, но мы ограничимся лишь самыми яркими и самыми крупными фактами.

1. Сталин обвинял «троцкистов» в том, что они требовали:

а) усиления темпов индустриализации; б) усиления борьбы с кулаком; в) введения чрезвычайного налога на кулаков; г) повышения цен и д) изъятия 1500 миллионов рублей из кооперации.

«Троцкистов» он объявил контрреволюционерами, а «троцкизм» – социал-демократическим уклоном. Однако сразу же после 15 съезда, решения которого целиком были направлены против «троцкистов», когда он решил после «троцкистов» расправиться с «правыми» и когда он увидел, что бить Бухарина и его группу справа тактически было невыгодно, он в области индустриализации и политики в деревне стал проводить прямо противоположную решениям съезда политику.

Обворовав до нитки Троцкого и его группу, Сталин утверждает, что его сверхиндустриализация, нажим не только на кулака, но и на середняка, чрезвычайный налог, изъятие полутора миллиардов рублей из кооперации, а в дальнейшем и повышение цен, карточки, очереди – всё это нечто совсем иное, чем предложения «троцкистов». Для этого ему, однако, пришлось всё перевернуть и поставить на голову: то, что раньше называл он в области индустриализации и политики в деревне ленинизмом, – объявил правым оппортунизмом, а что раньше объявлял троцкизмом – теперь назвал ленинизмом.

2. Специально о темпах в реконструктивный период[10] Сталин на 14 съезде говорил:

«Основное в промышленности состоит в том, что она уже подошла к пределу довоенных цен, что дальнейшие шаги в промышленности означают развёртывание её на новой технической базе, т.е. новое оборудование, новое строительство заводов. Это дело очень трудное. Перешагнуть через (этот) порог, перейти от политики максимального использования всего того, что было у нас в промышленности, к политике построения новой промышленности на новой технической базе, базе нового строительства заводов, переход через этот порог требует больших капиталов. Но так как недостаток капиталов у нас значительный, то в дальнейшем развитие нашей промышленности будет идти, по всей вероятности, не таким быстрым темпом, каким шло до сих пор»[11].

Итак, Сталин здесь явно говорит о замедлении темпов в реконструктивный период. Его взгляды, высказанные в приведённой цитате, бесспорно, правильны, но пусть кто-нибудь осмелился бы их высказать в 1930-31 гг. По директиве того же Сталина с 1928 г. всякие разговоры о замедлении темпов в реконструктивный период объявляются буржуазными, вредительскими и т.д. Однако одно из двух – или раньше Сталин ошибался на 14 съезде, или он ошибся в дальнейшем со своей новой теорией нарастания темпов. Но Сталин молчит теперь и о старой, и о новой «теории».

3. На октябрьском Пленуме ЦК и ЦКК в 1927 г. Сталин говорил: «А что такое умиротворение деревни? Это есть одно из новых условий для строительства социализма. Нельзя строить социализм, имея бандитские выступления и восстания среди крестьян»[12]. Но уже в июле 1928 г. Сталин выдвигает совершенно противоположную «теорию» и заявляет: «По мере нашего продвижения вперёд по пути к социализму сопротивление капиталистических элементов будет возрастать и классовая борьба будет обостряться»[13]. В 1927 году, по его мнению, нельзя было строить социализм, потому что мы в стране имели бандитские восстания, а в Грузии – даже восстания[14]. А в 1929-30-31 годах мы имели сотни восстаний, среди которых многие более крупные, чем грузинские, и всё это оказывается закономерным результатом «гигантских успехов в строительстве социализма», и чем дальше мы будем продвигаться вперёд по пути к социализму, тем больше будет таких восстаний в деревне, ибо тем больше «будет обостряться классовая борьба». Тогда «умиротворение» деревни было «одним из основных условий для строительства социализма», а теперь обострение классовой борьбы в деревне, разжигание этой борьбы является одним из основных условий для этого строительства.

4. В той же речи на октябрьском Пленуме Сталин заявил: «На XIV съезде нашей партии оппозиция, во главе с Зиновьевым и Каменевым, попыталась подорвать этот манёвр партии, предлагая заменить его, по сути дела, политикой раскулачивания, политикой восстановления комбедов. Это была, по сути дела, политика восстановления гражданской войны в деревне»[15]. Однако через два года он сам выдвинул лозунг раскулачивания, ликвидации кулачества как класса, организовал в деревне грандиозную гражданскую войну, перед которой бледнеет вся политика комбедов, продразвёрстки и восстаний в деревне в период военного коммунизма, и при этом он остаётся «последовательным ленинцем».

5. Специально по вопросу о разжигании классовой борьбы в деревне Сталин говорил раньше также прямо противоположное тому, что делает в настоящее время. В своих «Вопросах и ответах» и Свердловском университете в 1925 году, когда ему ещё не приходилось так лгать, как это он делает теперь, Сталин говорил: «Следует ли из этого, что мы должны разжечь классовую борьбу на этом фронте? Нет, не следует. Наоборот! Из этого следует лишь то, что мы должны всячески умерять борьбу на этом фронте, регулируя её в порядке соглашений и взаимных уступок и ни в коем случае не доводя её «до резких форм, до столкновений». И даже специально о борьбе с кулачеством подчеркнул: «Может показаться, что лозунг разжигания классовой борьбы вполне применим к условиям борьбы на этом фронте. Но это неверно, совершенно неверно. Ибо мы здесь также не заинтересованы в разжигании классовой борьбы. Ибо мы вполне можем и должны обойтись здесь без разжигания борьбы и осложнений»[16].

Итак, в 1925 году Сталин заявляет, что мы «вполне можем и должны обойтись без разжигания классовой борьбы» с кулачеством, и лозунг обострения классовой борьбы с кулачеством он называет контрреволюционным, а в 1928 г. он заявляет: «По мере нашего продвижения вперёд по пути к социализму сопротивление капиталистических элементов будет возрастать и классовая борьба будет обостряться». Но если обострение классовой борьбы с кулачеством является неизбежным «законом» для пролетарской диктатуры, тогда все разговоры о том, что «мы можем и должны обойтись без разжигания классовой борьбы на этом фронте», являются только добреньким мелкобуржуазным, реформистским и реакционным пожеланием. Если же действительно «мы можем и должны обойтись без разжигания борьбы» с кулачеством, тогда утверждение, что «по мере нашего продвижения вперёд по пути к социализму сопротивление капиталистических элементов будет возрастать и классовая борьба будет обостряться», – не может рассматриваться иначе, как оправдание и поощрение разжигания классовой борьбы. Оно так на самом деле и есть. Его новая теория «обострения классовой борьбы» является именно оправданием политики разжигания классовой борьбы не только с кулаком, но и с середняком, и оправдание произвола над трудящимися деревни. Запутавшийся «вождь» и его «учёные» льстецы могут сказать, что высказывания Сталина касаются только восстановительного периода, а для реконструктивного периода существуют совсем другие законы. Но это было бы обычной сталинской увёрткой. Во-первых, по этому вопросу он никакой оговорки насчёт того, что его «теория» касается только восстановительного периода, не делает, во-вторых, весь характер и смысл высказанных им здесь мыслей сам по себе говорит против такого ограниченного понимания указанной цитаты.

6. На Московской губернской конференции 23/IX–27 г. Сталин в своей речи специально подчёркивал, что индустриализация немыслима без правильной политики в деревне. Он говорил: «Вести политику разлада с большинством крестьянства – значит открыть гражданскую войну в деревне, затруднить снабжение нашей промышленности крестьянским сырьём (хлопок, свекла, лён, кожа, шерсть и т.д.), дезорганизовать снабжение рабочего класса сельскохозяйственными продуктами, подорвать самые основы нашей промышленности, сорвать всю нашу строительную работу, (сорвать) весь наш план индустриализации страны»[17].

Именно это в настоящее время и случилось. Хлопок, лён, свекла хотя и были посеяны кое-как под бичом террора и репрессий, но при плохо обработанной земле и плохом уходе урожай получился тоже плохой, да и то, что уродилось, в огромной части осталось неубранным, ушло под снег.

Десятки миллионов центнеров свеклы были не выкопаны, десятки миллионов уже выкопанной свеклы пропало в кучах под снегом, так как из-за отсутствия у крестьян транспорта и личной заинтересованности она не могла быть подвезена к заводам, которые в самую горячую пору должны были стоять без работы. Десятки тысяч га неубранного хлопка тоже погибло. То же случилось и со льном. Текстильная промышленность и теперь работает с половинной нагрузкой, пользуясь суррогатами. Кожи, шерсти, жиров и других сельскохозяйственных продуктов, необходимых промышленности, нет. Рабочий сидит на голодном пайке, не только мяса и жиров, но даже картошки и капусты не получает в достаточном количестве. Рабочие истощены, покупательная и платёжная способность трудящихся масс города и деревни подорвана в корне. Подорваны все основы индустриализации. Предсказания Сталина здесь блестяще «оправдались». Но он вынужден об этом молчать.

7. По вопросу о повышении цен Сталин в 1927 г. говорил: «Я мог бы, далее, сослаться на ряд документов оппозиции в пользу повышения цен на промышленные товары, каковое повышение не может не вести к захирению нашей промышленности, к усилению кулака, к разорению середняка, к закабалению бедноты кулаками»[18]. В настоящее время цены повышены в 4-5 раз по сравнению с тем уровнем, на котором они стояли четыре года тому назад, а реальная заработная плата колоссально упала. Но, по Сталину, это теперь ведёт к бурному росту промышленности и к неуклонному улучшению материального положения рабочего класса и трудящихся масс деревни.

8. Сталин, как известно, издевался в своё время над Каменевым, когда тот попытался неудачи хлебозаготовок свалить на кулака: «Кулак регульнул» – вызывало со стороны Сталина «решительный отпор»[19]. Теперь же кулак под магическим жезлом фокусника превратился во всемогущую и вездесущую силу: кулак всюду и везде строит козни социалистическому строительству. И здесь Сталин не пошёл дальше политического плагиата, используемого с усердием, достойным лучшего применения.

9. Не лучше обстоит дело и с его походом против теории «деградации сельского хозяйства»[20]. Сталин громил эту теорию, как «правооппортунистическую» и доказывал, что индивидуальное крестьянское хозяйство в своей основной массе развивается и способно к развитию. Однако прошёл лишь год после начала «исторического» похода Сталина, поход ещё продолжался, как Сталин на конференции аграрников-марксистов выступил с новой теоретической формулой. «Наше мелкокрестьянское хозяйство, – заявил он, – не только не осуществляет в своей массе ежегодного расширения воспроизводства, но, наоборот, не всегда имеет возможность осуществлять даже простое воспроизводство»[21]. В переводе на простой язык это значит, что крестьянское хозяйство в своей основной массе (т.е. середняцкое хозяйство) не только не развивается, но и топчется на одном месте, т.е. переживает застой, или даже катится вниз.

В дальнейшем мы покажем теоретическую безграмотность последней «теории» Сталина с точки зрения марксизма-ленинизма, сейчас же отмечаем это как пример «последовательности» и «принципиальности» этого «стального» большевика, меняющего свои взгляды и принципы, как перчатки.

=========================================================================

6. Иловайский Д.И. (1832-1920), русский историк, публицист, автор учебников по русской и всеобщей истории.

7. 18 брюмера VIII года республики (9 ноября 1799 г.) — дата начала государственного переворота, совершённого Наполеоном Бонапартом (1769-1821). К. Маркс рассматривал государственный переворот, совершённый Луи-Наполеоном Бонапартом (1808-1873) в 1851 году как карикатуру на «18 брюмера» Наполеона Бонапарта (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 115-217).

8. Приводятся в произвольном изложении цитаты из заключительного слова И.В. Сталина на XIV съезде партии (см.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). 18-31 декабря 1925 г.: Стенографический отчёт. М.; Л., 1926. С. 502-508; Сталин И. Соч. Т. 7. С. 353-391).

9. Каутский Карл (1854-1938), один из лидеров и теоретиков германской социал-демократии и II Интернационала.

10. Восстановительный (1921-1925 гг.) и реконструктивный (1926-1937 гг.) периоды — принятые в то время термины периодизации развития страны.

11. Сталин И. Соч. Т. 7. С. 315.

12. На Объединённом пленуме ЦК и ЦКК, состоявшемся 21-23 октября 1927 года, И.В. Сталин выступил с речью «Троцкистская оппозиция прежде и теперь» (см.: Сталин И. Соч. Т. 10. С. 197).

13. Это положение было сформулировано И. Сталиным в речи на Пленуме ЦК ВКП(б) 9 июля 1928 года «Об индустриализации и хлебной проблеме» (см.: Сталин И. Соч. Т. 11. С. 171).

14. О восстаниях в Грузии И.В. Сталин упомянул в речи на заседании Объединённого пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) 23 октября 1927 года (см.: Сталин И. Соч. Т. 10. С. 196). Имеются в виду вооружённые выступления в отдельных уездах Мингрелии и Гурии в конце августа 1924 года крестьян, недовольных проведением аграрной реформы, налоговой политикой и антирелигиозными мероприятиями властей. Выступления были подавлены рабочими отрядами из Батуми и Поти при поддержке войсковых частей.

15. Сталин И. Соч. Т. 10. С. 196.

16. Там же. Т. 7. С. 177, 179.

17. XVI Московская губернская конференция ВКП(б) состоялась 20-28 ноября 1927 года. 23 ноября И.В. Сталин выступил на конференции с речью «Партия и оппозиция» (см.: Сталин И. Соч. Т. 10. С. 259).

18. Сталин И. Соч. Т. 10. С. 256.

19. Имеется в виду заключительное слово И.В. Сталина на XIV съезде ВКП(б), в котором содержится ответ Л.Б. Каменеву по вопросу об «уступках крестьянству» (см.: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). 18-31 декабря 1925 г.: Стенографический отчёт. М.; Л., 1926. С. 263).

20. См. речь И.В. Сталина на Пленуме ЦК ВКП(б) 19 ноября 1928 года «Об индустриализации страны и о правом уклоне в ВКП(б)» (Сталин И. Соч. Т. 11. С. 245-290).

21. Всесоюзная конференция аграрников-марксистов, созванная Коммунистической академией при ЦИК СССР, проходила 20-27 декабря 1929 года. 27 декабря И.В. Сталин выступил на конференции с речью «К вопросам аграрной политики в СССР» (см.: Сталин И. Соч. Т. 12. С. 145).

 

Метки: , , ,

«Случайность» и роль личности в истории


Из вступительной статьи Б.А. Старкова

До сегодняшнего дня среди историков не утихают споры: в какой мере авторство этой работы принадлежит Рютину. В своё время в это с трудом поверили и опытные сотрудники ОГПУ В.А. Балицкий и Г.А. Молчанов.

Рассмотрим лишь некоторые доказательства в пользу его авторства.

1. Свидетельства самого М.Н. Рютина. Он нигде и никогда, ни при каких обстоятельствах не отрицал своего авторства. Наоборот, во время следствия по делу «Союза марксистов-ленинцев» в 1932 году и позднее, в 1936-м, во время допросов он утверждал, что основные документы подготовил самостоятельно.

2. В показаниях В.Н. Каюрова, М.С. Иванова, П.А. Галкина также утверждалось авторство М.Н. Рютина. Представители «бухаринской школы» А.Н. Слепков, Д.П. Марецкий, П.Г. Петровский в своих заявлениях в ЦК ВКП(б) признавали только факт знакомства с документами, но отнюдь не своё участие в их подготовке.

3. Технологический анализ работы «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» позволяет установить её органическую связь с более ранними статьями и заметками М.Н. Рютина. Она напиcана в типичной для него манере, с характерными речевыми и стилистическими оборотами.

4. Во время обыска в доме П.А. Сильченко 15 октября 1932 года была изъята машинописная копия рукописи «Сталин и кризис пролетарской диктатуры», напечатанная через 1 интервал, объёмом 167 страниц. При перепечатке в ОГПУ общий объём работы составил 194 страницы. Именно это несоответствие позволяло некоторым учёным утверждать, что следователями были сделаны специальные добавления для придания платформе ярко выраженного антисталинского звучания. Заметим, однако: перепечатка была выполнена через 2 интервала, что вполне могло привести к увеличению объёма рукописи.

…Рютинские документы, по сути дела, – обвинительное заключение сталинщине. У них были предшественники. В 1929-1932 годах около десятка писем и обращений с анализом положения дел в партии и стране поступило в ЦК и ЦКК ВКП(б). Однако по обличительному заряду и аргументации работы Рютина были наиболее сильными. С ними может сравниться, пожалуй, только «Открытое письмо Сталину» Ф.Ф. Раскольникова).

(Рютин М.Н. На колени не встану. / Сост. Б.А. Старков. – М.: Политиздат, 1992. – с. 110-113).

Маркс в своём письме к Кугельману говорит: «История имела бы очень мистический характер, если бы «случайности» не играли никакой роли. Если случайности входят, конечно, (и) сами составной частью в общий ход развития, уравновешиваясь другими случайностями. Но ускорение и замедление в сильной степени зависят от этих «случайностей», среди которых фигурируют также и такой «случай», как характер людей, стоящих вначале во главе движения»[1].

В наших условиях такая случайность, как характер человека, стоящего во главе движения, во главе партии и рабочего класса, – характер Сталина, играет поистине роковую роль. В условиях пролетарской диктатуры, сосредоточившей в своих руках все рычаги экономики, обладающей аппаратом, в десятки раз более мощным и разветвлённым, чем аппарат любого буржуазного государства, в условиях безраздельного господства в стране одной партии и гигантской централизации всего партийного руководства – роль генсека огромна. Его личные качества приобретают исключительное политическое значение.

Именно поэтому Ленин в своём «Завещании» придавал такое исключительное значение личным качествам генсека, именно поэтому Ленин, зная личные качества Сталина, настойчиво в своём «Завещании» подчёркивал необходимость снятия Сталина с поста генсека и замены его более подходящим для этой роли лицом.

Ленин в своём «Завещании» писал:

«Сталин слишком груб, и этот недостаток, вполне терпимый в среде и (в) отношениях между нами, коммунистами, становится нетерпимым в должности генсека. Поэтому я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого места и назначить на это место другого человека, который во всех отношениях отличается от т(ов). Сталина только одним перевесом, именно более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д.»[2].

«Тов. Сталин, сделавшись генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть, и я не уверен, сумеет ли он всегда достаточно осторожно пользоваться этой властью»[3], – говорит далее Ленин.

Сталин, комментируя «Завещание», по обыкновению с помощью софизма, сводит всё дело к грубости, отвлекая внимание от других своих качеств, о которых Ленин говорил. Между тем именно эти качества и имеют решающее значение.

Ленин сомневался, что Сталин сумеет достаточно осторожно пользоваться необъятной властью генсека. Ленин требовал, чтобы генсек был более «лоялен». Значит, Сталин и тогда уже был недостаточно лоялен. А лояльный – значит верный, преданный, честно выполняющий свои «обязанности».

Сталин недостаточно верен интересам партии, недостаточно предан, недостаточно честно выполняет свои обязанности. Именно в этом суть характеристики, данной Лениным Сталину. И если эти свои «качества» Сталин при Ленине скрывал, маскировал, подавлял, то после Ленина он дал им полную волю. Если при Ленине Сталин был недостаточно лояльным, верным интересам партии, честно выполняющим свои обязанности, то теперь он стал подлинным предателем партии, отбросившим в сторону партийную порядочность и честность, всё подчинив интересам своего честолюбия и властолюбия.

Далее Ленин отмечает нетерпимость Сталина к мнениям других. Это качество в соединении с первым – нелояльностью, нечестностью – привело к тому, что он, не терпя около себя людей самостоятельного, независимого партийного мнения, людей духовно, идейно, теоретически стоящих выше его, опираясь на партаппарат и ГПУ, вышиб их с руководящих постов, оклеветал, раздул их прошлые ошибки и «изобрёл» десятки новых, обманул партию, терроризировал партийные массы и на место опороченных им руководителей партии поставил людей ограниченных в теоретическом отношении, невежественных и беспринципных, но ручных, покорных холуёв и льстецов, готовых «признать» любую его «теорию» за ленинскую, любую его антиленинскую статью за «историческую».

Что касается вежливости Сталина по отношению к товарищам, чего требовал от генсека Ленин, то образцом может служить его «историческое» письмо в «Пролетарскую революцию»[4] о Слуцком и Волосевиче[5], где сила доказательств обратно пропорциональна силе окрика зазнавшегося, зарвавшегося, обнаглевшего вождя, чувствующего себя в партии и стране как в своей вотчине, где он волен казнить и миловать всякого.

=======================================================================

1. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 33. С. 175. Кугельман Людвиг (1820-1902) немецкий врач, участник революции 1848-1849 годов в Германии, член I Интернационала, друг К. Маркса и Ф. Энгельса.

2. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 346.

3. Там же. С. 345.

4. Письмо И.В. Сталина «О некоторых вопросах истории большевизма» в редакцию журнала «Пролетарская революция» (см.: Сталин И. Соч. Т. 13. С. 84-102).

5. Слуцкий А.Г. (1894-1979), советский историк, автор работ по истории революционного движения Западной Европы; Волосевич В.О. (1882-1953), большевик, в 1913-1922 годах — в эмиграции во Франции, после возвращения в Советскую Россию вузовский преподаватель истории, автор «Курса ВКП(б)».

 

Метки: , , , ,

Как судили райком


И. Науменко

Страшный документ лежит передо мной. Он датирован последними днями уходящего 1932 года и называется «Приговор Днепропетровского областного суда». Нет, это еще не приговор «двойки», «тройки», Особого Совещания (ОСО) НКВД. Все формальности соблюдены: судья, заседатели, прокурор, защитники. А на скамье подсудимых, как говорит приговор, почти весь состав Ореховского райкома партии бывшей Днепропетровской (ныне это территория Запорожской) области во главе с секретарем В. П. Головиным и председателем райисполкома М. С. Памарчуком. Всего шестнадцать человек. И все они обвиняются в том, что «стали во главе организованного кулацкого саботажа хлебозаготовки» и «своими контрреволюционными, вредительскими действиями, попустительством кулачеству и другим белогвардейским, петлюровским элементам, рвачам и мошенникам пытались сорвать государственные задания по заготовке хлеба». Одним словом, враги.

Уже через три дня после начала процесса четырнадцать человек из них под дулами винтовок поведут улицами этого тихого украинского местечка, не забывшего, как здесь еще каких-то двенадцать лет назад высекали искры копыта коней Бориса Думенко, пылили тачанки Нестора Махно, печатали шаг бойцы Отдельной интернациональной бригады Красной Армии, и среди них — Матэ Залка, впоследствии герой испанских событий «генерал Лукач». Помнят ореховские улицы и красных латышских стрелков и кремлевских курсантов – кстати, одна из них и сегодня названа их именем. А вот имена тех, кто прошел в декабре тридцать второго года, покрыты, увы, пылью забвения… и не только по воле времени.

Никто из стоявших вдоль улиц не смел даже шепнуть что-то ободряюще-прощальное уходящим в небытие товарищам. Да какие они «товарищи», когда лозунги на улицах призывали: «Выше меч диктатуры пролетариата над врагами народа!». Но это был меч не пролетариата, а сталинский меч, занесенный и падающий с гильотинной неумолимостью на рабочий класс и крестьянство, на интеллигенцию, рубивший головы настоящих коммунистов.

Как известно, к тому времени страна (далее цитирую преамбулу судебного приговора) «во главе с вождем партия и рабочего класса тов. Сталиным достигла неслыханных успехов в деле социалистического строительства». Правда, эти «неслыханные успехи» привели прежде всего к нравственному и физическому уничтожению большой части крестьянства из-за сталинской политики принудительной коллективизации. Крестьяне не могли уже кормить страну, и Сталин объявляет им настоящую войну, в чем нетрудно убедиться, прочитав его выступление на объединенном Пленуме ЦК и ЦКК ВКП(б) 11 января 1933 года, где он, во-первых, буквально разносит местные партийные и советские органы, разрешающие колхозам создавать различные хлебные фонды: для собственных нужд, фуражный, страховой. А во-вторых, сообщает, что в колхозы проникли враги и используют их (колхозы) для борьбы с Советской властью. 7 августа 1932 года Сталин лично пишет документ, названный в народе «законом о пяти колосках», согласно которому за несколько унесенных с поля колосьев виновного ожидало тюремное заключение и даже расстрел… за расхищение социалистической собственности.

Анализируя политику того времени, еще не смея назвать ее сталинской, Матэ Залка в дневнике за 11 — 13 июня 1932 года (отрывки из него опубликованы только в 1988 году) писал: «Признаки тяжелого заболевания налицо. Украина, несмотря на нормальный урожай, обречена на голод». А в записи за 13 августа того же года встречаем такие горькие слова писателя-интернационалиста: «Мы боимся сказать правду. Никто не смеет начать первым. Между городом и деревней партия вбивает клин».

И вот в такое время Ореховский райком партии возглавил 29-летний рабочий из города Никополя Василий Петрович Головин. Он, как и другие члены бюро райкома и активисты, видел, что если не оставить в колхозах хотя бы прожиточный минимум хлеба, посевной фонд, это приведет к массовому голоду, к вымиранию людей. Об этом они постоянно говорят руководителям области (первым секретарем был М. М. Хатаевич), пишут руководителям республики. Но ответ один: «хлеб — государству!»

Уполномоченным по хлебозаготовкам на Украину прибывает с неограниченным полномочиями «ближайший соратник)» Сталина — Молотов. Такая же цепная реакция идет от ЦК КП(б)У в области и районы, а оттуда — в села и хутора.

…Но, как гласит приговор, некоторые уполномоченные отказывались ехать реализовывать планы, а другие, как подсудимые Ордельян, Пригода, Скичко, Медвидь, Вялых, Андрющенко и Луценко, не проводили работы по сдаче хлеба.

«Сам Головин, — говорится в приговоре, — ездил по колхозам, созывал партийные собрания и там, агитируя за принятие планов, говорил, что «РПК (райпарткому.— И. И.) известно, что планы нереальны, но план нужно принять, выполнить на 40— 50 процентов, а там на нет и суда нет».

Ошибался Василий Петрович, пытаясь хоть таким образом оставить последний кусок хлеба у крестьянских детей. И на нет был суд. Сталинский суд. Позволю себе обратиться к странице «Правды» за 16 сентября 1988 года «Коллективизация: как это было». Вот о чем она свидетельствует: «Когда Сталину доложили, что руководителя Ореховского района Днепропетровской области разрешили колхозам оставить себе фонды на посев, засыпать страхфонд, он впал в неистовый гнев. 7 декабря 1932 года за его подписью всем партийным органам был разослан циркуляр, в котором Сталин объявил этих руководителей «обманщиками партии и жуликами, которые искусно проводят кулацкую политику под флагом своего «согласия» с генеральной линией партии». Он потребовал «немедленно арестовать и наградить их по заслугам, то есть дать им от 5 до 10 лет тюремного заключения каждому».

Так что выездная сессия Днепропетровского областного суда действовала не именем республики, а выполняла «высочайшее указание вождя» и даже перевыполнила.

Государственный агроном райземуправления Анистрат Иван Андреевич был приговорен к «высшей мере социальной защиты» — расстрелу, секретарь райкома партия Головин Василий Петрович, председатель райисполкома Паламарчук Михаил Сергеевич (он на суде был со значком члена ВУЦИК — высшего законодательного органа Украины.—И. Н.), председатель РКК — РКИ Ордельян Федор Елисеевич, заведующий РЗУ Луценко Иван Иванович, председатель райколхозсоюза Пригода Иван Андреевич были осуждены на 10 лет «лагерей отдельного назначения в далеких местностях Союза». На сроки от трех до восьми лет пребывания в таких лагерях были осуждены члены райкома директор МТС Г. Т. Медвидь, заведующий организационным отделом райкома Е. Е. Скичко, редактор районной газеты «Ленинським шляхом» («Ленинским путем») И. И. Андрющенко, заместитель председателя райисполкома Ф. С. Вялых, заведующий филиалом «Заготзерно» С.В. Бурковский, председатель Егорьевского сельсовета Д. М. Бутовицкий, секретарь Юрковской партячейки А, П. Гришко, государственный агроном района А. Л. Мохнорыло — всего 14 человек.

Можно только удивляться, что этот суд освободил из-под стражи двух подсудимых—участкового агронома И. М. Демьяненко и женорга райкома М. В. Базилевич-Скипян. Они остались живыми. И благодаря Марии Владимировне Базилевич-Скипян, прикованной к постели, но еще живой свидетельнице тех событий, я узнал подробности.

Учиненным судом над райкомом не закончился этот процесс. Как свидетельствует бывший заведующий отделом пропаганды и культуры Ореховского райкома Г. Л. Семенов, «из районной партийной организации был исключен каждый третий коммунист» (среди них и сам Григорий Лаврентьевич — ныне пенсионер союзного значения). Многие из них были осуждены, многие, как н беспартийные, умерли от голода зимой и весной 1933 года. Пишу «многие», так как точных сведений ни по району, ни по республике, ни по стране до сих пор не опубликовано.

Но поверим снова Матэ Залка, записавшему 6 марта 1933 года в дневнике:

«В стране миллионы голодающих, Гадко коммунисту, который видит ошибки и не может об этом сказать».

И поверим экономистам, располагающим данными о том, что в 1932 году из страны было экспортировано столько хлеба, сколько хватило бы, чтобы спасти от голода десять миллионов человек.

А какой ценой был добыт хлеб на экспорт, свидетельствует этот суд над райкомом, над коммунистами, которые сделали робкую попытку не дать смерти дотянуться до шеи кормильца страны. Но не смогли.

Да, все они реабилитированы в шестидесятых годах. Но в живых, наверное, уже никого не осталось, за исключением названных мной выше М. В. Базилевич-Скипян —члена КПСС с 1927 года и Г. Л. Семенова — члена КПСС с 1925 года. Но память-то должна жить и о тех, кого нет.

Статья опубликована в газете «Неделя», 1989, №30.
Сканирование и обработка: Вадим Плотников.

=============================================================================

 

Метки: , , ,

Открытое письмо Сталину


Я правду о тебе порасскажу такую,
Что хуже всякой лжи…

Сталин, вы объявили меня «вне закона». Этим актом вы уравняли меня в правах – точнее, в бесправии – со всеми советскими гражданами, которые под вашим владычеством живут вне закона.

Со своей стороны отвечаю полной взаимностью: возвращаю вам входной билет в построенное вами «царство социализма» и порываю с вашим режимом.

Ваш «социализм», при торжестве которого его строителям нашлось место лишь за тюремной решеткой, так же далёк от истинного социализма, как произвол вашей личной диктатуры не имеет ничего общего с диктатурой пролетариата.

Вам не поможет, если награждённый орденом, уважаемый революционер-народоволец Н.А. Морозов подтвердит, что именно за такой «социализм» он провел пятьдесят лет своей жизни под сводами Шлиссельбургской крепости.

Стихийный рост недовольства рабочих, крестьян, интеллигенции властно требовал крутого политического маневра, подобно ленинскому переходу к нэпу в 1921 году. Под напором советского народа вы «даровали» демократическую конституцию. Она была принята всей страной с неподдельным энтузиазмом.

Честное проведение в жизнь демократических принципов демократической конституции 1936 года, воплотившей надежды и чаяния всего народа, ознаменовало бы новый этап расширения советской демократии.

Но в вашем понимании всякий политический манёвр – синоним надувательства и обмана. Вы культивируете политику без этики, власть без честности, социализм без любви к человеку.

Что сделали вы с конституцией, Сталин?

Испугавшись свободы выборов, как «прыжка в неизвестность», угрожавшего вашей личной власти, вы растоптали конституцию, как клочок бумаги, выборы превратили в жалкий фарс голосования за одну единственную кандидатуру, а сессии Верховного Совета наполнили акафистами и овациями в честь самого себя. В промежутках между сессиями вы бесшумно уничтожали «зафинтивших» депутатов, насмехаясь над их неприкосновенностью и напоминая, что хозяином земли советской является не Верховный Совет, а вы. Вы сделали всё, чтобы дискредитировать советскую демократию, как дискредитировали социализм. Вместо того, чтобы пойти по линии намеченного конституцией поворота, вы подавляете растущее недовольство насилием и террором. Постепенно заменив диктатуру пролетариата режимом вашей личной диктатуры, вы открыли новый этап, который в истории нашей революции войдёт под именем «эпохи террора».

Никто в Советском Союзе не чувствует себя в безопасности. Никто, ложась спать, не знает, удастся ли ему избежать ночного ареста, никому нет пощады. Правый и виноватый, герой Октября и враг революции, старый большевик и беспартийный, колхозный крестьянин и полпред, народный комиссар и рабочий, интеллигент и Маршал Советского Союза – все в равной мере подвержены ударам вашего бича, все кружатся в дьявольской кровавой карусели.

Как во время извержения вулкана огромные глыбы с треском и грохотом рушатся в жерло кратера, так целые пласты советского общества срываются и падают в пропасть.

Вы начали кровавые расправы с бывших троцкистов, зиновьевцев и бухаринцев, потом перешли к истреблению старых большевиков, затем уничтожили партийные и беспартийные кадры, выросшие в гражданской войне, вынесшие на своих плечах строительство первых пятилеток, и организовали избиение комсомола.

Вы прикрываетесь лозунгом борьбы «с троцкистско-бухаринскими шпионами». Но власть в ваших руках не со вчерашнего дня. Никто не мог «пробраться» на ответственный пост без вашего разрешения.

Кто насаждал так называемых «врагов народа» на самые ответственные посты государства, партии, армии, дипломатии?

– Иосиф Сталин.

Прочитайте старые протоколы Политбюро: они пестрят назначениями и перемещениями только одних «троцкистско-бухаринских шпионов», «вредителей» и «диверсантов». И под ними красуется надпись – И. Сталин.

Вы притворяетесь доверчивым простофилей, которого годами водили за нос какие-то карнавальные чудовища в масках.

– Ищите и обрящете козлов отпущения, – шепчете вы своим приближённым и нагружаете пойманные, обречённые на заклание жертвы своими собственными грехами.

Вы сковали страну жутким страхом террора, даже смельчак не может бросить вам в лицо правду.

Волны самокритики «не взирая на лица» почтительно замирают у подножия вашего пьедестала.

Вы непогрешимы, как папа! Вы никогда не ошибаетесь!

Но советский народ отлично знает, что за всё отвечаете вы, «кузнец всеобщего счастья».

С помощью грязных подлогов вы инсценировали судебные процессы, превосходящие вздорностью обвинения знакомые вам по семинарским учебникам средневековые процессы ведьм.

Вы сами знаете, что Пятаков не летал в Осло, М. Горький умер естественной смертью и Троцкий не сбрасывал поезда под откос.

Зная, что всё это ложь, вы поощряете своих клеветников:

– Клевещите, клевещите, от клеветы всегда что-нибудь останется.

Как вам известно, я никогда не был троцкистом. Напротив, я идейно боролся со всеми оппозициями в печати и на широких собраниях. Я и сейчас не согласен с политической позицией Троцкого, с его программой и тактикой. Принципиально расходясь с Троцким, я считаю его честным революционером. Я не верю и никогда не поверю в его сговор с Гитлером и Гессом.

Вы — повар, готовящий острые блюда, для нормального человеческого желудка они не съедобны.

Над гробом Ленина вы принесли торжественную клятву выполнить его завещание и хранить как зеницу ока единство партии. Клятвопреступник, вы нарушили и это завещание Ленина.

Вы оболгали, обесчестили и расстреляли многолетних соратников Ленина: Каменева, Зиновьева, Бухарина, Рыкова и др., невиновность которых вам была хорошо известна. Перед смертью вы заставили их каяться в преступлениях, которых они не совершали, и мазать себя грязью с ног до головы.

А где герои Октябрьской революции? Где Бубнов? Где Крыленко? Где Антонов-Овсеенко? Где Дыбенко?

Вы арестовали их, Сталин.

Где старая гвардия? Её нет в живых.

Вы расстреляли её, Сталин.

Вы растлили, загадили души ваших соратников. Вы заставили идущих за вами с мукой и отвращением шагать по лужам крови вчерашних товарищей и друзей.

В лживой истории партии, написанной под вашим руководством, вы обокрали мёртвых, убитых, опозоренных вами людей и присвоили себе их подвиги и заслуги.

Вы уничтожили партию Ленина, а на её костях построили новую партию «Ленина-Сталина», которая служит удачным прикрытием вашего единовластия.

Вы создали её не на базе общей теории и тактики, как строится всякая партия, а на безыдейной основе личной любви и преданности вам. Знание программы первой партии было объявлено необязательным для её членов, но зато обязательна любовь к Сталину, ежедневно подогреваемая печатью. Признание партийной программы заменяется объяснением любви к Сталину.

Вы – ренегат, порвавший со вчерашним днём, предавший дело Ленина. Вы торжественно провозгласили лозунг выдвижения новых кадров. Но сколько этих молодых выдвиженцев уже гниёт в ваших казематах? Сколько из них вы расстреляли, Сталин?

С жестокостью садиста вы избиваете кадры, полезные, нужные стране. Они кажутся вам опасными с точки зрения вашей личной диктатуры.

Накануне войны вы разрушаете Красную Армию, любовь и гордость страны, оплот её мощи. Вы обезглавили Красную Армию и Красный Флот. Вы убили самых талантливых полководцев, воспитанных на опыте мировой и гражданской войн, во главе с блестящим маршалом Тухачевским.

Вы истребили героев гражданской войны, которые преобразовали Красную Армию по последнему слову военной техники и сделали её непобедимой.

В момент величайшей военной опасности вы продолжаете истреблять руководителей армии, средний командный состав и младших командиров.

Где маршал Блюхер? Где маршал Егоров?

Вы арестовали их, Сталин.

Для успокоения взволнованных умов вы обманываете страну, что ослабленная арестами и казнями Красная Армия стала ещё сильней.

Зная, что закон военной науки требует единоначалия в армии от главнокомандующего до взводного командира, вы воскресили институт военных комиссаров, который возник на заре Красной Армии и Красного Флота, когда у нас еще не было своих командиров, а над военным специалистами старой армии нужен был политический контроль.

Не доверяя красным командирам, вы вносите в Армию двоевластие и разрушаете воинскую дисциплину.

Под нажимом советского народа вы лицемерно вскрываете культ исторических русских героев: Александра Невского и Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова, надеясь, что в будущей войне они помогут вам больше, чем казнённые маршалы и генералы.

Пользуясь тем, что вы никому не доверяете, настоящие агенты гестапо и японская разведка с успехом ловят рыбу в мутной, взбаламученной вами воде, подбрасывая вам в изобилии подложные документы, порочащие самых лучших, талантливых и честных людей.

В созданной Вами гнилой атмосфере подозрительности, взаимного недоверия, всеобщего сыска и всемогущества Наркомвнутрдела, которому вы отдали на растерзание Красную Армию и всю страну, любому «перехваченному» документу верят – или притворяются, что верят, – как неоспоримому доказательству.

Подсовывая агентам Ежова фальшивые документы, компрометирующие честных работников миссии, «внутренняя линия» РОВСа1 в лице капитана Фосса добилась разгрома нашего полпредства в Болгарии – от шофера М. И. Казакова до военного атташе В. Т. Сухорукова.

Вы уничтожаете одно за другим важнейшие завоевание Октября. Под видом борьбы с текучестью рабочей силы вы отменили свободу труда, закабалили советских рабочих, прикрепив их к фабрикам и заводам. Вы разрушили хозяйственный организм страны, дезорганизовали промышленность и транспорт, подорвали авторитет директора, инженера и мастера, сопровождая бесконечную чехарду смещений и назначений арестами и травлей инженеров, директоров и рабочих как «скрытых, еще не разоблаченных вредителей».

Сделав невозможной нормальную работу, вы под видом борьбы с «прогулами» и «опозданиями» трудящихся заставляете их работать бичами и скорпионами жестоких и антипролетарских декретов.

Ваши бесчеловечные репрессии делают нестерпимой жизнь советских трудящихся, которых за малейшую провинность с волчьим паспортом увольняют с работы и выгоняют с квартиры.

Рабочий класс с самоотверженным героизмом нёс тягость напряжённого труда и недоедания, голода, скудной заработной платы, жилищной тесноты и отсутствия необходимых товаров. Он верил, что вы ведёте к социализму, но вы обманули его доверие. Он надеялся, что с победой социализма в нашей стране, когда осуществится мечта светлых умов человечества о великом братстве людей, всем будет житься радостно и легко.

Вы отняли даже эту надежду: вы объявили – социализм построен до конца. И рабочие с недоумением, шёпотом спрашивали друг друга: «Если это социализм, то за что боролись, товарищи?».

Извращая теорию Ленина об отмирании государства, как извратили всю теорию марксизма-ленинизма, вы устами ваших безграмотных доморощенных «теоретиков», занявших вакантные места Бухарина, Каменева и Луначарского, обещаете даже при коммунизме сохранить власть ГПУ.

Вы отняли у колхозных крестьян всякий стимул к работе. Под видом борьбы с «разбазариванием колхозной земли» вы разоряете приусадебные участки, чтобы заставить крестьян работать на колхозных полях. Организатор голода, грубостью и жестокостью неразборчивых методов, отличающих вашу тактику, вы сделали всё, чтобы дискредитировать в глазах крестьян ленинскую идею коллективизации.

Лицемерно провозглашая интеллигенцию «солью земли», вы лишили минимума внутренней свободы труд писателя, учёного, живописца. Вы зажали искусство в тиски, от которых оно задыхается, чахнет и вымирает. Неистовство запуганной вами цензуры и понятная робость редакторов, за всё отвечающих своей головой, привели к окостенению и параличу советской литературы. Писатель не может печататься, драматург не может ставить пьесы на сцене театра, критик не может высказать своё личное мнение, не отмеченное казённым штампом.

Вы душите советское искусство, требуя от него придворного лизоблюдства, но оно предпочитает молчать, чтобы не петь вам «осанну». Вы насаждаете псевдоискусство, которое с надоедливым однообразием воспевает вашу пресловутую, набившую оскомину «гениальность».

Бездарные графоманы славословят вас, как полубога, «рождённого от Луны и Солнца», а вы, как восточный деспот, наслаждаетесь фимиамом грубой лести.

Вы беспощадно истребляете талантливых, но лично вам неугодных русских писателей. Где Борис Пильняк? Где Сергей Третьяков? Где Александр Аросев? Где Михаил Кольцов? Где Тарасов-Родионов? Где Галина Серебрякова, виновная в том, что была женой Сокольникова?

Вы арестовали их, Сталин.

Вслед за Гитлером вы воскресили средневековое сжигание книг.

Я видел своими глазами рассылаемые советским библиотекам огромные списки книг, подлежащих немедленному и безусловному уничтожению. Когда я был полпредом в Болгарии, то в 1937 г. в полученном мною списке обречённой огню литературе я нашёл мою книгу исторических воспоминаний «Кронштадт и Питер в 1917 году». Против фамилий многих авторов значилось: «Уничтожать все книги, брошюры, портреты».

Вы лишили советских учёных, особенно в области гуманитарных наук, минимума свободы научной мысли, без которого творческая работа учёного становится невозможной.

Самоуверенные невежды интригами, склоками и травлей не дают работать в лабораториях, университетах и институтах.

Выдающихся русских учёных с мировым именем — академиков Ипатьева и Чичибабина, вы на весь мир провозгласили «невозвращенцами», наивно думая их обесславить, но опозорили только себя, доведя до сведения всей страны и мирового общественного мнения постыдный для вашего режима факт, что лучшие учёные бегут из вашего «рая», оставляя вам ваши благодеяния: квартиру, автомобиль, карточку на обеды в совнаркомовской столовой.

Вы истребляете талантливых русских учёных.

Где лучший конструктор советских аэропланов, Туполев? Вы не пощадили даже его. Вы арестовали Туполева, Сталин!

Нет области, нет уголка, где можно было бы спокойно заниматься любимым делом. Директор театра, замечательный режиссёр, выдающийся деятель искусства Всеволод Мейерхольд не занимался политикой. Но вы арестовали и Мейерхольда, Сталин.

Зная, что при нашей бедности кадрами особенно ценен каждый культурный и опытный дипломат, вы заманили в Москву и уничтожили одного за другим почти всех советских полпредов. Вы разрушили дотла весь аппарат Народного комиссариата иностранных дел.

Уничтожая везде и всюду золотой фонд нашей страны, её молодые кадры, вы истребили во цвете лет талантливых и многообещающих дипломатов.

В грозный час военной опасности, когда острие фашизма направлено против Советского Союза, когда борьба за Данциг и война в Китае – лишь подготовка плацдарма для будущей интервенции против СССР, когда главный объект германо-японской агрессии – наша Родина, когда единственная возможность предотвращения войны – открытое вступление Союза Советов в Международный блок демократических государств, скорейшее заключение военного и политического союза с Англией и Францией, вы колеблетесь, выжидаете и качаетесь, как маятник, между двумя «осями».

Во всех расчетах вашей внешней и внутренней политики вы исходите не из любви к Родине, которая вам чужда, а из животного страха потерять личную власть. Ваша беспринципная диктатура, как гнилая колода, лежит поперёк дороги нашей страны. «Отец народов», вы предали побеждённых испанских революционеров, бросили их на произвол судьбы и предоставили заботу о них другим государствам. Великодушное спасение жизни не в ваших принципах. Горе побеждённым! Они вам больше не нужны.

Европейских рабочих, интеллигентов, ремесленников, бегущих от фашистского варварства, вы равнодушно предоставили гибели, захлопнув перед ними дверь нашей страны, которая на своих огромных просторах может гостеприимно приютить многие тысячи эмигрантов.

Как все советские патриоты, я работал, на многое закрывая глаза. Я слишком долго молчал. Мне было трудно рвать последние связи не с вашим обречённым режимом, а с остатками старой ленинской партии, в которой я пробыл без малого 30 лет, а вы разгромили её в три года. Мне было мучительно больно лишаться моей Родины.

Чем дальше, тем больше интересы вашей личной диктатуры вступают в непрерывный конфликт и с интересами рабочих, крестьян, интеллигенции, с интересами всей страны, над которой вы измываетесь как тиран, дорвавшийся до единоличной власти.

Ваша социальная база суживается с каждым днём. В судорожных поисках опоры вы лицемерно расточаете комплименты «беспартийным большевикам», создаёте одну за другой привилегированные группы, осыпаете их милостями, кормите подачками, но не в состоянии гарантировать новым «калифам на час» не только их привилегий, но даже права на жизнь.

Ваша безумная вакханалия не может продолжаться долго. Бесконечен список ваших преступлений. Бесконечен список ваших жертв, нет возможности их перечислить.

Рано или поздно советский народ посадит вас на скамью подсудимых как предателя социализма и революции, главного вредителя, подлинного врага народа, организатора голода и судебных подлогов.

17 августа 1939 г.

Опубликовано: «Новая Россия» 1939г., также см. Неделя. 1988. № 26 и в кн.: Открывая новые страницы… Международные вопросы: события и люди / Сост. Н.В. Попов – М.: Политиздат, 1989. – с. 313-320.

========================================================================

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

О деле «союза марксистов-ленинцев»


Постановлениями коллегии ОГПУ в 1932—1933 гг. в несудебном порядке были привлечены к уголовной ответственности с назначением различных мер наказания M. Н. Рютин, М. С. Иванов, В. Н. Каюров, Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, П. А. Галкин, В. И. Демидов, П. П. Федоров, Г. Е. Рохкин, П. М. Замятин, Н. И. Колоколов, В. Л. Лисянская, В. Б. Горелов, А. Н. Слепков, Д. П. Марецкий, Н. И. Васильев, Б. М. Пташный, Я. Э. Стэн, П. Г Петровский, И. С. Розенгауз, Я. В. Старосельский, Б. А. Карнаух, С. В. Токарев, М. И. Мебель, А. В. Каюров, П. А. Сильченко, И. Н. Боргиор, А. С. Зельдин, А. И. Козловский и M. Е. Равич-Черкасский.

Все они обвинялись в том, что в целях борьбы с Советской властью и восстановления капитализма в СССР создали контрреволюционную организацию «союз марксистов-ленинцев », подготовили программный документ этой организации и активно занимались антисоветской деятельностью.

Суть «дела» заключалась в следующем.

В начале 1932 г. M. Н. Рютин, бывший секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) г. Москвы, которого в 1930 г. ЦКК исключила из партии, как говорилось в решении, «за пропаганду правооппортунистических взглядов», а затем работавший экономистом «Союзэлектро», и старые большевики — В. Н. Каюров, член партии с 1900 г., руководитель плановой группы Центроархива, и М. С. Иванов, член партии с 1906 г., руководитель группы Наркомата рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, обеспокоенные широко распространившимися грубыми нарушениями внутрипартийной демократии, насаждением в руководстве партийными и государственными делами административно-командных методов, решили в письменной форме изложить свои взгляды на создавшуюся обстановку.

Непосредственным исполнителем этого стал M. Н. Рютин. В марте 1932 г. им были подготовлены проекты двух документов под названием «Сталин и кризис пролетарской диктатуры» и обращение «Ко всем членам ВКП(б)». В редактировании этих материалов приняли участие М. С. Иванов, В. Н. Каюров и его сын, член партии с 1914 г., старший инспектор Наркомснаба СССР А. В. Каюров.

21 августа 1932 г. в деревне Головино под Москвой, на частной квартире члена партии электротехника стройтреста П. A. Сильченко (в его отсутствие) была проведена встреча с участием Мартемьяна Никитича Рютина, Михаила Семеновича Иванова, Василия Николаевича Каюрова, Александра Васильевича Каюрова и его коллеги Николая Ивановича Колоколова, Натальи Павловны Каюровой, секретаря правления «Союзмолоко», Павла Андриановича Галкина, директора 26-й Московской типографии, Петра Михайловича Замятина, инструктора треста «Нарпит» Краснопресненского района, Павла Платоновича Федорова, профессора Московского торфяного института, Василия Ивановича Демидова, начальника административно-хозяйственного отдела московского автозавода, Григория Евсеевича Рохкина, научного сотрудника ОГИЗа, Виктора Борисовича Горелова, директора треста «Киномехпрома» Союзкино, Бориса Михайловича Пташного, начальника управления Наркомснаба УССР, харьковчан Николая Ивановича Васильева, управляющего объединением «Гипрококс», и Семена Васильевича Токарева, заместителя управляющего объединением «Гипрококс».

Участники встречи обсудили вопросы:

1. Доклад M. Н. Рютина «Кризис партии и пролетарской диктатуры».

2. Утверждение платформы организации и воззвания.

3. Организационные вопросы (выборы).

Участники совещания приняли за основу платформу и обращение ко всем членам партии, доложенные M. Н. Рютиным. Утвержденные документы было решено передать на окончательное редактирование комитету, избранному на этом совещании в составе: М. С. Иванов — секретарь и члены комитета — В. Н. Каюров, П. А. Галкин, В. И. Демидов и П. П. Федоров. M. Н. Рютин, по его же просьбе, в состав комитета не вошел, как беспартийный и по причинам конспиративного характера. Было условлено дать создаваемой организации название «союз марксистов-ленинцев».

На втором заседании комитета, проходившем на квартире М. С. Иванова, было принято решение распространять программные документы «союза» среди членов партии путем личных контактов и рассылки почтой, выяснять их отношения к этим материалам. Так, вскоре с ними были ознакомлены Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, Я. Э. Стэн [1] бывший секретарь Московского комитета ВКП(б) Н. А. Угланов[2] и ряд других лиц в Москве и Харькове. Всего комитет провел несколько заседаний, на которых подводились итоги распространения материалов «союза».

Анализ содержания «платформы» и так называемого манифеста «союза марксистов-ленинцев» — обращения «Ко всем членам ВКП(б)» — показывает, что в них давалась оценка тяжелого экономического положения, в котором оказалась страна из-за допущенных сталинским руководством перегибов в вопросах форсирования темпов индустриализации и сплошной коллективизации, сопровождавшихся насилиями над крестьянами, говорилось о необходимости демократизации внутрипартийной и государственной жизни, восстановления ленинских норм и принципов, об отказе от насильственной коллективизации, о стихийных проявлениях недовольства и восстаниях крестьян (Северный Кавказ, Закавказье, Сибирь, Украина) и рабочих некоторых промышленных центров (Иваново, Вичуга), делался вывод, что трудно ждать кардинальных изменений, пока во главе Центрального Комитета ВКП(б) находится И. В. Сталин. Шла речь о таких явлениях, как усиление бюрократизма, извращение сущности пролетарской диктатуры, принижение роли Советов, профсоюзов, комсомола. Для восстановления пролетарской диктатуры, ленинских принципов жизни и деятельности партии, повышения активности ее членов, выхода страны из тяжелого экономического положения предлагалось осуществить организационные изменения в руководстве партии, сместить И. В. Сталина с поста Генерального секретаря. И. В. Сталин характеризовался при этом как «великий агент, провокатор, разрушитель партии», «могильщик революции в России».

В принятом обращении «Ко всем членам ВКП(б)», в частности, говорилось:

«Партия и пролетарская диктатура Сталиным и его кликой заведены в невиданный тупик и переживают смертельно опасный кризис. С помощью обмана, клеветы и одурачивания партийных лиц, с помощью невероятных насилий и террора, под флагом борьбы за чистоту принципов большевизма и единства партии, опираясь на централизованный мощный партийный аппарат, Сталин за последние пять лет отсек и устранил от руководства все самые лучшие, подлинно большевистские кадры партии, установил в ВКП(б) и всей стране свою личную диктатуру, порвал с ленинизмом, стал на путь самого необузданного авантюризма и дикого личного произвола и поставил Советский Союз на край пропасти….Авантюристические темпы индустриализации, влекущие за собой колоссальное снижение реальной заработной платы рабочих и служащих, непосильные открытые и замаскированные налоги, инфляцию, рост цен и падение стоимости червонца; авантюристическая коллективизация с помощью невероятных насилий, террора, раскулачивания, направленного фактически главным образом против середняцких и бедняцких масс деревни, и, наконец, экспроприация деревни путем всякого рода поборов и насильственных заготовок привели всю страну к глубочайшему кризису, чудовищному обнищанию масс и голоду как в деревне, так и в городах… Всякая личная заинтересованность к ведению сельского хозяйства убита, труд держится на голом принуждении и репрессиях, насильственно созданные колхозы разваливаются. Все молодое и здоровое из деревни бежит, миллионы людей, оторванных от производительного труда, кочуют по стране, перенаселяя города, остающееся в деревне население голодает… В перспективе — дальнейшее обнищание, одичание и запустение деревни…

На всю страну надет намордник, бесправие, произвол и насилие, постоянные угрозы висят над головой каждого рабочего и крестьянина. Всякая революционная законность попрана!.. Учение Маркса и Ленина Сталиным и его кликой бесстыдно извращается и фальсифицируется. Наука, литература, искусство низведены до уровня низких служанок и подпорок сталинского руководства. Борьба с оппортунизмом опошлена, превращена в карикатуру, в орудие клеветы и террора против самостоятельно мыслящих членов партии. Права партии, гарантированные Уставом, узурпированы ничтожной кучкой беспринципных политиканов. Демократический централизм подменен личным усмотрением вождя, коллективное руководство — системой доверенных людей.

Печать, могучее средство коммунистического воспитания и оружие ленинизма, в руках Сталина и его клики стали чудовищной фабрикой лжи, надувательства и терроризирования масс. Ложью и клеветой, расстрелами и арестами… всеми способами и средствами они будут защищать свое господство в партии и стране, ибо они смотрят на них, как на свою вотчину.

Ни один самый смелый и гениальный провокатор для гибели пролетарской диктатуры, для дискредитации ленинизма не мог бы придумать ничего лучшего, чем руководство Сталина и его клики…».

14 сентября 1932 г. в ЦК ВКП(б) поступило заявление от членов ВКП(б) Н. К. Кузьмина[3] и Н. А. Стороженко[4], в котором сообщалось, что ими получено для ознакомления от А. В. Каюрова обращение «Ко всем членам ВКП(б)». Текст его прилагался. 15 сентября М. С. Иванов, В. Н. Каюров, А. В. Каюров, В. Б. Горелов, а потом M. Н. Рютин и другие лица, имевшие какое-либо отношение к деятельности или материалам «союза», были арестованы органами ОГПУ.

27 сентября 1932 г. Президиум ЦКК принял решение исключить из партии 14 человек, известных к этому моменту как участники организации «союза марксистов-ленинцев». В постановлении Президиума ЦКК (оно было подписано секретарем партколлегии ЦКК Е. М. Ярославским) ставилась задача:

«ЦКК предлагает ОГПУ выявить невыявленных еще членов контрреволюционной группы Рютина, выявить закулисных вдохновителей этой группы и отнестись ко всем этим белогвардейским преступникам, не желающим раскаяться до конца и сообщить всю правду о группе и ее вдохновителях, со всей строгостью революционного закона».

С учетом этой директивы органы ОГПУ еще больше активизировали свою работу. Круг привлекаемых к ответственности расширялся. Через несколько дней после решения Президиума ЦКК вопрос о группе M. Н. Рютина был вынесен на объединенный Пленум ЦК и Президиума ЦКК ВКП(б).

2 октября 1932 г. объединенный Пленум ЦК совместно с Президиумом ЦКК ВКП(б) принял постановление, подписанное И. В. Сталиным:

«1. Одобрить постановление ЦКК об исключении из партии членов контрреволюционной группы Рютина-Слепкова[5] именовавшей себя “союзом марксистов-ленинцев”. 2. Пленум ЦК ВКП(б) и Президиум ЦКК поручают Политбюро и Президиуму ЦКК принять самые решительные меры для полной ликвидации деятельности белогвардейской контрреволюционной группы Рютина-Слепкова, их вдохновителей, их укрывателей. 3. Пленум ЦК ВКП(б) и Президиум ЦКК считают необходимым немедленное исключение из партии всех, знавших о существовании этой контрреволюционной группы, в особенности читавших ее контрреволюционные документы и не сообщивших об этом в ЦКК и ЦК ВКП(б), как укрывателей врагов партии и рабочего класса».

В результате этой директивы были репрессированы многие коммунисты.

Уже через несколько дней, 9 октября 1932 г. на вновь созванном под председательством Я. Э. Рудзутака Президиуме ЦКК ВКП(б) было принято постановление об исключении из рядов партии 24 человек как

«членов и пособников контрреволюционной группы Рютина-Иванова-Галкина, как разложившихся, ставших врагами коммунизма и Советской власти, как предателей партии и рабочего класса, пытавшихся создать подпольным путем под обманным флагом “марксизма-ленинизма” буржуазную кулацкую организацию по восстановлению в СССР капитализма и, в частности, кулачества».

Постановление было опубликовано в «Правде» 11 октября 1932 г.

На заседании Президиума ЦКК предоставили слово Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву, которым было предъявлено обвинение в том, что они знали о существовании этой организации, знакомились с ее документами, но не сообщили о ней в ЦК ВКП(б) или ЦКК ВКП(б). Несмотря на высказанное Г. Е. Зиновьевым и Л. Б. Каменевым «сожаление о содеянном», их в числе других также исключили из рядов ВКП(б). Позднее по тем же мотивам были исключены из партии П. А. Сильченко и А. И. Козловский[6].

Исключив участников «союза марксистов-ленинцев» из рядов партии, ЦКК ВКП(б) передала дальнейшее решение их судьбы в ОГПУ. 11 октября 1932 г. коллегией ОГПУ все они были осуждены к различным срокам тюрьмы, заключения и ссылки. Наибольший срок получил M. Н. Рютин. Он был приговорен к 10-летнему тюремному заключению. Всего по делу о так называемом «союзе марксистов-ленинцев» было привлечено к партийной и судебной ответственности в 1932—1933 гг. тридцать человек.

В дальнейшем часть уже осужденных вновь была привлечена к уголовной ответственности по тем же самым обвинениям с ужесточением ранее вынесенных приговоров, в том числе M. Н. Рютин, М. С. Иванов, П. А. Галкин, П. П. Федоров, Г. Е. Рохкин, Я. Э. Стэн, М. И. Мебель, П. М. Замятин, А. В. Каюров, И. Н. Боргиор, Д. П. Марецкий, П. Г. Петровский, которых приговорили к высшей мере наказания — расстрелу. Большинству других были увеличены сроки лишения свободы. Некоторым из этих лиц приговоры дважды и трижды пересматривались в сторону ужесточения.

К настоящему времени Верховным судом СССР со всех них полностью сняты обвинения в совершении уголовно наказуемых деяний, дела производством прекращены за отсутствием в их действиях состава преступления. Как сказано в решении Верховного суда СССР, расследование по этому делу проводилось с грубыми нарушениями закона. Следственные действия были проведены без возбуждения уголовного дела, а Г. Е. Зиновьеву и Л. Б. Каменеву обвинения вообще не предъявлялись. Проходившие по делу были лишены возможности защищать себя от предъявленного обвинения, репрессированы они были внесудебным органом, без проверки материалов предварительного следствия.

«Союз марксистов-ленинцев» ко времени пресечения его деятельности находился в стадии организационного оформления и выработки программных документов, никаких практических действий по осуществлению содержащихся в них установок, за исключением распространения «манифеста» и политической платформы, его участники не совершили. В состав каких-либо антисоветских организаций или объединений члены «союза» также не входили.

Органы предварительного следствия и коллегия ОГПУ не располагали подлинными экземплярами «манифеста» и «платформы» «союза марксистов-ленинцев», а только их копиями, изъятыми при арестахиобыскена квартире П. А. Сильченко 15 октября 1932 г. Дошедшие до нас экземпляры документов являются копиями с копий, сделанных в ОГПУ в те годы, и подлинная их идентичность с необнаруженными оригиналами спорна: документы ходили по рукам в московской и харьковской партийных организациях, их размножали, дописывали, редактировали. Были тут и явные заимствования из контрреволюционных воззваний и антисоветских листовок, белоэмигрантских документов, что вряд ли могло соответствовать настроениям M. Н. Рютина. Еще в сентябре 1930 г., защищаясь от ложного доноса, он писал в ЦКК ВКП(б): «О термидоре и забастовках я ни слова не говорил. Тут все вымышлено от начала и до конца. Я не троцкист и не устряловец[7] чтобы городить такую чепуху». А такой «чепухи» в этом документе оказалось много — группе хотели придать характер гигантского заговора внутри партии и государства, который охватил будто бы миллионы советских людей. Эту платформу, простое знакомство с нею вменяли в вину многим даже в 1937—1938 гг., в том числе и Н. И. Бухарину.

Что же касается политических воззрений и теоретических взглядов, изложенных в программных документах так называемого «союза марксистов-ленинцев», то, надо сказать, они носили дискуссионный характер и не содержали призывов к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти. Эти взгляды безусловно расходились с той практикой, которую поддерживала и восхваляла официальная пропаганда, но отнюдь не противоречили марксистско-ленинской концепции социализма.

Представление о содержании документов дает приобщенная к делу схема платформы, написанная M. Н. Рютиным в процессе следствия, состоящая из следующих разделов: 1. Маркс о роли личности в истории; 2. Сталин как беспринципный политикан; 3. Сталин как софист; 4. Сталин как вождь; 5. Сталин как теоретик; 6. Классовая борьба и марксизм; 7. Простое, расширенное воспроизводство и марксизм-ленинизм; 8. О построении социалистического общества; 9. Ленинизм и борьба с оппортунизмом; 10. Уроки внутрипартийной борьбы в свете истекших лет; 11. Оценка взглядов пролетарской диктатуры на современное положение вещей в СССР; 12. Кризис Коминтерна; 13. Кризис пролетарской диктатуры (экономический кризис, кризис партии, кризис Советов и приводных ремней пролетарской диктатуры).

К этому необходимо добавить, что сложившаяся к тому времени в партии и стране обстановка жестокого преследования инакомыслящих не позволяла, как это было при В. И. Ленине, открыто высказывать свое мнение, если оно расходилось с мнением партийного руководства и особенно И. В. Сталина. У В. Н. Каюрова и М. С. Иванова было намерение отправить письмо с изложением своих взглядов на обстановку в партии и стране в ЦК ВКП(б). Но позднее они от этого отказались, понимая, к каким последствиям это может привести.

Среди организаторов «союза марксистов-ленинцев» выделяются фигуры В. Н. Каюрова и M. Н. Рютина. В. Н. Каюров относился к старой большевистской гвардии, активно участвовал в партийной работе, до революции возглавлял большевистскую организацию петербургского завода «Эриксон», после Февральской революции был председателем Выборгского районного Совета рабочих и солдатских депутатов. В июльские дни 1917 г. он в числе тех, кто укрывал В. И. Ленина от разгулявшейся реакции. 6 июля 1917 г. В. И. Ленин находился на квартире В. Н. Каюрова на Выборгской стороне. После Октябрьской революции активно боролся за укрепление Советской власти, пользовался особым доверием у В. И. Ленина, получал от него важные задания. Именно он привез в июле 1919 г. из Москвы письмо В. И. Ленина «Питерским рабочим». В 1921—1924 гг. В. Н. Каюров работал в Сибири и на Урале, затем в «Грознефти», в 1925—1930 гг. консультант Наркомата Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР, в 1930—1932 гг. руководитель группы Центрархива. Пользовался авторитетом в партии.

К известным партийным деятелям принадлежал и M. Н. Рютин. Он вступил в ленинскую партию в 1914 г., принимал участие в революционном движении. После окончания учительской семинарии был народным учителем. В 1917 г. возглавил Харбинский Совет рабочих и солдатских депутатов, участвовал в становлении Советской власти на востоке страны, был командующим войсками Иркутского округа, командиром партизанских отрядов в Прибайкалье, председателем Иркутского губкома партии, делегатом X съезда РКП(б). Впоследствии был на ответственной работе в Восточной и Западной Сибири, Дагестане. В 1924—1928 гг. работал секретарем Краснопресненского райкома партии г. Москвы, участвовал в борьбе с «новой» и троцкистско-зиновьевской оппозицией. На XV съезде ВКП(б) в 1927 г. был избран кандидатом в члены ЦК партии.

В острой внутрипартийной полемике, возникшей после этого съезда между группой И. В. Сталина, с одной стороны, и Н. И. Бухариным, А. И. Рыковым, М. П. Томским, с другой, о путях и методах строительства социализма в нашей стране, развития советской деревни, M. Н. Рютин в вопросе применения чрезвычайных мер к крестьянству фактически поддержал Н. И. Бухарина. Хотя в письме в ЦКК 21 сентября 1930 г. он и отмечал, что

«целиком никогда не был с группой Бухарина. Теоретических взглядов Бухарина и его последователей в области исторического материализма (теория равновесия и пр.) я никогда не разделял, то же самое должен сказать и о теории организованного капитализма, о теории “мирного врастания кулацких кооперативных гнезд” в социализм, о теории самотека».

После острой беседы в 1928 г. с И. В. Сталиным M. Н. Рютина обвинили в примиренческом отношении к правым: об этом говорилось в заявлении группы членов райкома и членов бюро райкома, с которым они обратились в Московский комитет партии 15 октября 1928 г.

16 октября 1928 г. объединенное заседание Секретариата ЦК и Секретариата МК ВКП(б) с участием председателя ЦКК ВКП(б) Г. К. Орджоникидзе, членов президиума МКК приняло решение снять M. Н. Рютина с работы в московской организации партии. В тот же день такое же решение вынесло и бюро МК ВКП(б). Объединенный пленум МК и МКК ВКП(б), заслушав 18—19 октября 1928 г. вопрос о положении в московской парторганизации, освободил M. Н. Рютина от обязанностей секретаря Краснопресненского райкома партии и члена бюро МК.

В постановлении не указана причина освобождения. Но, как сказано в докладе секретаря МК Н. А. Угланова, претензии к M. Н. Рютину выражались в том, что

«он допустил при споре на закрытом заседании бюро Краснопресненского райкома ошибку, которая для него, кандидата ЦК, недопустима, которая умаляла его достоинство и которая умаляла руководящих товарищей. В споре о руководстве партией на заседании бюро PK товарищ Рютин, споря против тенденций дальнейшего отсечения руководящих товарищей от руководства, говорил: “Что вы ставите вопрос о тов. Сталине? Мы знаем, что у тов. Сталина есть свои недостатки, о которых говорил тов. Ленин”. Этого нельзя было говорить потому, что еще раньше нам об этом говорили троцкисты.

И второе: у него в резолюции, предложенной на активе, отсутствовал момент борьбы с примиренчеством. Из секретарей райкомов он в теоретическом отношении является наиболее квалифицированным членом партии. Эту ошибку, конечно, ему следует поставить в большую вину, чем другому».

Выступая на пленуме, M. Н. Рютин признал эти претензии справедливыми и назвал в числе своих политических просчетов еще одну ошибку, а именно, что он занимал так называемую буферную позицию во время обсуждения в ЦК вопросов о правом уклоне. M. Н. Рютин говорил:

«Споры в ЦК вызывали у нас, у многих членов бюро Московского комитета, беспокойство за сплоченность руководящего органа ЦК. И я стал на ту точку зрения, что низовые партийные организации, районные должны будут соответствующим образом воздействовать на руководящих товарищей, чтобы в их рядах были устранены разногласия, трения, которые возникли. Теперь приходится признать, что наш опыт показал, что буфер не только тогда, когда он возникает в среде самих спорящих, но и тогда, когда этот буфер возникает со стороны, он не оправдывает своей роли. Это создало некоторую отчужденность, некоторую замкнутость Московской организации или, точнее, руководящей группы работников Московской организации от Центрального Комитета».

На второй день заседания этого пленума неожиданно приехал И. В. Сталин, участвовал в его работе и выступил с речью[8].

22 октября 1928 г. пленум Краснопресненского PK освободил M. Н. Рютина от обязанностей секретаря райкома партии. Вскоре он был назначен заместителем редактора газеты «Красная звезда», затем работал председателем Управления фотокинопромышленности, членом президиума ВСНХ.

В 1929 г. M. Н. Рютин едет уполномоченным ЦК ВКП(б) по коллективизации в Восточную Сибирь, где сталкивается с грубыми искажениями ленинской линии, с фактами насилия и перегибов в колхозном строительстве. Записка в Политбюро ЦК, написанная им по возвращении в Москву, вызвала гнев у И. В. Сталина и Л. М. Кагановича, ведавшего вопросами сельского хозяйства. Однако вскоре принципиальные положения и главные мысли своей записки M. Н. Рютин увидел на страницах «Правды» в статье И. В. Сталина «Головокружение от успехов» и в письме ЦК ВКП(б) «О борьбе с искривлениями партлинии в колхозном движении».

Казалось бы, конфликт был исчерпан. Но И. В. Сталин не забывал обид. 21 января 1930 г. в статье «К вопросу о политике ликвидации кулачества как класса», опубликованной в газете «Красная звезда», он «одернул» M. Н. Рютина, опубликовавшего в той же газете на ту же тему двумя номерами раньше передовую статью, основной темой которой была мысль — осуществляемый в деревне курс расходится с линией XV съезда партии. В сентябре того же года Президиум ЦКК исключил M. Н. Рютина из рядов ВКП(б), с формулировкой — за «предательски-двурушническое поведение в отношении партии и за попытку подпольной пропаганды правооппортунистических взглядов, признанных XVI съездом несовместимыми с пребыванием в партии».

Поводом для возникновения персонального дела M. Н. Рютина послужило заявление в ЦК ВКП(б) знавшего его по работе в Краснопресненском райкоме члена партии А. С. Немова, который сообщал, что, будучи в августе 1930 г. в отпуске в г. Ессентуки, встретил там M. Н. Рютина, и тот будто бы резко отрицательно отзывался о политике ЦК во главе с И. В. Сталиным, считая ее губительной для страны, оценивал материальное положение трудящихся в стране как очень тяжелое, высказывался против мер по насильственной коллективизации, осуждал расправу с членами партии, которые выражали какое-либо несогласие с мнением И. В. Сталина, неодобрительно отзывался о проводимой линии в братских партиях.

При разборе персонального дела и в своем письменном объяснении в адрес ЦКК ВКП(б) M. Н. Рютин категорически отрицал приписываемые ему высказывания, утверждая, что суть их извращена. Других свидетелей указанных бесед M. Н. Рютина и А. С. Немова в Ессентуках не было. Однако в ходе рассмотрения персонального дела на заседании Президиума ЦКК ВКП(б) 23 сентября 1930 г. доводы M. Н. Рютина во внимание приняты не были, в основу обвинения было положено заявление А. С. Немова. Судя по выступлениям Е. М. Ярославского, и особенно А. С. Енукидзе[9] и М. Ф. Шкирятова[10], главная вина M. Н. Рютина усматривалась в критике им действий И. В. Сталина при решении вопроса об освобождении в 1928 г. M. Н. Рютина от должности секретаря Краснопресненского райкома ВКП(б) г. Москвы, о чем он написал и в своем объяснении.

«Сталина даже тогда, когда я в 28-м году выступил против него на бюро Краснопресненского райкома,— писал M. Н. Рютин в ЦКК,— я считал самым крупным вождем партии, способным проводить в жизнь ленинские принципы. Я тогда допустил отступления от линии в вопросе о темпах и в оценке положения в деревне. Я считаю, что т. Сталин напрасно ошельмовал меня и ловким маневром вышвырнул с партийной работы. Я считаю это нечестным с его стороны по отношению ко мне».

M. Н. Рютин из партии был исключен, а затем арестован по обвинению в контрреволюционной пропаганде и агитации. Однако 17 января 1931 г. даже коллегия ОГПУ вынуждена была признать обвинение недоказанным, и M. Н. Рютин был освобожден. Последние полтора года, до нового ареста в сентябре 1932 г., он работал экономистом в «Союзэлектро».

В 1936 г. M. Н. Рютина, находившегося в Верхне-Уральском политизоляторе, переводят в Москву. Ему предъявляют новое обвинение — в терроризме — на материалах ранее написанных им нелегальных «документов» — «платформы» и «манифеста-обращения» «союза марксистов-ленинцев».

В письме Президиуму ЦИК СССР от 4 ноября 1936 г., хранящемся в его деле, M. Н. Рютин просит снять с него эти обвинения и защищает свое достоинство гражданина. Вот полный текст этого документа.

«Президиуму Центрального исполнительного комитета Союза ССР

Заключенного Внутренней тюрьмы НКВД — M. Н. РЮТИНА

ЗАЯВЛЕНИЕ

В настоящее время после отбытия почти пяти лет своего десятилетнего заключения я вновь НКВД привлечен к уголовной ответственности за то, что, во-первых, теперь отдельные места и выражения написанных мною в свое время нелегальных “документов” истолковываются ведущими следствие, как призыв к террору и, во-вторых, что на основе этих документов где-то якобы образовались и раскрыты правые террористические группы.

По существу предъявленного мне нового обвинения считаю необходимым сообщить Центральному Исполнительному Комитету следующее:

1. Я не признаю себя виновным ни в чем, кроме того, за что я несу уже длительный срок наказания. Я никогда террористом не был, не являюсь и не буду. Никогда террористических взглядов и настроений не имел и не имею. Нигде, никогда, никому никакого сочувствия террору не высказывал и относился к нему всегда враждебно. Новое “толкование” отдельных цитат из “документов” как террористических — является явно пристрастным и тенденциозным.

К этому считаю необходимым добавить, что от своих взглядов, изложенных в “документах”, я уже четыре года тому отказался. С тех пор ни к каким политическим партиям, группировкам и течениям не принадлежу. От всякой политической борьбы и политической деятельности навсегда отказался.

2. Я осужден (и приговор до сих пор никем не отменен) и отбыл почти половину своего заключения за всю совокупность своих взглядов, изложенных в “документах”; как-бы ни толковать эти “документы” или отдельные их места, за всю совокупность “документов”, вплоть до последней строчки, до последнего слова, до последней буквы, за все это я уже осужден, приговор никем не отменен и новое привлечение меня к ответственности за эти же “документы” или отдельные их места и выражения является явно незаконным, произвольным и пристрастным.

3. Я осужден и отбываю уже пятый год наказания за всю совокупность своих действий (и за все их последствия), в том числе и за распространение “документов” и за все последствия этого распространения в виде возможности и образования на основе и под влиянием этих документов через месяц, через год, через пять, через десять лет после их распространения каких-либо нелегальных групп и ячеек. Новое привлечение меня к ответственности за те же действия и их последствия является явно незаконным, произвольным и пристрастным.

4. Ни одно уголовное законодательство, начиная с римского права и вплоть до наших дней во всех странах, в том числе и советское уголовное законодательство, не допускают привлечения к ответственности и наказания преступника два раза за одно и то же преступление, хотя бы второй раз и под другим названием.

Самый факт вторичного привлечения меня к ответственности за то же преступление, за которое я отбыл почти пятилетнее заключение, за те же самые “документы” или отдельные их места и те же последствия их распространения — является чудовищным. История судебных процессов и карательной политики Европы и Америки в течение последних столетий, насколько мне известно, не знает подобного чудовищного случая!

5. Статьи Уголовного кодекса, по которым я был осужден, обнимали и обнимают, несомненно, всю совокупность совершенных мною преступных деяний и моих преступных взглядов, но в этих статьях не содержится никакого обвинения в терроре. Следовательно ни в моих “документах”, ни в моих действиях не было и нет ничего “террористического”. В противном случае на мне были бы применены другие соответствующие статьи Уголовного кодекса.

6. Политбюро ЦК ВКП(б) во время моего дела, несомненно, знакомилось или по крайней мере его знакомили и с написанными мною преступными “документами”, и со всей совокупностью совершенного мною преступления. И однако же Политбюро не нашло в них никаких данных для обвинения меня в терроре. В противном случае оно, несомненно, дало бы соответствующие указания Коллегии ГПУ, и я был бы привлечен за террор. Я не был привлечен за террор, следовательно, ни в моих взглядах, ни в моих действиях не было ничего террористического.

7. Коллегия ГПУ, осудившая меня на десять лет заключения, несомненно, в свою очередь внимательно знакомилась с написанными мною нелегальными “документами” и тщательно изучала все мельчайшие детали моего дела. Она также не нашла в них ничего “террористического”, иначе я был бы привлечен по соответствующим статьям за террор. Я не был привлечен, следовательно, в моих взглядах и действиях не было найдено и не было ничего террористического.

8. Начальник СПО ГПУ Молчанов, ведший надо мной следствие, опять-таки бесспорно изучал внимательно все мельчайшие детали моих “документов” и всего дела. Он также не нашел в нем никаких данных для предъявления мне обвинения в терроре и не предъявил его. Следовательно, и это свидетельствует о том, что в моем деле не было ничего террористического.

А теперь тот же Молчанов по тем же документам или отдельным их местам, за те же действия (распространение документов и его последствия) предъявляет мне обвинение в терроре! Чудовищно!

9. Печать, газеты в течение ряда месяцев после моего дела вели по нему обстоятельную разъяснительную кампанию. Они действовали, не подлежит сомнению, на основе полученных директив и были достаточно осведомлены. Они также не нашли в моем деле никаких следов террора и не отмечали его. Неужели и они “слона-то и не приметили”.

10. Наконец, Президиум ЦИК СССР, как высший законодательный орган, контролирующий деятельность всех исполнительных органов власти, в том числе и ГПУ (НКВД), в порядке контроля также, бесспорно, знакомился с моим делом. Он также не нашел в нем инкриминируемого мне теперь обвинения в терроре. Иначе он дал бы соответствующим органам указание отменить приговор Коллегии ГПУ и предъявить мне новое соответствующее обвинение.

Таким образом, самые высшие советские и партийные органы, самые авторитетные лица страны во всей совокупности моего дела не нашли ничего террористического и в том числе Молчанов, а теперь тот же Молчанов, по тому же делу, после отбытия мною почти половины своего десятилетнего заключения предъявляет обвинение в терроре!

На основании всего вышеизложенного с полной очевидностью и бесспорностью следует:

Во-первых, что в моих взглядах, документах, действиях и во всей совокупности дела не содержалось и не содержится никаких данных нового обвинения меня в терроре и поэтому предъявление подобного обвинения является явно незаконным, произвольным, тенденциозным и пристрастным.

Во-вторых, если бы в моем деле и заключалось что-либо террористическое (чего в действительности нет), то я за это уже осужден, ибо я осужден за каждую строчку и слово моих “документов”, при каком угодно толковании, за каждое произнесенное мною слово, за малейшее свое действие, за каждый свой шаг по распространению “документов” и его последствия, каковы бы они ни были, приговор не отменен, я отбыл уже длительный срок наказания и поэтому новое привлечение меня к ответственности за то же самое является опять-таки совершенно незаконным, произвольным и пристрастным.

По существу инкриминируемых мне вновь отдельных выражений из “документов”, как призыва к террору я также смог убедительно, думаю, доказать явную пристрастность и абсурдность их нового “толкования”. (Не случайно самые высшие партийные и советские органы, самые авторитетные лица и приговор Коллегии ГПУ не нашли в них ничего террористического), но я, к сожалению, крайне ограничен местом, так как мне, несмотря на все мои настойчивые просьбы, администрация тюрьмы, очевидно, по указанию ведущего следствие, решительно отказала дать бумаги столько, сколько необходимо и ограничила меня этим листком, и поэтому вынужден отказаться от этого желания.

На основании всего вышесказанного, будучи глубочайше убежден в своей невинности в том, в чем меня теперь обвиняют, находя это обвинение абсолютно незаконным, произвольным и пристрастным, продиктованным исключительно озлоблением и жаждой новой, на этот раз кровавой расправы надо мной, я, естественно, категорически отказался и отказываюсь от дачи всяких показаний по предъявленному мне обвинению. Я не намерен и не буду на себя говорить неправду, чего бы мне это не стоило.

Ко всему сказанному в заключение считаю необходимым добавить, что самые методы следствие, применяемые ко мне, являются также совершенно незаконными и недопустимыми. Мне на каждом допросе угрожают, на меня кричат, как на животное, меня оскорбляют, мне, наконец, не дают даже дать мотивированный письменный отказ от дачи показаний, а разрешают написать только — “отказываюсь от дачи показаний”, без всякой мотивировки, что явно преследует цель, получив такой немотивированный отказ, толковать его потом так, как будет наиболее выгодно ведущему следствие. Этим самым нарушаются самые элементарные права подследственного, ибо последний имеет право писать любые письменные заявления, касающиеся его дела, следственным, судебным и законодательным органам власти. Все это вместе взятое граничит с вымогательством личных показаний.

На основании всего вышеизложенного я прошу Центральный Исполнительный Комитет СССР:

1. О защите меня, как заключенного, отбывающего уже длительный срок заключения и как человека от незаконной расправы надо мной, от незаконного нового привлечения меня к ответственности за то дело, за которое я несу уже наказание, с новым сложным и пристрастным его использованием и даче указаний соответствующим органам об отмене нового незаконно предъявленного мне обвинения и о возвращении меня в нормальные условия заключения для продолжения отбывания моего наказания.

2. О защите меня от дальнейших угроз, обращения со мной, как с животным, оскорблений и криков, каким я подвергаюсь.

Я, само собой разумеется, не страшусь смерти, если следственный аппарат НКВД явно незаконно и пристрастно для меня ее приготовит. Я заранее заявляю, что я не буду просить даже о помиловании, ибо я не могу каяться и просить прощения или какого-либо смягчения наказания за то, чего я не делал и в чем я абсолютно неповинен. Но я не могу и не намерен спокойно терпеть творимых надо мной беззаконий и прошу меня защитить от них.

В случае неполучения этой защиты я еще раз вынужден буду пытаться защищать себя тогда теми способами, которые в таких случаях единственно остаются у беззащитного, бесправного, связанного по рукам и ногам, наглухо закупоренного от внешнего мира и невинно преследуемого заключенного.

М. РЮТИН.

4.XI — 1936 года.

Москва, Внутренняя тюрьма особого назначения НКВД».

Это письмо M. Н. Рютина Н. И. Ежов немедленно направил И. В. Сталину. Ответа не последовало.

Мартемьяна Никитича Рютина судила военная коллегия Верховного суда СССР 10 января 1937 г. с применением чрезвычайного закона от 1 декабря 1934 г., без участия обвинения и защиты. Он был приговорен к высшей мере наказания и в тот же день расстрелян.

8 июня 1988 г. судебная коллегия по уголовным делам Верховного суда СССР отменила приговор коллегии ОГПУ от 11 октября 1932 г., а 13 июня 1988 г. пленум Верховного суда СССР отменил судебные приговоры за отсутствием состава преступления в отношении лиц, осужденных по делу так называемого «союза марксистов-ленинцев», а затем вновь привлеченных к уголовной ответственности по тем же и другим надуманным обвинениям.

Комитет партийного контроля при ЦК КПСС

Институт марксизма-ленинизма при ЦК КПСС

В подготовке материалов по делу так называемого «союза марксистов-ленинцев» принимали участие И. Донков, О. Молоканкина, Р. Нестеров.
Опубликовано в Известиях ЦК КПСС. 1989. № 6.

Сканирование и обработка: Евгений Лискин.

==========================================================================

Примечания

1. Я. Э. Стэн — член партии с 1914 г., в 1932 г. профессор Института красной профессуры и сотрудник АН СССР.

2. Н.А. Угланов — член партии с 1907 г., в то время начальник сектора Наркомтяж-прома СССР.

3. H. К. Кузьмин — член партии с 1918 г. В 1937 г. расстрелян. Реабилитирован в 1956 г.

4. H. А. Стороженко — член партии с 1917 г. В 1937 г. расстрелян. Реабилитирован в 1957 г.

5. A. H. Слепков — член партии с 1919 г., профессор Ростовского педагогического института.

6. А. И. Козловский — врач ВЦСПС.

7. H. В. Устрялов — политический деятель, юрист, член кадетской партии. После гражданской войны— эмигрант. Выдвинул программу так называемой «смены вех», в которой говорилось о буржуазном перерождении советского строя.

8. См. И. В. Сталин, соч., т. 11, сс. 222—238.

9. А. С. Енукидзе — секретарь Президиума ЦИК СССР.

10. М. Ф. Шкирятов — секретарь партколлегии ЦКК ВКП(б).

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Александр Шляпников


Юрий Аксютин

Среди тех, кого рабочий класс в ходе трёх революций выдвинул в первые ряды борцов за свободу, кем он заслуженно гордился и кому доверил после своей победы важный государственный пост, был и Александр Гаврилович Шляпников. Между тем имя его долгое время если и упоминалось, то лишь с набором таких ярлыков, как «анархо-синдикалист», «оппозиционер», «прямой капитулянт» и т.п. Да, были у него и заблуждения, причём серьёзные, случалось ему находиться в оппозиции, даже возглавлять её, и обвинял его Ленин в уклонизме, — всё так. Но было в его жизни и нечто иное, гораздо более значимое: выполнение личных поручений Владимира Ильича, осуществление связи между ним и Русским бюро ЦК, членство в последнем, руководство самым боевым профсоюзом — металлистов, пост народного комиссара труда в первом Советском правительстве, членство в Реввоенсовете Каспийско-Кавказского фронта, работа в политическом и торговом представительстве СССР во Франции…

Родился Шляпников в 1885 г. в Муроме. (В других источниках приводятся иные даты — 1883 и 1884 г.; разнобой объясняется просто: чтобы приняли на работу мальчишку, приходилось годик-другой прибавлять.) Отец его занимался различными ремёслами: был и мельником, и чернорабочим, и плотником, затем выбился в железнодорожные кондукторы. Через несколько месяцев после рождения четвёртого ребёнка (Саша был третьим, ему не исполнилось тогда и трёх лет) семья лишилась кормильца, и матери пришлось искать заработка. Бралась за любую работу. Даже в зимние вечера её часто видели на берегу Оки полоскающей чужое бельё. Дети были предоставлены самим себе, и в их воспитании значительную роль играла улица с её ссорами и драками, жестокими побоищами взрослых.

В трёхгодичной народной школе выучился Саша читать и писать, но никаких светлых воспоминаний у него о ней не осталось: учителя частенько прибегали к кулачной расправе, а преподаватель закона божия, знавший, что Шляпниковы — старообрядцы поморского толка (беспоповцы), после каждого праздника ставил его на колени за непосещение церкви, лишал обеда. Как вспоминал позже сам Александр Гаврилович «религиозные преследования, преследования улицы, преследования в школе, бедность и лишения в семье — всё это располагало мои детские мечты и настроения на борьбу и мученичество»[1]. Вот эта-то настроенность на борьбу и мученичество стали весьма существенными чертами его характера.

Обучившись грамоте, он с 11 лет начинает трудиться: просеивает песок в литейке, не брезгует и другими чёрными — не по возрасту — работами, добывая по 15–20 копеек за 12-часовой рабочий день. Познакомившись с заводской жизнью, с мастеровыми старого закала, сам захотел стать токарем по металлу… Удаётся попасть сначала к строгальному станку на фабрике стальных изделий в селе Ваче, затем перебраться за токарный станок в Сормове. Наконец он отправляется в далёкий Петербург, где после долгих мытарств поступает подручным слесаря на Невский (Семянниковский) судостроительный завод.
Под именем Ноэ и Беленина

8 мая 1901 г. на заводе вспыхнула забастовка солидарности с соседями-обуховцами. 15-летний Сашка Шляпников принимает в ней самое активное участие, сгруппировав вокруг себя подростков из всех мастерских. Набив карманы гайками, болтами, кусками железа, они стаями проносились по докам и мастерским, выгоняя оттуда тех, кто не хотел подчиниться общему решению о стачке; тех же, кто отказывался, осыпали градом стальных осколков, заставляя таким образом примкнуть к большинству. Конные и пешие полицейские награждали ребят подзатыльниками, стегали нагайками, но это только подогревало боевую злость.

Естественно, когда движение было подавлено, Шляпников в числе других его активных участников был уволен, мало того — попал в чёрные списки. Все попытки поступить на другой завод кончались неудачей. Пришлось довольствоваться работой в конторе, по ремонту общественных бань. Через год, с огромным трудом скопив денег на дорогу, Александр возвращается на родину.

По пути, в Сормове, ему дают с собой социал-демократические брошюры и листки. И, устроившись токарем, он начинает вести пропаганду среди рабочих своего завода и окрестных текстильных фабрик. В 1903 г. организуется Муромский комитет РСДРП. В начале следующего года — провал: полиции, осведомлённой провокаторами, удаётся схватить 10 человек, в том числе и Шляпникова. Однако жандармам так и не удалось собрать достаточных улик, и через девять месяцев, проведённых в одиночке, его освобождают под надзор полиции.

Начало революции 1905 г. ознаменовалось в Муроме и его окрестностях целым рядом стачек. 9 июля местные социал-демократы устроили массовку в память расстрелянных перед Зимним дворцом рабочих. Полиция пыталась разогнать её, но, побитая, бежала, а возбуждённые победители весь вечер беспрепятственно манифестировали по городу. Через неделю власти пришли в себя, арестовали Шляпникова и его товарищей и отправили их во Владимирскую центральную каторжную тюрьму.

Всеобщая политическая стачка в октябре 1905 г. парализовала жизнь в стране. Царским манифестом от 17 октября была провозглашена и амнистия политическим заключённым. Правда, когда открылись ворота Владимирского централа, освобождённых встретили и избили местные черносотенцы. С «вещественными доказательствами» на лице Шляпников возвращается домой и приступает к созданию Совета рабочих депутатов.

А.Г. Шляпников. Фото не позднее 1913 г.

Ему исполняется 20 лет, и его призывают в армию. Но он отказывается принять присягу на верность… В ночь на рождество (25 декабря) 1905 г. его снова арестовывают и бросают в тюрьму. Спустя год с лишним суд приговаривает его к двум годам крепости, но освобождает временно, до утверждения приговора, под залог в 300 рублей. Шляпников едет в Москву, работает там в партийной организации Лефортовского района, случайно попадает в облаву, устроенную в техническом училище на эсеров-террористов; через месяц, разобравшись, его отпускают, и он перебирается в северную столицу. Становится организатором Песковского района и членом Петербургского комитета РСДРП.

В начале 1908 г. Шляпников вынужден уехать за границу. Шесть лет пришлось скитаться по заводам Франции, Англии, Германии… Когда в России поднимается новая волна революционного движения, возвращается туда с паспортом французского гражданина Ноэ. Устроился токарем на завод Лесснера, затем к Эриксону. Выполнял различные поручения Петербургского комитета и думской фракции РСДРП. На банкете, устроенном в июне 1914 г. в честь одного из вождей II Интернационала Э. Вандервельде, переводил речь Г.И. Петровского, а затем по поручению депутатов-большевиков взял слово в ответ на жалобы меньшевиков Н. Чхеидзе и Ф. Дана о расколе.

— В своей повседневной борьбе, — сказал он, — рабочий класс идёт под знаменем Питерского комитета нашей партии, несмотря на интриги меньшинства, могущего представляться большинством только на банкетах… Возьмите любую форму рабочего движения: профессиональные союзы — за нами, страховое дело — наше дело, наше большинство и там. Единство у нас достижимо легко, следует только обязать меньшинство подчиняться воле большинства. Заявите это здесь, от имени Интернационального Социалистического бюро, председателем коего являетесь вы, и обяжите плачущих об единстве последовать вашему предложению, — тогда мы не оттолкнём от организации никого из них, и не будет раскола у нас[2].

Июль 1914 г. начался в Петербурге стачками рабочих, в которых участвовало до 300 тысяч человек, демонстрациями, а кое-где и баррикадами. Хозяева ответили локаутом, а правительство — всеобщей мобилизацией и усилением репрессий. В разгромленном профсоюзе металлистов захвачена рукопись готовившейся к печати книги «По заводам Франции и Германии», написанной Шляпниковым ещё в эмиграции, в короткие промежутки между вечерним и утренним гудком и в долгие дни вынужденной безработицы. В ней, опираясь на статистические данные, он рассказывал о положении в различных отраслях металлической промышленности этих стран, о внутреннем распорядке в мастерских, о формах организации и оплаты труда (в том числе о только что появившейся системе Тейлора), о рабочем быте, законодательной охране труда и профсоюзах, о положении иностранных рабочих.

В самый день мобилизации, 19 июля 1914 г., ПК наскоро печатает на гектографе и распространяет листовку:

«Солдаты и рабочие! Вас призывают умирать во славу казацкой нагайки, во славу отечества, расстреливающего голодных крестьян, рабочих… Нет, мы не хотим войны, — должны заявить вы. — Мы хотим свободы России! Вот должен быть ваш клич… Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует революция!»[3].

Прокламацию эту написал Шляпников.

В конце сентября 1914 г. Шляпникову пришлось снова покинуть Россию: Петербургский комитет и думская фракция большевиков поручают ему организовать регулярную связь с ЦК РСДРП, с социал-демократическими партиями других стран. По приезде в Стокгольм ему удаётся тотчас связаться с Лениным и Зиновьевым, подробно описать им положение дел в стране. 10(23) ноября Шляпников под именем Беленина выступает на съезде Шведской социал-демократической партии и, разъясняя позицию большевиков, говорит об измене лидеров германской социал-демократии делу Интернационала. Вместе с А.М. Коллонтай он ведёт большую разъяснительную работу среди левого крыла этой партии, а после ареста Александры Михайловны и высылки её из страны следует за ней сначала в Данию, потом в Норвегию…

Да, она была на двенадцать лет старше его. Но никому, кто видел их вместе, не могла прийти в голову мысль о подобной разнице в возрасте, — настолько эффектно выглядела всегда Александра Михайловна… Она стала для него образцом постоянной неустанной работы над собой, — касалось ли это чтения серьёзной литературы по экономическим и социальным проблемам, изучения иностранных языков, совершенствования в ораторском искусстве и журналистском мастерстве, умения просто, но со вкусом одеваться. Кстати, последнее качество было, как правило, мало свойственно большинству русских революционеров, причём не только пролетарского происхождения. Пренебрежение ко всему, что связано с бытом, казалось многим из них непременным отличием подлинного рабочего вожака. Даже интеллигентнейший А.В. Луначарский, описывая обстановку на одном из международных социал-демократических форумов, не мог удержаться от довольно язвительного замечания: «В числе гостей имеется в пух и прах разодетая Коллонтайша»[4]. Но, как бы там ни было, искусство выглядеть «по-буржуазному» не раз помогало Шляпникову ускользать от наблюдения агентов царской охранки…

В августе 1915 г. Коллонтай и Шляпников временно расстаются: она отправляется в агитационную поездку за океан, а он, будучи кооптирован в ЦК РСДРП, нелегально переходит границу и поздней осенью опять приезжает в Петроград, где устанавливает связь с ПК и пытается привлечь к его деятельности бывших сотрудников «Правды». Связывается с несколькими рабочими кружками, разъясняя им вызывавший кривотолки лозунг «поражение царской монархии», а порой и вступая в полемику с теми, кто, как, например, член партии М.И. Калинин на заводе Айваза, скатывался на позиции оборонцев и выступал за «разгром» немцев. Наконец, он организует Русское бюро ЦК, в которое вошли: два представителя ПК — И.И. Фокин и В.Н. Залежский, председатель группы большевиков, работающих в страховых больничных кассах, Г.И. Осипов, немного позже — бывший «правдист» К.М. Шведчиков, которому была поручена партийная касса, транспортировка, хранение и распределение литературы.

Александр Гаврилович едет в первопрестольную, где устанавливает связь с членами Московского областного бюро РСДРП П.Г. Смидовичем, И.И. Скворцовым-Степановым, М.С. Ольминским и В.Н. Яковлевой. Договаривается с В.П. Милютиным о работе в Поволжье, Ю.X. Лутовиновым — на Юге и с М.А. Савельевым — на фронте. Через А.М. Горького связывается и привлекает к партийной работе товарищей, по тем или иным причинам оказавшихся вне революционного движения. Приходилось встречаться с членами Государственной думы меньшевиком Н.С. Чхеидзе и трудовиком А.Ф. Керенским, обсуждать с ними итоги международной конференции интернационалистов в Циммервальде.

Не всё было гладко, не всё получалось. Часто за одно и то же дело приходилось браться по нескольку раз. Отрицательно сказывалось и стремление из-за боязни провокации до всего дойти самому, всё сосредоточить в своих руках. На этой почве начались недоразумения с членами ПК, которые вынуждены были пожаловаться Ленину на «крайне ненормальные отношения» с его представителем.

Работы было так много и встречаться приходилось с таким большим количеством лиц, что трудно было избежать внимания царской охранки. Арестовали Залежского и одного из членов ПК. Усилились разговоры о провокации. Называли и имя члена Исполнительной комиссии ПК Мирона (Черномазова). Товарищи настаивали на скорейшем отъезде Шляпникова. Собрав богатый материал, документы, он в феврале 1916 г. снова покидает Питер и нелегально переходит границу.

В Стокгольме он застал Н.И. Бухарина и Г.Л. Пятакова, которые вели ожесточённую полемику со «швейцарцами» — Лениным и Зиновьевым — по национальному вопросу и о составе редакции журнала «Коммунист». Шляпников полагал, что можно иметь своё мнение по тому или иному пункту программы, можно бороться за его признание, но «не хотел понимать необходимости вражды при несогласии, а пуще всего вредить этой враждой и самому рабочему делу». В этом он видел некую особенность российской интеллигенции, которая, по его словам, «в области ограждения “принципов” доходит до доктринёрства, не останавливаясь даже перед уходом от дела». Пришлось стать чем-то вроде «буфера» в их разногласиях, напоминая спорящим о том, что тормозится издание литературы для России. В течение добрых двух месяцев вёл он «соглашательскую» линию, но вынужден был отойти в сторону, так как, по его мнению, стороны начали проявлять мелочность.

Как на это реагировал Ленин? Возвращая, например, Зиновьеву одно из писем Шляпникова, он писал в конце марта 1916 г.:

«Ясно, что сплетня “бабы” (т.е. Е.Б. Бош. — Ю.А.) работает вовсю и на 9/10 осилила Александра… Как быть с этим письмом?.. Если будете писать, надо очень обдумать. Советую напасть на “бабу” изо всех сил: вся сплетня от неё».

Крупская же ниже сделала приписку:

«Состава бюро Александр так до сих пор и не прислал. Не ожидала от него такой нелояльности — вместо того чтобы списаться, сразу поверил всем глупостям Н. Ив. о Малиновском, Каменеве и пр. Теперь мы уж и в транспорте виноваты, что не развили его путей! О том, что он делал в России (кроме склоки с ПК) — ни слова… До чёрта обидно»[5].

Правда, в мае 1916 г. Шляпников уже жалуется Ленину на несговорчивость Е. Бош и Ю. Пятакова в издательских делах. Владимир Ильич тут же сообщает Зиновьеву: «Ну, теперь даже Александр увидал, как видно, что с Ю. и Ко каши не сваришь»[6].

Летом 1916 г. в поисках средств для партии Шляпников побывал в Соединённых Штатах Америки, затем, нагрузившись литературой, не без приключений пробирается обратно в Питер. А там уже «пахнет порохом». То и дело вспыхивают забастовки. Неспокойно в казармах. Разгорается борьба между правительством и Думой, обе стороны клеймят друг друга «изменниками». Частое исчезновение хлеба, дороговизна и хвосты в очередях за продуктами втягивали в политику новые слои населения. Между тем работники Русского бюро ЦК РСДРП к этому времени выбыли из строя: одни сидели в тюрьме, другие находились в ссылке. Пришлось заново создавать сеть нелегальных квартир для явок и хранения литературы, налаживать поездки за ней в Финляндию. Вскоре он сумел разыскать бежавших из ссылки В.М. Скрябина (Молотова) и П.А. Залуцкого. Втроём они и составили коллегию Бюро. Первый из них ведал типографией и литературой, второй вёл работу в ПК, а на долю Шляпникова досталось представительство, а также связь с провинцией и заграницей. На этот раз удалось установить сравнительно тесную связь с Москвой, Нижним Новгородом, Киевом, Тулой, Воронежем, Донецким бассейном и некоторыми заводами на Урале.

Февраль и Октябрь 1917 г.

17 февраля 1917 г. вспыхнула забастовка на гигантском (около 25 тысяч рабочих) Путиловском заводе. 22 февраля его правление объявило о локауте. А утро следующего дня (8 марта по новому стилю) началось с митингов на фабриках, посвящённых Международному дню работниц, устроенных по призыву ПК и Межрайонного комитета РСДРП. Значительную часть этого дня Шляпников провёл на Выборгской стороне, в квартире бывшего сормовича Д.А. Павлова, куда стекались сведения со всего района. Под вечер Александр Гаврилович решает отправиться на Невский, в эпицентр движения…

События нарастали с каждым днём. Для членов Русского бюро ЦК и ПК становилось всё очевиднее, что Россия «тронулась» и революция началась. К ним то и дело обращались с требованием добыть оружие.

— Хоть несколько револьверов, товарищи! — умоляли представители районов.

Однако Шляпников возражал:

— Достать можно, и сравнительно легко. Однако ведь не револьвер решает дело. Вооружением царское правительство богаче нас. Боюсь, что нетактичное употребление нами револьверов повредит делу. Разгорячённый товарищ, выстрелив в солдата, только спровоцирует войска, даст повод властям натравить их на рабочих. Надо вовлекать солдат в движение и этим путём добывать оружие. Во время уличных встреч с воинскими частями следует быть крайне осторожным и не нападать на них, а стараться вступать в разговоры, стремиться к братанию с ними, распылять солдат в толпе, изолировать их от офицеров[7].

События подтвердили преимущество такой позиции. Победа пришла 27 февраля, когда к рабочим присоединилось большинство солдат Петроградского гарнизона. Вечером того же дня в Таврическом дворце собрались делегаты с заводов и фабрик. Они объявили себя Петроградским Советом рабочих депутатов и утвердили состав временного Исполнительного комитета, в который вошли Беленин и Залуцкий.

1 марта на чердаке Биржи труда (Кронверкский проспект) собрался большевистский актив — человек 50. Шляпников сделал доклад о последних событиях и о задачах партии. Решено было сконструировать временный ПК из всех имевшихся налицо его членов. От Русского бюро ЦК туда вошёл А.Г. Шляпников. В тот же день Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов решал вопрос о власти. Большевики настаивали, чтобы будущее правительство было сформировано здесь же, в Исполкоме, и только из представителей партий, входящих в Совет. Однако большинство склонилось к среднему пути: раз революция буржуазная, то революционной демократии не следует ни брать власть в свои руки, ни входить в буржуазное правительство, а ограничиться тем, чтобы подталкивать и контролировать его…

2 марта Совет рабочих и солдатских депутатов поддержал эту точку зрения. Для Шляпникова и его товарищей было особенно огорчительно, что из 400 присутствовавших за их предложение было подано всего лишь 19 голосов, хотя сами они полагали, что в зале находится 40 большевиков.

4 марта Бюро ЦК РСДРП выбрало редакцию газеты «Правда», которая уже на следующий день возобновила свой выход. Затем оно стало пополняться за счёт кооптации. Решили избрать президиум. В него вошли: бывший член Государственной думы М.К. Муранов, получивший 11 голосов, В.М. Молотов и Е.Д. Стасова, собравшие по 8 голосов, а также М.С. Ольминский и А.Г. Шляпников — по 6 голосов. После этого Муранов берёт на себя общее руководство «Правдой» и вводит в состав её редакции Л.Б. Каменева и И.В. Сталина, только что вернувшихся из ссылки. Это вызвало резко отрицательную реакцию других членов Русского бюро ЦК, в том числе и Шляпникова. Каменеву они не могли простить его поведения во время суда над большевиками — членами Государственной думы. Сталин же не устраивал их некоторыми чертами своего характера.

Члены Петербургского комитета РСДРП (б) первого легального состава (1917 — 1918 гг.) на X Всероссийском съезде Советов в декабре 1922 г. Стоят: А.Г. Шляпников, Н.К. Антипов, К.И. Шутко, П.И. Стучка. Сидят: Н.Ф. Агаджанова, М.И. Калинин, В.В. Шмидт, К.Н. Орлов, В.Н. Залежский.

Тем временем 18 марта в Петроград приезжает из Скандинавии А.М. Коллонтай. Она привезла ленинские «Письма из далека». А 3 апреля она и Шляпников выезжают навстречу Ленину в Белоостров. На следующий день в Таврическом дворце Александра Михайловна выступает в защиту только что произнесённого Владимиром Ильичём доклада «Задачи пролетариата в данной революции». А вот Александр Гаврилович при обсуждении Апрельских тезисов в ЦК стал утверждать, что они не содержат практических лозунгов. И оказался, таким образом, в одной компании с Каменевым, заявившим, что Ленин не даёт никаких конкретных указаний и неверно оценивает момент, ибо буржуазная революция ещё не завершилась.

Почему так произошло? Может быть, в какой-то степени ответ на этот вопрос подскажет нам характеристика, данная Шляпникову неплохо знавшим его с дореволюционных времён меньшевиком Н.Н. Сухановым:

«Партийный патриот и, можно сказать, фанатик, готовый оценивать всю революцию с точки зрения преуспеяния большевистской партии, опытный конспиратор, отличный техник-организатор… он меньше всего был политик, способный ухватить и обобщить сущность создавшейся конъюнктуры».

Политические ли разногласия, разница в возрасте, или какие-то иные обстоятельства, привели в то время к охлаждению в отношениях между Шляпниковым и Коллонтай. К тому же вскоре её сердце («большое, как капуста», по ироничному замечанию Е.Д. Стасовой) было отдано другому — руководителю балтийских матросов П.Е. Дыбенко.

Разногласия тогда, в начале апреля 1917 г., обнаружились не только в ЦК, но и в редакции «Правды», и в ПК, и в МК. После нескольких совещаний пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия, дав, таким образом, материал для собиравшейся в конце апреля VII Всероссийской конференции РСДРП (б).

Однако Шляпникову не пришлось принять в ней участие: автомобиль, в котором он ехал на один из многочисленных тогда митингов, столкнулся с трамваем. Александр Гаврилович был контужен и две недели пролежал в госпитале. Выйдя оттуда, продолжил свою работу в Исполкоме. Петроградские рабочие-металлисты избрали его председателем правления своего профсоюза. А через три месяца, когда образовался Всероссийский союз рабочих-металлистов, Шляпников возглавил его временный Центральный комитет. На I Всероссийском съезде Советов он избирается членом ЦИК, участвует в работе Государственного совещания в Москве в августе и Демократического совещания в Петрограде в сентябре, становится товарищем председателя Заводского совещания Петроградского района — территориального органа государственного регулирования промышленности.

Всё лето 1917-го он находился в центре борьбы 220 тысяч питерских металлистов за установление минимума заработной платы (8 рублей) за восьмичасовой рабочий день. Еженедельные собрания профсоюзных делегатов проходили иногда очень бурно: упорство предпринимателей и поднимавшая голову реакция крайне возбуждали массы. Усиливались требования объявить всеобщую стачку. Однако большевики (правда, не без труда) удерживали профсоюз от этого шага. В руководстве экономической борьбой пролетариата они проявляли чрезвычайную осторожность.

«Всеобщая стачка металлистов Питера, — отмечал Шляпников, — было слишком крупное орудие борьбы. Мы были против того, чтобы ради пятачка, который на другой же день будет отнят первым спекулянтом, поднимать такое оружие. Но мы вовсю использовали этот конфликт для разоблачения политики буржуазии и соглашательского правительства. Мы втянули в борьбу за наш минимум Министерство труда, Министерство торговли и промышленности, а также и Военное министерство, которые прошли перед рабочими в ролях защитников капитала. И мы тогда же откровенно говорили, что мы за всеобщую забастовку, но не ради пятака… а за всеобщую стачку против коалиционного правительства. И только этим лозунгом сдерживали напор»[8].

Много шума наделал инцидент, происшедший на Демократическом совещании во время появления на нём Керенского. Встреченный аплодисментами, он направился к президиуму и стал по очереди здороваться с каждым. Театральный жест главы Временного правительства должен был продемонстрировать «братство всей демократии». Когда очередь дошла до Шляпникова, тот, переглянувшись с сидевшими неподалёку Каменевым и Мдивани, резко отпрянул назад от протянутой ему через стол руки.

Вскоре он получает секретное приглашение на нелегальное собрание партийных работников, созываемое ЦК на 16 октября 1917 г. Приняв меры предосторожности, тёмным вечером он направляется в Лесное. С места сбора его направляют в районную думу. Там гостей встречает председатель районной управы старый знакомый Михаил Иванович Калинин. В двух затемнённых комнатах собралось человек 20–25. Стульев не хватило, так что большинство пришедших расположились прямо на полу. Ленин огласил резолюцию ЦК от 10 октября и, мотивировав её, заключил:

— Из политического анализа классовой борьбы и в России, и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооружённым восстанием.

Затем докладывали представители с мест. Я.М. Свердлов говорил, что рост партии достиг гигантских размеров:

— Можно считать, что теперь она объединяет не менее 400 тысяч.

Г.И. Бокий проанализировал положение в рабочих районах Петрограда. Н.В. Крыленко — в полках столичного гарнизона, В.В. Шмидт — в профсоюзах. Последнего дополнил Шляпников:

— В союзе металлистов влияние большевиков преобладает, но большевистское выступление непопулярно; слухи об этом вызвали даже панику. Настроение и по России у металлистов преобладает большевистское, но сознания самим организовать производство нет. Перед союзом стоит борьба за повышение заработной платы. В связи с этой борьбой будет поставлен вопрос о контроле[9].

Большинством голосов совещание постановило всецело поддержать резолюцию ЦК, призвав все организации и всех рабочих к усиленной подготовке вооружённого восстания.

25 октября 1917 г. Шляпников созывает в Смольный на совместное заседание Центральное и Петроградское правления Всероссийского союза рабочих-металлистов. Обсудив текущий момент, то есть начавшееся в Петрограде восстание рабочих и солдат, несмотря на протесты меньшевиков, постановили: ассигновать на поддержку деятельности Петроградского Совета 50 000 рублей; предоставить в распоряжение Совета весь технический персонал правления; обратиться ко всем рабочим-металлистам с кратким разъяснением смысла событий и призвать их объединиться под лозунгами, выдвинутыми Петроградским Советом. Шляпников тут же пишет воззвание и, получив одобрение, рассылает его для опубликования в газеты.

А вечером он поднимается на третий этаж Смольного, чтобы в актовом зале присутствовать на открытии II Всероссийского съезда Советов… На следующий день ему передают, что состоялось заседание ЦК РСДРП (б), обсуждавшее состав будущего правительства, и что его кандидатура выдвинута на пост главы Министерства труда, но что ведомством этим ещё надо «овладеть». Получив в Военно-революционном комитете мандат, Шляпников направляется на Марсово поле, где находился Мраморный дворец, занимаемый Министерством труда. Двери его оказались запертыми. Сторожа объяснили, что все служащие объявили забастовку в знак протеста против «насилия над демократией». Но двери отперли. Вместе с несколькими курьерами прошёл по помещениям, осмотрел кабинет министра, рабочий стол, запер его, ключ взял с собой и поспешил снова в Смольный, на второе заседание съезда, где единодушно были приняты декреты о мире и земле, отменена смертная казнь и, после некоторых прений, утверждён список рабоче-крестьянского правительства (СНК). Народным комиссаром труда в нём значился А.Г. Шляпников.

Между тем борьба с силами Временного правительства перенеслась на равнины между Гатчиной и Царским Селом. Мимо Мраморного дворца туда, навстречу войскам Керенского — Краснова, тянулись отряды рабочих-красногвардейцев и революционных солдат. И нередко в те дни приходилось Шляпникову видеть председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ленина за штабной картой, планирующего какую-то очередную операцию. Частенько и ему самому приходилось пускаться на розыски то колючей проволоки, то ещё чего-либо, необходимого для ведения военных действий.

Тревожные сообщения приходили и из Москвы. Развёртывавшаяся гражданская война пугала и многих большевиков. Выходом им казалось возвращение к идее «единого социалистического министерства», как называл его Шляпников, или, по крайней мере, соглашение с левыми эсерами. Переговоры с ними шли ещё со времени II съезда Советов, но Каменев и Зиновьев жаловались на «упорство» Ленина в этом вопросе. 4 ноября Шляпникова срочно вызвали в Смольный к председателю ВЦИК Л.Б. Каменеву. В его кабинете, принадлежавшем ранее Чхеидзе, он застал наркомов В.П. Ногина, А.И. Рыкова, В.П. Милютина, И.А. Теодоровича и других товарищей, что-то возбуждённо обсуждавших. Ему объяснили:

— Вопрос о соглашении окончательно потерпел крах в Центральном Комитете, а поэтому товарищи решили сообщить нашей фракции ВЦИК о своём отношении и уходе с государственных постов.

— Я солидарен с вами в вопросе о соглашении,— ответил Шляпников.— Но как можно отказываться от работы? Согласиться с этим нельзя.

Между тем его помощники Фёдоров и Ларин ставят свои подписи под заявлением. Шляпников присоединяется к ним, но с оговоркой: «Считаю недопустимым сложение с себя ответственности и обязанностей». И предупреждает:

— Против ухода от работы я буду решительно возражать и на фракции ВЦИК.

Так он и поступил. Но потом жалел, что в тот момент положился исключительно на информацию части членов ЦК, что не сумел прежде выяснить у Владимира Ильича, как стоял этот вопрос в ЦК[10]. А выяснив, по поручению ЦК и председателя Совнаркома принялся подыскивать кандидатов на освободившиеся посты. Вместе с Лениным «уламывали» они Г.И. Петровского, чтобы он взял на себя руководство Народным комиссариатом внутренних дел. Долго искали подходящего товарища на пост наркома торговли и промышленности. Через Коллонтай связались с Л.Б. Красиным — членом партии с 1890 г. и членом её ЦК в 1905–1907 гг., затем, однако, отошедшим от активной политической деятельности. Но его отношение к работе с большевиками теперь было отрицательным. Переговорил и с инженером А.П. Серебровским. Тот согласился сотрудничать, но только как «техническая сила».

Между тем 1200 служащих Министерства торговли и промышленности, расположенного на Тучковой набережной, продолжали бастовать, и десятки тысяч рабочих, занятых на предприятиях этого ведомства, не могли получить зарплату. Надо было срочно овладеть аппаратом министерства. Совнарком поручил это Шляпникову.

Когда Александр Гаврилович явился на Тучкову набережную, ему удалось собрать главным образом сторожей, истопников и курьеров. С ними-то да с Д.А. Павловым, на квартире которого Шляпников до революции находил приют, и пришлось налаживать работу министерского аппарата. Эту историю он позже часто вспоминал, когда ему необходимы были доводы, чтобы доказать, будто интеллигенция в массе своей была и осталась враждебной рабочему классу.

В отделе законодательных предположений Министерства труда обнаружился запылившийся проект закона о 8-часовом рабочем дне. Его тут же, подправив, провели 29 октября в виде декрета. Было внесено несколько проектов по организации рабочего контроля над производством. Один из первых написан Владимиром Ильичём. «Комиссия труда» остановилась на разработанном Шляпниковым варианте, и он был представлен в Совет Народных Комиссаров, а затем во ВЦИК, где 14 ноября 1917 г. «Положение о рабочем контроле» и было утверждено.

В Наркомат труда приходили делегаты от фабрично-заводских комитетов. Одних интересовали условия рабочего контроля, других — порядок демобилизации промышленности и перехода на производство мирной продукции, третьих — заработная плата… Однажды профсоюз химиков Шлиссельбургского порохового завода явился утверждать выработанные им ставки, намного превышавшие заработок и тарифы наиболее квалифицированных рабочих-металлистов. Завод работал на войну, а потому, в силу существовавших ещё при царе порядков, повышение заработка шло за счёт казны. Шляпников отказался удовлетворить это требование:

— Казна теперь наша, общая, и подобные требования могут пустить всех нас по миру.

Но делегаты продолжали настаивать на своём:

— Рабочие недовольны существующей оплатой, и если мы их не удовлетворим, то могут натворить бед: подвыпьют — а спирта у нас много — и пойдут палить порох!

— Как у вас поставлена охрана? — спросил Шляпников представителя завкома. — Тут не до шуток: весь Питер до основания можно разрушить! Выпустите весь спирт, а если потребуется ещё охрана, немедленно заявите сюда. Повысить вам зарплату мы можем только в пределах ставок Союза металлистов, самых сейчас высоких.

7 (20) января 1918 г. в Петрограде открылся I Всероссийский съезд профсоюзов. Его делегаты представляли более 2,5 миллиона организованных рабочих; самым крупным и авторитетным был профсоюз металлистов, насчитывавший 650 тысяч членов. И вполне понятно, что его руководитель Шляпников председательствовал на первом заседании съезда, активно участвовал в его работе.

Итак, рабочий класс России овладел теперь властью в стране. Но многие его представители всё ещё не чувствовали себя хозяевами. Для некоторых из них было характерно желание «хапнуть» и уйти. А озверение и одичание, сопровождающее всякую долгую и реакционную войну, усиливали стихийный анархизм масс, свойственный любой мелкокрестьянской стране.

На заседании ВЦИК 20 марта 1918 г. Шляпников с тревогой говорил о продолжающемся падении трудовой дисциплины и производительности труда среди рабочих:

— В общем, положение таково, что необходимо немедленно восстановить дисциплину… Для безболезненного проведения в жизнь этой идеи является необходимость в том, чтобы все рабочие, все служащие были заинтересованы в правильной эксплуатации железных дорог, мастерских, фабрик и заводов. Для этого необходима организация сдельных работ[11].

Ленин и Шляпников, избранный на VII съезде партии кандидатом в члены ЦК РКП (б), выступили против требования руководства профсоюза железнодорожников предоставить ему полную свободу действий в организации и управлении железнодорожным делом. Тогда же Владимир Ильич подробно аргументировал необходимость твёрдой дисциплины и перехода на сдельщину в работе «Очередные задачи Советской власти».

За сдельщину ещё в январе высказался возглавляемый Шляпниковым Всероссийский съезд Союза металлистов (ВСМ). 31 марта эту идею одобрили московские рабочие-металлисты, 2 апреля — тверские. 3 апреля резолюцию о трудовой дисциплине принял Всероссийский центральный совет профсоюзов (ВЦСПС). 9 мая на Брянском заводе были вывешены временные правила внутреннего распорядка, разработанные совместно завкомом и администрацией. Ознакомившись с ними, Ленин выразил желание, чтобы они были узаконены на всех металлообрабатывающих заводах, подлежащих национализации.

21 мая 1918 г. Шляпников, докладывая на заседании Совнаркома о работе II Всероссийского съезда комиссаров труда, сообщил, что съезд этот присоединился к резолюции профсоюзов о трудовой дисциплине и нормах производительности. По его приглашению на следующий день там выступил Ленин. Он сказал:

— Может быть, не сразу широкая рабочая масса поймёт, что мы стоим перед катастрофой. Нужен крестовый поход рабочих против дезорганизации и против укрывания хлеба. Нужен крестовый поход для того, чтобы трудовая дисциплина, о которой вы принимали решение, о которой говорили в пределах фабрик и заводов, чтобы она распространилась по всей стране, чтобы самые широкие массы поняли, что другого выхода нет[12].

Между тем на страну надвинулся голод. Чтобы облегчить продовольственное положение в городах, было решено послать самых сознательных рабочих за хлебом в деревню. 28 мая Ленин на заседании Совнаркома пишет записку Шляпникову:

«ЦК постановил переправить максимум партийных сил в продовольствие. Ибо мы явно погибнем и погубим всю революцию, если не победим голода в ближайшие месяцы. Вас необходимо временно направить в продовольствие (оставив в звании наркома труда). Я уверен, что Вы директиву ЦК исполните. Думаю, Вам надо поехать на Кубань, чтобы помочь выкачать оттуда хлеб»[13].

31 мая 1918 г. В.И. Ленин подписывает постановление о назначении наркомов И.В. Сталина и А.Г. Шляпникова руководителями продовольственного дела на юге России, облечёнными чрезвычайными полномочиями. И Александр Гаврилович получает мандат, в котором говорится:

«Местные и областные совнаркомы, совдепы, ревкомы, штабы и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-телеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Шляпникова».

За два с лишним месяца удалось заготовить свыше миллиона пудов хлеба. Но вывозу его мешают военные действия. Поэтому помимо забот о продовольствии приходилось одновременно принимать участие в организации власти и вооружённых сил. 25 августа Шляпников возвращается в Москву.

В Наркомате труда вспыхнул конфликт, вызванный тем, что Шляпников восстановил на работе двух сотрудников, уволенных в его отсутствие на основании декрета о недопустимости совместной службы родственников в советских учреждениях. Возмущённый этим замнаркома В.П. Ногин добился приёма у Ленина. Выслушав членов коллегии и ознакомившись с представленной ими докладной запиской, Владимир Ильич отвечает им:

— Никто не имеет права изменять декреты СНК, кроме самого СНК и Президиума ВЦИК. Но вопрос об отношениях между сотрудниками и наркомом нуждается в тщательном выяснении, и этим займётся специальная комиссия из представителей ЦК РКП (б) и профсоюзов.

Конфликт, однако, не затихал. И ЦК был вынужден прибегнуть к радикальным мерам. 16 сентября на пост наркома труда был выдвинут Василий Шмидт, секретарь ВЦСПС, — то есть человек, непричастный к внутриаппаратной склоке. Но это не помогло. И тогда было решено, что ни Шляпников, ни Ногин не могут оставаться в руководстве наркомата. В то же время по предложению Я.М. Свердлова отмечалось: Шляпников был не прав в своих отношениях с коллегией и другими ответственными работниками наркомата; но, с другой стороны, и сама коллегия поступила неправильно, подавая заявление о приостановке работы.

Александр Гаврилович поступает в распоряжение председателя РВС Республики Л.Д. Троцкого и едет на Южный фронт. А там в самом разгаре конфликт между командующим фронтом «военспецом» П.П. Сытиным и членом РВС фронта И.В. Сталиным. 19 октября 1918 г. последний был отозван в Москву, Шляпников же на следующий день занял его место. Но в Козлове, где располагался РВС фронта, он долго не задерживается, а отправляется в Астрахань, через которую тогда осуществлялась связь с советскими войсками, сражавшимися против Деникина на Северном Кавказе. Там он вместе с особоуполномоченным РВС Республики и командующим флотилией С.Е. Саксом создаёт и входит в Реввоенсовет Каспийско-Кавказского отдела Южного фронта (с 8 декабря этот отдел выделен в самостоятельный фронт). И бомбардирует центр просьбами о подкреплении и сетованиями на местных работников.

12 ноября 1918 г. Ленин отвечает ему на одну из таких просьб:

«Всё возможное делается. Налегайте на дружную работу, на оздоровление Совета и профессиональных союзов в Астрахани. Вместе с Саксом налегайте на военное дело и завоевание Каспия, равно помогая Северо-Кавказской армии. Уезжать и не думайте без разрешения отсюда»[14].

Просьбы о помощи, вести об успехах и неудачах в борьбе с вооружённой контрреволюцией перемежались жалобами на неважное здоровье и мольбами отпустить его оттуда. Ленин просит в ответ «не уезжать из Астрахани без особого сношения с Троцким и со мной», предлагает подготовить заместителей на тот случай, если всё же придётся из-за болезни уехать, обещает помощь в укреплении фронта вооружением и снаряжением. «Насчёт Ваших просьб и поручений звонил, просил и повторял. Надеюсь, часть — и самая существенная — будет исполнена. Всего, конечно, не под силу выполнить»[15].

Александру Гавриловичу выпала печальная миссия известить Москву о судьбе бакинских комиссаров. 14 ноября он телеграфирует: «Получены сведения, что товарищи Шаумян, Джапаридзе и двадцать пять других лучших работников Баку и Кавказа расстреляны в Асхабаде»[16]. Зато вести из Баку более обнадёживающие. 6 февраля 1919 г. Шляпников сообщал Ленину, что там растут враждебные настроения против английских интервентов, что рабочие готовы поднять восстание в случае подхода Красной Армии, а моряки — признать Советскую власть.

Интересы защиты революции ставились большевиками превыше всего. Но они не были ангелами. Между ними складывались непростые, а порой и очень сложные личные отношения. И Астрахань в этом плане не была исключением. Там член губкома и особоуполномоченная по политработе среди красноармейцев и краснофлотцев Евгения Бош «воевала» с командующим флотилией и членом РВС Саксом. Его активно поддержал Шляпников. И хотя вскоре Бош отозвали в Москву, склока между некоторыми членами РВС фронта и губкома РКП (б) не прекращалась. Ленин и Свердлов указывают Шляпникову на недопустимость конфликта с партийным комитетом. «Примите все меры к дружной, согласованной работе, — призывают они. — Все члены партии независимо от занимаемого ими поста должны входить в местную организацию». Губкому же предложено не вмешиваться в деятельность учреждений, непосредственно подчинённых центру, ибо он «имеет право лишь представлять свои соображения Цека»[17].

Для расследования конфликта в Астрахань была направлена специальная комиссия. Шляпникова же 14 февраля 1919 г. отозвали в Москву.

14 марта 1919 г. ЦК РКП (б) решил выдвинуть Л.Б. Красина на пост наркома путей сообщения. Обсуждался и новый состав коллегии НКПС. Первым в списке стоял А.Г. Шляпников. Через день Ленин сообщил, что Красин соглашается со всеми кандидатурами, кроме И.Д. Чугурина. Однако в утверждённой Совнаркомом 20 марта коллегии НКПС не оказалось не только Чугурина, но и Шляпникова. Что случилось в эти несколько дней? Переменил ли своё мнение о нём новый нарком? Или сам Александр Гаврилович отказался в последний момент? Если да, то почему: не показалось ли ему обидным сотрудничество с человеком, который полтора года назад не желал даже вести речь о совместной работе с большевиками, а теперь собирается наводить жёсткий порядок на железных дорогах? Ответом на эти вопросы мы пока не располагаем…

Одновременно ЦК РКП (б) сменил и руководство Наркомата государственного контроля. Во главе его по совместительству встал наркомнац И.В. Сталин. 3 апреля 1919 г. Совнарком утвердил трёх членов коллегии Госконтроля. Среди них был и А.Г. Шляпников. Чем он конкретно занимался и как справлялся со своими обязанностями, нам не ведомо. Известно только, что осенью им были написаны тезисы, в которых он высказался за то, чтобы оставить партии и Советам политику, а профсоюзам предоставить руководство экономикой.

8 ноября 1919 г. Политбюро обсуждает просьбу Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) рассмотреть вопрос об отправке Шляпникова за границу. Но 13 ноября его вновь назначают на фронт — членом РВС 16-й армии Западного фронта. Однако, едва прибыв в Смоленск, он обращается с личной просьбой к Ленину направить его на организационно-партийную работу или вернуть в профсоюз металлистов. Проходит ещё месяц, и, сообщая Ленину по телеграфу о положении на фронте в районе действий 8-й стрелковой дивизии, Александр Гаврилович пользуется этим, чтобы изложить свою новую просьбу: освободить его с 22 декабря для участия в пленуме ЦК Союза металлистов.

1 февраля 1920 г. Шляпников наконец-то освобождается от обязанностей на фронте. 6 февраля Политбюро обсуждает его заявление о предоставлении ему отпуска для лечения. А по Москве тем временем распространяются написанные им к предстоящему партийному съезду тезисы «Задачи экономических организаций российского пролетариата». Ознакомившись с ними, Ленин пишет на последней странице: «Шляпников Таганка Казанская площадь театр Вулкан 12–5 (завтра)». Вполне возможно, что он собирался послать туда кого-нибудь послушать, о чём пойдёт речь. А может быть, и сам намеревался сделать это.
«Рабочая оппозиция»

Положение в профсоюзах к этому времени резко изменилось. Причём, как считал Шляпников, далеко не в лучшую сторону. Свойственные политике «военного коммунизма» методы администрирования привели к тому, что коллегиальное управление отраслями и отдельными предприятиями, в котором немалая доля принадлежала представителям профсоюзов и фабзавкомов, заменялось единоначалием, то есть назначаемыми сверху управляющими и директорами, рядом с которыми, а порой и над ними ставили ещё и комиссаров, обладавших правом прямо вмешиваться в дела рабочих организаций, подменять их выборные органы.

Шляпников же предлагал передать всё дело управления народным хозяйством профсоюзам как не только, по его мнению, наиболее заинтересованным, но и наиболее компетентным в этом деле:

«Всероссийский Центральный Совет профсоюзов должен стать ответственным организатором промышленности… Местное строительство и управление фабриками, заводами, мастерскими и т.п. промышленными предприятиями базируется на местных отделениях всероссийских производственных объединений».

Многократно переписывая свои тезисы, он стал самостоятельно распространять их. Они стали ходить по рукам профсоюзных деятелей (профессионалистов, как тогда говорили). В партийных же органах, в том числе в ЦК РКП (б), начали поговаривать об опасности синдикализма. Тогда председатель ВЦСПС М.П. Томский разработал свои тезисы о задачах профсоюзов. При обсуждении их в комфракции ВЦСПС раздавались голоса: не касаться тезисов Шляпникова, «не трогать этой стряпни». А через какое-то время бюро фракции решает рекомендовать коммунистам — членам ЦК профсоюза металлистов избрать другого председателя[18].

Имя Шляпникова в связи с его тезисами неоднократно склонялось на разные лады делегатами IX съезда РКП (б), проходившего 29 марта — 5 апреля 1920 г. Сам он в это время уехал за границу на конференцию рабочих-металлистов Норвегии, но даже и эта командировка стала на съезде предметом дискуссии. Так, член МК РКП (б) К.К. Юренев обвинил ЦК в том, что тот якобы специально удалил Шляпникова как представителя оппозиции именно перед съездом. Отвечая на этот упрёк, Ленин заявил:

— Когда мы установили, что товарищ Шляпников едет, то мы в Политбюро сказали, что мы не даём ему директив перед отъездом… Таким образом, до товарища Юренева дошёл просто-напросто слух, и он его распространяет.

— Шляпников говорил мне это лично, — возразил Юренев.

— Я не знаю, как он мог вам говорить это лично, когда он перед отъездом был у меня и говорил, что он едет не по директивам ЦК. Да, конечно, если бы ЦК ссылал оппозицию перед съездом, это недопустимо. Но когда вообще говорят о ссылке, то я говорю: потрудитесь тогда выбрать ЦК, который бы мог правильно распределять силы, но который отнял бы возможность жаловаться. Как можно так распределять, чтобы каждый был доволен? Если не будет этого распределения, то тогда зачем говорить о централизме?[19]

В принятой единогласно резолюции «По вопросу о профессиональных союзах и их организации» съезд, констатировав, что при диктатуре пролетариата «задачи профсоюзов лежат, главным образом, в области организационно-хозяйственной и воспитательной», в то же время отметил, что задачи эти они «должны выполнять не в качестве самодовлеющей, организационно изолированной силы, а в качестве одного из основных аппаратов Советского государства, руководимого Коммунистической партией». Что же касается форм участия профсоюзов в хозяйственном аппарате, съезд, признав их «весьма компетентными организациями», которые «составляют основную базу хозяйственных организаций, управляющих промышленностью» и «снизу доверху участвуют в организации производства», вместе с тем сделал существенную оговорку, что делать это профсоюзы должны, «отнюдь не заведуя целиком и исключительно хозяйством Советской республики», не вмешиваясь «непосредственно в ход предприятий». Какие же функции оставлены за профсоюзами? Прежде всего, способствовать подбору (а не выбирать, как предлагал Шляпников) рабочих-администраторов в заводоуправления, совнархозы и их отраслевые отделы, вступая для этого в соглашение с соответствующими органами ВСНХ. А кроме того заслушивать отчёты и доклады хозяйственников, давать оценку их деятельности[20].

Однако уже в сентябре 1920 г. на IX Всероссийской конференции РКП (б) в ходе дискуссии о «верхах» и «низах» вновь всплыл вопрос о роли и задачах профсоюзов. Шляпников, только что вернувшийся из «дальнего плавания», возвращается к своим предложениям сосредоточить управление всем народным хозяйством в органах, избираемых «представителями от организованных производителей».

2 ноября 1920 г. начала работу V Всероссийская конференция профсоюзов. Среди прочих вопросов её повестки дня был и доклад председателя ВСНХ А.И. Рыкова о положении в промышленности. Как тогда было принято, предварительно он обсуждался во фракции коммунистов — делегатов конференции. Неожиданно туда явился председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам и исполняющий обязанности наркома путей сообщения Л.Д. Троцкий.

Мы всё смеёмся, мы всё говорим о бюрократизме, о волоките, о недоступности к верхам, начал он своё выступление, но главная беда заключается в том, что между главками, между этими вертикальными столбами нет необходимой пропорциональности в работе, чтобы один главк служил другому, чтобы топливо шло по кратчайшему пути, а не переходило несколько инстанций.

Верно заметив основной недостаток сложившейся к тому времени системы управления народным хозяйством — ведомственность, он предложил «изобрести механизм согласования работы самих главков». И тут же выложил на стол своё «изобретение», заявив, что «нужно создать ещё Комиссариат промышленности».

Затем Троцкий стал расхваливать деятельность Центрального Комитета объединенного профсоюза работников транспорта (Цектрана), в который он привлёк первоклассных работников и который помог ему «навести порядок» на железных дорогах. Это же, по его мнению, необходимо проделать и со всеми другими профсоюзами. Каждый союз должен быть по очереди взят под опеку ВЦСПС — и прежде всего ЦК партии, Совнаркома — и рассмотрен сверху донизу. Чего ему не хватает? Прежде всего, работников. Отобрать, найти их, где они есть. ЦК Союза металлистов нужны работники? Найти их, перетряхнуть его сверху донизу для того, чтобы посыпались все остатки.

Однако этого мало, считал Троцкий. Во время гражданской войны самыми различными мобилизациями у профсоюзов были изъяты Центральным Комитетом партии лучшие кадры, которые теперь так необходимы им, чтобы успешно справиться с задачами «новой эпохи хозяйственного строительства». Но вернуть их сами профсоюзы не могут, не имеют на это права.

Кто-то должен им эти силы дать. Кто-то, какой-то орган, можно назвать его «политотделом» или «вспомогательной комиссией» — как угодно. Но нужно создать такой орган, чтобы этих работников получить. А если этого не сделать, тогда ничего не остается больше, как наблюдать за снабжением рабочих, бороться с дезертирством и выпускать листовки о необходимости повышать производительность труда. А хозяйство будут строить без профсоюзов, помимо них, против них.

Он призвал фракцию потребовать, чтобы ВЦСПС поставил этот вопрос «во весь рост», обещав принять активное участие в его дальнейшем обсуждении и обронив, что у него «в портфеле уже имеются статьи»…

— Браво, синдикалист! — прервал его тут под аплодисменты присутствующих Шляпников.

Выступая затем в прениях, он согласился с тем, что если профдвижение не превратится в силу, которая будет организовывать нашу промышленность, то мы умрём. Но тут же стал сетовать, что говорил об этом уже давно и, мало того, «пробовал изложить нелегально (другого способа не было…) и, может быть, не совсем литературно и тактично», за что его «потянули на цугундер» и имя его «трепали на всех конференциях и заседаниях».

Шляпников говорил: мы приветствуем сейчас решение поддержать профдвижение. То, что нам предлагает Троцкий, для нас не ново, и за резолюцию его, если он будет её вносить в таком духе, мы проголосуем. Но методы военного управления мы поддерживать не будем. Я только что наблюдал эти методы в той промышленности, которой он управляет, — в железнодорожном деле. И если так управлять промышленностью, то при каждом заводе нужно сооружать тюрьму, ибо нет такой железнодорожной мастерской теперь, около которой не было бы двух-трёх вагонов с решетками, куда рабочих мастер гоняет под арест.

Он высказал мнение, что среди профсоюзных деятелей немного сторонников подобных методов, и выразил надежду, что сократить прогулы и другие недисциплинированные поступки гораздо лучше удастся с помощью иных методов. Однако закончил свою речь Шляпников совершенно неожиданно: надо начать с политики. Надо, чтобы на местах профсоюзы не занимались только управлением, а сосредоточили своё внимание на завоёвывании Коммунистической партии руками рабочих-коммунистов и профессионалов. Это будет самая решительная победа, какую можно одержать не над отдельными специалистами, а над всеми совхозами и совнархозами[21].

В конце ноября 1920 г. на Московской губернской партконференции сторонники Шляпникова (их стали называть «рабочей оппозицией») сумели собрать под такого рода предложениями чуть ли не четверть голосов. Особенное ударение они при этом делали на том, что

«система проведения хозяйственной политики бюрократическим путём, через головы организаций производителей, по линии чиновников, назначенцев, сомнительных спецов… влечёт за собой постоянные конфликты между заводскими комитетами и управляющими предприятиями, между союзами и хозяйственными органами»[22].

Выступая с докладом на собрании коммунистов Замоскворецкого района 29 ноября, Ленин, признав здоровым сам факт постановки на очередь вопроса о борьбе с бюрократизмом, вместе с тем обрушился на оппозицию за легкомысленный подход к нему. Он весьма энергично предостерегал от мысли, что с подобным злом можно бороться путём бумажных резолюций, путём голой критики. А в заключительном слове в довольно резкой форме указал своим оппонентам:

— Не к лицу коммунистам такая голословная критика, такие огульные обвинения против ЦК без приведения хотя бы единого факта, швыряние именами хотя бы и спецов, сваливание их в одну кучу «буржуазных», без попытки узнать, кто они такие.

Назвав целый ряд фамилий рабочих, которые сумели проявить себя в совместной работе со спецами, поставить себя в надлежащие отношения к ним и извлечь из них то, что нужно, Владимир Ильич сказал затем:

— Такие рабочие на спецов не жалуются, брюзжат те, которые себя на работе не оправдали, взять хотя бы товарища Шляпникова… который изо всех сил старается «высидеть из-под себя разногласия», возражая против сказанного мною в докладе, что мы в долгу перед крестьянством, и указывая, что тут, мол, «оппозиция расходится с товарищем Лениным». А вот на свою неудачную работу тот же Шляпников упорно закрывает глаза… Поэтому, когда вы слышите такую критику, критику без содержания, критику ради критики, будьте настороже, поищите, может быть, он чем-нибудь лично задет или раздражён, что и толкает его на оппозицию необоснованную, на оппозицию ради оппозиции[23].

Как видим, полемика была очень и очень резкой. Причём все стороны подбрасывали в её огонь немало горючего. Однако с конца декабря 1920 г. остриё своих полемических стрел Ленин направляет уже не против Шляпникова, а против Троцкого. Нет, «рабочую оппозицию» он по-прежнему считал более серьёзным уклоном, но уклоном, по которому «скользили» коммунисты, хоть и видные, но находящиеся как бы на периферии, не члены партийного руководства, даже в профсоюзном центре не имевшие за собой большинства. Другое дело — Троцкий, занимавший крупные посты в партии и государстве. Его политика «перетряхивания» профсоюзов, конечно, неправильна, ибо ведёт только к усилению бюрократизма. Пример тому — Цектран. Но пока спор этот шёл в узком кругу членов ЦК, были надежды разрешить его в созданной специально для этого комиссии, на почве «деловой работы». Однако Троцкий уходит из неё и выносит свои разногласия с Лениным за пределы ЦК, на собрание активных работников профдвижения — делегатов VIII Всероссийского съезда Советов, сделав, таким образом, дискуссию о профсоюзах открытой.

К тому же, когда Шляпников огласил в комфракции этого съезда 30 декабря 1920 г. платформу «рабочей оппозиции», Ленин, определив её как синдикалистскую, тем и ограничился, ибо полагал, что её «уже заранее разбил в пух и прах т. Троцкий (тезис 16 в его платформе)» и что её «(отчасти, вероятно, именно по этой причине) никто не берет всерьёз»[24].

Так что дискуссия о профсоюзах поначалу шла в основном между сторонниками Ленина и сторонниками Троцкого. А в ВЦСПС последним пришлось столкнуться даже со своего рода единым фронтом ленинцев (председатель президиума М.П. Томский, генеральный секретарь Я.Э. Рудзутак и другие) и «рабочей оппозиции» (А.Г. Шляпников, председатель ЦК Союза горнорабочих А.С. Киселёв, председатель ЦК Союза рабочих-текстильщиков И.И. Кутузов, председатель ЦК Союза рабочих-земледельцев Н.А. Кубяк). Дело дошло даже до того, что при выдвижении кандидатов в члены ВЦИК их совместными голосами были забаллотированы такие троцкисты, как председатель Цектрана А.П. Розенгольц и заведующие отделами ВЦСПС (тарифным и организационным) А.3. Гольцман и В.В. Косиор[25]. А вот Шляпников прошёл.

12 января 1921 г. ЦК РКП (б) принял специальное постановление и циркулярное письмо о порядке проведения предсъездовской общепартийной дискуссии по вопросу о роли и задачах профсоюзов. Коммунистам предоставлялась полная свобода обсуждать спорные вопросы, причём свою точку зрения разрешалось защищать и развивать как в печати, так и путём докладов в других партийных организациях.

А.Г. Шляпников. Фото начала 20-х гг.

18 января 1921 г. А.Г. Шляпников и другие представители «рабочей оппозиции» разработали свои тезисы, в которых констатировалось, что переход от войны к миру обнаружил кризис в профсоюзах, так как «практика партийных центров и государственных органов» за последние два года систематически суживала размах их работы, «сводила почти к нулю» их влияние в Советском государстве, а участие в организации и управлении производством низвела «до роли справочной или рекомендательной конторы». И это несмотря на то, что они «целиком и последовательно проводили коммунистическую линию», ведя за собой широкие круги беспартийных рабочих масс. Но из этой во многом верной констатации делался довольно неожиданный и, прямо скажем, странный вывод: «Умаление значения и фактической роли профессиональных организаций в Советской России означает проявление буржуазной классовой вражды к пролетариату и должно быть немедленно изжито».

Правда, чуть дальше авторы тезисов признавали, что между ВСНХ и ВЦСПС существуют «паритетные начала участия союза в организации и управлении хозяйством». Но этого им казалось недостаточно. Поэтому они считали необходимым расширять эти начала «в сторону увеличения прав и преимуществ рабочих организаций». Конкретно же это должно было выглядеть так, чтобы ни одно лицо не назначалось на административно-хозяйственный пост помимо профсоюза, чтобы все кандидаты последнего считались обязательными для ВСНХ и его органов и чтобы все поставленные таким образом работники отвечали перед выдвинувшими их союзами и могли быть отозваны ими в любое время. Когда же подобная система взаимоотношений будет окончательно построена, это должно «привести существующие в республике организации производителей в виде производственных и профессиональных союзов к сосредоточению в своих руках всего управления народным хозяйством»[26].

Эти тезисы А.Г. Шляпников представил на обсуждение пленума ЦК профсоюза металлистов 21–23 января 1921 г., а один из членов этого ЦК — Г.Д. Вейнберг — со своей сопроводительной запиской направил их В.И. Ленину. Владимир Ильич их просмотрел, сделал подчёркивания, а 25 января, заканчивая брошюру «Ещё раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина», сделал в ней следующую вставку:

«Синдикалистский уклон обнаружился во время дискуссии особенно у тов. Шляпникова и его группы, так называемой “рабочей оппозиции”. Так как это очевидный уклон в сторону от партии, в сторону от коммунизма, то с этим уклоном придётся особо посчитаться, о нём придётся особо беседовать, на пропаганду и разъяснения ошибочности этих взглядов и опасности такой ошибки придётся обратить особое внимание»[27].

Такое время вскоре наступило. Начало 1921 г. ознаменовалось массовыми крестьянскими восстаниями на Украине и Тамбовщине, в Поволжье и Сибири. Голодные рабочие в городах то и дело бросали работу, устраивая «волынки». На фабрике «Гознак» в Замоскворечье они отказались, например, слушать Шляпникова, посланного туда, чтобы уговорить их возобновить работу. Ещё громче звучало недовольство на предприятиях Петрограда. И вот, наконец, мятеж в Кронштадте… В этих условиях, а также учитывая своё сокрушительное поражение в предсъездовской дискуссии и во время выборов на партийный съезд по платформам, Троцкий и его сторонники предпочли свернуть свой флаг.

Иное дело — «рабочая оппозиция». Тяжёлый социально-экономический и политический кризис, переживаемый страной, она продолжала использовать как доказательство своей правоты. Перед X съездом РКП (б) была отпечатана и роздана делегатам брошюра «Рабочая оппозиция». Принадлежала она перу А.М. Коллонтай. На самом съезде, открывшемся 8 марта 1921 г., лидеры «рабочей оппозиции» предприняли новые атаки.

Шляпников, например, высказывая обвинения в оторванности партийных центров от партийных масс и всего партийного аппарата от рабочих масс, отмечал, что «следы этой болезни несёт в себе и сам Центральный Комитет». Он говорил о массовом выходе из партии рабочих и об угрозе того, что «мелкобуржуазность совьёт довольно прочное гнездо» в ней, о необходимости коренным образом изменить методы партийной работы, прекратить практику назначенства и посылки уполномоченных.

— Вот часть тех болезней, которые мы предлагаем лечить, — заявлял Александр Гаврилович. — Посещая фабрики, заводы, принимая по союзной работе делегатов из разных концов страны, я это очень часто чувствую, но вместо того чтобы в панике бежать в кабинет для беседы с Владимиром Ильичём, как это делают многие пугливые товарищи, мы предлагаем ряд практических мер по оздоровлению наших рядов и освежению наших взаимоотношений.

Речь Шляпникова делегаты осудили почти единодушно. «Злорадство» увидел в ней Л.С. Сосновский. В «уклоне в синдикализм», который «и есть анархический уклон», снова обвинил его Ленин. «Крестьянской оппозицией» назвал его «синдикалистскую линию» Бухарин. Лишь Д.Б. Рязанов, тоже один из его оппонентов, счёл нужным заметить:

— Легко смеяться над товарищем Шляпниковым, который не прошёл той марксистской школы, которую прошли мы. А я вам заявляю, что надо сказать этим рабочим, — а вы видели на этой кафедре рабочего, члена нашей партии… — что мы не потому отрицаем за профсоюзами, не за рабочей массой, а за профсоюзами, право управления промышленностью, не потому, что они «рылом не вышли» и «с суконным рылом в калашный ряд суются», но потому, что в эпоху диктатуры пролетариата, в эпоху, когда создаются Советы рабочих депутатов, профессиональные союзы имеют особые функции, которые довольно грамотно и хорошо выражены в одном из отделов нашей программы.

Продолжая критиковать ссылки Шляпникова на «производителей» и призывая «решительно и окончательно осудить» синдикалистский уклон, Ленин в то же время полагал:

— И сейчас, поскольку «рабочая оппозиция» защищала демократию, поскольку она ставила здоровые требования, мы сделаем максимум для сближения с нею, и съезд, как съезд, должен произвести определённый отбор… Вы утверждаете, что мы мало боремся с бюрократизмом, — идите помогать нам, идите ближе, помогайте бороться, но если вы предлагаете «всероссийский съезд производителей», — это немарксистская, некоммунистическая точка зрения.

Съезд так и поступил. Он избрал Шляпникова и Кутузова членами ЦК, а ещё одного сторонника «рабочей оппозиции» — Киселёва — кандидатом в члены ЦК. Кроме того, была принята специальная резолюция по вопросам партийного строительства, в которой много места было уделено развитию «рабочей внутрипартийной демократии». И в то же время, приняв 16 марта резолюцию «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии», съезд признал, что идеи «рабочей оппозиции» теоретически неверны и политически опасны для сохранения власти за пролетариатом, а потому с ними необходимо вести «неуклонную и систематическую борьбу», а пропаганду считать «несовместимой с принадлежностью к РКП».

Шляпников был в числе тех, кто голосовал как против этой резолюции, так и против резолюции о единстве партии. Первую из них он назвал «недостойной», вторую — «демагогической и клеветнической». Оставаясь на своей прежней позиции, он заявил:

— До сего времени, несмотря на жупелы и молнии, расточаемые против нас, нам никто не доказал ошибочности наших взглядов…[28]

После X съезда РКП (б) большинство рядовых участников оппозиционных групп прекратили борьбу против ЦК. Однако некоторые их лидеры всё ещё продолжали отстаивать свою позицию. Шляпников и Коллонтай проявляли наибольшую среди них активность.

В мае 1921 г. проходил IV Всероссийский съезд Союза металлистов. И вот, просматривая списки тех, кого предлагалось избрать в новый состав ЦК ВСРМ, Ленин обнаруживает, что почти все они — сторонники «рабочей оппозиции». 28 мая он выносит этот вопрос на обсуждение Политбюро. А 30 мая, отвечая на обвинения во «фракционной тенденциозности», якобы свойственной политике ЦК РКП (б), так писал одному из активных участников «рабочей оппозиции» Ю.X. Лутовинову:

«…Прошу Вас объяснить мне, что надо понимать под фракционностью и что под партийностью. Не объявите ли Вы “партийностью”, что вождь бывшей “рабочей оппозиции” на съезде металлистов на днях внёс список ЦК, где из 22 членов РКП — 19 сторонников бывшей “рабочей оппозиции”? Если это не “фракционная тенденциозность”, не возрождение фракции, тогда Вы как-то совсем особенно употребляете понятие фракционности, как-то необычно, даже как-то нечеловечески»[29].

Месяц спустя, на III конгрессе Коммунистического Интернационала, А.М. Коллонтай вдруг заявила, что в РКП (б) есть известная группа людей, которые с опасением относятся к повороту во внутренней политике партии, полагая, что это приведёт к её разложению и к потере доверия рабочих к ней и к коммунизму. И предупреждала:

— Если поворот во всей советской политике получит своё дальнейшее развитие и наша коммунистическая республика превратится в простую советскую, но не коммунистическую, то ядро твёрдых коммунистов возьмёт в свои руки красное знамя революции, чтобы обеспечить победу коммунизма во всём мире[30].

А вслед за этим А.Г. Шляпников, выступая в партячейке Московской электростанции на Раушской набережной, подверг критике резолюцию ВСНХ о сдаче в аренду предприятий, на которых дело велось бесхозяйственно.

— Что это значит? — спрашивал он. — Управляли четыре года, и не было хозяина. Как это может быть?

Затем он зачитал то место резолюции, где отмечалось, что «производительность была сведена до минимума», и воскликнул:

— Неправда! Рабочим почти ни черта не выдавалось, а производительность на некоторых заводах была даже выше, чем в довоенное время.

И в заключение заявил:

— Вся эта резолюция отдаёт антирабочим духом. Рабочие должны насторожиться.

Получив информацию об этом выступлении, В.И. Ленин потребовал исключить Шляпникова из ЦК за нарушение партийной дисциплины.

— Центральный Комитет, — мотивировал он своё предложение, — не может допустить, чтобы кто-либо из его членов занимался срывом политики ЦК. Члены ЦК могут отстаивать своё мнение, спорить, дискутировать внутри ЦК. Но все они, независимо от того, согласны или не согласны они с решением ЦК, обязаны безоговорочно, не за страх, а за совесть проводить принятые решения в жизнь и отстаивать их как среди беспартийных, так и в кругу членов партии. Выступление члена ЦК товарища Шляпникова с критикой резолюции ВСНХ, которая была принята в соответствии с общей политикой ЦК, — достаточное основание, чтобы поставить вопрос об исключении его из состава Центрального Комитета партии[*].

Однако на совместном заседании ЦК и ЦКК РКП (б) 9 августа 1921 г. предложение Ленина не собрало необходимого большинства, поэтому решено было пока что ограничиться категорическим предупреждением.

Проходит ещё полгода. Шляпников и Медведев, воспользовавшись приездом на очередной съезд профсоюза металлистов своих бывших сторонников, составляют и направляют за 22 подписями заявление в Исполком Коминтерна (ИККИ) с жалобой на ЦК РКП (б), утверждая, будто его политика благоприятствует проникновению в партию буржуазной стихии и что он ведёт «непримиримую, разлагающую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь своё суждение», а за высказывание этого мнения в партийной среде применяет «всяческие репрессивные меры».

Вызванный в специально созданную для разбора этого заявления комиссию ИККИ, Шляпников жаловался, что идущие к нему письма кем-то вскрываются, что у него на квартире произведён обыск, к нему и Коллонтай явился однажды «агент ВЧК» и предложил помощь в создании нового, IV Интернационала… Он говорил:

— Вам, иностранцам, показывают парады и казённые зрелища, но это только видимость. На самом деле происходит могучее стачечное движение. Рабочий класс рвёт с нынешним правительством. База возмущения, как видите, очень серьёзна.

Коллонтай дополняла его:

— Когда рабочие бастуют, красноармейцы выполняют роль штейкбрехеров. Им приходится занимать фабрики и заводы, оставленные бастующими рабочими, и выполнять работу за них.

Чудовищными домыслами назвали эти утверждения Зиновьев, Троцкий и Рудзутак. 4 марта 1922 г. расширенный пленум ИККИ признал «заявление 22-х» несостоятельным, отметил, что подобные действия дают «врагам коммунизма… оружие против партии и против пролетарской диктатуры», и предупредил его авторов, что продолжение борьбы может поставить их вне рядов III Интернационала.

Затем все авторы заявления были вызваны в ЦКК, которая, выслушав их объяснения и изучив представленный материал, рекомендовала XI съезду РКП (б) исключить Шляпникова, Медведева и Коллонтай из партии, о чём А.А. Сольц и доложил 28 марта 1922 г. делегатам. В специальной резолюции «О некоторых членах бывшей “рабочей оппозиции”» съезд констатировал, что они «сохраняли и поддерживали нелегальную фракционную организацию внутри самой партии». Не отрицая их права обращаться в Коминтерн, съезд, однако, посчитал «совершенно недопустимым» сообщение ими ложных сведений. Присоединившись к постановлению ИККИ в отношении Шляпникова, Медведева и Коллонтай, съезд поручил ЦК «в случае проявления со стороны этих товарищей в дальнейшем подобного антипартийного отношения» исключить их из партии[31].

Шляпников и большинство его друзей вняли этому предостережению и, признав свои взгляды «ошибочными», отмежевались от них. Однако к моменту смерти Ленина в партии обнаружились такие процессы, которые не могли оставить их безучастными. Большинство партийного руководства оказалось в растерянности перед нэпом. Снова вспыхнули разногласия. В этих изменившихся обстоятельствах многие из «несвоевременных» мыслей, высказанных ранее «рабочей оппозицией», стали звучать по-новому, приобретать актуальность.
Да, Сталин — не Ленин,
с ним не поспоришь…

18 января 1924 г. А.Г. Шляпников публикует в «Правде» статью «Наши разногласия», в которой добавляет свои собственные аргументы к нападкам Троцкого на партийный аппарат. По-прежнему не разделяя позиций последнего, он счёл нужным присоединить «свой голос протеста против попыток политического шельмования оппозиции». Правда, он соглашался с тем, что «при современном составе партии создание внутри неё обособленных групп, связанных организационно и скреплённых особой дисциплиной, неизбежно ведёт к расколу партии». Но в то же время указывает на то, что угроза раскола стала тем жупелом, «которым пугают и волнуют теперь рядовых членов партии все противники оппозиций». Каким образом можно избежать этой опасности? Одной доброй воли к единству не всегда бывает достаточно. Мало требовать от всех несогласных не объединяться в особую группу, фракцию. «Необходимо также создать в партии такие условия работы и взаимоотношений, которые не гнали бы оппозицию в сторону замкнутой изоляции». А условия эти заключаются прежде всего в том, чтобы вся масса членов партии привлекалась к обсуждению и решению вопросов партийной политики, для чего следует упразднить такой порядок, когда организаторы, групорги, секретари считают присвоенным их должности правом решать и выражать мнения организаций, ячеек без полномочий и без обсуждения в последних.

«Этому нужно положить конец. Ячейки должны быть освобождены от назойливой опеки и иметь право собираться без предварительного разрешения должностных лиц и комитетов… Необходимо сейчас же прекратить систему секретных характеристик, секретных личных дел членов партии».

Наконец, Шляпников призывал признать, что в РКП (б) имеются объективные предпосылки для разобщения её рядов, создания групп и группочек. Это социальная и национальная её пестрота. Развитие внутрипартийной рабочей демократии помогло бы «вскрыть все те различные, а порой и несовместимые чаяния», которые ныне трудно порой заметить и которые к тому же маскируются общим криком о единстве. И тогда можно будет обнаружить, что «некоторые части её социального состава (“секторы”) намерены отойти от задач пролетарской революции». Так, может быть, нужно «облегчить им дорогу» из партии? Поставив этот кардинальный вопрос и напомнив, что «большевики не боялись раскола, если признавали, что он полезен революционным целям пролетариата», Шляпников, однако, считал раскол в той конкретной обстановке «гибельным для пролетариата».

Где же выход? В регулярной чистке партии? Сам Шляпников этого открыто и ясно не предлагал. Но о том, что идея эта была не чужда ему, свидетельствует то, как сильно продолжал волновать его вопрос о чистоте пролетарской классовой политики. Утверждал, что «к партийному аппарату тянется много рук», и видя в этом «опасность подмены политической задачи техническим мероприятием», он обвинял ЦК и Политбюро в том, что они при решении тех или иных хозяйственных вопросов (в частности, о концентрации промышленности и закрытии убыточных предприятий) «поддаются влиянию чуждых пролетариату элементов»[32].

Ответом на статью «Наши разногласия» послужила большая статья Е.М. Ярославского, в которой подробно и тщательно разбирались все давние и недавние грехи «рабочей оппозиции».

Шляпникова отправляют в почётную ссылку — на дипломатическую работу за границу. Вначале предлагали ему пост полпреда в Кабуле. Александр Гаврилович отказался, ссылаясь на нездоровье и невозможность взять туда свою семью (он не так давно женился, а у его супруги был туберкулёз). Тогда его 28 ноября 1924 г. назначают советником полпредства в Париже, но через несколько месяцев, 6 апреля 1925 г., по его просьбе отзывают в резерв Народного комиссариата иностранных дел. В 1926 г. он, вынужденный выступить в защиту одного из бывших сторонников «рабочей оппозиции» Медведева, пишет членам Политбюро ЦК и Президиуму ЦКК о наличии «подлой провокации, действовавшей по директивам партийных и контрольных органов».

Слева направо: С.П. Медведев, М.И. Челышев, А.Г. Шляпников в дни 3-й сессии ВЦИК 12-го созыва. Ноябрь 1926 г.

Этот выпад ему не простили. 23 октября 1926 г. Президиум ЦКК ВКП (б) объявляет А.Г. Шляпникову строгий выговор, а С.П. Медведева исключает из партии. Оба они просят отменить это решение. Им ставится условие публично покаяться, признать «ошибки». 30 октября 1926 г. на заседании Политбюро рассматривается новое заявление, отредактированное Л.М. Кагановичем, в котором они не только признавали «вред своей фракционной работы», но и отказывались от пропагандировавшихся ими «глубоко неправильных взглядов»[33].

И сразу же следует «помилование» — решение Президиума отменено. Шляпникова же назначают председателем правления акционерного общества «Металлоимпорт», в 1929 г. отправляют приёмщиком Челябинсктракторстроя в Германию, оттуда — в Новосибирск заместителем председателя Запсибкрайсоюза.

Однако в условиях усиливающегося в партии командного режима положение Шляпникова становилось всё более тяжёлым. ОГПУ «раскрывает» в Омске «подпольную группу “рабочей оппозиции”». И 28 мая 1930 г. партколлегия ЦКК обвиняет Шляпникова в том, что он-де знал о деятельности этой группы, «не принял всех необходимых мер» к её ликвидации и «не информировал руководящие партийные органы» о её «наличии». А 3 августа Президиум ЦКК объявляет ему строгий выговор, вменив в вину то, что он «не только не помогал партии вести борьбу с остатками “рабочей оппозиции”, но прикрывает её, выдвигая клеветническое обвинение по отношению к ОГПУ»[35]. Весной 1931 г. президиум правления Центросоюза признает невозможным дальнейшую работу Шляпникова в потребкооперации, но месяц спустя он получает приглашение возглавить объединение «Росметизпром».

В том же году Сталин публикует в журнале «Пролетарская революция» письмо «О некоторых вопросах истории большевизма». Начинается атака на всё, что мешало усиленному насаждению в исторической литературе культа его личности. И 8 января 1932 г. «Правда» помещает статью «1917 год в меньшевистском освещении (А. Шляпников — “Семнадцатый год”, книги 1, 2, 3 и 4)», не оставлявшую камня на камне от написанных ещё десять лет назад и тогда же опубликованных воспоминаний Шляпникова. Ещё бы: в них подробнейшим образом, в деталях рассказывалось о работе большевиков в дореволюционном подполье, о Русском бюро ЦК РСДРП, чуть ли не по часам расписаны события февраля 1917 г., приводится много интереснейших фактов, говорится о последующих событиях, а о Сталине — ни слова! А ведь теперь, в начале 30-х, вовсю уже шёл процесс складывания мифа о «втором вожде». Причём неуклонно внушалась мысль, что он в период между двумя революциями находился не где-то в далеком зарубежье, а здесь, в самой стране. Воспоминания Шляпникова никак не укладывались в эту схему. Тем хуже для них и их автора!

Политбюро предлагает Шляпникову «признать свои ошибки и отказаться от них в печати», дав ему на это пятидневный срок и угрожая в противном случае «исключить его из рядов ВКП (б)»[36].

Ультиматум этот ставит Александра Гавриловича перед дилеммой: или снова каяться в несуществующих «ошибках» и тем самым поставить под сомнение свои труды, или же оказаться вне партии. Так как последнее для него исключалось, он выбирает первое.

Пришлось ему писать заявление в ЦК:

«Всесторонне продумав различную критику моих воспоминаний… как в печати, так и на заседаниях Центрального Комитета партии, я считаю своим партийным долгом признать, что в моих книгах “Семнадцатый год” действительно имеются нижеследующие ошибки…»[37].

Да, Сталин — не Ленин, с ним не поспоришь…

Покаяние позволило, казалось, дышать посвободнее. 28 июня 1932 г. Шляпников назначается членом президиума Госплана и начальником стройсектора в нём. Однако во время чистки 1933 г. его исключают из партии как «двурушника». И опять он вынужден писать Сталину, просить «положить конец издевательствам надо мною и обязать комиссию по чистке предъявить мне факты о моем двурушничестве»[38].

Сталин поручил рассмотреть жалобу Шляпникова Центральной комиссии по чистке. Но вместо доказательств ему учинили там новый допрос.

— Дрался ли ты политически на протяжении всего этого времени за генеральную линию партии? — спрашивали его Шкирятов и Ярославский.

С большой речью выступил заведующий отделом кадров ЦК ВКП (б) Н.И. Ежов.

— Беда в том, — сказал он Шляпникову, — что бешеной энергии, которую ты развивал в критике против партии, этой энергии у тебя не было за партию.

Обращаясь же к членам комиссии, Ежов заявил:

— Если мы сейчас оставим Шляпникова в партии, ни один член партии этого не поймёт. Вряд ли мы этим оставлением будем в правильном духе воспитывать молодых членов партии.

Указание было недвусмысленным. Однако его не запишешь в резолюцию. Поэтому решили дополнить обвинение в «двурушничестве» обвинением в «перерождении»: оказывается, Шляпников выступал в суде в защиту беспартийного члена жилищного товарищества, в квартиру которого по ордеру, подписанному секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК ВКП (б) Л.М. Кагановичем, был вселён работник обкома партии.

31 сентября 1933 г. Центральная комиссия утвердила решение об исключении А.Г. Шляпникова из рядов ВКП (б).

Не сдержавшись, Александр Гаврилович позвонил Кагановичу и обругал его, за что был сослан на дальний север, аж под самый Мурманск (произошло это в марте 1934 г.). Там, на реке Тулома, местные жители и пограничники приглашали его на «грибную охоту», но он каждый раз отказывался:

— Не дай бог, заплутаю, граница рядом…

Через какое-то время, в апреле 1934 г., его вернули в Москву, но работу не дали. Жена, чтобы прокормить семью — а в ней было уже трое детей,— брала на дом что-либо перепечатывать на машинке.

Летом 1934 г. Шляпников получает письмо от С.П. Медведева, посланное ему с оказией из ссылки. В нём его бывший «подельник» излагал свою точку зрения на причины их исключения из партии: это запоздалый эпизод политической борьбы господствующих в ВКП (б) сил со всеми, кто не приемлет их идеологию и интересы. «Наше “преступление” состояло в том, — считал Медведев, — что они не уложились в прокрустово ложе “сталинской эпохи”»[39].

Насчёт «прокрустова ложа» сказано было верно, но вот в отношении «запоздалого эпизода» произошла ошибка. Всё было ещё впереди.

1 декабря 1934 г. был убит С.М. Киров, а в ночь на 2 января 1935 г. пришли арестовывать Шляпникова. Его обвинили в том, что он проводил подпольную антисоветскую работу, создав в Москве, Омске и Ростове группы «рабочей оппозиции» и устраивая на своей квартире собрания, на которых критиковались мероприятия партии и правительства, вырабатывались контрреволюционные установки.

— Впервые слышу, — отвечал он следователю, — о существовании подобного рода нелегальных групп.

А прокурору СССР И.А. Акулову и наркому внутренних дел СССР Г.Г. Ягоде писал: «Данного партии слова в 1926, 1929, 1932 гг. я не изменял. Организационной же работы никогда не вёл и публично высказывался против неё»[40].

26 марта Особое совещание при НКВД СССР признало Шляпникова и Медведева виновными в контрреволюционной деятельности и приговорило к лишению свободы на 5 лет каждого. Но 10 декабря того же года приговор был пересмотрен: заключение заменили ссылкой.

Александр Гаврилович приезжает в Астрахань, где он во время гражданской войны провёл некоторое время, и начинает там даже подрабатывать в Управлении Нижневолжского пароходства. Однако следует новый арест, и 2 сентября 1937 г. Военная коллегия Верховного суда СССР по вновь сфабрикованному обвинению в подготовке террористического акта против Сталина осуждает его к высшей мере наказания — расстрелу. В приписываемых ему преступлениях Шляпников не признался.

Пять дней спустя взяли его жену, детей отправили в спецприёмники…

Много позже проверкой было установлено, что репрессирован Шляпников был без каких-либо на то оснований. 31 января 1963 г. Военная коллегия Верховного суда СССР отменила свой приговор двадцатипятилетней давности. И хотя стало очевидным, что Шляпников был осуждён необоснованно, что при исключении из партии он не обвинялся в подпольной и фракционной деятельности, чёрный шлейф «фракционера» и «антипартийца» продолжал чадить за ним ещё четверть века. На прошениях семьи о партийной реабилитации этого человека менялись лишь высокие имена-адресаты: Хрущёв, Суслов, Брежнев, Черненко… Фамилии разные, а ответ один: «Нет оснований». И лишь недавно Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30-х и других годов, установила, что, хотя Шляпников и совершил в начале 20-х гг. ряд теоретических и практических ошибок, тем не менее антипартийной, антисоветской деятельностью не занимался. 21 декабря 1988 г. КПК при ЦК КПСС посмертно восстановил его в партии.

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

Сканирование и обработка: Марина Полханова.
=========================================================================

Примечания

*. Об этом выступлении В.И. Ленина рассказал А.И. Рыков пять лет спустя на собрании актива Московской партийной организации. См.: «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 40–50.

1. Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской революции (Автобиографии и биографии) // Энциклопедический словарь Гранат. Т. 41. Ч. 3. Приложение. Стлб. 245.

2. Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. М.; Пг., 1923. Ч. 1 С. 8–9.

3. Листовки петербургских большевиков. 1902–1917. Л., 1939. Т. 2. С. 114.

4. В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Литературное наследство. М., 1971. Т. 80. С. 619.

5. Ленинский сб. Т. 37. С. 39–40.

6. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 253.

7. См.: Шляпников А.Г. Февральские дни в Петрограде // Пролетарская революция. 1923. № 1. С. 88—89.

8. Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 5–6.

9. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 395; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 94, 96.

10. См.: Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 30–31; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б) . С. 136–137.

11. Правда. 1918. 21 марта.

12. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 368.

13. Там же. Т. 50. С. 82.

14. Там же. С. 205.

15. Там же. С. 219.

16. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1975. Т. 6. С. 224.

17. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 379.

18. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 144; д. 8, л. 21.

19. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 262.

20. См.: Девятый съезд РКП (б ) . Март — апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960. С. 417, 419—420.

21. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 17, л. 154, 158–160, 203–204.

22. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 5.

23. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 48–50.

24. Там же. С. 237.

25. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 46–48.

26. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. С. 236, 239–240.

27. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 303.

28. См.: Десятый съезд РКП (б). С. 74–78, 82, 119, 225, 379, 383, 590, 538.

29. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 225.

30. Третий Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала: Стенографический отчёт. Пг., 1922. С. 370.

31. Одиннадцатый съезд РКП (б). Март — апрель 1922 года: Стенографический отчёт. М., 1961. С. 173, 177, 205, 206, 577–580.

32. См.: Правда. 1924. 18 янв.

33. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

35. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

36. Там же. С. 68.

37. Правда. 1932. 9 марта.

38. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 69.

39. Там же. С. 72.

40. Там же.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

«Помнят псы-атаманы, помнят польские паны…»


Андрей Ганин

Почему побеждала Красная Армия?

Более десяти лет архивного изучения последнего периода существования старой русской армии и антибольшевистского лагеря Гражданской войны, как и несколько лет аналогичных изысканий в отношении истории РККА эпохи Гражданской войны, не могли не вывести меня на путь всестороннего сопоставления военной политики белых и красных, ведь только в сравнении становятся понятными причины исхода Гражданской войны. Результат превзошёл ожидания, открыв без преувеличения исполинскую мощь Красной армии — той вооружённой силы, которая далеко не случайно победила внутреннюю контрреволюцию на всех фронтах, однако так и не смогла силой штыков осуществить экспорт революции за пределы бывшей Российской империи. Почему же побеждала Красная армия? И почему вынуждена была остановиться?
Вожди

Во главе белых армий стояли в основном старшие офицеры и генералитет старой армии. Красные тоже сумели привлечь в свои ряды дореволюционный командный состав, однако обоснованно никогда ему не доверяли всей полноты военной власти, не говоря о власти политической. Военной политикой Советской России руководили сами большевики, а не их военные специалисты. Как показала практика Гражданской войны, большевики оказались лучшими организаторами по сравнению со старым офицерством, которому традиционно были присущи отсутствие инициативы, инертность и следование шаблонам. Генштаба полковник А.А. фон Лампе писал о генерале А.И. Деникине: «Хотя Деникин и очень порядочный человек, но несомненно узкий и никакого государственного масштаба не имеет… это не диктатор и не повелитель, это честный исполнитель, хотя бы и своих собственных решений, но и только»[1]. В Красной армии над такими честными исполнителями, даже на уровне высшего комсостава, стояло более чем энергичное политическое руководств, которое успешно занималось координацией политических и военных задач и подталкивало военспецов к активной работе. Политическое руководство белого лагеря было представлено деятелями либерального и эсеровского толка, оказавшимися ещё по опыту 1917 года абсолютно неспособными к созидательной государственной работе в условиях кризиса и обладавшими сомнительной репутацией в глазах офицерского корпуса[2]

Большевики тоже неоднозначно воспринимались офицерством, но при этом многие представители первого эшелона компартии за время Гражданской войны проявили выдающиеся организационные способности и недюжинную энергичность, чего нельзя сказать о политической элите их противников. Деятельность военного и гражданских ведомств Советской России с 30 ноября 1918 года координировал Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с В.И. Лениным. Не имея опыта государственного управления, Ленин сумел обеспечить удержание власти в своих руках и подавить оппозицию в партийной верхушке, определял стратегическое развитие государства и его армии на длительную перспективу, наладил стабильную работу центрального аппарата управления, /12/ способствовал успешной организации советского тыла. Стоявший во главе Реввоенсовета Республики (РВСР) и Наркомата по военным и морским делам Л.Д. Троцкий, не будучи военным специалистом, сумел фактически с нуля организовать Красную армию, превратив её в эффективную и мощную вооружённую силу. Член ЦК и член РВСР И.В. Сталин выправлял положение на проблемных фронтах, требовавших немедленного вмешательства и принятия чрезвычайных мер, внёс вклад в боевое обеспечение РККА. «Профессиональный революционер» А.И. Рыков на постах чрезвычайного уполномоченного Совета рабочей и крестьянской обороны по снабжению РККА и председателя ВСНХ сыграл крупную роль в организации продовольственного обеспечения армии, в деле национализации, централизации и налаживания работы советской военной промышленности. При этом аппарат чрезвычайного уполномоченного к 1921 году насчитывал всего около 500 человек[3].

Вот как характеризовал Рыкова резко антибольшевистски настроенный невозвращенец, бывший заместитель наркома внешней торговли Г.А. Соломон (Исецкий):

«Рыков, во всяком случае, представляет собой крупную фигуру в советском строе… считаю его человеком крупным, обладающим настоящим государственным умом и взглядом. Он понимает, что время революционного напора прошло. Он понимает, что давно уже настала пора сказать этому напору «остановись!» и приступить к настоящему строительству жизни… Человек очень умный и широко образованный, с положительным мышлением, он в Советской России не ко двору…»[4]

Обратимся к оценкам, которые давали советскому руководству офицеры русской армии — люди, не испытывавшие к ним никакого пиетета, уважение которых большевикам нужно было ещё завоевать. Интересно наблюдение из дневника фон Лампе от 31 мая 1920 года:

«В Трапезунде кричат: «Да здравствует Ленин, Энвер и Талаат!» Люди сумели распространить своё влияние и на Азию! Я нахожу, что в интенсивности работы мы, старый господствующий класс, оказались совершенно неспособными!»[5]

Такое признание со стороны врага дорогого стоит.

Советский главком, бывший Генштаба полковник С.С. Каменев дал оценку высшего звена политработников РККА периода Гражданской войны:

«Исключительный подбор членов РВС фронтов, армий и комиссаров дивизий и частей положительно бросался в глаза. Нужно было большое знание качеств тех товарищей, которые получали ответственные назначения в Красной армии, и Владимир Ильич знал каждого из них.

Ближе я знал членов РВС фронта и армий, почему мои впечатления складывались главным образом по этим товарищам. Знакомство этих товарищей с военным делом меня, достаточно искушённого в этой специальности, сплошь и рядом удивляло. В отношении же их боевых качеств: самоотверженности, находчивости, решимости, смекалистости — они были положительно выкованы и закалены по одной школе, по одному образцу. Можно было бы привести тысячи примеров, подтверждающих сказанное. Самым же веским доказательством является то, что многие из членов РВС были позднее назначены командующими армиямии хорошо справлялись с делом управления войсками. Очень многие комиссары частей заняли посты командиров этих частей и были прекрасными командирами»[6].

И хотя за этой высокой оценкой вполне могло скрываться стремление польстить большевистской верхушке, факт остаётся фактом.

Удивительно похожую оценку командовавшему войсками Московского военного округа большевику Н.И. Муралову дал бывший генерал В.К. Гондель:

«Как в первый, так и во все последующие мои доклады Муралову, я удивлялся, как этот, совершенно не военный человек, быстро разбирался в специально хозяйственно-административных вопросах, быстро давал им правильную оценку и делал краткое, энергичное и верное резюме»[7].

Эти свидетельства не могут не привести к выводу о выдающихся организационных способностях и серьёзном интеллектуальном потенциале высшего военно-политического руководства красных.

Аналогично выглядит характеристика М.В. Фрунзе его многолетним соратником, бывшим Генштаба генерал-майором Ф.Ф. Новицким. По мнению Новицкого, Фрунзе

«обладал удивительной способностью быстро разбираться в самых сложных и новых для него вопросах, отделять в них существенное от второстепенного и затем распределять работу между исполнителями сообразно со способностями каждого. Он умел и подбирать людей, как бы чутьем угадывая, кто на что способен…»[8]

Важнейшим фактором победы большевиков было, с одной стороны, их внутреннее единство (единый военно-политический центр и, несмотря на отдельные разногласия, единство партийной доктрины, а также установленное декретом от 1 июня 1919 года военное и хозяйственное единство советских республик, позволявшее интегрировать в эту систему новых союзников). Подобного единства не было в антибольшевистском лагере, погрязшем во внутренних конфликтах и противоречиях. С другой стороны, на победу работала способность большевиков идти на компромиссы и временные союзы даже с враждебными силами. Например, такой временный союз у большевиков существовал с анархистами «комбрига», как его именовали в РККА, Н.И. Махно, которых красное командование безуспешно пыталось весной 1919 года инкорпорировать в Красную армию путём введения твёрдой дисциплины (достичь этого Троцкий рассчитывал путём присылки в «анархистские банды» махновцев отрядов партработников, чекистов, матросов и рабочих)[9]. Аналогичный союз красные были готовы заключить в конце 1919 года даже с лидером украинских националистов С. Петлюрой[10]. Военно-политический союз красные заключили и с башкирскими националистами, позднее лишив их самостоятельности и упразднив башкирскую армию[11]. На протесты башкирского лидера А.-З. Валидова Ленин ответил:

«Договор, подписанный с вами, никого ни к чему не обязывает — это просто клочок бумаги… Не к лицу вам спорить о бумаге, которая некогда вынужденно была подписана…»[12]

Даже если эти слова позднее приписал Ленину сам башкирский лидер, они достаточно точно отражают отношение большевиков к своим временным попутчикам.

Сильной стороной Троцкого как вождя Красной армии, несмотря на отсутствие у него военного образования, было чёткое понимание стратегии Гражданской войны. В этом вопросе он значительно превосходил даже старых военных специалистов с академическим образованием, которые плохо понимали социальную природу той войны. Это превосходство Троцкого особенно ярко проявилось в ходе дискуссии о советской стратегии на Южном фронте летом–осенью 1919 года, когда главком Каменев спланировал нанесение главного удара при наступлении через казачьи районы, где красные столкнулись с ожесточённым сопротивлением местного населения. Тем временем белые добились значительных успехов на главном для них курском направлении чем поставили под угрозу /13/ само существование Советской России. Идея Троцкого заключалась в том, чтобы отделить казаков от добровольцев путём нанесения главного удара именно на курско-воронежском направлении. Однако тогда партийное руководство его не поддержало[13]. В конце концов РККА перешла к реализации плана Троцкого, но это произошло лишь после нескольких месяцев бесплодных попыток воплотить в жизнь идею Каменева.

На угрожаемые участки фронта в годы Гражданской войны регулярно отправлялись высшие партийные руководители, не исключая членов политбюро ЦК, например, Троцкого и Сталина. Обычно эти меры давали положительный результат, особенно в случае Троцкого, который показал себя талантливым организатором, понимавшим природу Гражданской войны и методы управления в её условиях, а также человеком, умевшим находить общий язык с военспецами.

В чём был смысл подобных командировок, притом что на этих фронтах и так имелись свои военные и политические руководители? Чрезвычайные комиссары ЦК выполняли функции прямого управления на местах, которое является отечественной исторической традицией. Троцкий позднее вспоминал о своих поездках на фронты:

«Оглядываясь на три года гражданской войны и просматривая журнал непрерывных своих поездок по фронту, я вижу, что мне почти не пришлось сопровождать победоносную армию, участвовать в наступлении, непосредственно делить с армией её успехи. Мои поездки не имели праздничного характера. Я выезжал только на неблагополучные участки, когда неприятель прорывал фронт и гнал перед собою наши полки. Я отступал с войсками, но никогда не наступал с ними. Как только разбитые дивизии приводились в порядок и командование давало сигнал к наступлению, я прощался с армией для другого неблагополучного участка или возвращался на несколько дней в Москву, чтоб разрешить накопившиеся вопросы в центре»[14].

«Конечно, этот метод нельзя назвать правильным, — отмечал Троцкий в другой своей работе. — Педант скажет, что в снабжении, как и во всём вообще военном деле, важнее всего система. Это правильно. Я сам склонен грешить скорее в сторону педантизма. Но дело в том, что мы не хотели погибнуть прежде, чем нам удастся создать стройную систему. Вот почему мы вынуждены были, особенно в первый период, заменять систему импровизациями, чтобы на них можно было в дальнейшем опереть систему»[15].

Например, чем занимался Троцкий в период обороны Петрограда осенью 1919 года? Документы свидетельствуют о том, что он обеспечивал своим авторитетом поставку всего необходимого для оборонявшей «колыбель революции» 7-й армии, то бишь занимался проблемами снабжения армии, решал кадровые вопросы, осуществлял стратегическое планирование (например, выдвинул весьма дельные предложения по превращению Петрограда в неприступную крепость[16] или заблаговременно поднял вопрос о перспективах отношений с эстонцами при разгроме армии Н.Н. Юденича и отходе её в Эстонию) и общее верховное управление, а также наставлял военное и политическое руководство и, как отмечал сам Лев Давидович, давал «толчок инициативе фронта и ближайшего тыла»[17]. Помимо этого Троцкий со свойственной ему кипучей энергией проводил митинги, произносил речи, писал статьи. Польза от его присутствия в Петрограде была несомненной.

Сам председатель РВСР писал о достижениях первых дней под Петроградом:

«Командный состав, втянувшийся в неудачи, пришлось перетряхнуть, освежить, обновить. /14/ Ещё большие перемены произведены были в комиссарском составе. Все части укреплялись изнутри коммунистами. Прибывали отдельные свежие части. На передовые позиции выброшены были военные школы. В два-три дня удалось подтянуть совсем опустившийся аппарат снабжения. Красноармеец плотнее поел, сменил бельё, переобулся, выслушал речь, встряхнулся, подтянулся и — стал другим»[18].

Любопытно, что уже в это время Троцкий выработал универсальную формулу побед в Гражданской войне. 16 октября 1919 года он писал бывшему генералу Д.Н. Надёжному, которому было поручено командование 7-й армией:>

«Как всегда в подобных случаях, мы и на этот раз достигнем необходимого перелома при помощи мер организационного, агитационного и карательного характера»[19].

Подобные суждения свидетельствуют о глубоком понимании Троцким методов достижения успеха в боевых операциях Гражданской войны. Хотя Троцкий в этой фразе несколько упростил слагаемые военного успеха красных, попробуем комплексно рассмотреть, что же они собой представляли.
Организация

Основными принципами, приведшими большевиков к военному успеху в Гражданской войне, были системность, масштабность и строгая централизация. Несмотря на исключения, только подтверждавшие правило, эти принципы у большевиков касались практически всех военных и связанных с ними вопросов.

Важным преимуществом нового режима стала возможность опереться на готовый аппарат управления старой армии. Так, например, штаб Высшего военного совета активно пополняли бывшие чины Ставки Верховного главнокомандующего, а позднее на основе штаба совета возник Полевой штаб РВСР. Фронтовые и армейские штабы старой армии использовались большевиками при формировании управлений военных округов[20]. Конечно, бюрократизация большевистского военного аппарата была немалой (штат одного только Всероссийского главного штаба к 15 сентября 1920 года предусматривал 4247 сотрудников[21], к 1 января 1922-го штатный состав центральных органов военного управления включал уже 12 583 должности, а окружные управления предусматривали ещё 31 492 должности[22]), однако, например, создание параллельных структур, таких как Полевой штаб РВСР и Всероссийский главный штаб, имело свои преимущества. Первый сосредотачивался на работе фронта, а второй — на военном строительстве в тылу.

Как известно, эскалация Гражданской войны привела к отказу от добровольческих начал формирования РККА и принципов партизанства, чем был положен камень в основание будущей победы в Гражданской войне. Уже в начале июля 1918 года V Всероссийский съезд Советов постановил, что каждый гражданин в возрасте от 18 до 40 лет должен защищать Советскую Россию. После этого фактически началось формирование массовой Красной армии. Весной 1918-го в Советской России появились военные округа. Первоначально их было семь, а по мере расширения территории к сентябрю 1920 года стало двенадцать. Летом 1918-го большевики ещё не пришли к жёсткой централизации в военных вопросах, в том числе в вопросе мобилизации, что вело к хаосу из-за самочинных действий местных властей.

За период с июля по ноябрь 1918 года была налажена работа местных военных комиссариатов (до 7000 волостных, 385 уездных, 39 губернских и 7 окружных[23]). Но первых настоящих успехов в военном строительстве удалось добиться лишь к концу 1918 года, когда РККА включала уже 13 полевых армий, а на фронтах действовали 42 стрелковых и 3 кавалерийских дивизии[24]. Наличие в дивизиях таких единиц, как стрелковые бригады, повышало оперативные возможности красных. Серьёзным испытанием новой системы стало отражение наступления колчаковских армий на Восточном фронте весной 1919-го. За период с 1 апреля по 15 мая 1919 года Восточный фронт получил около 50 000 бойцов, что предопределило разгром белых на этом направлении.

Думается, именно возможность долгосрочного стратегического планирования в вопросах военного строительства (элемент той же системности) стала ещё одним из главнейших преимуществ большевиков. Фактически плановый подход большевиками практиковался и в военном деле, что не могло не приносить результата. Уже весной 1918 года было намечено развёртывание армии в 1 млн человек[25], что было достигнуто к февралю 1919-го, а в конце 1918 года председатель Высшей военной инспекции Н.И. Подвойский с уверенностью озвучил ленинский лозунг, выдвинутый осенью 1918-го, о необходимости трёхмиллионной Красной армии[26]. И эта цель через год была достигнута. Фактически в 1918–1920 годах у красных была полная возможность последовательно реализовывать заранее намеченные планы развития армии и военной промышленности. У белых, прежде всего из-за внутренних неурядиц и разногласий, особенно 1918 года, последовательное долгосрочное планирование было практически неосуществимым.

В среднем РККА получала ежемесячно на пике Гражданской войны (весна — осень 1919-го) по 130 000 бойцов[27]. Эта цифра вполне сопоставима с общей численностью войск Деникина или Колчака. Всего с 15 мая по 1 октября 1919 года в действующую армию по документам Всероссийского главного штаба было отправлено около 585000 человек[28]. Как отмечал главком Каменев, в советском военно-политическом руководстве существовало «твёрдое желание перейти в деле формирований от кустарных приёмов к более организованным, скажем, «фабричным»[29]. Иными словами, речь шла о постановке вопроса о пополнениях на поток. И большевики в этом преуспели. Неудивительно, что один из деникинских офицеров вспоминал о событиях февраля 1920-го:

«Несметные полчища конницы и пехоты начали атаковать наши позиции, и ввиду слабости наших сил и очень ограниченного количества бойцов нам пришлось отступать дальше»[30].

Подготовка запасных войск и пополнений в РККА также была возведена в систему. Первоначально запасные части создавались непосредственно при дивизиях. Параллельно велась работа по их формированию в военных округах. Однако из 11 стрелковых дивизий, формирование которых началось летом 1918 года, к концу года в распоряжении главного командования оставалось только три[31], остальные растаяли в боях. В марте 1919-го в военных округах были сформированы управления запасных войск. В Поволжье в августе 1919 года была развёрнута запасная армия, отправившая в действующую армию 2 стрелковых и 2 кавалерийских дивизии, 26 стрелковых и 4 кавалерийских бригады, 4 стрелковых и 16 кавалерийских полков, 30 эскадронов, 20 артдивизионов, 17 батарей, свыше 200 маршевых батальонов, 12 пулемётных команд, авиаотряд, понтонный батальон. В среднем через запасную армию прошло 34 процента всех пополнений[32]. Помимо подготовки запасных частей эта армия занималась также подавлением беспорядков в тылу[33]. Запасные армии вскоре стали создаваться при фронтах (всего четыре). В июле 1920-го началось формирование запасных бригад. Белым до такой системности было очень далеко.

На протяжении 1918–1920 годов /15/ Красная армия постепенно крепла и усиливалась. В октябре 1918-го большевики могли выставить 30 пехотных дивизий, а в сентябре 1919-го — уже 62. В начале 1919 года имелось только 3 кавалерийских дивизии, а в конце 1920-го — уже 22. Весной 1919 года армия насчитывала порядка 440 000 штыков и сабель при 2000 орудий и 7200 пулемётах только в боевых частях[34], а общая численность превысила 1,5 млн человек. Тогда было достигнуто превосходство в силах над белыми, которое с каждым днём всё увеличивалось. К концу 1919 года РККА включала уже 17 армий. К осени 1920 года в ней было разработано 29 различных уставов, ещё 28 находились в работе.

При этом Троцкий отмечал, что

«создать крепкую армию нельзя с налёту. Затыкая и штопая дыры на фронте, делу не поможешь. Переброска отдельных коммунистов и коммунистических отрядов в наиболее опасные места может только на время улучшить положение. Спасение одно: преобразовать, реорганизовать, воспитать армию путём упорной, настойчивой работы, начиная с основной ячейки, с роты, и, поднимаясь выше через батальон, полк, дивизию; наладить правильное снабжение, правильное распределение коммунистических сил, правильные взаимоотношения командного состава и комиссаров, обеспечить строгую исполнительность и безусловную добросовестность в донесениях (выделено в документе. — А. Г.)»[35].

Таким образом, секрет успеха Троцкого заключался далеко не только в количестве штыков. Росло и качество армии, приобретшей обширный боевой опыт, крепла дисциплина. Бывший офицер Н.В. Воронович вспоминал о событиях 1920-го в районе Сочи:

«Впервые после 1918 года я увидел красноармейцев и был поражён их дисциплинированностью и военной выправкой, так резко отличавшей их от прежних разнузданных, необученных и наводивших страх даже на самих комиссаров, солдат красной гвардии.

Через некоторое время по приезде в Сочи я имел возможность ещё более убедиться в коренной реорганизации красной армии, которая нисколько не отличалась, а в некоторых отношениях была даже лучше организована, чем прежняя дореволюционная русская армия»[36].


И действительно, дореволюционные начала, особенно в дисциплине, активно насаждались в новой армии усилиями ветеранов Первой мировой, прежде всего из нижних чинов, не боявшихся, в отличие от бывших /16/ офицеров, обвинений в принадлежности к контрреволюционерам и потому не стеснявшихся в средствах. Ещё один бывший офицер, участник Белого движения П. Макушев, вспоминал о событиях 1920 года:

«Я узнал, что дисциплина в Красной армии строгая, и зуботычина, каковой наградил начдив Дыбенко писаря, который говорил с ним, имея папиросу в зубах, свидетельствовала, что личность совершенно на другом плане»[37].

Ему же принадлежит и другое интересное свидетельство:

«В первое время Майкоп отличался оживлённостью и новизною ощущений: всюду плакаты, воззвания и пр., много новых лиц, по преимуществу военных. По главной улице проходит конница, бригада в полном составе. «Куда деникинской коннице до этой…», — слышу сзади в толпе голос. Оборачиваюсь и… удивлению нет границ: в говорившем узнаю одного из помощников атамана М[айкопского] отдела. Потом его и всех оставшихся офицеров забрали и отвезли в концентрационный лагерь»[38].

К 1 января 1920 года РККА на фронте и в тылу насчитывала 3 млн человек[39]. К 1 октября того же года при общей численности в 5,498 млн человек на фронтах находилось 2,361 млн человек, 391 000 — в запасных армиях, 159 000 — в трудовых армиях и 2,587 млн — в военных округах[40]. На фронтах находились 85 стрелковых дивизий, 39 отдельных стрелковых бригад, 27 кавалерийских дивизий, 7 отдельных кавалерийских бригад, 294 лёгких артдивизиона, 85 гаубичных артдивизионов, 85 полевых тяжёлых артдивизионов (всего 4888 орудий разных систем)[41]. В 1918–1920 годах в Красную армию было призвано 6 707 588 человек[42].

Важным преимуществом РККА была её сравнительная социальная однородность (к концу Гражданской войны, на сентябрь 1922 года, там служило 18,8% рабочих, 68% крестьян, 13,2% прочих[43]), тогда как белые армии имели более пёстрый состав.

Большевики к осени 1919 года, несмотря на отсутствие поддержки казачества, почти полностью оказавшегося в антибольшевистском лагере, сумели создать у себя стратегическую конницу, сведённую первоначально в конный корпус, а затем и в Конную армию и ряд кавалерийских дивизий и бригад. К ноябрю 1919 года красная конница насчитывала в своих рядах уже 447 000 человек (в ноябре 1918-го — только 223 000)[44].

Мобилизованы были и командные кадры в лице десятков тысяч «классово чуждых» бывших офицеров. В ноябре 1918 года был издан приказ РВСР о призыве всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до 60 лет. По итогам этого приказа РККА получила порядка 50 000 военных специалистов. Общая численность военспецов была ещё выше (к концу 1920 года — до 75 000 человек[45]), но позднее стала сокращаться (в 1922-м уже только 21,5 тысячи человек[46]). Привлечение большевиками в армию многомиллионной крестьянской массы, квалифицированных командных кадров, представленных десятками тысяч бывших офицеров, а также десятков тысяч политработников-коммунистов, контролировавших военспецов, предопределило успех красных. В сочетании этих трёх составляющих была сила, а не слабость новой армии. Стоит отметить, что значительной части крестьянства Красная армия казалась своей, обеспечивающей защиту крестьянских интересов, особенно в связи с непосредственной угрозой прихода белых и возвращения помещиков[47]. Многие офицеры также служили в Красной армии идейно, уже по патриотическим соображениям борьбы с интервентами и врагами России[48]. В высокой идейности самих большевиков сомневаться не приходится. В итоге крестьянство обеспечило армии массовость, офицерство — военный профессионализм, а большевики — решительность, революционный дух и политический контроль.

Особую роль в деле создания Красной армии сыграли сотни бывших офицеров Генерального штаба, служивших красным не за страх, а за совесть. По свидетельству главкома И.И. Вацетиса,

«среди лиц генерального штаба, особенно занимающих высшие ответственные посты, чувствуется большая усталость, нервная издёрганность и упадок энергии. На них смотрят как на необходимое зло, которое временно необходимо использовать, а потом выбросить за борт, как выжатый лимон. Тем успехом, который нам удалось достичь при создании красной армии и привождении её на ратное поле мы обязаны почти исключительно тому, что мне удалось в сентябре 1918 года поставить в ряды действующей армии на ответственные штабные должности, а равно и на крупные командные посты, лиц с академическим образованием и бывших офицеров генерального штаба с большим научным и командным опытом старой армии. Без них, само собой разумеется, у нас не было бы никакой Красной армии и не было бы тех успехов, которых мы достигли. Это необходимо признать и это колоссальнейшая заслуга бывших офицеров генерального штаба…»[49].

С этой точкой зрения, делая поправку на самовосхваление Вацетиса, нельзя не согласиться.

Красные военачальники, в отличие от белых, не отвлекались на решение многочисленных вопросов, находившихся в компетенции местной гражданской администрации, а целиком сосредотачивали своё внимание на боевых операциях. Ещё одним важным преимуществом РККА была возможность выдвижения в её рядах на руководящие посты «народных полководцев» — способных военных руководителей, например, из числа бывших унтер-офицеров, что было практически невозможно в белом лагере. Эта категория командного состава была представлена такими фигурами, как В. И. Чапаев, С. М. Будённый, О.И. Городовиков, М.М. Лашевич и другие.

Но такой подход имел и свои минусы в виде невысокого образовательного ценза рекрутируемых командиров, хотя многие из них за годы Гражданской войны приобрели ценный практический опыт. К 1921 году 41,55 процента командиров всех уровней до командиров взводов включительно вовсе не имели военного образования или же имели образование в пределах учебной команды; 26,17 процента окончили командные курсы и школы; 24,99 процента были офицерами военного времени старой армии; 3,71 процента — кадровыми офицерами старой армии; 0,28 процента окончили старую академию Генштаба и 0,11 процента — академию Генштаба РККА[50]. Итак, массовая армия была создана большевиками при наличии в ней почти половины командиров без надлежащей подготовки: высококвалифицированные специалисты просто растворились в бескрайнем море комсостава, необходимого для такой армии. Справедливости ради, по тем же данным в высшем комсоставе бывшие офицеры составляли более 70 процентов общего числа командиров, в старшем комсоставе — около 58 процентов. Коммунисты в высшем комсоставе составляли 41,1 процента[51].

Красные умело распоряжались и пленными белыми офицерами. После пленения такие офицеры ставились на особый учёт (местный и центральный — в штабах округов и армий и во Всероссийском главном штабе соответственно), в обязательном порядке подвергались обработке на специальных ускоренных курсах политической подготовки (каждые курсы на 1000 человек) и призывались в армию, причём во избежание проблем служить должны были не на том фронте, где попали в плен. Например, перебежчики из Северо-Западной армии Юденича в декабре 1919 года отправлялись служить /17/ на Восточный фронт[52].

Вот что вспоминал ветеран армии А.И. Дутова полковник Н.Н. Лесевицкий, позднее попавший в РККА:

«Отношение было чисто братское… Я да и все мы должны были быть и были поражены и изумлены власть[ю] зверей и насильников, какими мы представляли себе большевиков, людей, которые наслаждаются видом крови и залили ею Россию; мы встретили великодушного противника, сразу забывшего все наши вины и давшего почти каждому из нас возможность работать. Арестованы и препровождены в центр были очень немногие из нас и то исключительно люди, так или иначе причастные к контрразведке…»[53]

Продуманностью отличались и другие меры в отношении пленных. Например, общее число бывших белых офицеров в одной части не должно было превышать 15 процентов наличного комсостава. Запрещалось назначать офицеров на службу в ту местность, где произошло пленение или добровольная сдача, предписывалось также избегать назначений по месту рождения или постоянного жительства[54]. Особо отмечалось, что недопустимо отступать от этого принципа в отношении казаков. В течение первого года службы бывшие белые офицеры не имели права пользоваться отпуском, но в остальном обладали теми же правами, что и прочие командиры. По истечении года службы, если не происходило каких-либо эксцессов, они снимались с особого учёта и далее уже могли продолжать служить на общих основаниях.

Похожих принципов большевики старались придерживаться и в отношении рядового состава: пленные и призывники не могли служить по месту пленения или призыва, в противном случае была велика вероятность дезертирства. Перешедшая на сторону красных летом 1919 года Башкирская бригада была с этой целью направлена под Петроград. Пленных оренбургских казаков направляли на юг России, на польский и врангелевский фронты. Существовали специальные распоряжения, регламентировавшие эту прописную истину, например, в отношении тех же пленных казаков. В августе 1919-го этим правилом руководствовались и местные органы военного управления, в частности на Восточном фронте. В одном из документов прямо говорилось:

«Окрвоенком[55] всех поступивших в его распоряжение пленных и перебежчиков направляет в ряды красной армии на любой из фронтов, за исключением того фронта, на котором совершено пленение или перебежка»[56].

Трудно даже описать, сколько проблем и неудач из-за несоблюдения этих принципов испытали белые, особенно в казачьих областях.

Важнейшим контролирующим органом была Высшая военная инспекция. К сожалению, её обширная и разнообразная деятельность, особенно в 1918–1919 годах, когда Красная армия только зарождалась, ещё не получила должной оценки исследователей. Между тем достаточно беглого знакомства с огромным по своему объёму архивным фондом инспекции в РГВА, чтобы понять, что её работа была колоссальной и затрагивала все стороны строительства РККА. Именно благодаря Высшей военной инспекции советское военно-политическое руководство своевременно получало информацию о различных проблемах и недостатках в самых разных отраслях военного дела и могло своевременно решать эти вопросы. Высокопрофессиональной работе инспекции способствовало привлечение к работе в ней опытных и квалифицированных специалистов Генерального штаба.

Военные операции Красной армии отличались системностью. Как отмечал главком Каменев,

«в войне современных больших армий для действительного разгрома противника нужна сумма непрерывных и планомерных побед на всём фронте борьбы, последовательно дополняющих одна другую и связанных между собою во времени… Наша 5-я армия была почти сведена на нет адмиралом Колчаком. Деникин произвёл чуть ли не разгром всего правого фланга Южного фронта. Врангель растрепал до последнего нашу 13-ю армию. И всё же победа осталась не за Колчаком, не за Деникиным и не за Врангелем. Победила та сторона, которой удалось суммировать свои удары, нанося таковые непрерывно и тем самым не позволив противнику залечить свои раны»[57].

Нужно также учитывать, что блокада Советской России и успехи Деникина и Колчака в 1919 году привели к ухудшению продовольственного положения красных и, наоборот, к улучшениям у белых. Отступление вело к потерям не только продовольствия, но и людских ресурсов, промышленности, вооружения и военной техники. Не случайно в ходе наступления силы и средства армий Деникина, несмотря на тяжёлые бои, постоянно возрастали. Тем не менее сжатая до предела советская пружина сумела распрямиться и нанести мощный удар по своим противникам. Стоило начаться отступлению, как деникинская армия и её ресурсы стали неумолимо таять. Горячий противник большевиков фон Лампе записал в дневнике осенью 1919 года о стратегии красных и белых:

«У них я всё же вижу план — отход в центре и давление на фланги, а у нас решительно ничего — рви вперёд и уверяй всех, что Красная армия, дающая контрудары в штыки, развалилась»[58].

К сожалению для белых, Лампе был прав: авантюристическая стратегия не могла привести к успеху, а одних чудес храбрости было недостаточно.

Наконец, именно Красная армия и стоявшие за ней большевики выступили собирателями земель бывшей Российской империи. Не случайно один из военспецов после разгрома Деникина в кругу бывших офицеров, в том числе недавних белогвардейцев, заявлял:

«Нет, не деникинцы соберут русскую землю… мы соберём… Увидите, скоро пойдём за Грузией и Арменией»[59].

И действительно, скоро пошли…
Обеспечение войск

Важнейшим преимуществом Советской России была её опора на промышленно и культурно развитый, густонаселённый центр страны. За спиной у белых была слаборазвитая сеть железных дорог (особенно на севере и востоке), упиравшаяся в море. В центре было не просто больше людей — центр обладал и значительным превосходством над окраинами в квалифицированных кадрах, в том числе военных. К тому же большевики получили в своё распоряжение фактически все органы высшего управления старой армии, что сразу позволило им опереться на готовый аппарат. Также под их контролем оказалась и прифронтовая полоса, по крайней мере, Северного и Западного фронтов Первой мировой с сосредоточенными там военными запасами. Подконтрольная большевикам территория центра обладала густой сетью железных дорог, тогда как, например, Колчак опирался на единственную Транссибирскую магистраль, антибольшевистские силы на Севере России /18/ также были вынуждены опираться на единственную ветку. Наличие развитой дорожной сети, важное в условиях манёвренной войны, позволяло большевикам действовать по внутренним операционным направлениям, осуществляя переброску сил и запасов на угрожаемые участки. Достаточно отметить, что через боевую работу на нескольких фронтах прошли 71,5 процента дивизий РККА[60]. Однако недостатком центра было отсутствие топлива и сырья для промышленности, тогда как этими ресурсами как раз были богаты контролировавшиеся антибольшевистскими силами окраины.

При таких условиях вопрос снабжения РККА всем необходимым, включая продовольствие, фураж, топливо, оружие, боеприпасы, обмундирование, конский состав, технические средства, приобрёл определяющее значение для исхода всей войны. Большевистские вожди прекрасно это понимали и действовали соответственно значимости вопроса. Прежде всего в промышленности и снабжении был взят курс на централизацию производства и распределения, широкое применение чрезвычайных мер политики «военного коммунизма». Плановое снабжение РККА продовольствием осуществлялось за счёт продразвёрстки, под которую в 1918-м подпадали хлеб и зерновой фураж, а в 1919–1920 годах — все продукты сельского хозяйства при условии запрета торговли[61]. В 1918-м большевиками был проведён целый комплекс важнейших мероприятий: осуществлена национализация и мобилизация военной и других отраслей промышленности, централизовано управление ею, взяты на учёт квалифицированные рабочие кадры, проведена в жизнь милитаризация труда (перевод рабочих и служащих на положение мобилизованных с прикреплением к предприятиям, самовольное оставление которых приравнивалось к дезертирству). На советской территории к сентябрю 1919 года действовало 59 военных заводов, 330 предприятий обеспечивали интендантское снабжение армии. К маю 1920-го красноармейским пайком обеспечивались 226 000 рабочих.

Антибольшевистские силы в своём распоряжении военных заводов практически не имели, рассчитывая на поставки союзников и трофеи. В Сибири военной промышленности не было вообще. Когда красные захватили Луганский патронный завод, казаки при отступлении сумели вывезти лишь 600 000 патронов и 200 000 рублей[62]. Ранее завод находился на территории независимой Украины и также был недоступен для белых. Пермский орудийный завод белые захватили лишь в конце 1918 года, но производительность его по сравнению с дореволюционным периодом резко упала. Немногочисленные имевшиеся в распоряжении белых предприятия работали из рук вон плохо, а ресурсы использовались нерационально.

Такой подход усугубляли внутренние разногласия, раздиравшие антибольшевистский лагерь. Наиболее вопиющий пример — события лета-осени 1918-го в Поволжье, когда правительство Комуча из-за конфронтации с Временным Сибирским правительством предпочло все военные заводы и склады оставить красным, чем эвакуировать их на восток с перспективой отдать сибирякам. Красным тогда достались в Казани несколько тысяч пудов пороха и около сотни полевых орудий; в Симбирске — оборудование двух патронных заводов с запасом металла и полуфабрикатов на 100 млн патронов; в Иващенково — завод взрывчатых веществ, капсюльный завод, артиллерийские склады, запасы взрывчатых веществ на 2 млн снарядов, миллионы пустых и готовых снарядов, взрывателей, втулок и трубок; в Самаре — большой трубочный завод с запасом латуни на 700 тысяч пудов, пороховой завод и т. д.[63] При отступлении от Орска, в районе которого заканчивалась железнодорожная линия, весной 1919 года белые не смогли эвакуировать и бросили около 90 000 снарядов — фактически все запасы Отдельной Оренбургской армии[64]. Красные, впрочем, также не смогли воспользоваться этими трофеями в полном объёме и были вынуждены половину /19/ уничтожить.

Данные о производстве оружия и боеприпасов на советской территории в 1919 году таковы: было выпущено 460 055 винтовок, 77 560 револьверов, свыше 340 млн винтовочных патронов, 6256 пулемётов, 22 229 шашек, 152 трёхдюймовых орудия, 83 трёхдюймовых орудия других типов (зенитные, горные, короткие), 24 42-линейных скорострельных пушки, 78 48-линейных гаубиц, 29 6-дюймовых крепостных гаубиц, около 185 000 снарядов, 258 аэропланов (ещё 50 отремонтировано). Эти цифры свидетельствуют об огромном потенциале советского военно-промышленного комплекса в это время. В 1920-м было выпущено 426 994 винтовки (около 300 000 отремонтировано), 38 252 револьвера, свыше 411 млн винтовочных патронов, 4459 пулемётов, 230 трёхдюймовых орудий, 58 трёхдюймовых орудий других типов, 12 42-линейных скорострельных пушек, 20 48-линейных гаубиц, 35 6-дюймовых крепостных гаубиц, 1,8 млн снарядов[65].

Всё это производилось в условиях продовольственного, топливного и транспортного кризиса, нехватки сырья (латуни, свинца и т. д.), инструментов, квалифицированных рабочих, при колоссальной изношенности оборудования за время двух войн. По официальным данным, выпуск винтовок на Тульском и Ижевском заводах в 1919-м составил 39 процентов выпуска 1916 года (пик военного производства в дореволюционной России), в 1920-м этот показатель снизился до 36 процентов[66]. По производству пулемётов Тульский завод, бывший монополистом, в 1919-м давал 57 процентов объёма 1916 года, а в 1920-м — 41,3 процента. Намного хуже обстояло дело с выпуском револьверов — 27 процентов и 21,3 процента уровня 1916-го по 1919 и 1920 годам соответственно[67]. По производству винтовочных патронов Тула в 1919 году вышла на 81,6 процента выпуска 1916-го, в 1920-м выпуск составил 78,4 процента. Симбирский завод в 1919 году давал 15 процентов выпуска 1916 года, а в 1920-м — 20 процентов. Луганский завод, неоднократно переходивший из рук в руки, в 1920-м дал лишь 8 процентов производства 1916 года[68].

В условиях нехватки оружия и боеприпасов большевики пошли на беспрецедентные меры регламентации. К примеру, в феврале 1919 года Архангельский губвоенкомат требовал от Онежского уездного комиссариата сдать излишки оружия, револьверы могли быть оставлены только членам коллегий военных комиссаров, а членам партии разрешалось иметь по одной винтовке и револьверу. Лучшее отдавали РККА. Необходимые для унифицированного вооружения массовой армии трёхлинейки подлежали сдаче и замене иностранными винтовками[69].

Несмотря на более низкую плотность огня в Гражданскую войну в сравнении с Первой мировой, не следует забывать, что расход боеприпасов в огромной РККА всё равно был весьма значителен. Для одной только 6-й армии, оборонявшей советский Север, весной 1919 года ежемесячно требовалось 10 000 трёхдюймовых снарядов двух видов[70]. При этом боевые действия на Севере не отличались особой интенсивностью. Только с июля по ноябрь 1919-го РККА израсходовала 197,7 млн русских патронов, 20,9 млн японских патронов, 1,5 млн трёхдюймовых снарядов, 0,2 млн снарядов других калибров[71].

На начало 1919-го дивизии РККА, по сведениям Полевого штаба РВСР, были обеспечены артиллерией лишь на 40 процентов[72]. К 1 мая 1919 года обеспеченность пулемётами составляла 50 процентов штатной[73]. В 1920-м в среднем на стрелковую дивизию РККА приходилось до 150 пулемётов и до 28 орудий, или 37,5 пулемёта и 7 орудий на тысячу штыков.

В мае 1920 года РВСР считал, что для минимального обеспечения безопасности страны ежемесячный объём производства должен составлять 50 млн патронов и 50 000 винтовок[74]. Этого уровня тогда достичь не удалось, но большевики настойчиво пытались преодолеть патронный кризис. Во второй половине 1920-го, например, было запущено производство патронов на новом Подольском заводе. Нехватка свинца для пуль привела к организации производства пуль из томпака, для чего были выработаны соответствующие чертежи, проведены обширные опыты и новая разработка запущена в массовое производство. Наконец, ближе к концу Гражданской войны, было обращено внимание на необходимость экстренного оздоровления военной промышленности, грозившей при сохранении форсированного производства полностью остановиться, путём снижения объёмов производства и повышения качества продукции.

Тем не менее у советской военной промышленности были впечатляющие достижения. До конца 1919 года в Советской России было выпущено 33 бронеавтомобиля «Остин»[75]. К концу ноября 1920 года успешно прошёл испытания и был запущен в серийное производство первый советский танк, изготовленный по образцу захваченных летом 1919 года у белых двух малых французских танков «Рено». Двигатели для танков изготавливались на заводе АМО, броневые корпуса — на Ижорском заводе, разработка шасси и сборка осуществлялись в Сормово, орудия поставлялись с Путиловского завода. Планировалось выпускать по четыре танка в месяц, а всего Совет военной промышленности заказал 15 штук, производство которых завершилось к концу июня 1921 года[76]. Впрочем, эти танки в Гражданской войне участия уже не приняли. К началу 1922 года РККА имела уже 79 танков, в основном трофейных, 141 бронепаровоз, 321 бронеплощадку (т. е. вагоны бронепоездов), 5 бронедрезин, 47 пушечных и 148 пулемётных бронемашин[77]. Правда, для трофейных танков не хватало запчастей, многие бронепаровозы и бронеплощадки были нетиповыми, что осложняло их эксплуатацию, а ряд бронеавтомобилей имел кустарную бронировку или уже выслужил свой срок.

Наконец, в 1918–1920 годах было построено не менее 558 аэропланов, а несколько сотен старых машин прошли капитальный ремонт[78]. Это количество произведённых аэропланов соответствовало 17 процентам производства 1917 года, но нельзя не признать такие результаты в обстановке разрухи весьма впечатляющими. /20/ Белые же так и не наладили своего производства аэропланов, хотя на юге России были заводы этого профиля, и зависели от поставок союзников[79]. Немалые достижения имелись у красных и в других областях. Так, например, в 1919 году в Советской России было отремонтировано 3387 паровозов, в 1920 году — уже свыше 8000[80].

Красное командование проявляло заботу о нуждах простых красноармейцев. Например, Троцкий осенью 1919 года писал в ЦК о необходимости тёплой одежды для армии, так как «нельзя требовать от человеческого организма больше, чем он может вынести»[81]. При этом вопрос обеспечения армии обмундированием в 1918–1919 годах по объективным причинам стоял наиболее остро. Запасов старой армии, очевидно, было недостаточно, чтобы обеспечить многомиллионную РККА, а богатая хлопком Средняя Азия была отрезана от советского центра вплоть до осени 1919 года (за исключением месячного промежутка в марте-апреле 1919-го, когда в красный центр было отправлено несколько десятков поездов с хлопком[82]). Текстильная промышленность Советской России по причине отсутствия сырья практически остановилась. Не случайно в документах белых этого периода так часто встречаются упоминания о взятии в плен совершенно оборванных и плохо одетых красноармейцев. Белые же, не имея собственной текстильной промышленности, целиком опирались на поставки союзников.

Тем не менее за вторую половину 1919 года РККА получила 1,5 млн шинелей, 0,7 млн гимнастёрок, 0,6 млн шаровар, 3,8 млн нательных рубах, 0,7 млн кальсон, 1,8 млн пар обуви[83]. После возобновления связи с Туркестаном текстильное производство заработало с невиданным размахом. Только в 1920-м были выполнены заказы на поставку в РККА более 3,5 млн шинелей, 5,8 млн пар обуви, более 2,9 млн летних гимнастёрок и 2,7 млн летних шаровар, около 11,7 млн нательных рубах и 10,7 млн кальсон, 1 млн папах, 1 млн ватных телогреек, 1 млн портянок, 0,8 млн фуражек, 0,7 млн ватных шаровар и т. д.[84] Ежемесячно в 1920 году производилось 5000 сёдел для красной кавалерии[85]. При этом намеченные объёмы заказов в большинстве случаев не были выполнены даже наполовину, и Красная армия всё ещё не была в достаточной степени обеспечена обмундированием. Большевики централизовали даже такую отрасль, как производство лаптей для армии, создав Чрезвычайную комиссию по снабжению войск лаптями (Чекволап).

Не будем забывать и о том, что красным достались богатые запасы со складов старой русской армии. Например, лишь на Северном и Западном фронтах, всецело контролировавшихся большевиками, при демобилизации армии насчитывалось 4806 орудий, 945 858 винтовок, 505,5 млн патронов, 9,2 млн снарядов. Всего же на фронтах при демобилизации армии, по неполным данным, имелось, 11 964 орудия, 2 508 123 винтовки, свыше 1,2 млрд патронов и свыше 28 млн снарядов[86]. Разумеется, довольно проблематично установить, как распределились эти колоссальные запасы во время Гражданской войны. Только по данным на апрель–май 1918 года, на складах Советской России имелось 896 исправных трёхдюймовых орудий, 4902 пулемёта, 1 249 170 винтовок, 687 млн патронов, 3,5 млн гранат для трёхдюймовых орудий и т. д. Кроме того, имелось свыше 300 исправных артиллерийских орудий других систем, включая тяжёлую артиллерию[87]. Снарядного кризиса РККА не знала благодаря запасам Первой мировой[88], но большевикам предстояло в сжатые сроки решить проблему обеспечения массовой армии винтовками и патронами. Исходных запасов оказалось достаточно, чтобы опереться на них в первой половине войны и успеть, несмотря на разруху и хаос, в 1919 году наладить полномасштабное промышленное производство, сопоставимое с дореволюционным. Запасы различных полуфабрикатов, пороха, селитры и других материалов со времён мировой войны продолжали питать советскую военную промышленность и в дальнейшем[89].

Отдельную проблему составляло обеспечение армии конским составом, особенно если учесть ту огромную роль, которую конница играла в манёвренной Гражданской войне. /21/ Здесь долгое время преимущество оставалось за белыми, которые обладали мощной казачьей конницей и контролировали каза чьи районы с большим поголовьем лошадей. Между тем конские запасы были истощены ещё в годы Первой мировой, когда было мобилизовано 1,5 млн лошадей у населения (30% конского запаса, годного для армии), а возвращено не более 10 процентов. Тем не менее в сентябре 1918-го красные провели первую конскую мобилизацию, а к 1 апреля 1919 года набрали уже 281 000 голов. Чтобы окончательно не подорвать сельское хозяйство, истощённое продразвёрсткой, в 1919-м начались закупки лошадей. К сентябрю 1920 года армия получила более полумиллиона голов, что покрывало её потребности на 50 процентов. В общей сложности большевики смогли мобилизовать для нужд армии четверть всего поголовья лошадей, имевшегося на подконтрольной им территории[90]. На фоне массы прочих проблем, которые им приходилось решать, — результат весьма впечатляющий. В итоге была создана мощная стратегическая красная конница, которая уже в 1919 году с успехом действовала против белых.

Подготовка кадров

И здесь мы встречаем прежде немыслимые масштабы в самые сжатые сроки! К лету 1919 года для подготовки командных кадров РККА в Советской России были открыты пехотные курсы в Москве, Петрограде, почти во всех губернских и просто крупных городах. Возникли пулемётные курсы в Москве, Ораниенбауме, Пензе, Саратове; кавалерийские — в Петрограде, Твери, Орле, Тамбове, Борисоглебске; артиллерийские — в Москве, Петрограде, Саратове; инженерные — в Петрограде, Орле, Самаре, Казани; электротехнические — в Сергиевом Посаде; газотехнические — в Москве; железнодорожные — в Торжке; военно-топографические и гимнастическо-фехтовальные — в Петрограде; авиашколы — в Москве и Егорьевске, броневая школа — в Москве и т. д. Планировалось открытие военно-хозяйственных курсов. Сроки обучения на пехотных, пулемётных и кавалерийских курсах составляли по четыре месяца на подготовительном и специальном отделениях[91]. Очевидно, здесь сказалось наличие в крупных городах сети военных училищ дореволюционной России, однако сводить все достижения в деле подготовки кадров только к этому преимуществу было бы неверно.

Поскольку офицеры военного времени и красные командиры (краскомы), в отличие от старых кадровых офицеров, плохо подходили для занятия высших должностей, нужно было срочно повысить их квалификацию. Для этого с середины 1918 года создавались высшие школы — высшая стрелковая, артиллерийская, кавалерийская, электротехническая, военно-химическая, автомобильно-броневая, военная финансово-хозяйственная, высшая школа дислокации, штабной службы, военной маскировки.

Когда стало ясно, что остро не хватает специалистов Генерального штаба, буквально за два месяца в Москве с нуля была создана и уже в конце 1918 года начала функционировать академия Генштаба РККА с блестящим преподавательским составом. Однако срок обучения в ней был слишком велик для удовлетворения текущих потребностей быстрорастущей армии. В результате была открыта высшая советская школа штабной службы, в которой по программе ускоренной подготовки обучали специалистов для занятия младших должностей Генштаба и выполнения простейшей технической работы. В школу штабной службы командировались бывшие офицеры и выпускники командных курсов, которые не менее шести месяцев прослужили в РККА и обладали боевым стажем. Предполагалось открыть такие школы при каждом из фронтовых штабов, но полностью реализовать столь грандиозный проект не удалось.

В годы Гражданской войны помимо академии Генштаба также открылись артиллерийская, военно-инженерная и военно-хозяйственная академии, военно-педагогический институт. Сроки обучения в этих вузах исчислялись не месяцами, а годами. Слушатели получали солидную подготовку.

17 июня 1919 года Троцкий издал приказ о создании при каждой армии Южного фронта собственных курсов подготовки комсостава[92]. Были созданы и другие военно-учебные заведения, подчас экзотического и узкоспециального характера. Например, в Кусково открылись курсы подготовки командиров полков, рассчитанные на 100 слушателей[93].

Масштабы работы по подготовке командных кадров не могут не впечатлять. К примеру, в декабре 1919-го на одних только Петроградских курсах комсостава обучалось ни много ни мало 8000 человек. В связи с угрозой войны с Финляндией Троцкий росчерком пера распорядился увеличить число курсантов при содействии петроградской коммуны ещё на 2000 человек[94]. Революционеры работали в революционных масштабах! Если бы у Деникина осенью 1919 года существовал не задействованный резерв из 10 000 подготовленных бойцов, какой имел Троцкий на одних только петроградских курсах, он бы имел все шансы взять Москву.

Весной 1918-го красные имели лишь 10 курсов подготовки комсостава, в сентябре — уже 34, в феврале 1919-го — 63, в сентябре — 109, в августе 1920-го — 117[95]. Красных курсантов на 1 августа 1920 года было 43 000 человек, курс обучения составлял шесть месяцев. Ранее было выпущено 28 000 человек со званием красного командира. Всего же численность комсостава РККА достигла 85 000 человек. Таким образом, в Советской России подготовка и переподготовка командных кадров приобрели массовый характер. Красные курсанты были настоящей опорой большевиков и могли решать сложные задачи на угрожаемых участках фронта. Аналогичной разветвлённой системы военно-учебных заведений у белых создано не было.

Не забывали и о рядовых бойцах. Их подготовка с 1918 года велась через Всевобуч (Всеобщее военное обучение). За короткое время во всех рабочих центрах появились отделы обучения и формирования. По замыслу Троцкого, Всевобуч должен был создать крупные войсковые единицы до армий включительно. Первоначальный план, принятый в сентябре 1919 года, предусматривал формирование 131 рабочей /22/ резервной дивизии[96], однако он был неосуществим. К маю 1919-го в распоряжении начальника Всевобуча имелось 24 000 бывших офицеров и унтер-офицеров, которые и осуществляли подготовку бойцов[97]. Курс обучения был 8-недельным и включал 96 часов занятий без отрыва от производства для подготовки одиночного бойца. Продолжением курса была программа дополнительных учебных сборов на 28 дней, в ходе которой велось обучение уже в составе частей — рот и батальонов. К сентябрю 1920 года 96-часовой курс прошло до 500 000 граждан[98]. В рамках Всевобуча осуществлялась и допризывная подготовка в трудовых школах, которую прошло 60 000 человек, или 10 процентов всех взятых на учёт.
Пропаганда

Советская пропаганда периода Гражданской войны традиционно и вполне заслуженно получает самую высокую оценку исследователей. Проведём сравнение. Легендарный плакат Д. С. Моора с мобилизующим призывом «Ты записался добровольцем?», выпущенный в 1920 году тиражом 50 000 экземпляров, и его белогвардейский аналог, интеллигентски вопрошающий «Отчего вы не в армии?». Разумеется, идея плаката не нова, однако художественное воплощение совершенно различно. И здесь белые однозначно проигрывали. Скорее всего, белогвардейский вариант плаката вызывал лишь усмешку и цели не достигал.

В декабре 1919 года совокупный тираж главных советских газет «Бедноты», «Правды» и «Известий ВЦИК» превышал 1 млн экземпляров в день[99]. Во второй половине 1919-го в РККА ежедневно отправлялось 520 674 экземпляра центральных газет (около половины общего тиража), а всего с марта 1919 по февраль 1920 года совокупный тираж газет для РККА составил 142 515 460 экземпляров[100]. Помимо этого выпускались армейские газеты, тираж которых достигал 250 000 экземпляров в сутки. А тиражи сибирской белогвардейской прессы даже в лучшие времена не превышали 10 000 экземпляров в сутки для самых крупных газет[101]. Неудивительно, что, по словам пленных с Северного антибольшевистского фронта, советские газеты поступали в войска белых быстрее, чем их собственные[102]. При низком уровне политической сознательности населения интенсивная обработка бойцов напрямую вела к разложению антибольшевистских сил (не стоит забывать и о нелегальной пропаганде в белых войсках), и поднимала боевой дух красноармейцев.

Несмотря на все трудности, в Советской России в 1919 году было выпущено 68,2 млн экземпляров книг и брошюр, а в 1920 году — 47,5 млн: начал сказываться бумажный голод. В 1918-м в РККА было создано 3033 стационарных библиотеки, в 1919-м — работало уже 7500 и 2400 передвижных, услугами которых пользовались не только красноармейцы, но и местное население. В политуправлении РВСР считали, что

«прошедший через Красную армию неграмотный и полуграмотный крестьянин и рабочий должен возвратиться домой грамотным, и он никогда не забудет, что рабоче-крестьянская власть снабдила его самым мощным оружием защиты его собственных интересов — просвещением»[103].

К 1 октября 1919 года большевики открыли 3800 красноармейских школ грамоты, в 1920 году их количество достигло 5950. К лету 1920-го действовало свыше 1000 красноармейских театров. Со свойственным большевикам размахом велась устная пропаганда в войсках, чего не было заметно в антибольшевистском лагере. Лозунги большевиков были понятны и привлекательны для широких масс. Белые же фактически не увязывали свои действия с политической борьбой.

К концу 1920 года партийно-комсомольская прослойка в РККА составляла около 7 процентов, коммунисты составляли 20 процентов командного состава РККА[104]. К августу 1920-го в армии было свыше 278 000 членов партии. За время Гражданской войны на фронте погибло более 50 000 большевиков[105]. К сожалению, точная статистика неизвестна, но можно подсчитать, что за годы Гражданской войны погиб примерно каждый пятый находившийся на фронте большевик.

Политический аппарат пронизывал РККА сверху донизу и сыграл важнейшую роль в победе большевиков. Военспец, бывший генерал В.К. Гондель, задававшийся вопросом, нужны ли были комиссары в Красной армии, если от них было столько проблем в военном управлении, пришёл к интересному выводу, что без этого института строительство армии было бы невозможно, так как красноармейская масса, развращённая революционными событиями, просто не приняла бы военспецов:

«Естественно, что рабочие, крестьяне и солдаты должны были недоумевать, когда увидели, что те, к беспощадной борьбе с которыми их звали ещё вчера, являлись сегодня руководителями военного дела в Красной армии и только присутствие рядом с этими врагами представителей Рабоче-Крестьянского /23/ правительства и господствующей политической партии могло рассеять это недоумение в силу врождённой привычки русского народа без всякой критики подчиняться признаваемой им власти. Как трудна была задача военных комиссаров: они должны были поддерживать авторитет тех, которым не доверяли, к которым относились с подозрением, над которыми были поставлены для явного и тайного контроля. Для этого требовался недюж[ин]ный ум, выдающаяся тактичность, выдержка и чутьё, и на почве непонимания и недомыслия вначале создавались эксцессы, вредные для строительства Красной армии»[106].

Таким образом, Красная армия была превращена большевиками в эффективное средство широкого распространения своих идей в народных массах, а распространение в ней школ грамоты и библиотек делало её привлекательной для наиболее активной части населения, стремившейся к получению хотя бы начального образования и повышению своего общественного статуса.

Отношение населения к Красной армии стало ещё одним важным фактором победы большевиков. Конечно, основная масса была иждивенчески настроена по отношению к любой власти и индифферентна ко всему происходящему, однако на некоторую часть повлияли демагогические, но привлекательные лозунги коммунистов. Повышению боевого духа способствовали успехи красных и неудачи белых. Как источник сведений о настроениях красноармейцев большой интерес представляют сводки военной цензуры, занимавшейся проверкой корреспонденции с фронта и на фронт. В красноармейской среде бытовали самые разнообразные и даже взаимоисключающие точки зрения, которые и отражала эта переписка. Тем не менее во многих письмах домой весной 1919 года бойцы выражали готовность сражаться за победу революции и за Советскую Россию, за свободу всего пролетариата, против мирового капитала. В одном из писем были такие слова: «Не сложим оружия, пока не срубим голову всемирному капитализму»[107]. Подобные лозунги были понятны красноармейской массе. В некоторых частях, однако, имели место и антисоветские настроения. Подавленное настроение чаще всего возникало вследствие усталости, голода, убавки жалования, прекращения отпусков. Интересно, что не все красноармейцы были готовы к вводимой большевиками суровой дисциплине. Не случайно, например, в одном из писем цензором была выделена такая фраза:

«Настроение в войсках, особенно в пехоте, неважное, боятся открыто высказаться, но все против Советской власти. Вводится почти старая дисциплина»[108].

Свою роль в переломе настроений в пользу красных сыграло хаотическое состояние белого тыла, население которого жаждало порядка. В то же время при безразличном отношении населения жёсткие меры большевиков позволяли им поставить безразличных в свою армию и давали неоспоримое преимущество.

Среди косвенной пропаганды, поднимавшей боевой дух, можно отметить и наградную политику красных, также отличавшуюся размахом. К осени 1920 года в РККА было 1866 награждённых орденом Красного Знамени, а почётным революционным Красным знаменем или орденом Красного Знамени на знамя были отмечены 92 воинских части[109].
Репрессии

Строгая дисциплина была одним из принципов построения Красной армии, но, разумеется, этот принцип был проведён в жизнь далеко не сразу. Тем не менее с того момента, как заработал механизм всеобщих мобилизаций, примерно с осени 1918 года, можно говорить о существенном ужесточении дисциплины в РККА. Без мощного и эффективного карательного аппарата большевики просто не смогли бы поставить под знамёна миллионы крестьян, развращённых событиями 1917-го, и успешно проводить массовые мобилизации. Разумеется, насилие было не единственным, но одним из значимых факторов успеха большевистской /24/ мобилизации.

Репрессии в Советской России и в Красной армии отличались широким размахом, однако влияние этого фактора неоднозначно. Немалый процент репрессий носил необоснованный характер, вызывал пассивность и страх командного состава, выводил из активной работы ценных специалистов. В то же время репрессии имели громадное воспитательное и мобилизующее значение, повышали дисциплину и служили средством устрашения нелояльных элементов.

В секретной «Инструкции ответственным работникам 14-й армии», подписанной Троцким 9 августа 1919 года, говорилось о принципах карательной политики:

«Все руководящие учреждения армии — Реввоенсовет, Политотдел, Особый отдел, Ревтрибунал должны твёрдо установить и провести в жизнь то правило, что ни одно преступление в армии не остаётся не наказанным. Разумеется, кара должна быть строго сообразована с действительным характером преступления или проступка. Приговоры должны быть таковы, чтобы каждый красноармеец, читая о них в своей газете, ясно понимал их справедливость и необходимость для поддержания боеспособности армии. Наказания должны следовать как можно скорее за преступлением»[110].

Важным психологическим фактором были неотвратимость и публичность наказания, тогда как в белом лагере этот вопрос находился в хаотическом состоянии.

Конечно, приобретшее массовый характер и колоссальные масштабы дезертирство (с учётом того, что всего задержано было 2,6 млн дезертиров[111], их общее количество должно было быть ещё выше) не было искоренено до конца, однако уже к лету 1919-го удалось добиться значительных успехов. Немаловажно, что дезертирство красноармейцев совсем не обязательно вызывалось нежеланием служить в Красной армии: были у него и объективные причины. Например, голод. Положение голодавших красноармейцев было трагическим и безвыходным. В письмах с фронта домой упоминалось о расстрелах за воровство продуктов питания (например, картофеля) у гражданского населения[112]. Создавался своего рода замкнутый круг: за воровство продуктов расстреливали, но продовольствием не всегда обеспечивали. В целях выживания некоторые красноармейцы меняли на еду казённое обмундирование, а кто-то занимался попрошайничеством.

Борьба с дезертирством была централизована и сосредоточена с 25 декабря 1918 года в Центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством из представителей военного ведомства, партии и НКВД. Местные органы были представлены соответствующими губернскими комиссиями. Только при облавах на дезертиров в 1919–1920 годах было задержано 837 000 человек. В результате амнистий и разъяснительной работы с середины 1919 по середину 1920 года добровольно явились более 1,5 млн дезертиров. Однако применялись и крайние меры. О расстрелах дезертиров прямо на железнодорожных станциях писали красноармейцы домой с фронта[113].

Жёсткие дисциплинарные меры были нормой в повседневной жизни Красной армии. Во многих случаях только суровыми мерами можно было добиться выполнения приказов, тем более что солдатская масса и даже часть офицерства подверглась разложению ещё в 1917 году и прежние принципы управления, распространённые у белых, практически не работали. Например, командующий 8-й армией В. В. Любимов летом 1919 года у командира вновь присланной дивизии интересовался в первую очередь тем, сформированы ли в его дивизии заградотряды и ревтрибунал[114]. Эти меры считались необходимым условием успешной боевой работы соединения.

В укреплении дисциплины нуждалась не только рядовая масса, но и комсостав и даже комиссары. Вождь Красной армии Троцкий в этом отношении был готов идти до конца, вплоть до расстрелов партийных работников. Именно по его распоряжению был назначен трибунал, приговоривший к расстрелу командира 2-го Петроградского полка Гнеушева, комиссара полка Пантелеева и каждого десятого красноармейца, которые с частью полка бросили позиции и бежали на пароходе из-под Казани летом 1918 года[115]. Этот случай вызвал дискуссию в партии о допустимости расстрелов партработников и волну критики в адрес Троцкого. Однако, думается, такие шаги вели к укреплению дисциплины, в том числе среди командиров и комиссаров.

Это резонансное дело даёт основания полагать, что расстрелы членов партии были всё же явлением исключительным и единичным. Ещё одним средством устрашения, фактически не нашедшим, однако, реального применения в Красной армии, стали распоряжения о взятии в заложники семей перебежчиков из числа военспецов[116]. Спустя несколько лет после Гражданской войны Троцкий комментировал смысл подобных суровых приказов (в первую очередь, приказов о расстрелах комиссаров):

«Это не был приказ о расстреле, это был тот обычный нажим, который тогда практиковался. У меня здесь есть десятки такого же рода телеграмм Владимира Ильича… Это была обычная в то время форма военного нажима»[117].

Итак, речь шла в первую очередь об угрозах.

Надёжным способом укрепления дисциплины считались массовые публичные расстрелы в армии. Приведём несколько примеров. В период с 13 по 16 февраля 1919 года Реввоентрибунал 5-й армии Восточного фронта рассматривал дело о происшествии в 4-м Пензенском стрелковом полку. Четыре взвода 5-й роты этого полка перешли на сторону колчаковцев, предварительно проведя с ними переговоры посредством переписки. Ещё одна рота не смогла перейти к белым. Кроме того, первый батальон полка самовольно оставил позиции, в результате чего противник прорвался на участке батальона. Реввоентрибуналом было вынесено постановление: полк расформировать, боеспособные взводы, роты и команды переподчинить; весь командный состав 9-й роты, готовившейся перейти к белым, до отделённых командиров включительно, арестовать и расстрелять через каждого пятого после установления наличия организации, поддерживавшей связь с белыми; красноармейцев 9-й роты расстрелять через каждого двадцатого, виновных в невыполнении /25/ приказов из первого батальона также расстрелять. Всего подлежало расстрелу 57 человек. Приговор должен был быть приведён в исполнение 16 февраля 1919 года на глазах всех подразделений полка[118]. Массовая казнь должна была произвести на красноармейцев самое серьёзное впечатление, отбив раз и навсегда стремление переходить к противнику. За невыполнение приказов военно-полевой суд 5-й армии 15–17 февраля 1919 года постановил расстрелять 15 человек в 1-м Пензенском стрелковом полку, сверх этого многие признанные виновными были приговорены к различным срокам тюремного заключения[119].

Широко известен расстрел большой группы красноармейцев и командиров Первой Конной армии, виновных в массовых еврейских погромах на Украине осенью 1920 года[120]. 9 октября 1920 года РВС этой армии издал приказ о расформировании полков, личным составом которых были совершены эти преступления. Арестам подверглось 387 человек, в основном из 6-й кавалерийской дивизии И. Р. Апанасенко. На открытых судебных заседаниях чрезвычайной выездной сессии ревтрибунала в Елисаветграде 21–23 октября 1920 года 141 погромщик, включая 19 представителей комсостава, был приговорён к расстрелу (впрочем, 31 человеку расстрел заменили заключением), прочих осудили на различные сроки лишения свободы. Сверх этого было расстреляно ещё 57 человек[121]. По предположениям некоторых исследователей, расстрельные приговоры по этому делу выносились и позднее, причём всего могло быть расстреляно до 400 бойцов и командиров[122]. Тем не менее для полного оздоровления Первой Конной этих мер оказалось недостаточно. Всего же в 1920 году по решениям военных трибуналов было расстреляно 6543 человека[123].
Почему не дошли до Ганга?
Но мы ещё дойдём до Ганга,
Но мы ещё умрём в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
Павел Коган

Несмотря на размах постановки военного строительства, несмотря на ошеломляющие победы, большевики всё же так и не смогли добиться успеха в практическом воплощении своих идей мировой революции. Подобные идеи были привлекательны при их обсуждении в ЦК, однако попытки реализации этих наполеоновских планов всё расставили по местам.

Прежде всего большевики столкнулись с активным нежеланием соседних государств, их населения, а тем более элит участвовать в мировой революции, с противодействием своим планам, всплеском национализма и патриотизма (например, в Польше и в странах Востока), со значительными различиями в местных условиях для осуществления революций (например, даже в соседних Персии и Турции[124], не говоря уже о различиях между странами Европы и Азии). Сотрудничавшие с большевиками представители других стран нередко вели двойную игру, выдавая себя за революционеров, но будучи на самом деле местными националистами, стремившимися решить собственные проблемы за счёт большевиков. Один только учёт местной специфики создавал множество проблем и требовал наличия соответствующих специалистов[125]. Координация столь масштабных действий и одновременное планирование революций сразу во многих странах оказались задачами, которые технически реализовать было невозможно. Для экспорта революции нужны были колоссальные ресурсы, которых большевики не имели.

При этом внутри Советской России к концу Гражданской войны было далеко не благополучно. Партию раздирали противоречия, а после первых неудач в Польше и Персии в 1920 году в партийном руководстве появилось разочарование в осуществимости планов мировой революции. Солдаты Красной армии, воевавшие уже по многу лет, сильнейшим образом устали от войны и были далеки от идей мирового переустройства, которые исповедовали большевистские вожди-доктринёры. Советская Россия оказалась истерзанной многолетним гражданским противостоянием, а впереди маячила угроза новой затяжной войны со всем миром, включая ведущие державы-победительницы в Первой мировой с /26/ их колоссальными ресурсами.

Помимо этого в 1921 году Советская Россия оказалась охвачена массовым голодом. Ширилось протестное движение крестьянства. Военная промышленность требовала срочного оздоровления путём сокращения объёмов производства и обновления материально-технической базы, при прежнем форсированном подходе она грозила полной остановкой. Для продолжения войны нужно было преодолевать разруху, транспортный и топливный кризис. Совокупность всех этих проблем оказалась в итоге непреодолимой, и большевики были вынуждены перейти к укреплению своего положения внутри страны, демобилизации многомиллионной армии и к постепенному свёртыванию авантюристического курса на экспорт революции посредством прямых военных вторжений.
Итого

Не нужно идеализировать РККА. Понятно, что при обрисованных выше масштабах и валовых показателях по всем вопросам неизбежны были и очень серьёзные упущения, к которым относится низкий уровень подготовки красных командиров, грубость и некомпетентность комиссаров, раздутость штабов, необоснованные и часто бессмысленные репрессии и жестокости, массовое и трудно преодолимое дезертирство, слабая подготовка бойцов, нехватка топлива, боеприпасов и стрелкового оружия для многомиллионной армии. Как отмечал Вацетис:

«Едва ли можно было требовать, чтобы РККА была в то время (конец 1918 года. — А. Г.) такой, какой рисуют её на юбилейных торжествах. Надо иметь в виду, что Красная Действующая армия строилась из колоссальной военной разрухи, при крупных спорах и расхождениях, которые к концу года (1918. — А. Г.) ещё не были изжиты»[126].

Тем не менее большевистское руководство не позволило этим упущениям перечеркнуть достижения.

И совершенно неверно утверждение белого автора, что якобы «все военные успехи красной армии можно приписать исключительно её численности»[127]. В это наивное объяснение очень хотелось верить ветеранам Белого движения, чтобы закрыть глаза на более глубокие и более серьёзные причины победы красных и собственных неудач. Достаточно отметить, что красные превосходили своих противников практически во всём: от численности армии и масштабов заготовок для неё до качества системы учёта военных специалистов, количества выпущенных листовок и числа расстрелянных врагов. Фатальные ошибки белых лишь усиливали этот разрыв. Неудивительно, что новая сила в итоге и одержала верх.

Большевики были фанатиками своего дела. Для достижения поставленной цели они не останавливались ни перед чем, включая самые жестокие меры. Фактически против белых ими была развёрнута тотальная война (отличительными чертами которой как раз и были системность, масштабность и централизация, указанные нами в качестве базовых принципов военной политики красных), тогда как антибольшевистскому лагерю, опиравшемуся на традиционализм и дореволюционные принципы администрирования, было нечего противопоставить красным. В этом отношении противоборствующие стороны были в совершенно неравных условиях. Это была борьба старой и новой системы ценностей, старого и нового миропонимания, многовековых традиций и условностей с молодой беспринципностью, жестокостью и решимостью. Некоторые противники большевиков смогли понять это. Как справедливо писал Генштаба генерал-майор Э.Г. фон Валь, «в борьбе на жизнь и смерть безнадёжно держаться за джентльменскую шпагу, когда кругом действуют дубинами»[128]. И не вина белых, что они не могли стать другими.

В качестве финального аккорда вполне подходят слова из дневника фон Лампе, датированные 19-20 апреля 1920 года (по старому стилю):

«Я когда-то собирался писать «Этапы разрухи». Тогда я думал, что последней главой будет «Добрармия», ну а теперь вижу, что это дольше и значительно сложнее. Меня очень интересует сущность Красной армии. Создана она была социалистическим бредом, но борьба с нами, ввод в неё настоящих /27/ офицеров и постепенное возвращение к дореволюционным порядкам, — это тоже глава в той же книге, о которой я мечтаю»[129]…

Опубликовано в журнале «Родина» 2011, №2. — С. 12-27.

==================================================================================

Примечания

1. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 9. Л. 130.

2. Подробнее см.: Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907–1917). М. 2003; Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917 г.). М. 2003.

3. Первое Советское правительство. Октябрь 1917 — июль 1918. М. 1991. С. 71.

4. Соломон Г. А. Среди красных вождей (лично пережитое и виденное на советской службе). Ленин и его семья (Ульяновы). М. 2007. С. 261–262.

5. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 128.

6. Каменев С. С. Записки о гражданской войне и военном строительстве. М. 1963. С.35.

7. РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 10.

8. М.В. Фрунзе. Воспоминания друзей и соратников. М. 1965. С. 74.

9. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 87.

10. .Там же. Л. 534.

11. Соглашение Центральной Советской власти с Башкирским правительством о Советской Автономной Башкирии в свете современных проблем российского федерализма. Уфа. 2004. С. 49–50.

12. Тоган З. В. Воспоминания. Борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за национальное существование и культуру. М. 1997. С. 251.

13. См., напр.: Директивы главного командования Красной армии (1917–1920). Сб. док. М. 1969. С. 466.

14. Троцкий Л. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 115.

15. Троцкий Л. Моя жизнь. М. 2001. С. 405.

16. Троцкий писал 16 октября 1919 года командующему 7-й армией Д. Н. Надёжному: «При таких условиях представляется безусловно необходимым организовать внутреннюю оборону Петрограда. Если вспомнить, что адмиралу Думбадзе (на самом деле адмиралу Ф. В. Дубасову. — А. Г.) понадобилась чуть ли не целая неделя, чтобы усмирить Москву в декабре 1905 года, хотя во всей Москве было едва ли более тысячи вооружённых революционеров, занявших ряд важных зданий, то совершенно очевидно, что несколько тысяч прорвавшихся белогвардейских войск будут совершенно загнаны, измотаны, затравлены и уничтожены в Петрограде при сколько-нибудь разумной организации внутренней обороны в течение одного-двух дней, а за это время успеют подойти достаточные подкрепления извне… Если бы белые прорвались в город, они бы здесь испарились и исчезли, как брызги воды на накалённой плите»//РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 446–447. Советский чиновник-невозвращенец Г. А. Соломон, резко критически настроенный в отношении Троцкого, подверг этот приказ устами Л.Б. Красина критике, как «верх растерянности и глупости». — Соломон Г. А. Указ. соч. С. 195. Думается, эта критика несостоятельна и основана на преувеличении сил и возможностей Северо-Западной армии Н. Н. Юденича, которая бы погибла в Петрограде в условиях тактики выжженной земли, предложенной Троцким.

17. Троцкий Л. Моя жизнь. С. 407.

18. Там же. С. 419.

19. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 446.

20. Например, основой формирования штаба Беломорского военного округа послужили кадры штаба Юго-Западного фронта старой армии (в Архангельск прибыли 57 человек во главе с бывшим вр.и.д. начальника штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта Н. Н. Петиным)//РГВА. Ф. 25863. Оп. 1. Д. 26. Л. 20. Штаб 1-й армии Северного фронта переформировывался в Самаре в штаб Приволжского военного округа//Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига. 1930. С. 245.

21. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 16.

22. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. М. 1925. С. 12, 16//РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 167.

23. Кляцкин С. М. На защите Октября. Организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской республике. М. 1965. С. 336.

24. Там же. С. 247.

25. Там же. С. 156–157.

26. Состояние Московского Военного Округа к 15 ноября 1918 г. Доклад Совету Рабочей и Крестьянской Обороны и Революционному Военному Совету Республики. М. 1918. С. 10.

27. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 5.

28. Там же.

29. Каменев С. С. Указ. соч. С. 73.

30. Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб. 1992. С. 77.

31. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Военная история Гражданской войны в России 1918–1920 годов. М. 2004. С. 79.

32. Каменев С. С. Указ. соч. С. 73.

33. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 559.

34. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 79.

35. РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 83. Л. 258–258 об.

36. Воронович Н. Меж двух огней (Записки зелёного)//Архив русской революции. Т.7 Берлин. 1922. С. 172.

37. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 4.

38. Там же. Л. 7–8.

39. Мовчин Н. Комплектование Красной армии (исторический очерк). М. 1926. С. 101.

40. Там же. С. 228.

41. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 463.

42. Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. М. 2001. С. 138.

43. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 49.

44. Евсеев Н. Конница в разгроме белых на Урале в 1919 г. М. 1934. С. 8.

45. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М. 1988. С. 176.

46. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 92.

47. См., напр.: Кондрашин В.В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М. 2009. С. 188–189.

48. Интересно, что в 1920 году даже врангелевские офицеры произносили тосты за взятие Красной армией Варшавы// Мельтюхов М. Советско-польские войны. М. 2004. С. 134.

49. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 6. Л. 236.

50. Там же. Ф. 4. Оп. 1. Д. 33. Л. 46.

51. Там же. Л. 46 об.

52. Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 567.

53. Там же. Ф. 7. Оп. 5. Д. 180. Л. 330, 338–339.

54. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 69. Л. 34 об.

55. Окружной военный комиссариат.

56. РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 21. Л. 311.

57. Каменев С. С. Указ. соч. С. 72.

58. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 61.

59. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 18.

60. Каменев С. С. Указ. соч. С. 77.

61. Гражданская война в СССР. Т. 2. Решающие победы Красной армии. Крах империалистической интервенции (Март 1919 г. — октябрь 1922 г.). М. 1986. С. 37.

62. РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 172. Л. 2 об.

63. Там же. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 70. Л. 156–158 об. См. публикацию этого документа: Малоизвестная страница истории гражданской войны на востоке России. Публ. А. В. Ганина //Вопросы истории. 2008. № 10. С. 62–67.

64. РГВА. Ф. 7. Оп. 5. Д. 140. Л. 25.

65. Таблицы и диаграммы к отчёту о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. М. Б.г. С. 3–5, 7–10; Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. Материалы, указатели. М. 1978. С. 406–407; Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док. и мат. Т. 3. Февраль 1920 — октябрь 1922. М. 1961. С. 168–170; Коваленко Д.А. Оборонная промышленность Советской России в 1918–1920 гг. М. 1970. С. 383.

66. Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2. Сб. док. М. 2005. С. 213.

67. Там же. С. 214.

68. Там же.

69. Государственный архив Архангельской области. Ф. Р-2851. Оп. 9. Д. 283.Л. 68.

70. .РГВА. Ф. 188. Оп. 1. Д. 9. Л. 69.

71. Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. С. 393–394.

72. Советское военно-промышленное производство. С. 89.

73. Коваленко Д. А. Указ. соч. С. 253.

74. Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920–1923 гг. Сб. док. М. 2000. С. 79.

75. Барятинский М., Коломиец М. Бронеавтомобили «Остин». М. 1997. С. 30.

76. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 247; Коломиец М., Мощанский И., Ромадин С. Танки Гражданской войны. М. 1999. С. 4–6.

77. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 133.

78. Хайрулин М., Кондратьев В. Военлёты погибшей Империи. Авиация в Гражданской войне. М. 2008. С. 89–90, 92.

79. Автор благодарит за консультацию известного исследователя истории отечественной авиации М. А. Хайрулина.

80. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 610.

81. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 410.

82. Центр документации новейшей истории Оренбургской области. Ф. 7924. Оп. 1. Д. 196. Л. 107.

83. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 409.

84. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 249; Таблицы и диаграммы к отчёту о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. С. 13.

85. Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920–1923 гг. С. 126.

86. Коваленко Д. А. Указ. соч. С. 117.

87. Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. С. 355–356.

88. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 209.

89. Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). С. 251.

90. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 5 об.–6.

91. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 930. Л. 323.

92. Там же. Л. 435.

93. Там же. Л. 481.

94. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 570–571.

95. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

96. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 266.

97. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 19.

98. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 10.

99. История СССР с древнейших времён до наших дней. Вторая серия. Т. VII. Великая Октябрьская Социалистическая революция и Гражданская война в СССР 1917–1920 гг. М. 1967. С. 684.

100. Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт. 1917–1920 гг.). М. 2002. С. 136–137.

101. Молчанов Л. А. Газетный мир антибольшевистской России. М. 2001. С. 28–29.

102. РГВА. Ф. 188. Оп. 3. Д. 392. Л. 101.

103. Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док. и мат. Т. 2. Март 1919 — февраль 1920. М. 1961. С. 821.

104. Гражданская война в СССР. Т. 2. С. 46.

105. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 205.

106. РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 17.

107. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 272 об.

108. Там же. Л. 273.

109. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

110. РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 83. Л. 256 об.

111. Мовчин Н. Указ. соч. С. 133. В другой работе этого же автора допущена явная ошибка в расчётах в сторону существенного увеличения числа задержанных//Мовчин Н. Комплектование Красной армии в 1918–1921 гг.// Гражданская война 1918–1921: В 3 тт./ од общ. ред. А. С. Бубнова, С. С. Каменева и Р. П. Эйдемана. Т. 2. Военное искусство Красной армии. М. 1928. С. 83. Эта ошибка позднее перекочевала в современное исследование о военных потерях России и СССР в 20 веке — Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. С. 134.

112. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 386.

113. Там же. Л. 312 об.

114. Там же. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 39. Подробнее о заградотрядах см.: Дайнес В.О. Штрафбаты и заградотряды Красной армии. М. 2010.

115. Подробнее об этом см.: Троцкий Л. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 70–74; Гусев С. И. Гражданская война и Красная армия. Сб. военно-теоретических и военно-политических статей (1918–1924). М.; Л. 1925. С. 20.

116. Подробнее см.: Ганин А. В. «Измена и предательство повлечёт арест семьи…» Заложничество семей военспецов — реальность или миф?//Родина. 2010. № 6.С.70-75.

117. Краснов В. Г., Дайнес В. О. Неизвестный Троцкий. Красный Бонапарт. Документы. Мнения. Размышления. М. 2000. С. 446.

118. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 147–147 об.

119. Там же. Л. 150.

120. Подробнее см.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг. Сб. док. М.2007. С. 422–428; Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми(1917–1920). М. 2005. С. 479–493.

121. Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы//Вопросы истории. 1994. № 12. С. 73.

122. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году (Малоизвестные страницы истории). Ростов-на-Дону. 1992. С. 19.

123. РГВА. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1648. Л. 1.

124. Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М. 2009. С. 348.

125. См., напр.: Тихонов Ю. Афганская война Сталина. Битва за Центральную Азию. М. 2008.

126. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 960.

127. Критский М. Красная Армия на Южном фронте в 1918–1920 гг. (по документам и секретным приказам, захваченным в боях 1-ым Корпусом Добровольческой Армии)//Архив русской революции. Т. 18. Берлин. 1926. С. 280.

128. фон Валь Э. Г. Как Пилсудский погубил Деникина. Таллин. 1938. С. XV–XVI.

129. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 100.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

15 сентября — чёрный день календаря для заднеприводных



15 сентября 1933 года в СССР началась зачистка педерастов.
В докладной записке Иосифу Виссарионовичу Сталину заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода сообщил о раскрытии гей-подполья в Москве и Ленинграде, которое занималось «созданием сети салонов, очагов, притонов, групп и других организованных формирований педерастов с дальнейшим превращением этих объединений в прямые шпионские ячейки. …Актив педерастов, используя кастовую замкнутость педерастических кругов …политически разлагал разные общественные слои юношества, в частности рабочую молодёжь, а также пытался проникнуть в армию и на флот». На докладной записке Генералиссимус поставил резолюцию: «Надо примерно наказать этих мерзавцев, а в законодательство ввести соответствующее руководящее постановление».


После чего по всей стране развернулись репрессии против сторонников однополой любви — от анальнотворческой интеллигенции до педочиновников высокого ранга. Собственно, борьба против «жопников» и борьба против представителей местечковой троцкистской гвардии часто составляла единое целое: многие из «невинных жертв политических репрессий», объявленные иностранными шпионами или просто врагами народа, удостоились пули в затылок в подвалах Лубянки или путёвки на крайний Север именно/в том числе за приверженность однополым развлечениям.

Всяки-разны яблоки, парнасы
Ночью лицезрели лагеря:
Сёдня для соцгруппы «пидарасы»
Чёрный-чёрный день календаря

Потырено: http://general-ivanoff.livejournal.com/148627.html

 

Метки: , , , , , , ,