RSS

Архив метки: Л. Д. Троцкий

Троцкий в Мексике


Троцкий в Мексике (часть 1)

У. Чейз
К истории его негласных контактов с правительством США (1937-1940)

25 мая 1933 г. Лев Троцкий, живший тогда в изгнании на турецком острове Принкипо, обратился к консулу США в Стамбуле с письменной просьбой о разрешении ему «въехать в Соединенные Штаты и пробыть там в течение трех месяцев», необходимых для работы над книгой по сравнительной истории гражданских войн в Америке и России. Сознавая, что допуск в США профессионального революционера, каковым он является, может встретить возражения, бывший главком Красной Армии заверяет консула, что его «поездка ни в коей мере не связана с какой бы то ни было политической задачей. Я готов принять безоговорочное обязательство не вмешиваться, будь то прямым или косвенным образом, во внутреннюю жизнь Соединенных Штатов …»[1]. Консул направил письмо Троцкого в государственный департамент, а уже 23 июня 1933 г. просьба была отклонена ввиду политических взглядов просителя. Консульство США в Стамбуле получило формальный отказ 10 июля[2]. Учитывая, что в начале июля Троцкому было предоставлено право временного проживания во Франции, несговорчивость американского правительства, вероятно, не слишком огорчила его.

С момента прибытия Троцкого в Мексику в январе 1937 г. и до самой его смерти в августе 1940 г. он не раз пытался добиться разрешения посетить Соединенные Штаты, мотивируя это самыми разными причинами и прибегая к личным связям. В октябре 1939 г., казалось, блеснула надежда в связи с приглашением выступить с показаниями перед Комитетом Дайеса (Комитет по неамериканской деятельности Конгресса США), но в декабре приглашение было аннулировано. Истощив все мыслимые возможности добиться права на въезд в США и резонно опасаясь за свою жизнь после неудавшегося майского покушения, Троцкий решился на крайнюю меру: он и его сотрудники начинают с июня 1940 г. предоставлять американским консульским служащим в Мексике информацию о коммунистах и предполагаемых агентах Коминтерна в США и Мексике. Пошел ли Троцкий на это, чтобы улучшить свои шансы на въезд в США или просто в качестве самозащиты, установить невозможно, поскольку он не оставил никаких письменных свидетельств по этому поводу. Но, как станет ясно из данной статьи, предоставление государственному департаменту сведений о коммунистической и коминтерновской деятельности в США шло в одном ключе как с попытками Троцкого получить американскую визу, так и с его непримиримой борьбой против сталинизма, сталинистов и попутчиков Сталина.

В статье впервые приводятся документы, раскрывающие этот неизвестный аспект политической биографии Троцкого. Автор никоим образом не стремится опорочить Троцкого, как и не ставит своей целью подтвердить справедливость заявлений сталинистов и иных функционеров о том, что объективно Троцкий играл на руку силам реакции. В своих попытках добиться американской визы Троцкий использовал политическую тактику и принимал политические решения. которые часто настраивали против него тех самых людей, в чьей поддержке он нуждался. Тому есть много причин; исследовать их подробно в рамках данной статьи не представляется возможным. Укажем лишь, что Троцкий не сумел понять всю сложность американской политической жизни конца 30-х гг., и в особенности деятельности либералов и радикалов, а также уяснить, каким образом его собственная активность отражалась на этих политических направлениях. Это не должно вызывать особого удивления, поскольку сам он был изгнанником страны и партии, политическая культура которых весьма отличалась от американских политических традиций. К тому же, его американские товарищи, с которыми он поддерживал тесную связь и чьими советами пользовался, сами находились на обочине политической жизни США. Поэтому ошибочная тактика Троцкого вполне понятна. Тем не менее его трехлетняя борьба за получение визы служит интересным материалом для исследования его поведения в изгнании, а также вопроса о сопоставимости различных политических культур.

Троцкий появился во Франции 23 июля 1933 г. и прожил там почти два года, пока французское правительство, руководствуясь своими мотивами, не аннулировало его визу. Тогда Троцкий временно поселятся в Норвегии. После московского августовского процесса 1936 г., на котором предстали Зиновьев, Каменев и 14 других обвиняемых, советское правительство оказало значительный нажим на норвежские власти с целью добиться высылки Троцкого из страны. Вместо этого норвежское правительство посадило гонимого революционера под домашний арест[3]. Это вызвало волну возмущения в Европе и США.

В нескольких европейских странах, в особенности во Франции, Испании и Чехословакии, были созданы комитеты в защиту Льва Троцкого. Организованные сторонниками Троцкого и теми, кто осуждал нарушение Норвегией его политических прав, комитеты стремились предать гласности злоключения Троцкого, обеспечить его надежным убежищем и сформировать комиссии по рассмотрению обвинений, выдвинутых против него в Москве[4].

В октябре 1936 г. шесть видных американских общественных деятелей — Джон Дьюи, Норман Томас, Девер Аллен, Гораций Каллен, Джозеф Вуд Крач и Фрида Кирчвей[5] — объявили о создании Американского комитета по защите Льва Троцкого (АКЗЛТ) с целью «помочь ему [Троцкому] добиться нормальных прав убежища и способствовать образованию международной следственной комиссии, которая бы изучила все доступные свидетельства (относящиеся к сделанным против Троцкого обвинениям на московском августовском процессе 1936 г.) и опубликовала бы свои выводы»[6]. В заявлении об учреждении АКЗЛТ подчеркивалось, что «поддержка данного требования ни в коей мере не указывает на какое бы то ни было сочувствие … взглядам Троцкого в политике»[7].

Члены АКЗЛТ в своих посланиях норвежскому правительству протестовали против помещения Троцкого под домашний арест. Они также обращались к мексиканскому президенту Л.Карденасу с просьбой о предоставлении Троцкому убежища. Утверждения членов АКЗЛТ о том, что роль этой организации в получении Троцким мексиканской визы якобы была решающей[8], по-видимому, не лишены оснований. АКЗЛТ проводил успешную кампанию по расширению своих рядов. Его членами стали некоторые известные американские интеллектуалы, либералы, борцы за гражданские права, бывшие члены или попутчики Коммунистической партии США, разочаровавшиеся в ее идеалах, анархисты, а также члены троцкистской Партии трудящихся Соединенных Штатов, созданной в 1934 г. Самым многочисленным и наиболее активным отделением АКЗЛТ был, безусловно, нью-йоркский его комитет; фактически АКЗЛТ создавался, контролировался и направлялся именно либералами и радикалами из Нью-Йорка. Местные комитеты существовали также в Чикаго, Бостоне, Филадельфии, Миннеаполисе, Сан-Франциско и Кливленде[9].

Лидеры АКЗЛТ стремились представить свой комитет в качестве организации, поднявшейся над узкопартийными политическими пристрастиями, ибо она преследовала цели, с которыми могли согласиться все приверженцы демократии. Хотя политические взгляды Троцкого и ужасали некоторых членов АКЗЛТ, они вступили в комитет, так как верили, что задачей его была защита основных демографических прав. Г.Каллен красноречиво заявлял, что присоединился к АКЗЛТ потому, что демократические свободы «в настоящее время находятся в опасности почти повсеместно в мире… Троцкий являет собой прекрасный символ необходимости полностью гарантировать право убежища и право на равную для всех справедливость… Если их удастся отстоять для ужасного Троцкого, в них едва ли смогут отказать и безымянным, лишенным родины массам, которые спасаются от преследований, жестокости и деморализации, несомых антидемократическими диктатурами по всему миру. Лев Троцкий — символ всех этих масс»[10].

Были у АКЗЛТ и критики. Его создание и решение добиваться учреждения международной следственной комиссии внесло раскол в среду американских либералов и левых. В начале 1937 г. представители «друзей СССР», Компартии США и других организаций выступили с обвинениями в адрес АКЗЛТ, утверждая, что тот находится в «политическом согласии с Троцким … проявляет антисоветизм … [и], будучи пристрастным, претендует на беспристрастность»[11]. Эта «контркампания» увенчалась некоторым успехом: несколько членов комитета объявили о своем выходе из него. Одним из них была Ф.Кирчвей, соучредитель АКЗЛТ и редактор радикального журнала «Нейшн», вышедшая из состава комитета, так как «вся тональность ваших выступлений была за Троцкого и направлена против советского правительства. Ваши пресс-релизы … предполагали его невиновность по всем статьям обвинения … Политические пристрастия тех, кто нападает на советское правительство и Коммунистическую партию, по моему мнению, в унисон создают пропасть, столь глубокую, что подвергается прямой опасности всемирное народное сопротивление фашизму … Я не хочу оставаться в комитете, который, по всей очевидности, вносит свою лепту в углубление этого раскола»[12].

Хотя АКЗЛТ появился на свет благодаря искреннему политически мотивированному негодованию, с которым его создатели относились к бедам Троцкого, сторонникам идеи организации комитета и следственной комиссии пришлось для этого изрядно потрудиться[13]. Возможности, предоставлявшиеся АКЗЛТ, были сразу осознаны в Партии трудящихся США. Эта партия самораспустилась в мае 1936 г., а ее члены вступили в Социалистическую партию Америки с явной целью ослабить последнюю и привлечь ее радикальных членов на сторону Троцкого. В последующие восемнадцать месяцев троцкисты безуспешно пытались выполнить обе эти задачи[14]. Создание АКЗЛТ, а также та роль, которую играла в нем Социалистическая партия Америки, обеспечили троцкистам возможность действовать, и они воспользовались этой возможностью не только во благо Троцкому, но и самим себе. В ноябре 1936 г. троцкистские лидеры выпустили циркуляр для своих формально распущенных, но очень активных местных комитетов. Озаглавленный «Как организовать местный комитет Американского комитета по защите Льва Троцкого», циркуляр заслуживает того, чтобы привести из него длинную цитату:

«1) Группа товарищей и друзей в любом городе должна обратиться в нью-йоркское бюро [АКЗЛТ] … за разрешением учредить местный комитет… Разрешение, разумеется, будет гарантировано

3) Общественно-политическая база комитета — самого широкого типа. Вступать в него могут все «ответственные элементы» …

4) В настоящее время самым важным с прагматической точки зрения вопросом является политические убежище для Троцкого; как только Троцкий поселится в надежном убежище, наша дальнейшая деятельность будет направлена на задачу обеспечения полного и беспристрастного расследования московских процессов; мы планируем создать в Америке или использовать уже созданную к тому времени следственную комиссию, организационно независимую от этого комитета и состоящую из выдающихся юристов; в то же время мы будем работать над созданием международной комиссии, призванной выступить в качестве трибунала, заслушать собственные показания Троцкого и вынести приговор …

5) Отношения данного комитета с Социалистической партией очень хорошие. Национальный исполнительный комитет Социалистической партии в своей резолюции, принятой на последнем его заседании, поддержал комитет. [Норман] Томас и Девер Аллен, делегаты Социалистического Интернационала от Социалистической партии, находились в числе создателей данного комитета.

6) Представители от других организаций трудящихся (ИРМ[15], анархисты и др.) должны быть приглашены к участию в работе местных комитетов; но основное внимание следует уделять работе на местах, побуждая лидеров профсоюзов присоединяться к комитету. Где бы местные либералы и профсоюзные деятели ни проявляли к этому интерес, будучи при этом лицами достаточно влиятельными, пожалуйста, сообщайте об этом в нью-йоркское бюро, чтобы такие лица смогли получить приглашение вступить в общий комитет.

7) Мексиканское правительство не имеет дипломатических отношений с СССР, практически не ведет с ним торговли, а поэтому не может быть объектом того чудовищного давления, которому подверглась Норвегия … Тем не менее очень важно показать президенту Ласаро Карденасу (город Мехико), что на стороне Троцкого в его поиске убежища могут выступить значительные силы. Немедленно требуются телеграммы к Карденасу от профсоюзных деятелей, либералов и т.д. с поздравлениями в адрес Мексики относительно распространения права убежища на Троцкого. Эта задача одна из главных для вас на ближайшие несколько недель

9) Пожалуйста, сохраните в секрете следующие факты: Троцкий весьма удовлетворен условиями, предложенными ему в Мексике, но пока что не собирается обращаться за получением мексиканской визы. Сначала он собирается выяснить все с норвежским правительством по вопросам материалов, которые оно конфисковало, гарантий безопасности во время переезда и т.д. Что же касается общественности, все, что мы можем ей сообщить, это то, что Троцкий выясняет у мексиканских властей условия своего пребывания и т.д.

12) Где только это возможно, следует собирать митинги по данному вопросу. Один из ораторов (как это уже делает на наших нью-йоркских митингах [Макс] Шахтман) может выступить с чисто троцкистской речью… такой оратор может вполне быть главным докладчиком. Дополнительно, однако, должны будут выступить два или три оратора не троцкиста. Туда, где соберется достаточно большой митинг, бюро национального комитета может прислать оратора… Это самое большое дело, за которое мы когда-либо брались; быстрота и смелость принесут нам успех!»[16].

Как становится ясным из циркуляра, троцкисты собирались использовать АКЗЛТ в своих целях. Они разделяли его призывы обеспечить предоставление убежища Троцкому и создать международную следственную комиссию, но они также намеревались использовать АКЗЛТ для ознакомления сложившейся в нем коалиции рабочих, социалистических и либеральных лидеров в надежде пополнить членство в своей партии и расширить ее влияние. Это были те же самые цели, которых они надеялись достичь, когда Партия трудящихся США самораспустилась и вошла в Социалистическую партию[17]. Фактически инфильтрация СП троцкистами и их работа в АКЗЛТ были частями единой стратегии, направленной на усиление их влияния в американской политической жизни.

Троцкий придавал большое значение деятельности АКЗЛТ и созданию международной следственной комиссии, которая, как он полагал, очистит его имя от обвинений, предъявленных ему в Москве, и увеличит его влияние среди левых и рабочих, разочаровавшихся в СССР и Компартии, Когда поведение его товарищей внутри Социалистической партии Америки угрожало достижению этой цели, Троцкий незамедлительно указывал им на это, как, например, в марте 1937 г., когда возросла вероятность исключения троцкистов из Социалистической партии. «Разрыв с Норманом Томасом был бы в данной ситуации нежелательным и пагубным с точки зрения проведения расследования»[18].

На деле и Социалистическая партия, и троцкисты стремились использовать АКЗЛТ для усиления лишь своего политического влияния. В отчете Национальному комитету Социалистической партии Джордж Новак, секретарь АКЗЛТ, и Феликс Морроу, помощник секретаря, сообщили, что массовые митинги, организованные АКЗЛТ, сделали возможным для партии «поведать огромным массам рабочих о прогрессивной политике партии… Социалистическая партия значительно увеличила свой престиж и число приверженцев благодаря помощи, оказанной ею кампании по предоставлению убежища Льву Троцкому»[19]. Новак и Морроу были троцкистами, вступившими в Социалистическую партию. В качестве таковых они верили, что их дело также оказалось в «большом выигрыше». Хотя троцкисты и члены этой партии составляли в АКЗЛТ меньшинство, они занимали ключевые посты и ощущали себя «становым хребтом американского комитета»[20].

Первая цель — убежище для Троцкого — была достигнута АКЗЛТ 9 января 1937 г., когда тот появился в Мексике. Прежде чем сойти на берег Троцкий подписал заверенное нотариусом заявление, в котором обязывался «сохранять уважение к нашим [мексиканским] законам и воздерживаться от ведения пропаганды Ваших [Троцкого] политико-социальных убеждений [будучи на мексиканской] национальной территории»[21]. Двумя днями позднее Троцкий посылает в АКЗЛТ телеграмму, где предлагает свое полное сотрудничество в деле беспристрастного расследования обвинений, выдвинутых против него в Москве[22]. В течение первой недели своего пребывания в Мексике Троцкий встретился с несколькими ведущими американскими троцкистами, чтобы обсудить с ними планы воздействия на «деятельность комитета» и руководства им[23]. Троцкисты, бывшие в составе комитета, прилагали немало усилий для того, чтобы акции АКЗЛТ служили интересам их лидера. Они подробно информировали Троцкого обо всех митингах комитета, о его деятельности. Это позволяло Троцкому своевременно реагировать на те или иные шаги комитета и давать соответствующие рекомендации[24].

Начиная с момента своего создания в 1936 г. и по март 1937 г. АКЗЛТ значительно расширил свои ряды и сумел добиться общественной поддержки. Комитет выпускал «Бюллетень новостей», где публиковались отчеты о его работе, сообщалось о росте репрессий в СССР. Кроме того, было организовано несколько массовых митингов, крупнейший из которых состоялся на нью-йоркском городском ипподроме 9 февраля 1937 г. Пятитысячная толпа собралась там, чтобы послушать речи руководителей АКЗЛТ, осуждавших московские процессы и Сталина и призывавших к проведению беспристрастного расследования так называемых преступлений Троцкого. Несмотря на успехи, достигнутые АКЗЛТ, фактом остается то, что его сторонники были в основном нью-йоркские либералы, радикалы, социалисты и интеллектуалы; они не могли составить костяк массового движения и представлять основное течение американского общественного мнения[25].

Хотя АКЗЛТ и удалось организовать некоторую общественную поддержку идее созыва международной следственной комиссии, Троцкий остался недоволен достигнутыми результатами. В начале марта в письме своим сторонникам он упрекает их в политической подчиненности либералам из состава АКЗЛТ и предупреждает, что влияние либералов «приведет к полной катастрофе»[26]. В марте 1937 г. Троцкий составляет конфиденциальное обращение «Ко всем товарищам в комитете», «которое появилось в результате длительной беседы с товарищем [Гербертом] Солоу»[27], где он обрушивается на «слабость политики наших товарищей [в комитете], или, лучше сказать, полное отсутствие какой бы то ни было политики, [что] парализует деятельность комитета и грозит завести его в тупик». Наибольшую критику Троцкого вызывала неспособность комитета форсировать создание международной комиссии. «У нас состоялись три или четыре дискуссии с Шахтманом, Новаком (секретарем АКЗЛТ. — У.Ч.) и другими товарищами, связанные с деятельностью комитета… [и] необходимостью незамедлительного создания следственной комиссии. Американские товарищи внесли ряд конкретных персональных предложений о составе комитета. Такова была цель, реальная цель, общая цель всей дальнейшей работы». Но к ярости Троцкого проблемы внутри комитета и его «определенный дилетантизм вкупе с политической растерянностью» спутали эти планы. После митинга на ипподроме, который «продемонстрировал стремление рабочих помочь комитету», Троцкий требует «немедленного создания следственной комиссии путем оглашения на митинге списка первых членов комиссии и использования митинга для стимулирования и ободрения либералов в этом решающем вопросе».

Практически все члены АКЗЛТ надеялись привлечь в комиссию выдающихся деятелей, которые были бы известны своим политическим нейтралитетом и объективностью взглядов, с тем чтобы придать комиссии видимость беспристрастности и, таким образом, гарантировать ей широкую поддержку. Троцкий был убежден, что все это представляло собой «чисто формалистичную, чисто рассудочную, неполитическую и немарксистскую идею». Он был настолько убежден в том, что имевшиеся у него доказательства смогут разрушить клеветнические обвинения по его адресу, выдвинутые в Москве, что считал состав комиссии делом второстепенным. «Небольшая следственная комиссия, пусть и состоящая из людей скромных и заурядных (если авторитеты станут колебаться), уже сможет в чем-то хорошо поработать. Когда она опубликует первый сборник показаний, документов и т.д., касающихся, скажем, копенгагенского периода, то приобретет авторитет, увенчает себя «знатностью» и откроет [для нас] новые возможности».

Троцкий затем преподает своим последователям суровый урок относительно различий между либералами и троцкистами и того, как последние должны вести себя с первыми: «Я высоко ценю участие г-на Дьюи в работе комитета. Я понимаю, что он не может действовать иначе, чем сейчас. Он не за Сталина и не за Троцкого. Он хочет установить правду. Но ваше положение иное. Вы знаете правду. Вправе ли вы скрывать ее? Вы так же, как и либералы, обязаны сохранять свое политическое лицо в рамках комитета. Декларация принципов или задач должна отражать наличие в комитете обеих партий … Но вы входите в союз с честными либералами на их платформе для того, чтобы убедить общественное мнение в справедливости вашего дела. Вы приглашаете сталинистов сделать то же самое на общей платформе.

Каждое политическое действие, в особенности когда оно опирается на блок, начинается с размежевания с открытыми и опасными противниками. Только когда арена демаркирована, мы можем позволить себе маневрировать, заключать союзы и идти на уступки. В противном случае мы предаем и себя, и наших подлинных друзей. В политике нет ничего более опасного, чем помогать врагу сохранить личину друга до наступления решительного момента …

Нами написано многое о марксистских правилах коалиции: а) не терять лицо, б) видеть в союзнике возможного противника, в) сохранять за собой полное право на критику, г) дополнять действия в блоке самостоятельными действиями, д) быть готовым в благоприятных условиях ( митинг на ипподроме) взять на себя полную инициативу действовать, когда союзники проявляют колебания и т.д. и т.п. (…) Неудача наших товарищей [в комитете] в принципе относится к той же категории, что и неудача китайских коммунистов после их вхождения в Гоминдан».

Троцкий завершает свою жгучую критику инструкцией «товарищам в комитете» относительно того, что следует предпринять немедленно: «В течение двух или трех дней необходимо принять решение по делегации от подкомиссии и отправке ее в Мексику … следует составить список лиц, которые войдут в саму комиссию … начать работу немедленно по возвращении, после того как делегация отчитается. Одновременно с этим мы должны обратиться ко всем комитетам по всему земному шару с просьбой вручить вам мандаты на открытие расследования»[28].

Важность, которую Троцкий придавал созданию следственной комиссии, становится ясной из описания того, какие выводы она должна сделать: «следственной комиссией будет написана величайшая историческая, философская и психологическая книга нашего времени»[29].

Взгляды Троцкого на состав следственной комиссии и его лекция о «марксистских правилах коалиции», может быть, и были хороши для внутреннего пользования в марксистской партии, но не годились — и, более того, были потенциально разрушительны — для любой американской политической коалиции, стремившейся защитить права международного революционера. Критика Троцким как АКЗЛТ, так и своих товарищей иллюстрирует трудность, с которой он понимал перипетии политики американских либералов и радикалов в 30-е гг. Большинство членов АКЗЛТ имело мало общего с Троцким в том, что касалось его политических взглядов; он и его случай рассматривались ими, скорее, как символ. Своими первыми успехами АКЗЛТ был обязан именно тому факту, что он представлял собой коалицию различных политических сил, каждая из которых разделяла глубокое убеждение в том, что как частное лицо Троцкий заслуживал беспристрастного расследования. Не будь этой очевидной неангажированности, АКЗЛТ не мог бы заручиться общественной поддержкой. Троцкий просто не смог понять, что вопрос о беспристрастности был наиважнейшим как для организаторов следственной комиссии, так и в том, что касалось доверия к ней. Его товарищи, может быть, и разделяли с Троцким его взгляды, но и им приходилось действовать в рамках американской политической культуры.

Вскоре вслед за вмешательством Троцкого и, по-видимому, независимо от него американский, английский, французский и чехословацкий комитеты сформировали следственную комиссию по изучению московских процессов[30]. К концу марта были избраны члены подкомиссии, которая должна была отправиться в Мексику, чтобы допросить Троцкого и дать ему возможность представить доказательства, которые бы могли поставить под сомнение обвинения, выдвинутые против него в Москве. 10 апреля 1937 г. Комиссия Дьюи, как ее стали называть, начала свои слушания в Мексике, продлившиеся неделю.

Была ли комиссия беспристрастна, остается под вопросом, но мы не будем на этом останавливаться[31]. Не столь важны для нас и детали слушаний, и составление окончательного отчета. На основании слушаний и документов, представленных Троцким, подкомиссия признала его невиновным в совершении преступлений, приписывавшихся ему на первых двух московских процессах[32]. Более существенным для исследования, проводимого в рамках данной статьи, является то, что доверие, проявленное Троцким как по отношению к комиссии, так и к членам АКЗЛТ, а также его выступления на слушаниях вызвали к нему большие личные симпатии и уважение.

Вынесенное комиссией заключение открывало перед Троцким возможность многочисленных личных контактов с группой активных, влиятельных, а иногда и богатых американцев, контактов, которые Троцкий и его американские товарищи постарались использовать для получения визы на въезд в Соединенные Штаты[33].

Почему же Троцкий стремился в США? На то было несколько причин. Он, разумеется, ценил убежище, предоставленное ему Мексикой, но, учитывая данное им обязательство не вмешиваться в мексиканские дела и оторванность Мексики от Европы, жизнь в этой стране, вероятно, не казалась ему блестящей перспективой. Кроме того, политические круги в Мексике были настроены по отношению к нему совсем не дружественно. Мексиканская коммунистическая партия, чьи сила и влияние были на взлете в годы президентства Карденаса[34], а также Мексиканская конфедерация трудящихся — крупнейшая и самая сильная профсоюзная организация в стране, возглавлявшаяся Ломбарде Толедано, возражали против предоставления убежища Троцкому[35]. Партия мексиканских троцкистов насчитывала лишь около 30 членов и в политическом плане не представляла собой никакой силы. Более того, Мексика и СССР были единственными странами, оказывавшими материально-техническую помощь правительству Народного фронта в годы Гражданской войны в Испании. Помощь, предоставлявшаяся Мексикой Народному фронту, была весьма существенной, как и симпатии к СССР, разделявшиеся в некоторых политических кругах страны. Постоянная критика Троцким как Народного фронта, так и СССР, серьезно сказалась на его авторитете в Мексике.

С другой стороны, политические перспективы для Троцкого и его движения в США, казалось, улучшаются. Американская троцкистская партия была самой большой в мире, и ее влияние, по-видимому, росло[36]. Стратегия Троцкого, направленная на роспуск этой партии и инфильтрацию Социалистической партии Америки с явной целью либо установить над ней контроль, либо привлечь на свою сторону ее радикальное крыло увенчалась лишь относительным успехом. Кроме всего прочего, Троцкий всецело зависел от троцкистского движения в Америке в том, что касалось людей и фондов. Практически все его личные секретари и телохранители в Мексике были американцами. Троцкий также время от времени получал финансовую помощь от симпатизировавших ему граждан США[37]. Учитывая все это, Троцкий, несомненно, пришел к выводу, что убежище в Соединенных Штатах весьма и весьма для него желательно.

В течение первой половины 1937 г. Троцкий старался поднять свой политический и личный авторитет среди членов АКЗЛТ и Комиссии Дьюи. Его письма и отношение к ним благожелательны, учтивы и порой даже льстивы, что возымело желаемый результат. Первая документированная попытка добиться разрешения на въезд Троцкого в США датируется февралем 1937 г.[38] Роль Троцкого в этой ситуации остается невыясненной. В это время среди членов АКЗЛТ идет дискуссия относительно возможного проведения слушаний Комиссии Дьюи в США и приглашения на них Троцкого для дачи показаний. Насколько серьезно члены комитета стремились претворить в жизнь эту возможность, тоже не ясно. Но 11 февраля 1937 г. Троцкий получил от Уолтера Кейси телеграмму следующего содержания: «Прекратите все дела. От INS[39] идет помощь». В 1935 г. Рузвельт назначил Кейси на должность в муниципальном суде федерального округа Колумбия. Но попытка Кейси использовать личные связи для получения разрешения на въезд для Троцкого не удалась[40].

После отъезда Комиссии Дьюи из Мексики Троцкий предпринимает ряд самостоятельных серьезных попыток добиться права на въезд в США. В июле 1937 г. Бенджамин Столберг, левый журналист, сопровождавший Комиссию Дьюи в Мексику, посещает Френсис Перкинс — министра труда в правительстве США и просит ее разрешить Троцкому приехать в Соединенные Штаты, чтобы пройти там квалифицированное медицинское обследование. Столберг сообщил Перкинс, что последние несколько лет Троцкий страдал загадочным заболеванием, которое охарактеризовал как «необъяснимые приступы лихорадки». В действительности подлинные мотивы были политические — сделать возможным появление Троцкого перед следственной комиссией, заседание которой планировалось провести в сентябре в США. К большому удивлению Столберга, Перкинс согласилась удовлетворить его просьбу, оговорив два условия: чтобы Троцкий обязался не предавать огласке свой визит и воздержался от участия в политической деятельности, а также чтобы государственный секретарь Корделл Халл дал свое согласие на приезд Троцкого. Если Троцкий нарушит эти условия, он, «может быть, никогда уже не сможет приехать сюда снова». Троцкий с готовностью принял предложенные ему условия: «Я буду с полной лояльностью соблюдать все условия»[41]. В свою очередь, Столберг постарался убедить Дьюи самому обратиться к Халлу[42].

Сторонники Троцкого использовали это время для усиления аргументации в пользу его визита: по их инициативе доктор Хэрри Фишлер, троцкист из Лос-Анджелеса, обследовал Троцкого и его жену, Наталью Седову. Несмотря на свои политические симпатии к Троцкому, Фишлер не обнаружил «каких бы то ни было причин для беспокойства» относительно физического состояния обоих супругов[43].

Тем же летом Троцкий также получает приглашение от Александра Херда из Политического союза Северной Каролины выступить с лекциями в Университете штата Северная Каролина. Приглашение Троцкий принял «в принципе», поскольку в это время делались попытки выхлопотать визу «по состоянию здоровья», и такое предложение было чревато и осложнениями, и новыми возможностями. Один из секретарей Троцкого в Мексике написал своему товарищу, Джозефу Хансену, в Нью-Йорк: «Мы пишем Вам, чтобы узнать, не окажется ли это принятие [приглашения] затруднением в том, что касается возможностей рано или поздно получить визу на приезд в Штаты в связи с расследованием. Если ПК (Политический комитет. — У.Ч.) считает желательным продолжение переговоров с этой группой, мы были бы рады, если бы Вы вступили в прямой контакт с Хердом и его организацией. Естественно, Вы не вступите с ним в дискуссию в качестве Политического комитета, а лишь как личные друзья Троцкого, действующие как его представители в данном деле»[44].

Американские товарищи Троцкого установили связь со Столбергом и Сузаной Лафоллет — казначеем АКЗЛТ и обсудили с ними стратегию дальнейших действий. В начале августа Лафоллет сообщает Троцкому об их планах; «Если университет [штата Северная Каролина] обратится в департамент с просьбой разрешить Вам приезд для выступления с лекцией, это даст Вам возможность выяснить позицию государственного департамента, не подвергаясь опасности получить прямой отказ, что создало бы крайне неблагоприятный прецедент … в случае, если государственный департамент откажет университету в его просьбе, у нас останется возможность попытаться обеспечить Ваш приезд по медицинским мотивам … Мы также настоятельно не рекомендуем Вам предпринимать какие-либо попытки совместить Ваш визит в Чейпел Хилл с появлением перед комиссией или же с разрешением на въезд по состоянию здоровья. Если эти мотивировки окажутся увязанными с приездом для чтения лекции, тогда возможный отказ со стороны государственного департамента будет означать отказ по всем пунктам одновременно.

Если университету удастся добиться для Вас разрешения на въезд, то этот визит составит прекрасный прецедент, могущий быть использованным для следующей поездки на иных основаниях.

Я надеюсь, что Ваши сторонники поймут все это. Я опасаюсь — может быть, необоснованно, — что их пыл может повлиять на трезвость их суждений в данном вопросе»[45].

Позднее в том же месяце госдепартамент отказал университету в его просьбе выдать Троцкому визу, мотивировав свое решение тем, что политические взгляды последнего не изменились с тех пор, как ему было отказано во въезде в страну в 1933 г.[46] Когда Дьюи, наконец, встретятся с Халлом в конце октября 1937 г., ответ последнего едва ли был неожиданным. Халл, вероятно, объяснил, что был вынужден сказать «нет» из-за того, что в свете усиливавшейся агрессии Японии на Дальнем Востоке правительство США решительно не желало раздражать Сталина[47].

К концу 1937 г. шансы Троцкого получить разрешение на приезд в США серьезно пошатнулись. По меньшей мере дважды за этот год госдепартамент отвечал ему отказом, несмотря на все усилия людей, имевших связи в администрации Рузвельта. К этому времени престиж Троцкого в США несколько упал по разным причинам. Комиссия Дьюи и Международная следственная комиссия доказали невиновность Троцкого, но, по иронии судьбы, их выводы не сделали его популярнее, так как внимание общественности в это время было приковано к другим, более важным событиям в Европе. Выполнив свою роль, АКЗЛТ в феврале 1938 г. официально объявил о своем самороспуске. Троцкий выразил свое негодование по этому поводу в письме к Г.Солоу: «Необходимость распустить комитет после года работы представляет собой тем не менее серьезное поражение и чудовищную непродуктивную трату сил. Теперь вам предстоит все начинать сначала. Такова судьба любого политического целибата! В любом случае, создание всеобщего комитета защиты от сталинского гангстеризма является сейчас одной из самых насущных задач. Происходящее в Испании это только начало. Необходимо своевременно создать кадры политических «милиций» для защиты от убийц»[48].

Позиция Троцкого в вопросе о событиях в Испании также способствовала падению его популярности. Известие о начале Гражданской войны в Испании летом 1936 г. эхом прокатилось по Европе и Американскому континенту. Поддержанный Португалией и фашистскими правительствами Германии и Италии, Франко и его союзники стремились сокрушить правительство Народного фронта, которое получало активную поддержку со стороны Мексики, СССР, Коминтерна и тысяч добровольцев-интернационалистов. В США антифашистская борьба, ведшаяся правительством, вызывала широкие симпатии, особенно среди либералов и радикалов. Кампания нападок против Народного фронта, развязанная Троцким и его последователями, приводила в недоумение многих его американских сторонников, которые ставили под сомнение мудрость раскола антифранкистской и антифашистской коалиции в то время, когда фашистская опасность в Европе угрожала миру во всем мире[49].

И еще один фактор способствовал подрыву потенциальной базы общественной поддержки Троцкому. В июне 1937 г. Троцкий порекомендовал своим американским товарищам порвать с Социалистической партией и возродить самостоятельную троцкистскую организацию, которая «должна вновь появиться на сцене в качестве независимой партии… не позднее 7-го ноября», т.е. двадцатой годовщины большевистской революции. Но, поскольку целью присоединения к Социалистической партии было установление контроля над ее радикальным крылом, Троцкий призвал своих товарищей развернуть беспощадную кампанию против умеренных в этой партии: «Нам следует осудить их как предателей и негодяев»[50]. Политическое наступление троцкистов было столь яростным, что они были исключены из партии в октябре 1937 г. Подобная сектантская тактика возмутила членов Социалистической партии и ее сторонников, активно поддерживавших АКЗЛТ, и способствовала падению престижа Троцкого среди тех самых людей, которые совсем недавно боролись за его права[51].

Популярность Троцкого в США еще больше пострадала из-за его выпадов по адресу влиятельных либералов и радикалов, не разделявших его взгляды по отдельным вопросам. Троцкий называл их сталинистами, агентами ГПУ. Среди тех, кого он подверг беспощадной критике, была и Фрида Кирчвей, редактор журнала «Нейшн», которая помогала в создании АКЗЛТ и вышла из него в начале 1937 г. «Нейшн» активно поддерживал испанское республиканское правительство и Народный фронт, противником которого был Троцкий. В опубликованных в журнале статьях о первых двух московских процессах говорилось, что признания подсудимых делались ими. по-видимому, добровольно, и, следовательно, невероятные обвинения, возможно, имели какое-то основание. И, хотя можно понять негодование Троцкого, грубый тон его писем и комментариев, касавшихся влиятельной Кирчвей и других, значительно поубавил число лиц, симпатизирующих ему[52].

Троцкий и его сторонники всячески стремились вывести Карлтона Билза, вышедшего из Комиссии Дьюи в знак протеста, из редколлегии журнала «Модерн Мансли»[53]. В письме В.Ф.Калвертону, редактору журнала и члену АКЗЛТ Троцкий пригрозил, что этот печатный орган не получит от него ни одной статьи, пока имя г-на Билза остается в списках его редколлегии. Троцкий назвал Билза агентом сталинизма — «сифилиса» рабочего движения. Всякий, кому доведется стать прямым или косвенным переносчиком такой заразы, должен подвергнуться безжалостному поруганию[54]. Но, как отметили двое сторонников Троцкого, «истинное значение обвинения по адресу Билза (на слушаниях в Комиссии Дьюи) состоит в том, что оно может иметь только одно последствие: поставит под вопрос убежище Троцкого в Мексике … [ и] любую возможность для Троцкого когда бы то ни было получить убежище в этой стране»[55].

[1] National Archives, Record Group 59 (Records of U.S. State Department; далее — RG 59). Trotsky to the General Consulate of the United States of America, Istanbul, May 25, 1933.

[2] Троцкий считался лицом, которое, согласно законам США (закон от 5 февраля 1917 г. и закон от 16 октября 1918 г., дополненный соответственными положениями закона от 5 июня 1920 г.), не могло получить разрешения на въезд в страну. Решение о недопущении Троцкого датируется 23 июня 1933 г. Телеграмма Управления по вопросам иммиграции и натурализации, сообщающая об этом решении, датирована 10 июля 1933 г. National Archives, RG 59.

[3] Троцкий неоднократно упоминал, что советское правительство никогда не заявляло о его высылке или депортации, что в любом случае потребовало бы официальных слушаний, на которых обвинения против Троцкого, выдвинутые на августовском Московском процессе 1938 г., должны были бы быть подкреплены фактами. Но в 1940 г. Троцкий пишет, что «московские процессы 1936-37 гг. (так в тексте. — У.Ч.) были затеяны для того, чтобы добиться моей депортации из Норвегии, т.е., в действительности, выдать меня в руки ГПУ». Writings of Leon Trotsky 1939-40. N.Y., 1977. P.352.

[4] Самая подробная сводка деятельности АКЗЛТ и зарубежных комитетов приводится в заключительном отчете АКЗЛТ ( «Report to the Members on the Work of the American Committee for the Defense of Leon Trotsky») от 21 марта 1938 г. Полную подборку документов, относящихся к деятельности АКЗЛТ и Комиссии Дьюи, можно найти в фонде «The American Committee for the Defense of Leon Trotsky and Commission of Inquiry into the Charges Made against Leon Trotsky in the Moscow Trials ( «Dewey Commission») Библиотеки им. Тамимента Университета штата Нью-Йорк (далее — ACDLT Collection).

[5] Д.Дьюи — всемирно известный философ, специалист в области народного образования, в 1937 г. возглавил следственную подкомиссию, которая заслушала в Мексике показания Троцкого относительно достоверности обвинений, выдвинутых против него на московских процессах. Н.Томас руководил Социалистической партией США с 1928 г. до своей кончины в 1968 г. Д.Аллен — ведущий деятель Социалистической партии, журналист, автор многочисленных работ по пацифизму. Г.Каллен — философ, просветитель, автор множества трудов по национализму. Дж.В.Крач — театральный критик и эссеист, в 30-е гг. — член редколлегии журнала «Нейшн». Ф.Кирчвей сотрудничала в этом журнале с 1919 г., в 1937-1955 гг. — редактор и издатель этого органа.

[6] В письме этих шестерых от 22 октября 1936 г. объявляется о создании АКЗЛТ; авторы называют его Временным американским комитетом по защите Льва Троцкого. — ACDLT Collection.

[7] ACDLT Collection.

[8] Там же. Report …, 21 марта 1938 г. Члены АКЗЛТ, по всей видимости, самым решительным образом повлияли на решение Карденаса предоставить убежище Троцкому. Анита Бреннер, активистка АКЗЛТ, очевидно, уговорила свою сестру Лию, личного секретаря Д.Риверы и хорошую знакомую многих видных троцкистов, попросить художника переговорить с Карденасом и его советником генералом Мухика о Троцком.

[9] Комитеты по защите Троцкого существовали также в Канаде, Мексике, Англии, Франции, Чехословакии, Швейцарии и Голландии. Они пользовались поддержкой Рабочего и Второго Интернационалов, а также таких политических партий и opгaнизaций, как ПОУМ, Национальная конфедерация труда и т.д.

[10] ACDLT Collection. Horace Kallen to the Secretary of the American Committee for the Defense of Leon Trotsky. March 19, 1937.

[11] Там же. George Novack to the American Committee for the Defense of Leon Trotsky members. February 4, 1937. См. также: письмо Меира Шапиро от 8 февраля 1937 г. членам АКЗЛТ (выпуск News Bulletin АКЗЛТ от 19 февраля 1937 г.), а также Report to the Members. О глубоких разногласиях, вызванных созданием АКЗЛТ и Комиссии Дьюи, подкомиссии Международной следственной комиссии, см.: Hook S. Memories of the Moscow Trials // Commentary. 1984. Vol. 77. ¹3. P.57-63; Idem. Out of Step. An Unquiet Life in the Twentieth Century. N.Y., 1967. P.218-247.

[12] Trotsky Archives. The Exile Period. Houghton Library. Harvard University (далее — Trotsky Archive). Freda Kirchwey to George Novack, February 9, 1937.

[13] Троцкий, по-видимому, впервые пришел к мысли о создании международной следственной комиссии в 1935 г. в связи с арестом его сына Сергея, последовавшим за убийством Кирова, и утверждениями, что вымышленный «Ленинградский центр» пытался отправить письмо Троцкому. См.: Trotsky’s Diary in Exile, 1935 / Transl. by Е.Zarudnaya. Cambridge, MA, 1958. P.129-133. Роль сторонников Троцкого из Социалистической партии в привлечении Томаса и Аллена к организации комитета остается невыясненной.

[14] О присоединении американских троцкистов к Социалистической партии и роли Троцкого в этом вопросе см.: Мyers С.S. The Prophet’s Army. Trotskyists in America, 1928-1931. Westport, CT, 1977. P.123-142; Сannon J.P. The History of American Trotskyism. N.Y., 1972. P.216-256; Vеnkataramani М.S. Leon Trotsky’s Adventure in American Radical Politics, 1935-7 // International Relations of Social History. 1964. Vol.9. №1. P.1-46.

[15] Рабочие-интернационалисты мира.

[16] Trotsky Archive. Документ без названия — T5282. Копия этого документа в Архиве Троцкого не датирована и не имеет подписи. Можно предположить, что он был написан в ноябре 1936 г., но точно дата неустановима. Хотя к этому времени Партия трудящихся США уже слилась с Социалистической, по рзду признаков ясно, что этот циркуляр составлен лидерами первой партии.

[17] Vеnkataramani М.S. Ор. cit. P.6-14.

[18] См. письмо Троцкого Джеймсу Кеннону от 9 марта 1937 г.: Writings of Leon Trotsky (1936-37). N.Y., 1978. P.226.

[19] Trotsky Archive. Report to the National Committee of the Socialist Party USA. May 8, 1937.

[20] «Основная часть деятельности комитета осуществляется через [Социалистическую] партию… На членах партии держится работа бюро, они читают большую часть лекций, составляют большинство документов, организуют массовые митинги и т.д.» (Trotsky Archive). Из 136 членов нью-йоркского и чикагского комитетов 14 были троцкистами и 14 — социалистами. Троцкисты занимали два ключевых поста: Дж.Новак был секретарем, а Ф.Морроу — его помощником. Многие другие члены АКЗЛТ были знакомыми Троцкого (например, В.Ф.Калвертон, С.Лафоллет, Б.Столберг и др.). Троцкисты столь искусно направляли деятельность АКЗЛТ в свою пользу, что многие его члены пребывали в полном неведении относительно их тайных целей. П.Бриссенден, член АКЗЛТ, писал редактору журнала «Нью мэссиз»: «Я не троцкист. В комитете есть люди, которые, как мне кажется, подпадают под эту категорию. Я не видел подтверждений того, что комитет руководится троцкистами или кем бы то ни было еще …». February 7, 1937 (ACDLT Collection. Brissenden to Taylor).

[21] Trotsky Archive. Notarized Agreement. January 9, 1937.

[22] ACLDT Collection. L.Trotsky. Telegram to ACLDT. January 11, 1937.

[23] Trotsky Archive. L.Trotsky to All the Comrades in the Committee. March 17, 1937.

[24] См., напр., письмо Г.Солоу Троцкому: «Я подписываюсь под документом … в высшей степени конфиденциальным. Я написал его первый вариант, и на его основе станет действовать особый подкомитет, Я покажу его Шахтману. Кроме него никто в комитете не увидит его. После того, как мы внесем свои коррективы и Шахтмана, и после того, как подкомитет одобрит его, мы … его отошлем … если вам он по какой-то особой причине не нужен, пожалуйста, уничтожьте его». Очевидно, Троцкий уничтожил документ, поскольку я не смог обнаружить его в архиве. Письмо не имеет даты, но из контекста видно, что оно было написано в январе 1937 г. (Trotsky Archive. Solow to Trotsky. Nd.), Товарищи Троцкого из АКЗЛТ отсылали ему корреспонденцию, относящуюся к деятельности комитета. См., напр., письмо Ф.Морроу к Ф.Трагеру (члену Социалистической партии) относительно важности иметь члена Социалистической партии в делегации подкомитета, отправлявшейся в Мексику, от 9 апреля 1937 г. Троцкий также получал частную корреспонденцию членов комитета, которые не были «товарищами по партии». См., напр.: Trotsky Archive. С.Beard to J.Dewey. May 22, 1937.

[25] С декабря 1936 г. по март 1938 г. АКЗЛТ было организовано пять массовых митингов в Нью-Йорке. Было также опубликовано 6 выпусков «News Bulletin» (тираж 5-10 тыс. экз.) и несколько других изданий (см.: ACDLT Collection. Final Report on the Work …) О значении, которое Троцкий придавал деятельности АКЗЛТ и особенно его работе с массами, см.: Ruhle-Gerstel A. No Verses for Trotskv. A.Diary in Mexico (1937) // Encounter. 1982. Vol.58. ¹4. P.26-41.

[26] См.: L.Trotsky to O.Novack. March 9, 1937 // Writings of Leon Trotsky (1936-37). N.Y., 1978. P.228-229.

[27] Хотя Троцкий говорил о Г.Солоу как о «товарище», тот не был членом Партии трудящихся США, а, скорее, сочувствующим, который порвал формальные связи с троцкизмом еще до создания АКЗЛТ.

[28] Trotsky Archive. L.Trotsky to All Comrades in the Committee, March 17, 1937. О необходимости срочно организовать следственную комиссию см. также: Wolf to Н.Issaks. March 17, 1937. Солоу было поручено составить Примерный устав следственной комиссии. Протокол этого заседания прилагается к письму Новака от 10 марта 1937 г.

[29] L.Trotsky to S.Lafollette. March 15, 1937 // Wrilings of Leon Trotsky (1936-37). P.237-238. В своем письме Лафоллет, казначею АКЗЛТ, он пишет о «необходимости немедленного создания следственной комиссии» и заканчивает его словами: «Я не могу и не хочу официально писать в комитет по этому делу … Пожалуйста, используйте это письмо, как сочтете необходимым».

[30] Об отношениях между АКЗЛТ, Комиссией Дьюи и Международной следственной комиссией см.: ACDLT Collection. Final Report on the Work …

[31] В составе подкомиссии были: Д.Дьюи (председатель), К.Била, О.Руле, Б.Столберг и С.Лафоллет (секретарь). Руле был другом Троцкого и плохо владел английским языком, на котором проводилось расследование (Ruhle-Gerstel А. Op. cit.). Дьюи, Руле, Столберг и Лафоллет публично осудили московские процессы как пародию на правосудие. Билз, известный специалист по проблемам Латинской Америки, не захотел действовать в пользу Троцкого и вышел из комиссии в знак протеста, как он выразился, против пристрастности членов подкомиссии, во всем поддерживавших Троцкого, Реплика А.Голдмана, адвоката Троцкого, заявившего Ф.Клакхону, репортеру «Нью-Йорк таймс», что «все эти люди приехали, будучи убеждены в невиновности Троцкого», также не способствовала исчезновению сомнений Билза и других скептиков в беспристрастности Комиссии Дьюи. (Trotsky Archive. Hansen memo of March 17, 1938).

[32] Стенографический отчет слушаний см.: The Case of Leon Trotsky. Report of Hearings on the Charges Made against Him in the Moscow Trials. N.Y., 1937. Выводы комиссии приводятся в Not Guilty. N.Y., 1937.

[33] Вскоре после вынесения вердикта Троцкий призвал своих сторонников «создать вокруг комитета сеть доброжелательно настроенных рабочих организаций … Таким образом, вы воспитаете рабочих лидеров и создадите очень важные каналы для распространения своего политического влияния». Ничего этого сделано не было. (Writings of Leon Trotsky 1936-37. P.274-275).

[34] Об успехах АКЗЛТ в годы президентства Карденаса см.: Carr В. Crisis in Mexican Communism: The Extraordinary Congress of the Mexican Communist Party // Science and Society. Winter 1986-1987. Vol.50. ¹4. P.391-414; Spring 1987. Vol.51. ¹1. P.43-67; Herman D. The Comintern in Mexico. Washington, 1974. P.103-146.

[35] В начале 1937 г. КМТ предпочитала не настаивать на депортации Троцкого. Как сообщалось в отчете Национального комитета КМТ о линии поведения конфедерации в отношении Троцкого, КМТ советовала «во-первых, пролетариату не придавать никакого значения присутствию Троцкого в Мексике, чтобы его пребывание среди нас не было использовано для раскола рабочего движения. Во-вторых, организации, ассоциирующиеся с КМТ, не должны проводить каких-либо публичных акций с целью прокомментировать пребывание Троцкого в Мексике, В-третьих, ни в коем случае не следует требовать высылки Троцкого из страны, так как ответственность за его жительство в Мексике была возложена на правительство Мексики. В-четвертых, нацкомитет КМТ разошлет циркуляр во все группы, входящие в нее, разъясняя различия между программой нашей Конфедерации и троцкизмом …» (Цит. по: National Archives. RG59. Marshburn Н.E. Political Report on Mexico. January 26, 1937). Тем не менее, эту директиву чаще нарушали, чем соблюдали.

[36] В 1938 г. численность троцкистских партий, хранивших верность Четвертому Интернационалу, составляла 5485 человек, из которых 2500 входили в Социалистическую рабочую партию — наследницу Партии трудящихся США. Эти данные, возможно, завышены. (Documents of the Fourth International. The Formative Years (1933-40). N.Y., 1973. P.289; Dobson С.Z., Tabor R.D. Trotskyism and the Dilemma of Socialism. Westport, CT, 1988, P.89-94).

[37] См., напр.: Trotsky Archive: Frankel J. to Desilver. H. April 24, 1937; A.Goldman to C.Cornell. April 4, 1940; L.Trotsky to C.Curtiss // Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.346.

[38] Вскоре после прибытия Троцкого в Мексику его сторонники в США стали пытаться получить для него разрешение приехать в США, хотя подробности этих попыток остаются по сей день неизвестными. 27 июля 1937 г. Б.Столберг пишет Троцкому о своей встрече с Ф.Перкинс, когда он «просил ее дать Вам разрешение посетить Джонса Хопкинса … Я не жду от нее многого, в частности, потому, что она в npoшлом несколько раз уже отказывала Вам во въезде» ( Trotsky Archive).

[39] Immigration and Naturalization Service — Управление по вопросам иммиграции и натурализации ( США).

[40] Trotsky Archive. W.Case to L.Trotsky. February 11, 1937.

[41] Там же. В.Stolberg to L.Trotsky. July 27, 1937; L.Trotsky to B.Stolberg. July 31, 1937.

[42] В своем письме к Троцкому от 5 августа 1937 г. Б.Столберг пишет: «Все, связанное с Министерством труда, уже устроено. Сузана [Лафоллет] старалась [обеспечить визу] по другим каналам, но ей это не удалось» ( Trotsky Archive).

[43] Согласно Фишлеру, у Троцкого поднялось артериальное давление и усилилась близорукость, но в целом здоровье его было в норме. Здоровье Натальи было великолепным. См.: Trotsky Archive. Отчет Фишлера, датированный сентябрем 1937 г.

[44] Trotsky Archive. В.Wolf to J.Hansen. July 29, 1937.

[45] Там же. S.Lafollette to L.Trotsky. August 6, 1937.

[46] О переписке между А.Хердом и Троцким в 1937 г. см.: Trotsky Archive. Письма и телеграммы, датированные 15 июня, 20 и 28 июля, 9, 13, 20 и 26 августа, 2 и 20 сентября, 6 октября 1937 г. Юридические обоснования для отказа в выдаче визы приведены в письме г-на Хэкверса. советника по юридическим вопросам государственного департамента, от 27 августа 1937 г. (National Archives, RG59). Хэкверс особо подчеркнул, что «у департамента имеются свидетельства, что Троцкий выступает за «свержение посредством насилия» различных правительств, включая правительство США, для того, чтобн утвердить коммунизм во всем мире».

[47] Мне не удалось найти отчет о встрече Дьюи и Халла. Но в письме к А.Херду, датированном 6 октября 1937 г. (т.е. написанном после неудачного посещения С.Лафоллет госдепартамента, но до визита туда Дьюи), Троцкий сообщает: «В свете ситуации на Дальнем Востоке администрация … находит желательным не «раздражать» московское правительство, оказывая мне какие бы то ни было услуги» (Trotsky Archive), Очевидно, эту причину назвала Лафоллет, а может быть и Дьюи.

[48] Trotsky Archive. L.Trotsky to H.Solow, October 15, 1937. Была предпринята довольно робкая и безуспешная попытка создания комитета защиты, который, очевидно, мыслился как преемник АКЗЛТ. См.: Trotsky Archive. S.Lafollette to L.Trotsky. September 28, 1937. В письме содержится первый намек на возможность подобной инициативы. 27 февраля 1938 г. Солоу пишет Троцкому: «Ваши друзья в Нью-Йорке начинают кое-какие действия по созданию защитной организации. Весь их метод в этой процедуре вызывал бы во мне ужас, если бы я еще несколько лет назад не научился ничего существенного ни от кого не ждать». 25 марта 1938 г.: «Комитет по защите распускается … Прискорбная необходимость, но ни в коей мере не катастрофа. Вакуум будет заполнен в подходящий момент» (Trotsky Archive).

[49] О дискуссии в рядах Социалистической партии, связанной с ее реакцией на занятую Троцким позицию в отношении испанского республиканского правительства, см.: Vеnkataramani М.S. Ор. cit. P.25-27.

[50] Trotsky Archive. Wolfe (Trotsky) to Burnhain, Cannon, Glotzer and Weber. June 15, 1937. Письмо опубликовпно под заголовком «Ситуация в СП и наши следующие задачи» (в кн.: Writings of Leon Trotsky 1936-1937. N.Y., 1978, P.334-335). В этом письме использовано обращение «дорогие товарищи». См.: Venkataramani M.S. Ор. cit. P.28. Венкатарамани работал с личным архивом Дж.П.Кеннона.

[51] Н.Томас, лидер Соцпартии и один из соучредителей АКЗЛТ, был глубоко разочарован поведением троцкистов (Venkataramani М.S. Ор. cit. P.27-43. См. также: Myesr А. Ор. cit, P.123-142).

[52] В письме к Солоу от 18 февраля 1937 г. Троцкий пишет: «Я не настроен принимать Фриду Кирчвей (так в тексте.— У.Ч.). Я не могу лично дискутировать с мужчиной или женщиной, сомневающимися, не союзник ли я Гитлера или микадо … Я вправе размышлять, не агенты ли они ГПУ, но у них нет права размышлять, не агент ли я Германии или Японии». (См. также: Trotsky Archive. Trotsky to Solow and Schachtman. March 2, 1937). В начале 1938 г. Троцкий пишет Кирчвей: «Во время московских процессов … некоторые из Ваших ближайших сотрудников, наподобие небезызвестного Луиса Фишера, выступили в качестве прямых литературных агентов Сталина, Вышинского, Ежова … Провели ли Вы грань между собой и торговцами ложью, такими как [журналисты] Уолтер Дюранти и Луис Фишер, которые … облегчили работу московских фальсификаторов и прислужников?» (Writings of Leon Trotsky (1937-38). N.Y., 1976. P.266). Троцкий и его сотрудники были настроены равно враждебно и по отношению к Клякхону, репортеру «Нью-Йорк таймс», которого Вулф охарактеризовал как «на все идущего мерзавца», чьи писания напоминали творчество «искусного агента ГПУ». (Trotsky Archive. В.Wolf tо H.Issacs. March 3, 1937; Van Heijenoort and Wolf to D.Rivera. March 4, 1937).

[53] См.: Trotsky Archive. L.Trotsky to V.F.Calverton. October 15, 1937; М.Eastman to V.F.Calverton. October 23, 1937.

[54] Writings of Leon Trotsky (1936-37). N.Y., 1958. P.498.

[55] Таковым было мнение Новака и Moppoy. См.: Trotsky Archive. Report to the National Committee of the Socialist Party.

=========================================================================

Троцкий в Мексике (часть 2)

У. Чейз
Продолжение. Начало см. в № 5

Нетерпимость Троцкого ко всем, кто не разделял его взгляды по важным вопросам, с наибольшей отчетливостью видна из его письма к анархисту Карло Треска: «Я полностью разделяю Ваше негодование по поводу линии, взятой «Нейшн» и «Нью рипаблик» (американский журнал. — У.Ч.). Палач омерзителен, но еще омерзительнее священник на службе у палача. В качестве агента империализма сталинское ГПУ вызывает ненависть. Полностью же тошнотворны длинноволосые демократические проповедники, которые своднями прислуживают сталинским палачам.

Борьба за освобождение человечества невозможна без одновременного нагнетания презрения к таким куртизанкам, сикофантам, лакеям и фанатикам, как «Нейшн» и «Нью-рипаблик»»[1].

Столь резкие характеристики Троцкого настраивали против него и либералов, и радикалов, и интеллектуалов, которые немало потрудились в его защиту и могли бы оказать ему поддержку и в дальнейшем. В итоге же — роспуск АКЗЛТ, исключение троцкистов из Соцпартии, невыдержанность Троцкого — все работало против него.

И тем не менее он не оставлял надежды получить разрешение на въезд в США. После заявления президента Рузвельта от 25 мая 1938 г., в котором подчеркивалось, что США будут по-прежнему держать свои границы открытыми для тех, кто спасается от преследований на политической и религиозной почве, надежда эта возросла. Несколькими днями позднее Троцкий пишет одному из своих сторонников: «Заявление это крайне важно, особенно с общеполитической точки зрения. Я надеюсь, что его можно будет использовать и в моих личных планах. В любом случае следует сделать все возможное … Наталья уже длительное время нуждается в лечении … Разрешение на пребывание в стране в течение шести месяцев можно было бы только приветствовать … Как следует сформулировать вопрос? Я мог бы оформить его официально непосредственно отсюда. Но встретить официальный отказ было бы крайне нежелательно. Какие средства [давления] есть там у вас?… Необходимо, чтобы власти поняли ситуацию, а именно, что у меня [в этом вопросе] нет никаких тайных политических соображений … Что нам нужно, так это смена климата на несколько месяцев и хороший медицинский уход … Самая жгучая проблема в данный момент — это получение визы»[2].

В мае 1938 г. С.Лафоллет встретилась с помощником госсекретаря А.Берлом и ходатайствовала о выдаче Троцкому «визы на посещение Соединенных Штатов на короткий срок, скажем, на 60 дней для лечения в больнице». Берл, заявив, что «разрешение на въезд для Троцкого создало бы ряд очень сложных проблем», ответил отказом. Позднее Берл напишет следующее: «Ломбардо Толедано (противник Троцкого, лидер МКТ. — У.Ч.) теоретически может посетить Россию в ходе своей поездки в Европу. Не исключено, что возникнет известное политическое давление, которое станет для Троцкого указанием на то, что Мексика не слишком полезное место для его здоровья»[3].

Заметим, что, несмотря на заявление президента Рузвельта, правительство США отнюдь не было намерено впускать в страну революционеров, подобных Троцкому. До самой его смерти оно отклоняло все попытки добиться для него въездной визы. Но до декабря 1939 г. госдепартамент ни разу прямо не заявил представителям Троцкого об отказе, и его надежды на получение разрешения никогда полностью не исчезали[4].

Летом 1938 г. в этой связи возникло еще одно препятствие. В июле этого года американец Роберт Блеквелл (также известный как Рассел Негрит Блеквелл), сражавшийся в рядах интербригад, был арестован в Испании. Его, бывшего коммуниста и троцкиста, военная полиция республиканской армии обвинила в сотрудничестве с фашистами и контрреволюционной пропаганде. Было заявлено, что Блеквелл в прошлом был личным секретарем Троцкого и контрреволюционером Он должен был предстать перед судом военного трибунала.

В сентябре 1938 г. в Нью-Йорке был образован Американский комитет по защите Блеквелла, в составе которого были практически те же лица, что и в АКЗЛТ. Троцкисты играли ведущую роль в развернутой комитетом кампании по освобождению Блеквелла, способствовать чему упорно не желал госдепартамент[5]. При этом любопытно поведение Троцкого. 8 ноября 1938 г. он пишет Джеймсу Б.Стюарту, генеральному консулу США в федеральном округе Мехико: «Считаю необходимым заявить, что никогда не встречался с г-ном Блеквеллом. У меня с ним не было никаких отношений. Далее, он никогда не был моим секретарем. Мои друзья сообщили мне, что он входит в состав американской политической организации, абсолютно враждебной Четвертому Интернационалу … Я надеюсь, что сообщаемая мною здесь информация, которую я готов повторить перед любым ответственным органом Соединенных Штатов, может оказать какое-то воздействие на исход дела г-на Блеквелла»[6].

Заметим, Троцкий впервые начиная с 1933 г. направляет письмо представителям правительства США. Факт этот можно объяснить двояко: либо сострадание к Блеквеллу побудило Троцкого выступить в его защиту, либо он пытался дистанцировать себя от человека, которого госдепартамент считал политически нежелательным лицом. Учитывая бессердечие Троцкого к тем, кто выступал против него (Блеквелл был в их числе)[7], аспект сострадания, видимо, следует исключить. Во-вторых, если Троцкий никогда не встречался с Блеквеллом, его попытки уверить Стюарта в своем полном неведении относительно Блеквелла кажутся неискренними. В действительности же Блеквелл был лицом, отвечавшим за организацию в Мексике троцкистского движения и партии (Лига коммунистов-интернационалистов)[8]. Небезынтересно также и то, что Троцкий обращается к Стюарту спустя четыре месяца с момента ареста Блеквелла.

В сентябре 1938 г. были предприняты новые попытки помочь Троцкому получить разрешение на въезд в США, чтобы выяснить возможность получения квалифицированной медицинской помощи супругам Троцким. Из этого ничего не вышло[9]. Незадолго до того Троцкий встретился с другим своим знакомым, Пелхемом Глассфордом, бывшим начальником полиции г. Вашингтона и членом Национального комитета Американского союза за гражданские права, чтобы обсудить возможность приезда в США для проведения сравнительно-исторического исследования гражданских войн в России и США. На следующий день Глассфорд пишет Троцкому: «Я искренне заинтересован в том, чтобы неофициально подключить определенные средства, с помощью которых Вы смогли бы пользоваться нашими библиотеками в период Вашего исследования. Один фактор представляет для меня здесь особый интерес — возможность испытать на прочность свободу и терпимость, которые США усердно провозглашают.

Тем не менее существует серьезный момент, который мы вчера с Вами не обсудили, а именно — на какую полицейскую защиту Вы рассчитываете, приехав в Соединенные Штаты … Я был бы рад поставить этот вопрос лично перед Роджером Болдуином, директором Американского союза за гражданские права, и другими, которые, я уверен, этим делом серьезно заинтересуются»[10].

Троцкий заверяет Глассфорда, что он мог бы жить в США «инкогнито», «выбрал бы место жительства по соглашению с властями», не участвовал бы «в политической жизни страны», а «моя охрана обеспечивалась бы моими друзьями»[11]. Гласефорд обращается к Болдуину с просьбой помочь Троцкому получить визу, которая позволила бы ему прожить в США «три месяца или более». Глассфорд дает понять, что Троцкий «не хочет подавать сюда заявление, не будучи хоть как-то уверенным, что не получит на него отказ». Переговоры Болдуина с госдепартаментом и министерством труда оказались бесплодными[12].

Попытка Глассфорда была, очевидно, последней из тех, что предпринимались влиятельными знакомыми Троцкого в истории с визой. Они, видимо, окончательно убедились в безуспешности таких попыток. К тому же министр труда ГФ.Перкинс (их единственный союзник в администрации) подверглась сильному политическому давлению, да и развитие военной ситуации на Дальнем Востоке было таковым, что правительство США не могло позволить себе раздражать Сталина. Набирала силу «охота на ведьм», проводившаяся Комитетом Дайеса, делая приезд революционеров в США практически невозможным.

Именно в это время Троцкий был особенно озабочен своей безопасностью, ибо в Мексику вот-вот должны были прибыть беженцы из Испании. 7 января 1939 г. он пишет своему адвокату и товарищу Альберту Голдману о грядущем приезде «1500 ветеранов» интербригад: «Я полагаю, что отбор этих людей был проведен ГПУ и что агенты ГПУ составят значительный процент от этих 1500»[13]. У Троцкого были основания для тревоги. Многие из ветеранов интербригад, которые укрылись в Мексике, отождествляли враждебную Народному фронту Испании политику Троцкого, троцкистов и лиц, подозреваемых в троцкизме, с поддержкой фашизма и контрреволюции. Блеквелл был лишь одним из обвиненных в том, что они троцкисты и агенты фашизма. Кроме того, наплыв ветеранов, многие из которых были коммунистами, подвергал опасности положение Компартии Мексики и Мексиканской конфедерации трудящихся, что было не на пользу Троцкому. Хотя до 1939 г. обе эти организации противились предоставлению Троцкому убежища, их официальная линия была направлена на то, чтобы игнорировать его, т.е. не придавать ему «легитимности» излишним вниманием к его особе. Но начиная с середины 1939 г. по мере роста влияния ветеранов эти организации включились в кампанию против предоставления Троцкому права на убежище. Эта кампания заметно оживилась после чрезвычайного съезда Компартии Мексики, состоявшегося в марте 1940 г., когда благодаря ветеранам в партии возобладал более радикальный настрой[14], они привнесли в политическую жизнь Мексики взгляды и поведение, характерные для европейских левых в их борьбе против фашизма. Политический климат в Мексике сделался крайне неблагоприятным для Троцкого.

Его беспокоила не только ситуация в компартии. В этом с ним был солидарен госдепартамент США, опасавшийся усиления влияния и воинственности этой партии, поддержки ею идеи конфискации и [или] национализации собственности граждан США, а также активизация ее деятельности среди мексиканских граждан, работавших в США, и якобы растущей в Мексике популярности «советской формы правления в качестве решения трудностей мексиканской экономики»[15]. Тем же был озабочен и Комитет Дайеса, хотя администрация Рузвельта стремилась дистанцироваться от Дайеса. Несмотря на все политические различия, враг у Троцкого и исполнительной и законодательной ветвей власти США был один. С подписанием советско-германского пакта в 1939 г., осужденного правительством США, и началом Второй мировой войны шансы Троцкого на получение американской визы возросли, поскольку былые опасения госдепартамента вызвать гнев Сталина теперь уже не имели прежней силы.

Новая возможность для Троцкого посетить США открылась в октябре 1939 г. из самого неожиданного источника — Комитета Дайеса, официально известного как Особый комитет по неамериканской деятельности Палаты представителей США. С мая 1938 г. этот комитет, носивший имя своего председателя Мартина Дайеса, конгрессмена от штата Техас, занимался выявлением коммунистической и подрывной деятельности в рабочем движении и политической жизни США. С этой целью он проводил слушания в Конгрессе США, предвосхитившие будущие слушания Маккарти. 12 октября Дж. Б.Меттьюз, главный расследователь Комитета Дайеса, отправил Троцкому телеграмму, приглашая его выступить перед комитетом с «полным обзором истории сталинизма». Меттьюз обещал Троцкому решить вопрос с визами для него и его жены, а также обеспечить их безопасность. Как писал тогда секретарь Троцкого Джозеф Хансен, Троцкий «обсудил этот вопрос со всеми своими секретарями и телохранителями. Нам, разумеется, был известен и Комитет Дайеса, и расследования, им проводившиеся. Все мы единодушно согласились с тем, что политический долг товарища Троцкого как марксиста состоял в том, чтобы принять приглашение, потому что для Четвертого Интернационала он (комитет. — У.Ч.) ничем не отличался от любой другой парламентской организации, могущей быть использованной в качестве трибуны для разъяснения рабочим сталинистского вырождения и одновременно для нанесения тяжкого удара по реакционной политике Дайеса». В тот же день Троцкий направляет Меттьюзу следующую телеграмму: «Я принимаю ваше приглашение, в чем вижу свой политический долг»[16].

Троцкий ясно понимал цели Комитета Дайеса и его роль в американской политике. Будучи регулярными подписчиками газеты «Нью-Йорк таймс»[17], Троцкий и его секретари внимательно следили за расследованиями, проводимыми комитетом. Адвокат Троцкого А.Голдман несколько раз встречался с Меттьюзом, который откровенно говорил с ним о целях комитета. После каждой встречи Голдман передавал содержание их разговоров Троцкому. После своей ноябрьской .встречи с Меттьюзом Голдман пишет Троцкому: «Комитет хочет связать Коммунистическую партию со сталинским правительством, потому что он хочет возбудить против Коммунистической партии преследования по новому закону, обязывающему зарегистрироваться все партии, являющиеся агентами иностранных правительств. Наша цель, как я сказал Меттьюзу, будет состоять в том, чтобы разоблачить действительно гнилостную природу сталинизма и его разлагающее влияние на рабочее движение. Я попросил его выдать Вам обычную гостевую визу, которая позволит Вам остаться в Соединенных Штатах на шесть месяцев»[18]. Несколько следующих недель Троцкий и его сотрудники усиленно готовились к его выступлению перед комитетом[19]. В течение ноября Троцкий пытался уговорить комитет перенести свои будущие слушания из намеченного для этой цели г. Остина в Техасе, охарактеризованного им как «своего рода концлагерь», в Вашингтон, поближе к «богатой библиотеке». Когда Меттьюз отказал ему в этой просьбе, Троцкий принял решение: «Едва ли нужно повторять, что я готов строжайше следовать условиям «джентльменского соглашения», которое Вы (Голдман. — У.Ч.), может быть, заключите с комитетом»[20]. Троцкий прямо-таки горел желанием выступить на слушаниях.

Хотя ближайшее окружение Троцкого в Мексике и поддержало его решение дать показания, оно разгневало некоторых из членов Социалистической рабочей партии — новой организации американских троцкистов. На заседании политического комитета партии, состоявшемся 17 октября 1939 г., Джеймс Бернхем предложил резолюцию, «осуждающую принятие Троцким [приглашения], призывающую его пересмотреть свое решение и отказаться от дачи показаний, а также предлагающей СРП публично дистанцироваться от него и выступить с критикой его действий, если он не согласится с этим призывом». Предложение не прошло[21]. В письме к политическому комитету Троцкий признавал, что дайесовский «комитет, как и весь парламент в целом, реакционен и преследует реакционные цели», но затем задал своим товарищам такой вопрос: «Почему нам нельзя предстать перед этим комитетом с целью выяснения правды?… Появиться, если необходимо, на вражеской территории и сразиться с ним его же оружием — это и есть революционный радикализм»[22]. Но оппозиция Троцкому не ограничивалась частью руководства СРП. Шесть рядовых ее членов пишут ему, убеждая отказаться от принятого решения: роль комитета «состоит в дискредитации любого оттенка радикальной и либеральной мысли и действия под предлогом выкуривания «иностранных агентов», особенно Берлина и Москвы. На деле же по мере углубления военного кризиса работа комитета сводилась к публикации доказательств, собранных или призванных обеспечить поддержку антирабочему законодательству. Действуя таким образом, он заслужил жгучую ненависть всего профсоюзного движения, как консервативного, так и радикального, а также левых политических организаций … Итогом его расследований будет то, что собранные им доказательства послужат основой для смычки рабочего законодательства с полицейскими акциями против шпионов. Результатом его деятельности будет значительное усиление полицейских возможностей федерального правительства ставить вне закона забастовочное движение … мы считаем, что Вам следует тщательно взвесить свое добровольное [там] присутствие … существует серьезная опасность, что Ваше присутствие, скорее, повредит, нежели поможет нашему движению, потому что Ваши действия являются добровольными и как таковые будут ассоциироваться с будущим антирабочим законодательством … и … Ваши показания будут неизбежно искажены в интересах охоты на красных …»[23].

Хотя Троцкий принял приглашение Меттьюза еще в середине октября, госдепартамент узнал о его намерениях лишь 5 декабря, когда Дж. Хансен появился в консульстве США в Мехико, чтобы узнать, как продвигаются дела с визой Троцкого. Растерявшийся консул Стюарт тут же отправил в госдепартамент телеграмму: «Телеграфируйте инструкции». Помощник государственного секретаря А.Берл передал консульству, что ему следует «деликатно» отказать Троцкому. Хансен и персонал консульства обсудили все «за» и «против» подачи Троцким официальной заявки на получение визы. Персонал считал, что подать заявление совершенно необходимо; Хансен опасался, что отказ «сделает для него невозможным получение медицинской помощи … в случае опасного ухудшения здоровья», как писал служащий консульства Р.Макгрегор, Хансен задал вопрос, не будет ли подача заявления означать для Троцкого, что «придется заявить, что он не проповедует свержение правительства силой. Я объяснил, что он сам может посмотреть форму … Хансен сказал, что, разумеется, Комитету Дайеса не удастся найти никого, кто мог бы дать показания по Третьему Интернационалу лучше, чем Троцкий, а следовательно, соглашение между ними пошло бы на пользу обеим сторонам»[24]. Персонал консульства заметил, что, «несмотря на предположение генерального консульства, что г-н Троцкий, возможно, пожелает подать просьбу о выдаче ему визы, г-н Хансен тщательно воздерживался от любого прямого вопроса, может ли г-н Троцкий быть допущен в Соединенные Штаты, если он подаст заявку на визу. Кажется, что г-н Троцкий не хочет попасть в соответствующие списки как лицо, которому прямо или косвенно было отказано в визе»[25].

7 декабря Меттьюз присутствовал на совещании, где Берл и другие чиновники госдепартамента указывали на политические опасности, сопряженные с приглашением Троцкого в США, и предупредили, что, если его визит приведет к нежелательным политическим последствиям, ответственность ляжет на Дайеса[26]. Двумя днями позже Хансен встретился с сотрудниками консульства, которые сообщили ему, что «в 1933 г., хотя Троцкий и никогда не заполнял бланка на выезд в Соединенные Штаты, американский консул в Стамбуле счел его лицом, «не подходящим для въезда в Соединенные Штаты» … Мы пришли к выводу, что с тех пор ничего существенно не изменилось … и что точка зрения департамента совпадает с нашим решением. Если Троцкий подаст прошение на въезд в Соединенные Штаты, мы будем вынуждены ему отказать»[27].

Итак, сомнений больше не могло быть: правительство США не желало допускать в страну изгнанника-революционера. 12 декабря 1939 г. Мартин Дайес аннулировал свое приглашение Троцкому.

Троцкий не мог питать иллюзий относительно политического риска и возможных последствий своего появления перед Комитетом Дайеса. Но почему же он все-таки решил выступить с показаниями? Троцкий выдвигал несколько причин — разоблачить тлетворную сущность сталинизма и его влияния на американское рабочее движение, призвать рабочих превратить мировую войну во всемирную революцию и т.д. Он публично заявил, что выступает «решительно против подавления» любых политических партий или организаций[28]. Усомниться в его искренности у нас нет оснований. Но Троцкий знал и о том, что правительство США разрешило въезд в страну Вальтеру Кривицкому, бывшему высокому чину советских спецслужб в годы Гражданской войны в Испании. Кривицкий дал показания перед комитетами Конгресса США и получил политическое убежище. У Троцкого были известные основания считать, что его собственные показания перед Комитетом Дайеса могут иметь тот же эффект. Фактически приглашение выступить перед Комитетом давало Троцкому возможность осуществить две свои надежды: разоблачить Сталина и сталинизм перед широкой аудиторией, а также получить на этом основании американскую визу. Но как все обстояло в действительности, можно только гадать.

В США решение Троцкого выступить с показаниями перед Комитетом Дайеса серьезно поколебало его уже убывающую популярность. Среди сочувствовавших ему в Америке были и либералы, и борцы за гражданские права, и члены Социалистической рабочей партии — все они были крайне негативно настроены против Комитета Дайеса, хотя Политический комитет СРП и смирился с решением Троцкого. Какими бы причинами ни руководствовался Троцкий, его готовность дать показания свидетельствует о полном понимании им того, насколько его американские сторонники презирали Комитет Дайеса и какой резонанс среди них будет иметь его согласие выступить с показаниями. Может быть, он был уверен, что антисталинские взгляды его американских друзей сами по себе уже гарантировали признание его, Троцкого, позиции. Но от Троцкого совершенно ускользнуло, что политические принципы и свободы, существованию которых угрожал Комитет Дайеса, были теми же, ради защиты коих был создан и АКЗЛТ. Для его американских друзей принципы эти равно распространялись на Троцкого, Блеквелла и Компартию США. Для Троцкого, революционера-марксиста, сражавшегося не на жизнь, а на смерть со сталинизмом, подобные принципы казались иллюзорными, наивными и озадачивающими.

В Мексике реакция на решение Троцкого была резко отрицательной и почти единодушной. Особенно негодовали коммунисты. Собравшись на митинг 10 января 1940 г., они заклеймили Комитет Дайеса как реакционную организацию, служащую интересам американских нефтяных компаний в Мексике, и осудили готовность Троцкого выступить перед ней с показаниями. Некоторые обвинили его в сотрудничестве с Дайесом. На митинге была принята резолюция, требующая его выдворения из Мексики[29].

С момента, когда о приглашении Троцкого Дайесом стало широко известно, Троцкий категорически отрицал, что в ходе своих показаний он планировал обсуждать политическую ситуацию в Мексике: «Представилась возможность дать показания, относящиеся к истории «сталинизма», но ни в коей мере не касающиеся внутренних дел латиноамериканских стран. У меня никогда не было и нет каких-либо документов, относящихся к деятельности латиноамериканских коммунистов или к нефтяному вопросу, и я не в состоянии сообщить комитету ничего, связанного с этими материями. У меня не было и нет никакого намерения разоблачать истинные или предполагаемые планы коммунистов в Мексике»[30].

Несмотря на кажущуюся искренность подобных заверений, которые помимо всего прочего были призваны обезопасить право Троцкого на убежище, они мало успокоили бурю негодования в Мексике, и особенно в рядах компартии. На мартовском внеочередном съезде снова раздавались призывы выслать Троцкого из страны[31]. На тайной встрече коммунистов против живописца Диего Риверы и, «возможно, Троцкого» были выдвинуты обвинения в передаче правительству США конфиденциальной информации о партии; в итоге последовал новый призыв — приложить «все усилия к тому, чтобы избавиться от Троцкого», и было вынесено предложение «принять карательные меры против осведомителей»[32]. В ответ на выдвинутое Дайесом в конце апреля обвинение Компартии Мексики в намерениях свергнуть мексиканское правительство партия вновь потребовала «высылки Троцкого и всех шпионов и агентов Мартина Дайеса». Заявление же Дайеса от 24 апреля, что он, возможно, снова пригласит Троцкого выступить с показаниями перед своим комитетом, лишь усилило решимость коммунистов «избавиться от Троцкого».

Такова была общая ситуация на 24 мая .1940 г., когда мастер фресковой живописи, коммунист и ветеран Гражданской войны в Испании Давид (Альфаро) Сикейрос во главе группы примерно из двадцати боевиков напали на жилище Троцкого с целью убить его. Попытка не удалась, хотя один из телохранителей, Роберт Шелдон Харт, был похищен и убит нападавшими.

После этого покушения в убежище Троцкого воцарился страх. Ривера также опасался за свою жизнь. 29 мая 1940 г. он обращается в консульство США за пропуском, который позволил бы ему въехать в Соединенные Штаты. Консульство согласилось ходатайствовать за него перед Вашингтоном, и спустя неделю Управление по вопросам иммиграции и натурализации провело специальное заседание своего Бюро особых расследований в г. Браунсвиль ( штат Техас) по этому поводу. Просьба Риверы была удовлетворена[33].

Учитывая, что Ривера в прошлом был коммунистом и троцкистом, можно было бы подивиться такой обходительности со стороны американских властей. Наиболее вероятно объяснить это тем, что в предшествовавшие восемнадцать месяцев Ривера открыто и тайно поставлял и журналистам, и чиновникам американского консульства сведения о деятельности Компартии Мексики и рабочих организациях. Первый установленный факт такой передачи относится к сентябрю 1938 г., когда Ривера сообщил мексиканским корреспондентам имена предполагаемых коммунистов в составе правительства Мексики[34]. В декабре 1939 г., когда уже было известно о приглашении Троцкого и Риверы от Комитета Дайеса, Ривера заявил, что его показания разоблачат «активную деятельность сталинских агентов в Мексике и других странах Латинской Америки»[35]. Одновременно он передал в международную печать список имен, который уже был им обнародован в 1938 г.[36] Дайес аннулировал свое приглашение Ривере в тот же день, что и приглашение Троцкому.

Готовность Риверы информировать правительство США о мексиканских делах этим не ограничилась. С января 1940 г. он регулярно тайно встречается со служащими американского консульства и передает им данные о деятельности коммунистических организаций в Мексике, о связях компартии с испанскими беженцами, о ее предполагаемом сотрудничестве с фашистской Германией, внутрипартийной политике, членах Компартии Мексики, просочившихся в мексиканское правительство, и коммунистических и нацистских агентах в Мексике[37]. Компартия заклеймила Риверу как одного из «явных вожаков» «группы агентов-провокаторов», поставлявших сведения американским правительственным служащим и журналистам[38]. У Риверы были все основания бежать из Мексики. А то, что перед своим отъездом из страны он публично призвал Рузвельта «предоставить Троцкому убежище в Соединенных Штатах» с тем, чтобы помочь США «в борьбе с советско-нацистской угрозой», лишь добавило масла в огонь, усилив требования изгнать из Мексики Троцкого и «всех шпионов и агентов Мартина Дайеса»[39].

Знал ли Троцкий о том, что особое отношение к Ривере со стороны американского правительства явилось результатом его тайной осведомительской деятельности, остается загадкой. Эти двое не общались и не разговаривали друг с другом целых пятнадцать месяцев, и каждый из них давал всем понять, что друг за друга они не отвечают[40].

Одно предельно ясно: после покушения 24 мая необходимость в надежном убежище для Троцкого резко возросла. Гибель многих его последователей в СССР и Европе, смерть двух сыновей (одного в советском концлагере и второго при загадочных обстоятельствах в Париже) вынуждали его опасаться за свою жизнь. Хотя и до мая 1940 г. Троцкий заявлял, что «убежден в неизбежности покушения»[41], после налета банды Сикейроса он испытывал панический страх перед убийцами. Охрана дома в Койоакане была усилена. Шедшая тогда в Мексике президентская предвыборная кампания еще раз подчеркнула ненадежность его укрытия. Два ведущих кандидата — Камачо и Альмазан — громогласно заявили о своем намерении выслать Троцкого. Его дни в Мексике, казалось, были сочтены[42]. И если как лидер троцкизма и теоретик, олицетворявший Четвертый Интернационал, он еще намерен был играть активную роль в революционной политике, то ему следовало найти для себя безопасное пристанище, откуда он смог бы поддерживать тесную связь со своими сторонниками. В Европе и на Дальнем Востоке бушевала война; единственным возможным прибежищем оставалась Америка, а в идеале — США. Прежние попытки Троцкого получить разрешение приехать туда хотя бы на время не увенчались успехом, да и популярность его в Штатах заметно пошла на убыль после эпизода с Комитетом Дайеса. Ему нужно было что-то предпринять с тем, чтобы убедить правительство США благосклоннее отнестись к его прошению.

В последние три месяца своей жизни Троцкий, отложив в сторону биографию Сталина, над которой он работал, направил всю свою энергию на расследование обстоятельств покушения 24 мая и последующих событий[43]. Он заострил свое внимание на двух моментах. Первый — о том, что три органа мексиканской печати — «Футуро», «Эль популяр» и «Ла вое де Мехико» — получали субсидии от ГПУ, в обмен за что они соглашались следовать сталинистской линии. В этой связи он выдвинул обвинение против Л.Толедано, руководителя КМТ и редактора «Футуро», согласно Троцкому, являвшегося агентом Кремля. Второй момент — обвинение советского правительства в том, что оно через посредничество ГПУ осуществляло полный контроль и руководство над деятельностью Коминтерна и компартий США и Мексики. Связывала оба эти момента насущная для Троцкого необходимость разоблачить сеть ГПУ, которая, по его убеждению, организовала майское покушение и постарается повторить свою попытку, ибо, как он утверждал (и не без оснований), «Сталин добивается моей смерти»[44].

Проанализируем сначала ход действий Троцкого против мексиканской прессы и Толедано. За три с половиной года пребывания Троцкого в Мексике орган компартии газета «Ла вос де Мехико» (до октября 1938 г. — «Эль мачете»), орган КМТ — газета «Эль популяр», а также журнал «Футуро» напечатали многочисленные зачастую клеветнические обвинения по адресу Троцкого, его политической деятельности и намерений[45]. К середине мая 1940 г. чаша терпения Троцкого переполнилась, и он бросил вызов этим печатным органам, потребовав от них обоснования своих филиппик[46].

Вскоре после майского покушения эти издания утверждают на своих страницах, что Троцкий якобы сам организовал это покушение — «самонападение». Троцкий был возмущен этой инсинуацией, имевшей, по его мнению, двоякую цель: «1) возбудить враждебность полиции против жертвы агрессии и, таким образом, помочь агрессорам; 2) вызвать, если это будет возможно, мою высылку из Мексики, а иными словами, мою выдачу в руки ГПУ»[47]. 27 мая он в письме генеральному прокурору Мексики, начальнику полиции Федерального округа Мехико и министру иностранных дел республики утверждает, что эти органы прессы получают деньги от советского правительства. Троцкий заявляет, что «попытка убийства могла быть спровоцирована только Кремлем, Сталиным посредством загранслужбы ГПУ», что «ГПУ особо интересуется проблемой подготовки общественного мнения к террористическому акту … Эта часть дела всегда поручается сталинистской прессе, ораторам-сталинистам и так называемым «друзьям Советского Союза»». Чтобы понять, как и кем было организовано нападение, «необходимо абсолютно четко уяснить, что деятельность ГПУ теснейшим образом переплетается с деятельностью Коминтерна … В Центральном комитете каждой из секций Коминтерна помещен ответственный директор ГПУ по данной стране». Поэтому, писал Троцкий, юридическое расследование майского нападения, как ему представляется, «не может не проанализировать работу газет «Эль популяр» и «Ла вос де Мехико», а также некоторых сотрудников «Эль националь»»[48].

«Эль популяр» и «Футуро» немедленно возбудили против Троцкого иск о клевете[49]. Он предоставил суду свидетельства, которые якобы подтверждали тесную связь между редколлегиями этих печатных изданий в их действиях как агентов с советским правительством и в особенности ГПУ. Но доказательства Троцкого носили в основном косвенный характер[50].

Троцкий также утверждал, что Л.Толедано «принимал участие в моральной подготовке террористического нападения» и «знал заранее о подготовке к покушению, хотя бы в самом общем виде»[51], назвав его «иностранным агентом Кремля»[52].

На слушаниях дела о клевете, состоявшихся 2 июля, Троцкий утверждал, что «Ла вос де Мехико» также получала финансовую поддержку из Москвы. Эта газета тоже ответила возбуждением иска. Последующие полтора месяца Троцкий неустанно работал над статьей, в которой рассчитывал подкрепить свои обвинения и которая оказалась его последним серьезным трудом. Называлась она «Коминтерн и ГПУ». Хотя Троцкий особо подчеркивает, что «данный документ преследует юридические, а не политические цели»[53], статья эта интересна именно в политическом отношении. Ее автор стремится доказать, что «Ла вос де Мехико», а также все коммунистические партии и организации, сочувствовавшие СССР, получали деньги от ГПУ. В первой части статьи Троцкий делится своими мыслями о вырождении советского эксперимента, заявляет, что ГПУ организовало покушение на его жизнь 24 мая, и утверждает, что «редакционная коллегия «Ла вос де Мехико» знала о готовившемся покушении и соответствующим образом настраивала общественное мнение в своей партии и кругах, ей сочувствующих»[54]. Во второй части он приводит ряд довольно убедительных прямых и косвенных доказательств в поддержку своего обвинения, что «Ла вос де Мехико», «Эль популяр» и «Футуро» представляют собой инструменты ГПУ и пользуются его экономической помощью[55]. Доказательства включали в себя декрет Совнаркома от декабря 1917 г., предписывавший оказание финансовой помощи революционным организациям, и данные под присягой письменные показания трех человек: Бенджамина Гитлоу, бывшего руководителя Компартии США, — о контроле ГПУ над финансовыми делами Коминтерна; Джозефа Зака, бывшего активиста партии, — о финансовой помощи Коминтерна латиноамериканским коммунистическим партиям и В.Кривицкого — о «системе организации ГПУ в СССР и за границей, отношениях между ГПУ и Коминтерном, а также террористической деятельности ГПУ за границей»[56].

Для госдепартамента США ничего нового в этом документе не было[57]. Что касается Компартии Мексики, то Троцкий полагал, что он вынудит ее защищаться как в политическом, так и в юридическом плане, и тем самым увеличит свои шансы остаться в этой стране[58].

Чтобы уяснить то политическое значение, которое Троцкий и его окружение придавали обвинениям, выдвинутым им против Компартии Мексики и радикальной прессы этой страны, стоит проанализировать их встречи со служащими консульства США после покушения 24 мая, когда Троцкий и его сотрудники стали оказывать помощь консульству в выяснении судьбы похищенного телохранителя Троцкого, гражданина США Р.Ш.Харта. Секретари Троцкого сообщили консульству информацию о нападении и о Харте. В июне сотрудник консульства Р. Макгрегор встретился с Троцким в его доме и обсудил с ним дело Харта. 13 июля он снова увиделся с Троцким, чтобы «узнать о ходе» расследования. Троцкий детально рассказал ему о своих предположениях и свидетельствах, собранных им в процессе работы над статьей «Коминтерн и ГПУ». Он сообщил Макгрегору названия мексиканских изданий, а также имена политических и рабочих лидеров и правительственных чиновников, предположительно связанных с Компартией Мексики. Он заявил, что один из ведущих агентов Коминтерна — Карлос Контерос (псевдоним Витторио Видали) служит в руководящем комитете этой партии. Он также обсудил со своим собеседником действия, по слухам, предпринимавшиеся для его выдворения из Мексики бывшим мексиканским послом во Франции Нарциссо Бассольсом, которого Троцкий считал советским агентом[59].

18 июля Ч.Корнелл, один из секретарей Троцкого, передал сотруднику американского консульства Джорджу Шоу «сугубо конфиденциальный меморандум», в котором Троцкий проанализировал деятельность в Мексике некоего Энрике Мартинеса Рики. В нем утверждалось, что Рики был агентом ГПУ в Латинской Америке, который спланировал и возглавлял чистку Компартии Мексики в 1940 г., но действовал из Нью-Йорка и «имел прямые контакты с Москвой»[60].

[1] Там же. L.Trotsky to C.Tresca. October 6, 1937.

[2] Writings of Leon Trotsky (Supplement 1934-40). N.Y., 1949. P.767-768. Интересно, что в этом письме Троцкий упоминает о возможности установления контакта с М.Эрнстом, главным советником Американского союза за гражданские права. Эрнст уже пытался добиться от Рузвельта разрешения для Троцкого на приезд в США после его высылки из Франции. Несколько членов АКЗЛТ были одновременно членами Национального комитета упомянутого союза.

[3] National Archives. RG59. A.Berle to Moffat. May 27, 1938.

[4] Опасения государственного департамента в связи с возможными политическими последствиями приезда Троцкого распространялись и на его жену. В январе 1941 г. Э.Людвиг написал Рузвельту трогательное письмо, прося его о содействии Н.Седовой. (Franklin D.Roosevelt, Papers as President. Official File /Box 4295/. The F.D.R. Library. E.Ludwig to President Roosevelt. January 27, 1941). Рузвельт переслал письмо в государственный департамент, который счел, что «г-же Троцкой и ее внуку не следует разрешать въезд в Соединенные Штаты. Она тесно связана с воинствующей фракцией Коммунистической партии (так в тексте.— У.Ч.), и я убежден, что ее приезд в страну спровоцировал бы конфликты и, возможно, привел бы к насилию». ( Там же. В.Long to Major General E.M.Watson. February 12, 1941). Днем раньше Рузвельт пишет своей жене, сочувствовавшей Седовой и даже пытавшейся помочь ей в получении визы: «Это еще одно из тех несчастных дел, когда приходится принимать в расчет общественное мнение. Я не сомневаюсь в том, что г-жа Троцкая полностью находится вне политики, но общественность еще год или два останется слепа к этому факту». ( Там же. F.D.R. Memorandum for Mrs. Roosevelt, February 11, 1941).

[5] Переписку, телеграммы и документы, относящиеся к политической биографии Блеквелла и деятельности комитета по его защите см.: Trotsky Archive. A.Brenner to Comrade Clay. November 2, 1938; A.Brenner, Secretary of the Blackwell Defense Committee, to the Editor. November 3, 1938; telegram from Clay to Blackwell Committee. November 3, 1938; telegram to C.Hull from the Blackwell Defense Committee. November 4, 1938; telegram from C.Tresca to CNT. November 2, 1938. Непонятно, почему Троцкий, по его словам, не имевший «никаких связей с Блеквеллом», хранил у себя копии этих документов (сами документы находятся в National Archives. RG59).

[6] Trotsky Archive. L.Trotsky to J.Stewart. November 8, 1938.

[7] Краткая политическая биография Блеквелла приводится в письме А.Бреннер «to Comrade Olay» от 2 ноября 1938 г. (Trotsky Archive). См. также: «Rosalio Negrete» // Cahiers Leon Trotsky. 1979. ¹3 (Juillet-Septembre). P.137.

[8] Alexander R.J. International Trotskyism 1929-1985: A Documented Analisis of the Movement. Durham, NC, 1991. P.607.

[9] См.: National Archives. RG84. J.Stewart to Secretary of State. September 17, 1938.

[10] Trotsky Archive. P.Glassford to L.Trotsky. August 5, 1938. Глассфорд был другом ген. Д.Макартура и других влиятельных людей в Вашингтоне. Следует отметить, что в Национальном комитете Союза за гражданские права состояли и члены АКЗЛТ M. де Силвер (ее муж основал этот комитет), Д. Дос Пассос, Э.А.Росс и Н.Томас. Едва ли Троцкий поддержал эту инициативу.

[11] Trotsky Archive. L.Trotsky to P.Glassford. August 5, 1938.

[12] Там же. P.Glassford to R.Baldwin. August 12, 1938; R.Baldwin to P.Glassford. August 22, 1938; October 8, 1938; P.Glassford to L.Trotsky. November 14, 1938.

[13] Там же. L.Trotsky to A.Goldman. January 7, 1939.

[14] Джозефус Дэниелс, осведомитель посла США в Мексике, информировал его, что движущей силой оживившейся антитроцкистской кампании, а также чистки бывшего руководства КПМ были испанские беженцы. National Archives. RG84; RG59. J.Stewart to Secretary of State. March 23, 1940; April 10, 1940; J.Daniels to Secretary of State, April. 23, 1940; A.Berle to J.Stewart. February 14, 1940: Robert McGregor Memorandum of Conversation witn Sr. Indalcecio Prieto. September 28, 1940.

[15] См. циркуляры, разосланные помощником государственного секретаря США А.Берлом в посольства и консульства США в Латинской Америке, датированные 15 ноября 1937 г., 7 марта, 25 ноября 1938 г. и 27 декабря 1939 г.; National Archives. RG59. W.Blocker to Secretary of State. March 11, 21, 1940.

[16] Наиболее подробные сведения приводятся в составленном Дж. Хансеном меморандуме о деле Дайеса от 14 декабря 1940 г. Телеграммы от Меттьюза к Троцкому и от Троцкого к Меттьюзу датированы 12 октября 1940 г. ( Trotsky Archive).

[17] Перечень бюллетеней новостей и газет, хранящихся в библиотеке Троцкого, см.: Trotsky Archive Т15764.

[18] Trotsky Archive. A.Goldman to L.Trotsky. November 2, 1939.

[19] Троцкий особенно интересовался юридическим определением термина «агент иностранного правительства». См.: Trotsky Archive. J.Hansen to A.Goldman. November 14, 1939; A.Goldman to J.Hansen. November 17, 1939.

[20] Trotsky Archive. L.Trotsky to A.Goidman. November 11, 22, 23, 1939; A.Goldman to L.Trotsky. November 27, 1939; Goldman telegram to L.Trotsky. December 4, 1939; Trotsky telegram to Goldman. December 4, 1939.

[21] Writings of Leon Trotsky, 1939-1940. P.434. Note 106.

[22] Ibid. P.110-111.

[23] Trotsky Archive. S.Galloway, D.Herron, R.B.Whitten, E.R.Herron, B.Williams, M.Alien to Trotsky. Nd.

[24] National Archives. RG84. McGregor memo to Murphy. December 5, 1939.

[25] Там же. J.Stewart to Secretary of State.

[26] Берл пишет в своем дневнике об опасениях, которые вызывает у него появление Троцкого перед Комитетом Дайеса: «Троцкий мог бы сообщить кое-какие сведения о коммунистической деятельности в Соединенных Штатах; но истинной его целью будет изложение теории мировой революции перед топающей ногами аудиторией под аккомпанемент газетных заголовков, треск софитов и т.д. Он знает больше, чем комитет Дайеса, как достать прессу, хотя и они в этом плане достаточно опытны. Далее, если какой-нибудь сталинист убьет его по пути в Соединенные Штаты, мы окажемся перед трудными временами, и — худшее из худшего — мексиканцы могут решить, что обратно его пускать не следует, и тогда он останется у нас на руках. Сомневаюсь, чтобы Комитет Дайеса прислушался к нашим советам. Дайесу тоже нравятся газетные заголовки». F.D.R. Library. The Diary of Adolf A.Berle, 1937-1941. Friday, December 8, 1939. P.3-4.

[27] Trotsky Archive. Hansen memo. December 14, 1939.

[28] Writings of Leon Trotsky 1939-1940. P.132, 110-111, 132-135.

[29] National Archives. RG59. J.Stewart to Secretary of State. January 11, 1940.

[30] Заявление, сделанное Троцким для «Эксельсиора» 6 декабря 1939 г. (Declaration made by Leon Trotsky Appearing in the Excelsior of December 6, 1939. Приложено к письму Дж. Стюарта. См.: National Archives. RG84. J.Stewart to Secretary of State. December 8, 1939). В своем публичном заявлении 12 января 1940 г. Троцкий утверждал следующее: «Вступив на мексиканскую землю, я добровольно обязался не вмешиваться во внутреннюю или внешнюю политику этой страны. Любой, утверждающий обратное, намеренно лжет» (Writings of Leon Trotsky, 1939-40. P.138).

[31] National Archives. RG59. J.Stewart to Secretary of State. March 23, 1940.

[32] Там же. J.Stewart to Secretary of State. April 23, 1940.

[33] Относительно прошения Риверы о выдаче ему пропуска для перехода через границу, поданного им 29 мая 1940 г., см. записку Макгрегора от 31 мая 1940 г., в которой он описывает и мотивирует свою встречу с Риверой. См.: National Archives. RG84. G.Shaw to Secretary of State; May 31, 1940; H.Goford to G.Shaw. June 5, 1940. Относительно освещения в прессе решения позволить Ривере въезд в США см.: The Brownsville News. 1940. June 5. Когда Ривера добивался разрешения на въезд в США, он заключил контракт на выполнение фресковой росписи для Международной выставки «Золотые Ворота». Г.Шоу написал дирекции выставки об отъезде Риверы в США. Т.Pflueger to G.Shaw. June 14, 1940. National Archives. RG84.

[34] См. там же. Меморандум Шоу, датированный 10 сентября 1938 г.

[35] Цитата приведена из памятной записки Стюарта, приложенной к его письму к государственному секретарю США: National Archives. RG84. J.Stewart to Secretary of State. December 8, 1939. Стюарт воспользовался помещенной в «Эксельциоре» за 8 декабря 1939 г. информацией об этом высказывании Риверы. Примерно в то же время Ривера заявил, что «в случае, если перед Комитетом Дайеса будут даваться показания, те из них, которые окажутся относящимися ко мне, должны быть отделены от касающихся Троцкого … [потому что] я не имею ничего общего с этим джентльменом».

[36] Ривера сказал херстовскому корреспонденту А.Константайну, что хотел бы передать Комитету Дайеса информацию как о коммунистической, так и о нацистской деятельности в Мексике. См.: F.D.R. Presidential Papers. Secretary’s File. Box 44.

[37] В начале января 1940 г. Ривера сообщил имена 50 вероятных членов Компартии Мексики, занимавших высокие правительственные посты. Он также заявил, что ему известны детали кампании убийств в Мексике (National Archives. RG84. G.Shaw to Secretary of State. January 5, 1940). 11 января 1940 г. Ривера встретился в своем доме с Макгрегором, консулом США (Там же. J.Stewart to Secretary of State. January 17, 1940). Ривера имел встречи с американскими правительственными служащими еще один или два раза (Там же J.Stewart to Secretary of State. February 16, 1940). Памятная записка Мессерсмита датирована 26 января 1940 г. (F.D.R. Presidential Papers. Secretary’s File. Box 44). Ривера снова встретился с Макгрегором 2 марта 1940 г. Памятная записка Макгрегора приложена к письму Стюарта государственному секретарю США. (См.: National Archives. RG84. J.Stewart to Secretary of State. March 4, 1940). Хотя Ривера сообщил властям США достаточно много имен, госдепартамент считал его информацию сомнительной. См.: National Archives. RG59. A.Berle to J.Stewart. March 12, 1940. Подробно о роли Риверы как осведомителя государственного департамента США см.: Chase W., Reed D. El Extrano Caso de Diego Rivera у el Departamento de Estado // El Financiero, 1993, 19 Noviembre. Vol. II. ¹61.

[38] См.: National Archives. RG59. J.Daniels to Secretary of State. April 23, 24, 1940.

[39] Там же. April 24, 1940.

[40] В письме к Салазару, начальнику полиции федерального округа от 31 мая 1940 г. Троцкий пишет, что у него «нет ничего общего с политической деятельностью Диего Риверы. Мы с ним порвали личные отношения пятнадцать месяцев назад», и с тех пор, по его утверждению, они не имели «ни прямых, ни косвенных контактов». (Trotsky Archive. L.Trotsky to L.S.Salazar. May 31, 1940.) Тем не менее у них оставались общие друзья, которые могли передавать им информацию друг о друге. Вполне возможно, что это была Л.Бреннер, секретарь Риверы, которая бежала из Мексики 2 июня 1940 г. после получения ею письма с угрозами (См.: National Archives. RG84. Leah Brenner Protection Case. R.Kenneth Oakley, Reporting Officer. June 2, 1940).

[41] Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.335.

[42] На своем съезде 4-6 июля 1940 г. Национальный союз учителей Мексики призвал выслать Троцкого из страны (см.: National Archives. RG59. E.W.Eaton to Secretary of State. July 16, 1940).

[43] В своем письме к Ч.Кёртису от 16 августа 1940 г. Троцкий пишет: «Больше двух с половиной месяцев моего времени было почти полностью посвящено расследованию» [майского нападения] (Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.346).

[44] Ibid. P.233.

[45] См.: Ibid. P.305-315, 348-371.

[46] Ibid. P.182.

[47] Ibid. P.132.

[48] Ibid. P.223-227. Впервые письмо было напечатано в сокращенном виде в «Socialist Appeal». 1940. June 15.

[49] Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.231.

[50] Троцкий написал текст этого заявления по-русски, а затем секретари перевели его на испанский язык, вставили нужные цитаты и добавили приложение, в котором перечислялись статьи в поддержку обвинения, сделанного Троцким. Русский вариант имел заглавие: ««Футуро», «Популяр», «Вос де Мехико» и агенты ГПУ»; испанский — «Futuro у los agentes de la G.P.U.» (Trotsky Archive). Английский перевод испанской версии см.: Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.305-315. Цитаты в тексте данной статьи приведены в основном по этому источнику.

[51] Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.227, 246.

[52] Trotsky Archive. «О Ломбардо Толедано». Статья не имеет даты, но, судя по контексту, она была написана в конце июня 1940 г. Троцкий не ограничивает свои обвинения Мексикой. Он утверждает, что Хэри Блок, американский корреспондент «Нейшн» был «близким сотрудником Ломбарде Толедано, пресловутого политического агента ГПУ в Мексике. Хэри Блок является редактором-распорядителем «Футуро», грязного, клеветнического ежемесячника Ломбардо Толедано … «Авторитет» Хэри Блока основан на факте, что он считается агентом советского посольства в Вашингтоне по связям с Конфедерацией мексиканских трудящихся. Глава советского агентства в Вашингтоне — [посол] Уманский, который сделал свою дипломатическую карьеру на том, что служит агентом ГПУ. Следовательно, Хэри Блок является доверенным связным для двух агентов ГПУ — Уманского и Ломбардо Толедано». (Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.292, 312.) Хотя инициатива в наступлении на Блока приписывается Троцкому, подлинным ее инспиратором был Дж. Хансен ( см.: Trotsky Archive. Joseph Hansen /on Harry Block/).

[53] Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.348.

[54] Ibid. P.360.

[55] Ibid. P.371. Следует отметить, что Троцкий также утверждал, что существует связь между «Футуро» и нацистами. 24 июля 1940 г. Дж. Хансен в своем письме к А.Голдману перечисляет названия 17 компаний, публиковавших рекламные объявления в «Футуро». «После подписания [советско-германского] пакта на страницах «Футуро» отмечается существенное увеличение объема рекламы этих компаний. Очень хорошо было бы обнаружить какие-нибудь доказательства того, что эти компании действительно находятся под немецким влиянием» (J.Hansen to A.Goldman. July 24, 1940. Trotsky Archive).

[56] Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.371-391 (О Кривицком см.: Р.387-389).

[57] В депешах Берла, посылавшихся им в консульства США в Латинской Америке, можно найти значительную часть аргументов, относящихся к роли Коминтерна и советских агентств на этом континенте. (См.: Writings of Leon Trotsky 1939-40. P.67).

[58] После майского покушения на Троцкого в обществе усилились призывы запретить Компартию Мексики, что углубило проблемы, существовавшие в партии (см.: Сarr В. Ор. cit.).

[59] Меморандум Макгрегора датирован 13 июля 1940 г. и приложен к письму Дж. Шоу к государственному секретарю США. (National Archives. RG84. G.P.Shaw to Secretary of Slate. July 15, 1940). Госдепартамент переслал меморандум ФБР. Макгрегор пишет: «Троцкий, без сомнения, видит в себе самую важную персону, а не беженца в изгнании. Он говорит о советской политике в отношении Мексики как направленной в первую очередь против Соединенных Штатов и, во-вторых, против него лично». Интересно, что журнал почтовой переписки Троцкого, где регистрировалась вся исходящая корреспонденция, содержит сведения об отсылке двух писем Стюарту — от «W» (вероятно, Уолтера О’Рурке, секретаря Троцкого) и от Троцкого. В архиве Троцкого их копий нет, поэтому невозможно установить, был ли Стюарт, о котором сделана запись в журнале, Джеймсом Стюартом, сотрудником консульства США. Нельзя исключить, что Троцкий о чем-то писал в американское консульство еще до покушения на него 24 мая 1940 г.

[60] National Archives. RG84. G.Р.Shaw to Secretary of State, July 18, 1940. Информация о Рики была передана госдепартаменту, который переслал ее в ФБР. См.: FBI Files, J.E.Hoover to Special Agent in Charge. N.Y., September 18, 1940.

============================================================================

Троцкий в Мексике (часть 3)

У. Чейз
Окончание. Начало см. в №№5-6

Как провести грань между этими интересами Троцкого и его политическими амбициями? — это еще один вопрос из головоломки для историка. Как интерпретировать поведение людей, когда оно неотделимо от их идеологических убеждений?

Учитывая, что консульство США в Мексике мало что могло сделать для усиления безопасности Троцкого в Мексике и что значительная часть данных, переданных им Макгрегору, не имела прямого отношения к расследованию обстоятельств исчезновения Харта, резонно предположить, что Троцкий всячески стремился поставлять американцам информацию для того, чтобы доказать им свою ценность в качестве осведомителя, называя действующих и возможных советских агентов в Мексике и США, которые, как он предполагал, угрожали его безопасности. 22 августа именно такой агент, Рамон Меркадор, убьет Троцкого, раскроив ему ледорубом череп …

3 сентября Дж.Хансен посетил Р.Макгрегора в американском консульстве и сообщил ему о существовании трех неопубликованных работ Троцкого — о мексиканской печати, Коминтерне и ГПУ — и пообещал передать их ему. На следующий день Хансен вручил их Макгрегору вместе с секретным меморандумом о беседах между «руководящим сотрудником Четвертого Интернационала в Нью-Йорке и «W», видным деятелем Четвертого Интернационала», в которых затрагивался ряд вопросов, связанных с убийством Троцкого[1]. Через пять дней Хансен передаст Макгрегору новые материалы, найденные им в письменном столе Троцкого и касающиеся ряда лиц в Мексике, США и во Франции ( некоторых из них он подозревал в принадлежности к советской агентуре)[2].

Очень просто было бы объяснить передачу Троцким данных о предполагаемых коммунистах и агентах Коминтерна в консульство США как попытку способствовать выявлению и задержанию тех, кто был ответствен за майское нападение и убийство Харта. Никто, видимо, не мог бы осудить его за это. Но, учитывая, что значительная часть этой информации вряд ли могла быть использована в расследовании майских событий, такое объяснение не выглядит исчерпывающим. Поэтому напрашивается и другая трактовка контактов Троцкого с консульством США, связанная с его политической деятельностью в Мексике.

С начала 1937 г. по начало 1939 г. Троцкий и его сторонники усиленно добивались для него визы на въезд в США. Эти усилия обычно предпринимались под фальшивыми предлогами и с ведома Троцкого. Попытки Столберга и Лафоллет в 1937 г. обеспечить ему въезд якобы по состоянию здоровья, безусловно, в действительности мотивировались их стремлением дать Троцкому возможность выступить перед Комиссией Дьюи в Нью-Йорке или, по крайней мере, создать прецедент для выдачи ему в будущем вида на жительство в США. В марте 1939 г. Троцкий писал товарищу по партии: «Ваше предложение прислать сюда американского врача несвоевременно. Ничего нового нет, за исключением обострения хронических неладов. Общее название моего заболевания — «шестой десяток», и я не уверен, что у вас в Нью-Йорке найдется специалист по такой болезни»[3]. Когда медицинские обоснования оказались неубедительными, Троцкий изменил тактику и совместно с Глассфордом и Американским союзом защиты гражданских прав вновь использовал ту же мотивировку, что и в 1933 г., — для проведения исторических исследований.

В конце 1939 г. Троцкий принимает приглашение от Комитета Дайеса, дававшее ему шанс разоблачить сталинизм, призвать к революции и остаться с женой в США на шесть месяцев по соответствующей визе. Эта готовность Троцкого помочь Дайесу в антикоммунистической и антирабочей «охоте на ведьм», какие бы мотивы он при этом ни приводил, безвозвратно подорвала доверие к нему со стороны его бывших друзей в Америке. Он либо недооценивал негативные политические последствия своего решения, либо был одержим страстным желанием разоблачить Сталина, либо же ставил свои личные интересы выше партийных и классовых, за которые он, по его утверждению, боролся. С декабря 1939 г. в хлопотах о визе Троцкий вынужден рассчитывать только на собственную изобретательность. В декабре 1939 г. Троцкий понимает, что госдепартамент США против его визита, но виза, выданная американскими властями Ривере. несколько оживила его надежды. Добиваясь благосклонности США, он меняет свою тактику. Обвинения, выдвинутые Троцким против его врагов в Мексике, вынудили их перейти к обороне. Троцкий полагал, что, возможно, они будут поставлены вне закона. Это могло усилить его безопасность и дать ему возможность остаться в Мексике. Передавая американскому консульству информацию об общих врагах, будь то мексиканские коммунисты или советские агенты, Троцкий рассчитывал доказать свою ценность для правительства США. Для него, оказавшегося летом 1940 г. в ловушке, такая тактика сулила возможность успеха, ни к чему особенно не обязывая.

К сожалению, мы ничего не знаем о намерениях Троцкого в тот период, поскольку он никогда не говорил о них открыто. Историки всегда сталкиваются с такими проблемами, когда пытаются интерпретировать действия исторических деятелей. Отсутствие свидетельств об их намерениях порождает взаимоисключающие трактовки, а нередко и острую полемику. Доказательства, приводимые здесь, можно истолковать и как стремление Троцкого объективно способствовать «силам реакции», ставя собственные интересы во главу угла. Но рассматривать подобные интерпретации в рамках данной статьи не представляется возможным.

Итак, подчеркнем два момента, на которых строится это исследование. Первый: политическое поведение Троцкого по отношению к АКЗЛТ, Социалистической партии США, Комиссии Дьюи и Комитету Дайеса проистекало из непонимания им специфических и вместе с тем весьма важных аспектов американской политической жизни и политической культуры. В случае с убежденным революционером, сформировавшимся в условиях уникальной политической культуры российской социал-демократии и большевизма, это едва ли удивительно. Опыт и знания, приобретенные Троцким в лоне этих движений, оказались бесполезны в Америке. Использование любого общественного форума для пропаганды своего дела, а также для разоблачения врага было отличительной чертой политической тактики Ленина, Троцкого и Сталина. Троцкий, правительство США, члены АКЗЛТ и Комитет Дайеса могли иметь общего врага — Сталина, но непоколебимая приверженность Троцкого своим революционным убеждениям и методам делали тщетными все попытки обратить это ему на пользу. Правительство США опасалось его революционной философии. Друзья Троцкого из числа американских либералов и радикалов, для которых средства были столь же важны, как и цели, разочарованные его сектантской тактикой, оставили свои попытки помочь ему. Тактика, столь эффективная в революционной России и СССР, не сработала в Америке.

Второй момент. Старания Троцкого получить разрешение на въезд в США должны рассматриваться в свете стоявшей перед ним необычной дилеммы. Троцкий был загнанным человеком, объектом непрерывного политического преследования со стороны Москвы и коммунистов, мишенью для политических убийц. Он обоснованно боялся за свою жизнь. Но вместе с тем он был символом идеологического движения — троцкизма, который давно ненавидели и в Вашингтоне, и в Москве. Если судить по обычным меркам, его готовность выступить с показаниями перед Комитетом Дайеса и передать информацию «империалистическому» правительству в надежде получить за это визу может быть расценена как лицемерие. Для самого же Троцкого личные интересы и политические помыслы совпадали. Как провести грань между этими интересами Троцкого и его политическими амбициями? — это еще один вопрос из головоломки для историка. Как интерпретировать поведение людей, когда оно неотделимо от их идеологических убеждений?

[1] О встречах, состоявшихся 3 сентября, см.: National Archives, RG84. Memorandum for the File written by Robert G. McCregor, September 4, 1940. О встрече 4 сентября и четвертом меморандуме о международных отношениях см.: там же. G.P.Shaw to Secretary of State, September 4, 1940 «W» — Уиттэкер Чемберс.

[2] National Archives. RG84. McGregor R.G. Memorandum of Conversation. September 14, 1940.

[3] Trotsky Archive. L.Trotsky to J.Glenner. March 31, 1939.

 

Метки: ,

Александр Шляпников


Юрий Аксютин

Среди тех, кого рабочий класс в ходе трёх революций выдвинул в первые ряды борцов за свободу, кем он заслуженно гордился и кому доверил после своей победы важный государственный пост, был и Александр Гаврилович Шляпников. Между тем имя его долгое время если и упоминалось, то лишь с набором таких ярлыков, как «анархо-синдикалист», «оппозиционер», «прямой капитулянт» и т.п. Да, были у него и заблуждения, причём серьёзные, случалось ему находиться в оппозиции, даже возглавлять её, и обвинял его Ленин в уклонизме, — всё так. Но было в его жизни и нечто иное, гораздо более значимое: выполнение личных поручений Владимира Ильича, осуществление связи между ним и Русским бюро ЦК, членство в последнем, руководство самым боевым профсоюзом — металлистов, пост народного комиссара труда в первом Советском правительстве, членство в Реввоенсовете Каспийско-Кавказского фронта, работа в политическом и торговом представительстве СССР во Франции…

Родился Шляпников в 1885 г. в Муроме. (В других источниках приводятся иные даты — 1883 и 1884 г.; разнобой объясняется просто: чтобы приняли на работу мальчишку, приходилось годик-другой прибавлять.) Отец его занимался различными ремёслами: был и мельником, и чернорабочим, и плотником, затем выбился в железнодорожные кондукторы. Через несколько месяцев после рождения четвёртого ребёнка (Саша был третьим, ему не исполнилось тогда и трёх лет) семья лишилась кормильца, и матери пришлось искать заработка. Бралась за любую работу. Даже в зимние вечера её часто видели на берегу Оки полоскающей чужое бельё. Дети были предоставлены самим себе, и в их воспитании значительную роль играла улица с её ссорами и драками, жестокими побоищами взрослых.

В трёхгодичной народной школе выучился Саша читать и писать, но никаких светлых воспоминаний у него о ней не осталось: учителя частенько прибегали к кулачной расправе, а преподаватель закона божия, знавший, что Шляпниковы — старообрядцы поморского толка (беспоповцы), после каждого праздника ставил его на колени за непосещение церкви, лишал обеда. Как вспоминал позже сам Александр Гаврилович «религиозные преследования, преследования улицы, преследования в школе, бедность и лишения в семье — всё это располагало мои детские мечты и настроения на борьбу и мученичество»[1]. Вот эта-то настроенность на борьбу и мученичество стали весьма существенными чертами его характера.

Обучившись грамоте, он с 11 лет начинает трудиться: просеивает песок в литейке, не брезгует и другими чёрными — не по возрасту — работами, добывая по 15–20 копеек за 12-часовой рабочий день. Познакомившись с заводской жизнью, с мастеровыми старого закала, сам захотел стать токарем по металлу… Удаётся попасть сначала к строгальному станку на фабрике стальных изделий в селе Ваче, затем перебраться за токарный станок в Сормове. Наконец он отправляется в далёкий Петербург, где после долгих мытарств поступает подручным слесаря на Невский (Семянниковский) судостроительный завод.
Под именем Ноэ и Беленина

8 мая 1901 г. на заводе вспыхнула забастовка солидарности с соседями-обуховцами. 15-летний Сашка Шляпников принимает в ней самое активное участие, сгруппировав вокруг себя подростков из всех мастерских. Набив карманы гайками, болтами, кусками железа, они стаями проносились по докам и мастерским, выгоняя оттуда тех, кто не хотел подчиниться общему решению о стачке; тех же, кто отказывался, осыпали градом стальных осколков, заставляя таким образом примкнуть к большинству. Конные и пешие полицейские награждали ребят подзатыльниками, стегали нагайками, но это только подогревало боевую злость.

Естественно, когда движение было подавлено, Шляпников в числе других его активных участников был уволен, мало того — попал в чёрные списки. Все попытки поступить на другой завод кончались неудачей. Пришлось довольствоваться работой в конторе, по ремонту общественных бань. Через год, с огромным трудом скопив денег на дорогу, Александр возвращается на родину.

По пути, в Сормове, ему дают с собой социал-демократические брошюры и листки. И, устроившись токарем, он начинает вести пропаганду среди рабочих своего завода и окрестных текстильных фабрик. В 1903 г. организуется Муромский комитет РСДРП. В начале следующего года — провал: полиции, осведомлённой провокаторами, удаётся схватить 10 человек, в том числе и Шляпникова. Однако жандармам так и не удалось собрать достаточных улик, и через девять месяцев, проведённых в одиночке, его освобождают под надзор полиции.

Начало революции 1905 г. ознаменовалось в Муроме и его окрестностях целым рядом стачек. 9 июля местные социал-демократы устроили массовку в память расстрелянных перед Зимним дворцом рабочих. Полиция пыталась разогнать её, но, побитая, бежала, а возбуждённые победители весь вечер беспрепятственно манифестировали по городу. Через неделю власти пришли в себя, арестовали Шляпникова и его товарищей и отправили их во Владимирскую центральную каторжную тюрьму.

Всеобщая политическая стачка в октябре 1905 г. парализовала жизнь в стране. Царским манифестом от 17 октября была провозглашена и амнистия политическим заключённым. Правда, когда открылись ворота Владимирского централа, освобождённых встретили и избили местные черносотенцы. С «вещественными доказательствами» на лице Шляпников возвращается домой и приступает к созданию Совета рабочих депутатов.

А.Г. Шляпников. Фото не позднее 1913 г.

Ему исполняется 20 лет, и его призывают в армию. Но он отказывается принять присягу на верность… В ночь на рождество (25 декабря) 1905 г. его снова арестовывают и бросают в тюрьму. Спустя год с лишним суд приговаривает его к двум годам крепости, но освобождает временно, до утверждения приговора, под залог в 300 рублей. Шляпников едет в Москву, работает там в партийной организации Лефортовского района, случайно попадает в облаву, устроенную в техническом училище на эсеров-террористов; через месяц, разобравшись, его отпускают, и он перебирается в северную столицу. Становится организатором Песковского района и членом Петербургского комитета РСДРП.

В начале 1908 г. Шляпников вынужден уехать за границу. Шесть лет пришлось скитаться по заводам Франции, Англии, Германии… Когда в России поднимается новая волна революционного движения, возвращается туда с паспортом французского гражданина Ноэ. Устроился токарем на завод Лесснера, затем к Эриксону. Выполнял различные поручения Петербургского комитета и думской фракции РСДРП. На банкете, устроенном в июне 1914 г. в честь одного из вождей II Интернационала Э. Вандервельде, переводил речь Г.И. Петровского, а затем по поручению депутатов-большевиков взял слово в ответ на жалобы меньшевиков Н. Чхеидзе и Ф. Дана о расколе.

— В своей повседневной борьбе, — сказал он, — рабочий класс идёт под знаменем Питерского комитета нашей партии, несмотря на интриги меньшинства, могущего представляться большинством только на банкетах… Возьмите любую форму рабочего движения: профессиональные союзы — за нами, страховое дело — наше дело, наше большинство и там. Единство у нас достижимо легко, следует только обязать меньшинство подчиняться воле большинства. Заявите это здесь, от имени Интернационального Социалистического бюро, председателем коего являетесь вы, и обяжите плачущих об единстве последовать вашему предложению, — тогда мы не оттолкнём от организации никого из них, и не будет раскола у нас[2].

Июль 1914 г. начался в Петербурге стачками рабочих, в которых участвовало до 300 тысяч человек, демонстрациями, а кое-где и баррикадами. Хозяева ответили локаутом, а правительство — всеобщей мобилизацией и усилением репрессий. В разгромленном профсоюзе металлистов захвачена рукопись готовившейся к печати книги «По заводам Франции и Германии», написанной Шляпниковым ещё в эмиграции, в короткие промежутки между вечерним и утренним гудком и в долгие дни вынужденной безработицы. В ней, опираясь на статистические данные, он рассказывал о положении в различных отраслях металлической промышленности этих стран, о внутреннем распорядке в мастерских, о формах организации и оплаты труда (в том числе о только что появившейся системе Тейлора), о рабочем быте, законодательной охране труда и профсоюзах, о положении иностранных рабочих.

В самый день мобилизации, 19 июля 1914 г., ПК наскоро печатает на гектографе и распространяет листовку:

«Солдаты и рабочие! Вас призывают умирать во славу казацкой нагайки, во славу отечества, расстреливающего голодных крестьян, рабочих… Нет, мы не хотим войны, — должны заявить вы. — Мы хотим свободы России! Вот должен быть ваш клич… Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует революция!»[3].

Прокламацию эту написал Шляпников.

В конце сентября 1914 г. Шляпникову пришлось снова покинуть Россию: Петербургский комитет и думская фракция большевиков поручают ему организовать регулярную связь с ЦК РСДРП, с социал-демократическими партиями других стран. По приезде в Стокгольм ему удаётся тотчас связаться с Лениным и Зиновьевым, подробно описать им положение дел в стране. 10(23) ноября Шляпников под именем Беленина выступает на съезде Шведской социал-демократической партии и, разъясняя позицию большевиков, говорит об измене лидеров германской социал-демократии делу Интернационала. Вместе с А.М. Коллонтай он ведёт большую разъяснительную работу среди левого крыла этой партии, а после ареста Александры Михайловны и высылки её из страны следует за ней сначала в Данию, потом в Норвегию…

Да, она была на двенадцать лет старше его. Но никому, кто видел их вместе, не могла прийти в голову мысль о подобной разнице в возрасте, — настолько эффектно выглядела всегда Александра Михайловна… Она стала для него образцом постоянной неустанной работы над собой, — касалось ли это чтения серьёзной литературы по экономическим и социальным проблемам, изучения иностранных языков, совершенствования в ораторском искусстве и журналистском мастерстве, умения просто, но со вкусом одеваться. Кстати, последнее качество было, как правило, мало свойственно большинству русских революционеров, причём не только пролетарского происхождения. Пренебрежение ко всему, что связано с бытом, казалось многим из них непременным отличием подлинного рабочего вожака. Даже интеллигентнейший А.В. Луначарский, описывая обстановку на одном из международных социал-демократических форумов, не мог удержаться от довольно язвительного замечания: «В числе гостей имеется в пух и прах разодетая Коллонтайша»[4]. Но, как бы там ни было, искусство выглядеть «по-буржуазному» не раз помогало Шляпникову ускользать от наблюдения агентов царской охранки…

В августе 1915 г. Коллонтай и Шляпников временно расстаются: она отправляется в агитационную поездку за океан, а он, будучи кооптирован в ЦК РСДРП, нелегально переходит границу и поздней осенью опять приезжает в Петроград, где устанавливает связь с ПК и пытается привлечь к его деятельности бывших сотрудников «Правды». Связывается с несколькими рабочими кружками, разъясняя им вызывавший кривотолки лозунг «поражение царской монархии», а порой и вступая в полемику с теми, кто, как, например, член партии М.И. Калинин на заводе Айваза, скатывался на позиции оборонцев и выступал за «разгром» немцев. Наконец, он организует Русское бюро ЦК, в которое вошли: два представителя ПК — И.И. Фокин и В.Н. Залежский, председатель группы большевиков, работающих в страховых больничных кассах, Г.И. Осипов, немного позже — бывший «правдист» К.М. Шведчиков, которому была поручена партийная касса, транспортировка, хранение и распределение литературы.

Александр Гаврилович едет в первопрестольную, где устанавливает связь с членами Московского областного бюро РСДРП П.Г. Смидовичем, И.И. Скворцовым-Степановым, М.С. Ольминским и В.Н. Яковлевой. Договаривается с В.П. Милютиным о работе в Поволжье, Ю.X. Лутовиновым — на Юге и с М.А. Савельевым — на фронте. Через А.М. Горького связывается и привлекает к партийной работе товарищей, по тем или иным причинам оказавшихся вне революционного движения. Приходилось встречаться с членами Государственной думы меньшевиком Н.С. Чхеидзе и трудовиком А.Ф. Керенским, обсуждать с ними итоги международной конференции интернационалистов в Циммервальде.

Не всё было гладко, не всё получалось. Часто за одно и то же дело приходилось браться по нескольку раз. Отрицательно сказывалось и стремление из-за боязни провокации до всего дойти самому, всё сосредоточить в своих руках. На этой почве начались недоразумения с членами ПК, которые вынуждены были пожаловаться Ленину на «крайне ненормальные отношения» с его представителем.

Работы было так много и встречаться приходилось с таким большим количеством лиц, что трудно было избежать внимания царской охранки. Арестовали Залежского и одного из членов ПК. Усилились разговоры о провокации. Называли и имя члена Исполнительной комиссии ПК Мирона (Черномазова). Товарищи настаивали на скорейшем отъезде Шляпникова. Собрав богатый материал, документы, он в феврале 1916 г. снова покидает Питер и нелегально переходит границу.

В Стокгольме он застал Н.И. Бухарина и Г.Л. Пятакова, которые вели ожесточённую полемику со «швейцарцами» — Лениным и Зиновьевым — по национальному вопросу и о составе редакции журнала «Коммунист». Шляпников полагал, что можно иметь своё мнение по тому или иному пункту программы, можно бороться за его признание, но «не хотел понимать необходимости вражды при несогласии, а пуще всего вредить этой враждой и самому рабочему делу». В этом он видел некую особенность российской интеллигенции, которая, по его словам, «в области ограждения “принципов” доходит до доктринёрства, не останавливаясь даже перед уходом от дела». Пришлось стать чем-то вроде «буфера» в их разногласиях, напоминая спорящим о том, что тормозится издание литературы для России. В течение добрых двух месяцев вёл он «соглашательскую» линию, но вынужден был отойти в сторону, так как, по его мнению, стороны начали проявлять мелочность.

Как на это реагировал Ленин? Возвращая, например, Зиновьеву одно из писем Шляпникова, он писал в конце марта 1916 г.:

«Ясно, что сплетня “бабы” (т.е. Е.Б. Бош. — Ю.А.) работает вовсю и на 9/10 осилила Александра… Как быть с этим письмом?.. Если будете писать, надо очень обдумать. Советую напасть на “бабу” изо всех сил: вся сплетня от неё».

Крупская же ниже сделала приписку:

«Состава бюро Александр так до сих пор и не прислал. Не ожидала от него такой нелояльности — вместо того чтобы списаться, сразу поверил всем глупостям Н. Ив. о Малиновском, Каменеве и пр. Теперь мы уж и в транспорте виноваты, что не развили его путей! О том, что он делал в России (кроме склоки с ПК) — ни слова… До чёрта обидно»[5].

Правда, в мае 1916 г. Шляпников уже жалуется Ленину на несговорчивость Е. Бош и Ю. Пятакова в издательских делах. Владимир Ильич тут же сообщает Зиновьеву: «Ну, теперь даже Александр увидал, как видно, что с Ю. и Ко каши не сваришь»[6].

Летом 1916 г. в поисках средств для партии Шляпников побывал в Соединённых Штатах Америки, затем, нагрузившись литературой, не без приключений пробирается обратно в Питер. А там уже «пахнет порохом». То и дело вспыхивают забастовки. Неспокойно в казармах. Разгорается борьба между правительством и Думой, обе стороны клеймят друг друга «изменниками». Частое исчезновение хлеба, дороговизна и хвосты в очередях за продуктами втягивали в политику новые слои населения. Между тем работники Русского бюро ЦК РСДРП к этому времени выбыли из строя: одни сидели в тюрьме, другие находились в ссылке. Пришлось заново создавать сеть нелегальных квартир для явок и хранения литературы, налаживать поездки за ней в Финляндию. Вскоре он сумел разыскать бежавших из ссылки В.М. Скрябина (Молотова) и П.А. Залуцкого. Втроём они и составили коллегию Бюро. Первый из них ведал типографией и литературой, второй вёл работу в ПК, а на долю Шляпникова досталось представительство, а также связь с провинцией и заграницей. На этот раз удалось установить сравнительно тесную связь с Москвой, Нижним Новгородом, Киевом, Тулой, Воронежем, Донецким бассейном и некоторыми заводами на Урале.

Февраль и Октябрь 1917 г.

17 февраля 1917 г. вспыхнула забастовка на гигантском (около 25 тысяч рабочих) Путиловском заводе. 22 февраля его правление объявило о локауте. А утро следующего дня (8 марта по новому стилю) началось с митингов на фабриках, посвящённых Международному дню работниц, устроенных по призыву ПК и Межрайонного комитета РСДРП. Значительную часть этого дня Шляпников провёл на Выборгской стороне, в квартире бывшего сормовича Д.А. Павлова, куда стекались сведения со всего района. Под вечер Александр Гаврилович решает отправиться на Невский, в эпицентр движения…

События нарастали с каждым днём. Для членов Русского бюро ЦК и ПК становилось всё очевиднее, что Россия «тронулась» и революция началась. К ним то и дело обращались с требованием добыть оружие.

— Хоть несколько револьверов, товарищи! — умоляли представители районов.

Однако Шляпников возражал:

— Достать можно, и сравнительно легко. Однако ведь не револьвер решает дело. Вооружением царское правительство богаче нас. Боюсь, что нетактичное употребление нами револьверов повредит делу. Разгорячённый товарищ, выстрелив в солдата, только спровоцирует войска, даст повод властям натравить их на рабочих. Надо вовлекать солдат в движение и этим путём добывать оружие. Во время уличных встреч с воинскими частями следует быть крайне осторожным и не нападать на них, а стараться вступать в разговоры, стремиться к братанию с ними, распылять солдат в толпе, изолировать их от офицеров[7].

События подтвердили преимущество такой позиции. Победа пришла 27 февраля, когда к рабочим присоединилось большинство солдат Петроградского гарнизона. Вечером того же дня в Таврическом дворце собрались делегаты с заводов и фабрик. Они объявили себя Петроградским Советом рабочих депутатов и утвердили состав временного Исполнительного комитета, в который вошли Беленин и Залуцкий.

1 марта на чердаке Биржи труда (Кронверкский проспект) собрался большевистский актив — человек 50. Шляпников сделал доклад о последних событиях и о задачах партии. Решено было сконструировать временный ПК из всех имевшихся налицо его членов. От Русского бюро ЦК туда вошёл А.Г. Шляпников. В тот же день Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов решал вопрос о власти. Большевики настаивали, чтобы будущее правительство было сформировано здесь же, в Исполкоме, и только из представителей партий, входящих в Совет. Однако большинство склонилось к среднему пути: раз революция буржуазная, то революционной демократии не следует ни брать власть в свои руки, ни входить в буржуазное правительство, а ограничиться тем, чтобы подталкивать и контролировать его…

2 марта Совет рабочих и солдатских депутатов поддержал эту точку зрения. Для Шляпникова и его товарищей было особенно огорчительно, что из 400 присутствовавших за их предложение было подано всего лишь 19 голосов, хотя сами они полагали, что в зале находится 40 большевиков.

4 марта Бюро ЦК РСДРП выбрало редакцию газеты «Правда», которая уже на следующий день возобновила свой выход. Затем оно стало пополняться за счёт кооптации. Решили избрать президиум. В него вошли: бывший член Государственной думы М.К. Муранов, получивший 11 голосов, В.М. Молотов и Е.Д. Стасова, собравшие по 8 голосов, а также М.С. Ольминский и А.Г. Шляпников — по 6 голосов. После этого Муранов берёт на себя общее руководство «Правдой» и вводит в состав её редакции Л.Б. Каменева и И.В. Сталина, только что вернувшихся из ссылки. Это вызвало резко отрицательную реакцию других членов Русского бюро ЦК, в том числе и Шляпникова. Каменеву они не могли простить его поведения во время суда над большевиками — членами Государственной думы. Сталин же не устраивал их некоторыми чертами своего характера.

Члены Петербургского комитета РСДРП (б) первого легального состава (1917 — 1918 гг.) на X Всероссийском съезде Советов в декабре 1922 г. Стоят: А.Г. Шляпников, Н.К. Антипов, К.И. Шутко, П.И. Стучка. Сидят: Н.Ф. Агаджанова, М.И. Калинин, В.В. Шмидт, К.Н. Орлов, В.Н. Залежский.

Тем временем 18 марта в Петроград приезжает из Скандинавии А.М. Коллонтай. Она привезла ленинские «Письма из далека». А 3 апреля она и Шляпников выезжают навстречу Ленину в Белоостров. На следующий день в Таврическом дворце Александра Михайловна выступает в защиту только что произнесённого Владимиром Ильичём доклада «Задачи пролетариата в данной революции». А вот Александр Гаврилович при обсуждении Апрельских тезисов в ЦК стал утверждать, что они не содержат практических лозунгов. И оказался, таким образом, в одной компании с Каменевым, заявившим, что Ленин не даёт никаких конкретных указаний и неверно оценивает момент, ибо буржуазная революция ещё не завершилась.

Почему так произошло? Может быть, в какой-то степени ответ на этот вопрос подскажет нам характеристика, данная Шляпникову неплохо знавшим его с дореволюционных времён меньшевиком Н.Н. Сухановым:

«Партийный патриот и, можно сказать, фанатик, готовый оценивать всю революцию с точки зрения преуспеяния большевистской партии, опытный конспиратор, отличный техник-организатор… он меньше всего был политик, способный ухватить и обобщить сущность создавшейся конъюнктуры».

Политические ли разногласия, разница в возрасте, или какие-то иные обстоятельства, привели в то время к охлаждению в отношениях между Шляпниковым и Коллонтай. К тому же вскоре её сердце («большое, как капуста», по ироничному замечанию Е.Д. Стасовой) было отдано другому — руководителю балтийских матросов П.Е. Дыбенко.

Разногласия тогда, в начале апреля 1917 г., обнаружились не только в ЦК, но и в редакции «Правды», и в ПК, и в МК. После нескольких совещаний пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия, дав, таким образом, материал для собиравшейся в конце апреля VII Всероссийской конференции РСДРП (б).

Однако Шляпникову не пришлось принять в ней участие: автомобиль, в котором он ехал на один из многочисленных тогда митингов, столкнулся с трамваем. Александр Гаврилович был контужен и две недели пролежал в госпитале. Выйдя оттуда, продолжил свою работу в Исполкоме. Петроградские рабочие-металлисты избрали его председателем правления своего профсоюза. А через три месяца, когда образовался Всероссийский союз рабочих-металлистов, Шляпников возглавил его временный Центральный комитет. На I Всероссийском съезде Советов он избирается членом ЦИК, участвует в работе Государственного совещания в Москве в августе и Демократического совещания в Петрограде в сентябре, становится товарищем председателя Заводского совещания Петроградского района — территориального органа государственного регулирования промышленности.

Всё лето 1917-го он находился в центре борьбы 220 тысяч питерских металлистов за установление минимума заработной платы (8 рублей) за восьмичасовой рабочий день. Еженедельные собрания профсоюзных делегатов проходили иногда очень бурно: упорство предпринимателей и поднимавшая голову реакция крайне возбуждали массы. Усиливались требования объявить всеобщую стачку. Однако большевики (правда, не без труда) удерживали профсоюз от этого шага. В руководстве экономической борьбой пролетариата они проявляли чрезвычайную осторожность.

«Всеобщая стачка металлистов Питера, — отмечал Шляпников, — было слишком крупное орудие борьбы. Мы были против того, чтобы ради пятачка, который на другой же день будет отнят первым спекулянтом, поднимать такое оружие. Но мы вовсю использовали этот конфликт для разоблачения политики буржуазии и соглашательского правительства. Мы втянули в борьбу за наш минимум Министерство труда, Министерство торговли и промышленности, а также и Военное министерство, которые прошли перед рабочими в ролях защитников капитала. И мы тогда же откровенно говорили, что мы за всеобщую забастовку, но не ради пятака… а за всеобщую стачку против коалиционного правительства. И только этим лозунгом сдерживали напор»[8].

Много шума наделал инцидент, происшедший на Демократическом совещании во время появления на нём Керенского. Встреченный аплодисментами, он направился к президиуму и стал по очереди здороваться с каждым. Театральный жест главы Временного правительства должен был продемонстрировать «братство всей демократии». Когда очередь дошла до Шляпникова, тот, переглянувшись с сидевшими неподалёку Каменевым и Мдивани, резко отпрянул назад от протянутой ему через стол руки.

Вскоре он получает секретное приглашение на нелегальное собрание партийных работников, созываемое ЦК на 16 октября 1917 г. Приняв меры предосторожности, тёмным вечером он направляется в Лесное. С места сбора его направляют в районную думу. Там гостей встречает председатель районной управы старый знакомый Михаил Иванович Калинин. В двух затемнённых комнатах собралось человек 20–25. Стульев не хватило, так что большинство пришедших расположились прямо на полу. Ленин огласил резолюцию ЦК от 10 октября и, мотивировав её, заключил:

— Из политического анализа классовой борьбы и в России, и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооружённым восстанием.

Затем докладывали представители с мест. Я.М. Свердлов говорил, что рост партии достиг гигантских размеров:

— Можно считать, что теперь она объединяет не менее 400 тысяч.

Г.И. Бокий проанализировал положение в рабочих районах Петрограда. Н.В. Крыленко — в полках столичного гарнизона, В.В. Шмидт — в профсоюзах. Последнего дополнил Шляпников:

— В союзе металлистов влияние большевиков преобладает, но большевистское выступление непопулярно; слухи об этом вызвали даже панику. Настроение и по России у металлистов преобладает большевистское, но сознания самим организовать производство нет. Перед союзом стоит борьба за повышение заработной платы. В связи с этой борьбой будет поставлен вопрос о контроле[9].

Большинством голосов совещание постановило всецело поддержать резолюцию ЦК, призвав все организации и всех рабочих к усиленной подготовке вооружённого восстания.

25 октября 1917 г. Шляпников созывает в Смольный на совместное заседание Центральное и Петроградское правления Всероссийского союза рабочих-металлистов. Обсудив текущий момент, то есть начавшееся в Петрограде восстание рабочих и солдат, несмотря на протесты меньшевиков, постановили: ассигновать на поддержку деятельности Петроградского Совета 50 000 рублей; предоставить в распоряжение Совета весь технический персонал правления; обратиться ко всем рабочим-металлистам с кратким разъяснением смысла событий и призвать их объединиться под лозунгами, выдвинутыми Петроградским Советом. Шляпников тут же пишет воззвание и, получив одобрение, рассылает его для опубликования в газеты.

А вечером он поднимается на третий этаж Смольного, чтобы в актовом зале присутствовать на открытии II Всероссийского съезда Советов… На следующий день ему передают, что состоялось заседание ЦК РСДРП (б), обсуждавшее состав будущего правительства, и что его кандидатура выдвинута на пост главы Министерства труда, но что ведомством этим ещё надо «овладеть». Получив в Военно-революционном комитете мандат, Шляпников направляется на Марсово поле, где находился Мраморный дворец, занимаемый Министерством труда. Двери его оказались запертыми. Сторожа объяснили, что все служащие объявили забастовку в знак протеста против «насилия над демократией». Но двери отперли. Вместе с несколькими курьерами прошёл по помещениям, осмотрел кабинет министра, рабочий стол, запер его, ключ взял с собой и поспешил снова в Смольный, на второе заседание съезда, где единодушно были приняты декреты о мире и земле, отменена смертная казнь и, после некоторых прений, утверждён список рабоче-крестьянского правительства (СНК). Народным комиссаром труда в нём значился А.Г. Шляпников.

Между тем борьба с силами Временного правительства перенеслась на равнины между Гатчиной и Царским Селом. Мимо Мраморного дворца туда, навстречу войскам Керенского — Краснова, тянулись отряды рабочих-красногвардейцев и революционных солдат. И нередко в те дни приходилось Шляпникову видеть председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ленина за штабной картой, планирующего какую-то очередную операцию. Частенько и ему самому приходилось пускаться на розыски то колючей проволоки, то ещё чего-либо, необходимого для ведения военных действий.

Тревожные сообщения приходили и из Москвы. Развёртывавшаяся гражданская война пугала и многих большевиков. Выходом им казалось возвращение к идее «единого социалистического министерства», как называл его Шляпников, или, по крайней мере, соглашение с левыми эсерами. Переговоры с ними шли ещё со времени II съезда Советов, но Каменев и Зиновьев жаловались на «упорство» Ленина в этом вопросе. 4 ноября Шляпникова срочно вызвали в Смольный к председателю ВЦИК Л.Б. Каменеву. В его кабинете, принадлежавшем ранее Чхеидзе, он застал наркомов В.П. Ногина, А.И. Рыкова, В.П. Милютина, И.А. Теодоровича и других товарищей, что-то возбуждённо обсуждавших. Ему объяснили:

— Вопрос о соглашении окончательно потерпел крах в Центральном Комитете, а поэтому товарищи решили сообщить нашей фракции ВЦИК о своём отношении и уходе с государственных постов.

— Я солидарен с вами в вопросе о соглашении,— ответил Шляпников.— Но как можно отказываться от работы? Согласиться с этим нельзя.

Между тем его помощники Фёдоров и Ларин ставят свои подписи под заявлением. Шляпников присоединяется к ним, но с оговоркой: «Считаю недопустимым сложение с себя ответственности и обязанностей». И предупреждает:

— Против ухода от работы я буду решительно возражать и на фракции ВЦИК.

Так он и поступил. Но потом жалел, что в тот момент положился исключительно на информацию части членов ЦК, что не сумел прежде выяснить у Владимира Ильича, как стоял этот вопрос в ЦК[10]. А выяснив, по поручению ЦК и председателя Совнаркома принялся подыскивать кандидатов на освободившиеся посты. Вместе с Лениным «уламывали» они Г.И. Петровского, чтобы он взял на себя руководство Народным комиссариатом внутренних дел. Долго искали подходящего товарища на пост наркома торговли и промышленности. Через Коллонтай связались с Л.Б. Красиным — членом партии с 1890 г. и членом её ЦК в 1905–1907 гг., затем, однако, отошедшим от активной политической деятельности. Но его отношение к работе с большевиками теперь было отрицательным. Переговорил и с инженером А.П. Серебровским. Тот согласился сотрудничать, но только как «техническая сила».

Между тем 1200 служащих Министерства торговли и промышленности, расположенного на Тучковой набережной, продолжали бастовать, и десятки тысяч рабочих, занятых на предприятиях этого ведомства, не могли получить зарплату. Надо было срочно овладеть аппаратом министерства. Совнарком поручил это Шляпникову.

Когда Александр Гаврилович явился на Тучкову набережную, ему удалось собрать главным образом сторожей, истопников и курьеров. С ними-то да с Д.А. Павловым, на квартире которого Шляпников до революции находил приют, и пришлось налаживать работу министерского аппарата. Эту историю он позже часто вспоминал, когда ему необходимы были доводы, чтобы доказать, будто интеллигенция в массе своей была и осталась враждебной рабочему классу.

В отделе законодательных предположений Министерства труда обнаружился запылившийся проект закона о 8-часовом рабочем дне. Его тут же, подправив, провели 29 октября в виде декрета. Было внесено несколько проектов по организации рабочего контроля над производством. Один из первых написан Владимиром Ильичём. «Комиссия труда» остановилась на разработанном Шляпниковым варианте, и он был представлен в Совет Народных Комиссаров, а затем во ВЦИК, где 14 ноября 1917 г. «Положение о рабочем контроле» и было утверждено.

В Наркомат труда приходили делегаты от фабрично-заводских комитетов. Одних интересовали условия рабочего контроля, других — порядок демобилизации промышленности и перехода на производство мирной продукции, третьих — заработная плата… Однажды профсоюз химиков Шлиссельбургского порохового завода явился утверждать выработанные им ставки, намного превышавшие заработок и тарифы наиболее квалифицированных рабочих-металлистов. Завод работал на войну, а потому, в силу существовавших ещё при царе порядков, повышение заработка шло за счёт казны. Шляпников отказался удовлетворить это требование:

— Казна теперь наша, общая, и подобные требования могут пустить всех нас по миру.

Но делегаты продолжали настаивать на своём:

— Рабочие недовольны существующей оплатой, и если мы их не удовлетворим, то могут натворить бед: подвыпьют — а спирта у нас много — и пойдут палить порох!

— Как у вас поставлена охрана? — спросил Шляпников представителя завкома. — Тут не до шуток: весь Питер до основания можно разрушить! Выпустите весь спирт, а если потребуется ещё охрана, немедленно заявите сюда. Повысить вам зарплату мы можем только в пределах ставок Союза металлистов, самых сейчас высоких.

7 (20) января 1918 г. в Петрограде открылся I Всероссийский съезд профсоюзов. Его делегаты представляли более 2,5 миллиона организованных рабочих; самым крупным и авторитетным был профсоюз металлистов, насчитывавший 650 тысяч членов. И вполне понятно, что его руководитель Шляпников председательствовал на первом заседании съезда, активно участвовал в его работе.

Итак, рабочий класс России овладел теперь властью в стране. Но многие его представители всё ещё не чувствовали себя хозяевами. Для некоторых из них было характерно желание «хапнуть» и уйти. А озверение и одичание, сопровождающее всякую долгую и реакционную войну, усиливали стихийный анархизм масс, свойственный любой мелкокрестьянской стране.

На заседании ВЦИК 20 марта 1918 г. Шляпников с тревогой говорил о продолжающемся падении трудовой дисциплины и производительности труда среди рабочих:

— В общем, положение таково, что необходимо немедленно восстановить дисциплину… Для безболезненного проведения в жизнь этой идеи является необходимость в том, чтобы все рабочие, все служащие были заинтересованы в правильной эксплуатации железных дорог, мастерских, фабрик и заводов. Для этого необходима организация сдельных работ[11].

Ленин и Шляпников, избранный на VII съезде партии кандидатом в члены ЦК РКП (б), выступили против требования руководства профсоюза железнодорожников предоставить ему полную свободу действий в организации и управлении железнодорожным делом. Тогда же Владимир Ильич подробно аргументировал необходимость твёрдой дисциплины и перехода на сдельщину в работе «Очередные задачи Советской власти».

За сдельщину ещё в январе высказался возглавляемый Шляпниковым Всероссийский съезд Союза металлистов (ВСМ). 31 марта эту идею одобрили московские рабочие-металлисты, 2 апреля — тверские. 3 апреля резолюцию о трудовой дисциплине принял Всероссийский центральный совет профсоюзов (ВЦСПС). 9 мая на Брянском заводе были вывешены временные правила внутреннего распорядка, разработанные совместно завкомом и администрацией. Ознакомившись с ними, Ленин выразил желание, чтобы они были узаконены на всех металлообрабатывающих заводах, подлежащих национализации.

21 мая 1918 г. Шляпников, докладывая на заседании Совнаркома о работе II Всероссийского съезда комиссаров труда, сообщил, что съезд этот присоединился к резолюции профсоюзов о трудовой дисциплине и нормах производительности. По его приглашению на следующий день там выступил Ленин. Он сказал:

— Может быть, не сразу широкая рабочая масса поймёт, что мы стоим перед катастрофой. Нужен крестовый поход рабочих против дезорганизации и против укрывания хлеба. Нужен крестовый поход для того, чтобы трудовая дисциплина, о которой вы принимали решение, о которой говорили в пределах фабрик и заводов, чтобы она распространилась по всей стране, чтобы самые широкие массы поняли, что другого выхода нет[12].

Между тем на страну надвинулся голод. Чтобы облегчить продовольственное положение в городах, было решено послать самых сознательных рабочих за хлебом в деревню. 28 мая Ленин на заседании Совнаркома пишет записку Шляпникову:

«ЦК постановил переправить максимум партийных сил в продовольствие. Ибо мы явно погибнем и погубим всю революцию, если не победим голода в ближайшие месяцы. Вас необходимо временно направить в продовольствие (оставив в звании наркома труда). Я уверен, что Вы директиву ЦК исполните. Думаю, Вам надо поехать на Кубань, чтобы помочь выкачать оттуда хлеб»[13].

31 мая 1918 г. В.И. Ленин подписывает постановление о назначении наркомов И.В. Сталина и А.Г. Шляпникова руководителями продовольственного дела на юге России, облечёнными чрезвычайными полномочиями. И Александр Гаврилович получает мандат, в котором говорится:

«Местные и областные совнаркомы, совдепы, ревкомы, штабы и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-телеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Шляпникова».

За два с лишним месяца удалось заготовить свыше миллиона пудов хлеба. Но вывозу его мешают военные действия. Поэтому помимо забот о продовольствии приходилось одновременно принимать участие в организации власти и вооружённых сил. 25 августа Шляпников возвращается в Москву.

В Наркомате труда вспыхнул конфликт, вызванный тем, что Шляпников восстановил на работе двух сотрудников, уволенных в его отсутствие на основании декрета о недопустимости совместной службы родственников в советских учреждениях. Возмущённый этим замнаркома В.П. Ногин добился приёма у Ленина. Выслушав членов коллегии и ознакомившись с представленной ими докладной запиской, Владимир Ильич отвечает им:

— Никто не имеет права изменять декреты СНК, кроме самого СНК и Президиума ВЦИК. Но вопрос об отношениях между сотрудниками и наркомом нуждается в тщательном выяснении, и этим займётся специальная комиссия из представителей ЦК РКП (б) и профсоюзов.

Конфликт, однако, не затихал. И ЦК был вынужден прибегнуть к радикальным мерам. 16 сентября на пост наркома труда был выдвинут Василий Шмидт, секретарь ВЦСПС, — то есть человек, непричастный к внутриаппаратной склоке. Но это не помогло. И тогда было решено, что ни Шляпников, ни Ногин не могут оставаться в руководстве наркомата. В то же время по предложению Я.М. Свердлова отмечалось: Шляпников был не прав в своих отношениях с коллегией и другими ответственными работниками наркомата; но, с другой стороны, и сама коллегия поступила неправильно, подавая заявление о приостановке работы.

Александр Гаврилович поступает в распоряжение председателя РВС Республики Л.Д. Троцкого и едет на Южный фронт. А там в самом разгаре конфликт между командующим фронтом «военспецом» П.П. Сытиным и членом РВС фронта И.В. Сталиным. 19 октября 1918 г. последний был отозван в Москву, Шляпников же на следующий день занял его место. Но в Козлове, где располагался РВС фронта, он долго не задерживается, а отправляется в Астрахань, через которую тогда осуществлялась связь с советскими войсками, сражавшимися против Деникина на Северном Кавказе. Там он вместе с особоуполномоченным РВС Республики и командующим флотилией С.Е. Саксом создаёт и входит в Реввоенсовет Каспийско-Кавказского отдела Южного фронта (с 8 декабря этот отдел выделен в самостоятельный фронт). И бомбардирует центр просьбами о подкреплении и сетованиями на местных работников.

12 ноября 1918 г. Ленин отвечает ему на одну из таких просьб:

«Всё возможное делается. Налегайте на дружную работу, на оздоровление Совета и профессиональных союзов в Астрахани. Вместе с Саксом налегайте на военное дело и завоевание Каспия, равно помогая Северо-Кавказской армии. Уезжать и не думайте без разрешения отсюда»[14].

Просьбы о помощи, вести об успехах и неудачах в борьбе с вооружённой контрреволюцией перемежались жалобами на неважное здоровье и мольбами отпустить его оттуда. Ленин просит в ответ «не уезжать из Астрахани без особого сношения с Троцким и со мной», предлагает подготовить заместителей на тот случай, если всё же придётся из-за болезни уехать, обещает помощь в укреплении фронта вооружением и снаряжением. «Насчёт Ваших просьб и поручений звонил, просил и повторял. Надеюсь, часть — и самая существенная — будет исполнена. Всего, конечно, не под силу выполнить»[15].

Александру Гавриловичу выпала печальная миссия известить Москву о судьбе бакинских комиссаров. 14 ноября он телеграфирует: «Получены сведения, что товарищи Шаумян, Джапаридзе и двадцать пять других лучших работников Баку и Кавказа расстреляны в Асхабаде»[16]. Зато вести из Баку более обнадёживающие. 6 февраля 1919 г. Шляпников сообщал Ленину, что там растут враждебные настроения против английских интервентов, что рабочие готовы поднять восстание в случае подхода Красной Армии, а моряки — признать Советскую власть.

Интересы защиты революции ставились большевиками превыше всего. Но они не были ангелами. Между ними складывались непростые, а порой и очень сложные личные отношения. И Астрахань в этом плане не была исключением. Там член губкома и особоуполномоченная по политработе среди красноармейцев и краснофлотцев Евгения Бош «воевала» с командующим флотилией и членом РВС Саксом. Его активно поддержал Шляпников. И хотя вскоре Бош отозвали в Москву, склока между некоторыми членами РВС фронта и губкома РКП (б) не прекращалась. Ленин и Свердлов указывают Шляпникову на недопустимость конфликта с партийным комитетом. «Примите все меры к дружной, согласованной работе, — призывают они. — Все члены партии независимо от занимаемого ими поста должны входить в местную организацию». Губкому же предложено не вмешиваться в деятельность учреждений, непосредственно подчинённых центру, ибо он «имеет право лишь представлять свои соображения Цека»[17].

Для расследования конфликта в Астрахань была направлена специальная комиссия. Шляпникова же 14 февраля 1919 г. отозвали в Москву.

14 марта 1919 г. ЦК РКП (б) решил выдвинуть Л.Б. Красина на пост наркома путей сообщения. Обсуждался и новый состав коллегии НКПС. Первым в списке стоял А.Г. Шляпников. Через день Ленин сообщил, что Красин соглашается со всеми кандидатурами, кроме И.Д. Чугурина. Однако в утверждённой Совнаркомом 20 марта коллегии НКПС не оказалось не только Чугурина, но и Шляпникова. Что случилось в эти несколько дней? Переменил ли своё мнение о нём новый нарком? Или сам Александр Гаврилович отказался в последний момент? Если да, то почему: не показалось ли ему обидным сотрудничество с человеком, который полтора года назад не желал даже вести речь о совместной работе с большевиками, а теперь собирается наводить жёсткий порядок на железных дорогах? Ответом на эти вопросы мы пока не располагаем…

Одновременно ЦК РКП (б) сменил и руководство Наркомата государственного контроля. Во главе его по совместительству встал наркомнац И.В. Сталин. 3 апреля 1919 г. Совнарком утвердил трёх членов коллегии Госконтроля. Среди них был и А.Г. Шляпников. Чем он конкретно занимался и как справлялся со своими обязанностями, нам не ведомо. Известно только, что осенью им были написаны тезисы, в которых он высказался за то, чтобы оставить партии и Советам политику, а профсоюзам предоставить руководство экономикой.

8 ноября 1919 г. Политбюро обсуждает просьбу Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) рассмотреть вопрос об отправке Шляпникова за границу. Но 13 ноября его вновь назначают на фронт — членом РВС 16-й армии Западного фронта. Однако, едва прибыв в Смоленск, он обращается с личной просьбой к Ленину направить его на организационно-партийную работу или вернуть в профсоюз металлистов. Проходит ещё месяц, и, сообщая Ленину по телеграфу о положении на фронте в районе действий 8-й стрелковой дивизии, Александр Гаврилович пользуется этим, чтобы изложить свою новую просьбу: освободить его с 22 декабря для участия в пленуме ЦК Союза металлистов.

1 февраля 1920 г. Шляпников наконец-то освобождается от обязанностей на фронте. 6 февраля Политбюро обсуждает его заявление о предоставлении ему отпуска для лечения. А по Москве тем временем распространяются написанные им к предстоящему партийному съезду тезисы «Задачи экономических организаций российского пролетариата». Ознакомившись с ними, Ленин пишет на последней странице: «Шляпников Таганка Казанская площадь театр Вулкан 12–5 (завтра)». Вполне возможно, что он собирался послать туда кого-нибудь послушать, о чём пойдёт речь. А может быть, и сам намеревался сделать это.
«Рабочая оппозиция»

Положение в профсоюзах к этому времени резко изменилось. Причём, как считал Шляпников, далеко не в лучшую сторону. Свойственные политике «военного коммунизма» методы администрирования привели к тому, что коллегиальное управление отраслями и отдельными предприятиями, в котором немалая доля принадлежала представителям профсоюзов и фабзавкомов, заменялось единоначалием, то есть назначаемыми сверху управляющими и директорами, рядом с которыми, а порой и над ними ставили ещё и комиссаров, обладавших правом прямо вмешиваться в дела рабочих организаций, подменять их выборные органы.

Шляпников же предлагал передать всё дело управления народным хозяйством профсоюзам как не только, по его мнению, наиболее заинтересованным, но и наиболее компетентным в этом деле:

«Всероссийский Центральный Совет профсоюзов должен стать ответственным организатором промышленности… Местное строительство и управление фабриками, заводами, мастерскими и т.п. промышленными предприятиями базируется на местных отделениях всероссийских производственных объединений».

Многократно переписывая свои тезисы, он стал самостоятельно распространять их. Они стали ходить по рукам профсоюзных деятелей (профессионалистов, как тогда говорили). В партийных же органах, в том числе в ЦК РКП (б), начали поговаривать об опасности синдикализма. Тогда председатель ВЦСПС М.П. Томский разработал свои тезисы о задачах профсоюзов. При обсуждении их в комфракции ВЦСПС раздавались голоса: не касаться тезисов Шляпникова, «не трогать этой стряпни». А через какое-то время бюро фракции решает рекомендовать коммунистам — членам ЦК профсоюза металлистов избрать другого председателя[18].

Имя Шляпникова в связи с его тезисами неоднократно склонялось на разные лады делегатами IX съезда РКП (б), проходившего 29 марта — 5 апреля 1920 г. Сам он в это время уехал за границу на конференцию рабочих-металлистов Норвегии, но даже и эта командировка стала на съезде предметом дискуссии. Так, член МК РКП (б) К.К. Юренев обвинил ЦК в том, что тот якобы специально удалил Шляпникова как представителя оппозиции именно перед съездом. Отвечая на этот упрёк, Ленин заявил:

— Когда мы установили, что товарищ Шляпников едет, то мы в Политбюро сказали, что мы не даём ему директив перед отъездом… Таким образом, до товарища Юренева дошёл просто-напросто слух, и он его распространяет.

— Шляпников говорил мне это лично, — возразил Юренев.

— Я не знаю, как он мог вам говорить это лично, когда он перед отъездом был у меня и говорил, что он едет не по директивам ЦК. Да, конечно, если бы ЦК ссылал оппозицию перед съездом, это недопустимо. Но когда вообще говорят о ссылке, то я говорю: потрудитесь тогда выбрать ЦК, который бы мог правильно распределять силы, но который отнял бы возможность жаловаться. Как можно так распределять, чтобы каждый был доволен? Если не будет этого распределения, то тогда зачем говорить о централизме?[19]

В принятой единогласно резолюции «По вопросу о профессиональных союзах и их организации» съезд, констатировав, что при диктатуре пролетариата «задачи профсоюзов лежат, главным образом, в области организационно-хозяйственной и воспитательной», в то же время отметил, что задачи эти они «должны выполнять не в качестве самодовлеющей, организационно изолированной силы, а в качестве одного из основных аппаратов Советского государства, руководимого Коммунистической партией». Что же касается форм участия профсоюзов в хозяйственном аппарате, съезд, признав их «весьма компетентными организациями», которые «составляют основную базу хозяйственных организаций, управляющих промышленностью» и «снизу доверху участвуют в организации производства», вместе с тем сделал существенную оговорку, что делать это профсоюзы должны, «отнюдь не заведуя целиком и исключительно хозяйством Советской республики», не вмешиваясь «непосредственно в ход предприятий». Какие же функции оставлены за профсоюзами? Прежде всего, способствовать подбору (а не выбирать, как предлагал Шляпников) рабочих-администраторов в заводоуправления, совнархозы и их отраслевые отделы, вступая для этого в соглашение с соответствующими органами ВСНХ. А кроме того заслушивать отчёты и доклады хозяйственников, давать оценку их деятельности[20].

Однако уже в сентябре 1920 г. на IX Всероссийской конференции РКП (б) в ходе дискуссии о «верхах» и «низах» вновь всплыл вопрос о роли и задачах профсоюзов. Шляпников, только что вернувшийся из «дальнего плавания», возвращается к своим предложениям сосредоточить управление всем народным хозяйством в органах, избираемых «представителями от организованных производителей».

2 ноября 1920 г. начала работу V Всероссийская конференция профсоюзов. Среди прочих вопросов её повестки дня был и доклад председателя ВСНХ А.И. Рыкова о положении в промышленности. Как тогда было принято, предварительно он обсуждался во фракции коммунистов — делегатов конференции. Неожиданно туда явился председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам и исполняющий обязанности наркома путей сообщения Л.Д. Троцкий.

Мы всё смеёмся, мы всё говорим о бюрократизме, о волоките, о недоступности к верхам, начал он своё выступление, но главная беда заключается в том, что между главками, между этими вертикальными столбами нет необходимой пропорциональности в работе, чтобы один главк служил другому, чтобы топливо шло по кратчайшему пути, а не переходило несколько инстанций.

Верно заметив основной недостаток сложившейся к тому времени системы управления народным хозяйством — ведомственность, он предложил «изобрести механизм согласования работы самих главков». И тут же выложил на стол своё «изобретение», заявив, что «нужно создать ещё Комиссариат промышленности».

Затем Троцкий стал расхваливать деятельность Центрального Комитета объединенного профсоюза работников транспорта (Цектрана), в который он привлёк первоклассных работников и который помог ему «навести порядок» на железных дорогах. Это же, по его мнению, необходимо проделать и со всеми другими профсоюзами. Каждый союз должен быть по очереди взят под опеку ВЦСПС — и прежде всего ЦК партии, Совнаркома — и рассмотрен сверху донизу. Чего ему не хватает? Прежде всего, работников. Отобрать, найти их, где они есть. ЦК Союза металлистов нужны работники? Найти их, перетряхнуть его сверху донизу для того, чтобы посыпались все остатки.

Однако этого мало, считал Троцкий. Во время гражданской войны самыми различными мобилизациями у профсоюзов были изъяты Центральным Комитетом партии лучшие кадры, которые теперь так необходимы им, чтобы успешно справиться с задачами «новой эпохи хозяйственного строительства». Но вернуть их сами профсоюзы не могут, не имеют на это права.

Кто-то должен им эти силы дать. Кто-то, какой-то орган, можно назвать его «политотделом» или «вспомогательной комиссией» — как угодно. Но нужно создать такой орган, чтобы этих работников получить. А если этого не сделать, тогда ничего не остается больше, как наблюдать за снабжением рабочих, бороться с дезертирством и выпускать листовки о необходимости повышать производительность труда. А хозяйство будут строить без профсоюзов, помимо них, против них.

Он призвал фракцию потребовать, чтобы ВЦСПС поставил этот вопрос «во весь рост», обещав принять активное участие в его дальнейшем обсуждении и обронив, что у него «в портфеле уже имеются статьи»…

— Браво, синдикалист! — прервал его тут под аплодисменты присутствующих Шляпников.

Выступая затем в прениях, он согласился с тем, что если профдвижение не превратится в силу, которая будет организовывать нашу промышленность, то мы умрём. Но тут же стал сетовать, что говорил об этом уже давно и, мало того, «пробовал изложить нелегально (другого способа не было…) и, может быть, не совсем литературно и тактично», за что его «потянули на цугундер» и имя его «трепали на всех конференциях и заседаниях».

Шляпников говорил: мы приветствуем сейчас решение поддержать профдвижение. То, что нам предлагает Троцкий, для нас не ново, и за резолюцию его, если он будет её вносить в таком духе, мы проголосуем. Но методы военного управления мы поддерживать не будем. Я только что наблюдал эти методы в той промышленности, которой он управляет, — в железнодорожном деле. И если так управлять промышленностью, то при каждом заводе нужно сооружать тюрьму, ибо нет такой железнодорожной мастерской теперь, около которой не было бы двух-трёх вагонов с решетками, куда рабочих мастер гоняет под арест.

Он высказал мнение, что среди профсоюзных деятелей немного сторонников подобных методов, и выразил надежду, что сократить прогулы и другие недисциплинированные поступки гораздо лучше удастся с помощью иных методов. Однако закончил свою речь Шляпников совершенно неожиданно: надо начать с политики. Надо, чтобы на местах профсоюзы не занимались только управлением, а сосредоточили своё внимание на завоёвывании Коммунистической партии руками рабочих-коммунистов и профессионалов. Это будет самая решительная победа, какую можно одержать не над отдельными специалистами, а над всеми совхозами и совнархозами[21].

В конце ноября 1920 г. на Московской губернской партконференции сторонники Шляпникова (их стали называть «рабочей оппозицией») сумели собрать под такого рода предложениями чуть ли не четверть голосов. Особенное ударение они при этом делали на том, что

«система проведения хозяйственной политики бюрократическим путём, через головы организаций производителей, по линии чиновников, назначенцев, сомнительных спецов… влечёт за собой постоянные конфликты между заводскими комитетами и управляющими предприятиями, между союзами и хозяйственными органами»[22].

Выступая с докладом на собрании коммунистов Замоскворецкого района 29 ноября, Ленин, признав здоровым сам факт постановки на очередь вопроса о борьбе с бюрократизмом, вместе с тем обрушился на оппозицию за легкомысленный подход к нему. Он весьма энергично предостерегал от мысли, что с подобным злом можно бороться путём бумажных резолюций, путём голой критики. А в заключительном слове в довольно резкой форме указал своим оппонентам:

— Не к лицу коммунистам такая голословная критика, такие огульные обвинения против ЦК без приведения хотя бы единого факта, швыряние именами хотя бы и спецов, сваливание их в одну кучу «буржуазных», без попытки узнать, кто они такие.

Назвав целый ряд фамилий рабочих, которые сумели проявить себя в совместной работе со спецами, поставить себя в надлежащие отношения к ним и извлечь из них то, что нужно, Владимир Ильич сказал затем:

— Такие рабочие на спецов не жалуются, брюзжат те, которые себя на работе не оправдали, взять хотя бы товарища Шляпникова… который изо всех сил старается «высидеть из-под себя разногласия», возражая против сказанного мною в докладе, что мы в долгу перед крестьянством, и указывая, что тут, мол, «оппозиция расходится с товарищем Лениным». А вот на свою неудачную работу тот же Шляпников упорно закрывает глаза… Поэтому, когда вы слышите такую критику, критику без содержания, критику ради критики, будьте настороже, поищите, может быть, он чем-нибудь лично задет или раздражён, что и толкает его на оппозицию необоснованную, на оппозицию ради оппозиции[23].

Как видим, полемика была очень и очень резкой. Причём все стороны подбрасывали в её огонь немало горючего. Однако с конца декабря 1920 г. остриё своих полемических стрел Ленин направляет уже не против Шляпникова, а против Троцкого. Нет, «рабочую оппозицию» он по-прежнему считал более серьёзным уклоном, но уклоном, по которому «скользили» коммунисты, хоть и видные, но находящиеся как бы на периферии, не члены партийного руководства, даже в профсоюзном центре не имевшие за собой большинства. Другое дело — Троцкий, занимавший крупные посты в партии и государстве. Его политика «перетряхивания» профсоюзов, конечно, неправильна, ибо ведёт только к усилению бюрократизма. Пример тому — Цектран. Но пока спор этот шёл в узком кругу членов ЦК, были надежды разрешить его в созданной специально для этого комиссии, на почве «деловой работы». Однако Троцкий уходит из неё и выносит свои разногласия с Лениным за пределы ЦК, на собрание активных работников профдвижения — делегатов VIII Всероссийского съезда Советов, сделав, таким образом, дискуссию о профсоюзах открытой.

К тому же, когда Шляпников огласил в комфракции этого съезда 30 декабря 1920 г. платформу «рабочей оппозиции», Ленин, определив её как синдикалистскую, тем и ограничился, ибо полагал, что её «уже заранее разбил в пух и прах т. Троцкий (тезис 16 в его платформе)» и что её «(отчасти, вероятно, именно по этой причине) никто не берет всерьёз»[24].

Так что дискуссия о профсоюзах поначалу шла в основном между сторонниками Ленина и сторонниками Троцкого. А в ВЦСПС последним пришлось столкнуться даже со своего рода единым фронтом ленинцев (председатель президиума М.П. Томский, генеральный секретарь Я.Э. Рудзутак и другие) и «рабочей оппозиции» (А.Г. Шляпников, председатель ЦК Союза горнорабочих А.С. Киселёв, председатель ЦК Союза рабочих-текстильщиков И.И. Кутузов, председатель ЦК Союза рабочих-земледельцев Н.А. Кубяк). Дело дошло даже до того, что при выдвижении кандидатов в члены ВЦИК их совместными голосами были забаллотированы такие троцкисты, как председатель Цектрана А.П. Розенгольц и заведующие отделами ВЦСПС (тарифным и организационным) А.3. Гольцман и В.В. Косиор[25]. А вот Шляпников прошёл.

12 января 1921 г. ЦК РКП (б) принял специальное постановление и циркулярное письмо о порядке проведения предсъездовской общепартийной дискуссии по вопросу о роли и задачах профсоюзов. Коммунистам предоставлялась полная свобода обсуждать спорные вопросы, причём свою точку зрения разрешалось защищать и развивать как в печати, так и путём докладов в других партийных организациях.

А.Г. Шляпников. Фото начала 20-х гг.

18 января 1921 г. А.Г. Шляпников и другие представители «рабочей оппозиции» разработали свои тезисы, в которых констатировалось, что переход от войны к миру обнаружил кризис в профсоюзах, так как «практика партийных центров и государственных органов» за последние два года систематически суживала размах их работы, «сводила почти к нулю» их влияние в Советском государстве, а участие в организации и управлении производством низвела «до роли справочной или рекомендательной конторы». И это несмотря на то, что они «целиком и последовательно проводили коммунистическую линию», ведя за собой широкие круги беспартийных рабочих масс. Но из этой во многом верной констатации делался довольно неожиданный и, прямо скажем, странный вывод: «Умаление значения и фактической роли профессиональных организаций в Советской России означает проявление буржуазной классовой вражды к пролетариату и должно быть немедленно изжито».

Правда, чуть дальше авторы тезисов признавали, что между ВСНХ и ВЦСПС существуют «паритетные начала участия союза в организации и управлении хозяйством». Но этого им казалось недостаточно. Поэтому они считали необходимым расширять эти начала «в сторону увеличения прав и преимуществ рабочих организаций». Конкретно же это должно было выглядеть так, чтобы ни одно лицо не назначалось на административно-хозяйственный пост помимо профсоюза, чтобы все кандидаты последнего считались обязательными для ВСНХ и его органов и чтобы все поставленные таким образом работники отвечали перед выдвинувшими их союзами и могли быть отозваны ими в любое время. Когда же подобная система взаимоотношений будет окончательно построена, это должно «привести существующие в республике организации производителей в виде производственных и профессиональных союзов к сосредоточению в своих руках всего управления народным хозяйством»[26].

Эти тезисы А.Г. Шляпников представил на обсуждение пленума ЦК профсоюза металлистов 21–23 января 1921 г., а один из членов этого ЦК — Г.Д. Вейнберг — со своей сопроводительной запиской направил их В.И. Ленину. Владимир Ильич их просмотрел, сделал подчёркивания, а 25 января, заканчивая брошюру «Ещё раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина», сделал в ней следующую вставку:

«Синдикалистский уклон обнаружился во время дискуссии особенно у тов. Шляпникова и его группы, так называемой “рабочей оппозиции”. Так как это очевидный уклон в сторону от партии, в сторону от коммунизма, то с этим уклоном придётся особо посчитаться, о нём придётся особо беседовать, на пропаганду и разъяснения ошибочности этих взглядов и опасности такой ошибки придётся обратить особое внимание»[27].

Такое время вскоре наступило. Начало 1921 г. ознаменовалось массовыми крестьянскими восстаниями на Украине и Тамбовщине, в Поволжье и Сибири. Голодные рабочие в городах то и дело бросали работу, устраивая «волынки». На фабрике «Гознак» в Замоскворечье они отказались, например, слушать Шляпникова, посланного туда, чтобы уговорить их возобновить работу. Ещё громче звучало недовольство на предприятиях Петрограда. И вот, наконец, мятеж в Кронштадте… В этих условиях, а также учитывая своё сокрушительное поражение в предсъездовской дискуссии и во время выборов на партийный съезд по платформам, Троцкий и его сторонники предпочли свернуть свой флаг.

Иное дело — «рабочая оппозиция». Тяжёлый социально-экономический и политический кризис, переживаемый страной, она продолжала использовать как доказательство своей правоты. Перед X съездом РКП (б) была отпечатана и роздана делегатам брошюра «Рабочая оппозиция». Принадлежала она перу А.М. Коллонтай. На самом съезде, открывшемся 8 марта 1921 г., лидеры «рабочей оппозиции» предприняли новые атаки.

Шляпников, например, высказывая обвинения в оторванности партийных центров от партийных масс и всего партийного аппарата от рабочих масс, отмечал, что «следы этой болезни несёт в себе и сам Центральный Комитет». Он говорил о массовом выходе из партии рабочих и об угрозе того, что «мелкобуржуазность совьёт довольно прочное гнездо» в ней, о необходимости коренным образом изменить методы партийной работы, прекратить практику назначенства и посылки уполномоченных.

— Вот часть тех болезней, которые мы предлагаем лечить, — заявлял Александр Гаврилович. — Посещая фабрики, заводы, принимая по союзной работе делегатов из разных концов страны, я это очень часто чувствую, но вместо того чтобы в панике бежать в кабинет для беседы с Владимиром Ильичём, как это делают многие пугливые товарищи, мы предлагаем ряд практических мер по оздоровлению наших рядов и освежению наших взаимоотношений.

Речь Шляпникова делегаты осудили почти единодушно. «Злорадство» увидел в ней Л.С. Сосновский. В «уклоне в синдикализм», который «и есть анархический уклон», снова обвинил его Ленин. «Крестьянской оппозицией» назвал его «синдикалистскую линию» Бухарин. Лишь Д.Б. Рязанов, тоже один из его оппонентов, счёл нужным заметить:

— Легко смеяться над товарищем Шляпниковым, который не прошёл той марксистской школы, которую прошли мы. А я вам заявляю, что надо сказать этим рабочим, — а вы видели на этой кафедре рабочего, члена нашей партии… — что мы не потому отрицаем за профсоюзами, не за рабочей массой, а за профсоюзами, право управления промышленностью, не потому, что они «рылом не вышли» и «с суконным рылом в калашный ряд суются», но потому, что в эпоху диктатуры пролетариата, в эпоху, когда создаются Советы рабочих депутатов, профессиональные союзы имеют особые функции, которые довольно грамотно и хорошо выражены в одном из отделов нашей программы.

Продолжая критиковать ссылки Шляпникова на «производителей» и призывая «решительно и окончательно осудить» синдикалистский уклон, Ленин в то же время полагал:

— И сейчас, поскольку «рабочая оппозиция» защищала демократию, поскольку она ставила здоровые требования, мы сделаем максимум для сближения с нею, и съезд, как съезд, должен произвести определённый отбор… Вы утверждаете, что мы мало боремся с бюрократизмом, — идите помогать нам, идите ближе, помогайте бороться, но если вы предлагаете «всероссийский съезд производителей», — это немарксистская, некоммунистическая точка зрения.

Съезд так и поступил. Он избрал Шляпникова и Кутузова членами ЦК, а ещё одного сторонника «рабочей оппозиции» — Киселёва — кандидатом в члены ЦК. Кроме того, была принята специальная резолюция по вопросам партийного строительства, в которой много места было уделено развитию «рабочей внутрипартийной демократии». И в то же время, приняв 16 марта резолюцию «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии», съезд признал, что идеи «рабочей оппозиции» теоретически неверны и политически опасны для сохранения власти за пролетариатом, а потому с ними необходимо вести «неуклонную и систематическую борьбу», а пропаганду считать «несовместимой с принадлежностью к РКП».

Шляпников был в числе тех, кто голосовал как против этой резолюции, так и против резолюции о единстве партии. Первую из них он назвал «недостойной», вторую — «демагогической и клеветнической». Оставаясь на своей прежней позиции, он заявил:

— До сего времени, несмотря на жупелы и молнии, расточаемые против нас, нам никто не доказал ошибочности наших взглядов…[28]

После X съезда РКП (б) большинство рядовых участников оппозиционных групп прекратили борьбу против ЦК. Однако некоторые их лидеры всё ещё продолжали отстаивать свою позицию. Шляпников и Коллонтай проявляли наибольшую среди них активность.

В мае 1921 г. проходил IV Всероссийский съезд Союза металлистов. И вот, просматривая списки тех, кого предлагалось избрать в новый состав ЦК ВСРМ, Ленин обнаруживает, что почти все они — сторонники «рабочей оппозиции». 28 мая он выносит этот вопрос на обсуждение Политбюро. А 30 мая, отвечая на обвинения во «фракционной тенденциозности», якобы свойственной политике ЦК РКП (б), так писал одному из активных участников «рабочей оппозиции» Ю.X. Лутовинову:

«…Прошу Вас объяснить мне, что надо понимать под фракционностью и что под партийностью. Не объявите ли Вы “партийностью”, что вождь бывшей “рабочей оппозиции” на съезде металлистов на днях внёс список ЦК, где из 22 членов РКП — 19 сторонников бывшей “рабочей оппозиции”? Если это не “фракционная тенденциозность”, не возрождение фракции, тогда Вы как-то совсем особенно употребляете понятие фракционности, как-то необычно, даже как-то нечеловечески»[29].

Месяц спустя, на III конгрессе Коммунистического Интернационала, А.М. Коллонтай вдруг заявила, что в РКП (б) есть известная группа людей, которые с опасением относятся к повороту во внутренней политике партии, полагая, что это приведёт к её разложению и к потере доверия рабочих к ней и к коммунизму. И предупреждала:

— Если поворот во всей советской политике получит своё дальнейшее развитие и наша коммунистическая республика превратится в простую советскую, но не коммунистическую, то ядро твёрдых коммунистов возьмёт в свои руки красное знамя революции, чтобы обеспечить победу коммунизма во всём мире[30].

А вслед за этим А.Г. Шляпников, выступая в партячейке Московской электростанции на Раушской набережной, подверг критике резолюцию ВСНХ о сдаче в аренду предприятий, на которых дело велось бесхозяйственно.

— Что это значит? — спрашивал он. — Управляли четыре года, и не было хозяина. Как это может быть?

Затем он зачитал то место резолюции, где отмечалось, что «производительность была сведена до минимума», и воскликнул:

— Неправда! Рабочим почти ни черта не выдавалось, а производительность на некоторых заводах была даже выше, чем в довоенное время.

И в заключение заявил:

— Вся эта резолюция отдаёт антирабочим духом. Рабочие должны насторожиться.

Получив информацию об этом выступлении, В.И. Ленин потребовал исключить Шляпникова из ЦК за нарушение партийной дисциплины.

— Центральный Комитет, — мотивировал он своё предложение, — не может допустить, чтобы кто-либо из его членов занимался срывом политики ЦК. Члены ЦК могут отстаивать своё мнение, спорить, дискутировать внутри ЦК. Но все они, независимо от того, согласны или не согласны они с решением ЦК, обязаны безоговорочно, не за страх, а за совесть проводить принятые решения в жизнь и отстаивать их как среди беспартийных, так и в кругу членов партии. Выступление члена ЦК товарища Шляпникова с критикой резолюции ВСНХ, которая была принята в соответствии с общей политикой ЦК, — достаточное основание, чтобы поставить вопрос об исключении его из состава Центрального Комитета партии[*].

Однако на совместном заседании ЦК и ЦКК РКП (б) 9 августа 1921 г. предложение Ленина не собрало необходимого большинства, поэтому решено было пока что ограничиться категорическим предупреждением.

Проходит ещё полгода. Шляпников и Медведев, воспользовавшись приездом на очередной съезд профсоюза металлистов своих бывших сторонников, составляют и направляют за 22 подписями заявление в Исполком Коминтерна (ИККИ) с жалобой на ЦК РКП (б), утверждая, будто его политика благоприятствует проникновению в партию буржуазной стихии и что он ведёт «непримиримую, разлагающую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь своё суждение», а за высказывание этого мнения в партийной среде применяет «всяческие репрессивные меры».

Вызванный в специально созданную для разбора этого заявления комиссию ИККИ, Шляпников жаловался, что идущие к нему письма кем-то вскрываются, что у него на квартире произведён обыск, к нему и Коллонтай явился однажды «агент ВЧК» и предложил помощь в создании нового, IV Интернационала… Он говорил:

— Вам, иностранцам, показывают парады и казённые зрелища, но это только видимость. На самом деле происходит могучее стачечное движение. Рабочий класс рвёт с нынешним правительством. База возмущения, как видите, очень серьёзна.

Коллонтай дополняла его:

— Когда рабочие бастуют, красноармейцы выполняют роль штейкбрехеров. Им приходится занимать фабрики и заводы, оставленные бастующими рабочими, и выполнять работу за них.

Чудовищными домыслами назвали эти утверждения Зиновьев, Троцкий и Рудзутак. 4 марта 1922 г. расширенный пленум ИККИ признал «заявление 22-х» несостоятельным, отметил, что подобные действия дают «врагам коммунизма… оружие против партии и против пролетарской диктатуры», и предупредил его авторов, что продолжение борьбы может поставить их вне рядов III Интернационала.

Затем все авторы заявления были вызваны в ЦКК, которая, выслушав их объяснения и изучив представленный материал, рекомендовала XI съезду РКП (б) исключить Шляпникова, Медведева и Коллонтай из партии, о чём А.А. Сольц и доложил 28 марта 1922 г. делегатам. В специальной резолюции «О некоторых членах бывшей “рабочей оппозиции”» съезд констатировал, что они «сохраняли и поддерживали нелегальную фракционную организацию внутри самой партии». Не отрицая их права обращаться в Коминтерн, съезд, однако, посчитал «совершенно недопустимым» сообщение ими ложных сведений. Присоединившись к постановлению ИККИ в отношении Шляпникова, Медведева и Коллонтай, съезд поручил ЦК «в случае проявления со стороны этих товарищей в дальнейшем подобного антипартийного отношения» исключить их из партии[31].

Шляпников и большинство его друзей вняли этому предостережению и, признав свои взгляды «ошибочными», отмежевались от них. Однако к моменту смерти Ленина в партии обнаружились такие процессы, которые не могли оставить их безучастными. Большинство партийного руководства оказалось в растерянности перед нэпом. Снова вспыхнули разногласия. В этих изменившихся обстоятельствах многие из «несвоевременных» мыслей, высказанных ранее «рабочей оппозицией», стали звучать по-новому, приобретать актуальность.
Да, Сталин — не Ленин,
с ним не поспоришь…

18 января 1924 г. А.Г. Шляпников публикует в «Правде» статью «Наши разногласия», в которой добавляет свои собственные аргументы к нападкам Троцкого на партийный аппарат. По-прежнему не разделяя позиций последнего, он счёл нужным присоединить «свой голос протеста против попыток политического шельмования оппозиции». Правда, он соглашался с тем, что «при современном составе партии создание внутри неё обособленных групп, связанных организационно и скреплённых особой дисциплиной, неизбежно ведёт к расколу партии». Но в то же время указывает на то, что угроза раскола стала тем жупелом, «которым пугают и волнуют теперь рядовых членов партии все противники оппозиций». Каким образом можно избежать этой опасности? Одной доброй воли к единству не всегда бывает достаточно. Мало требовать от всех несогласных не объединяться в особую группу, фракцию. «Необходимо также создать в партии такие условия работы и взаимоотношений, которые не гнали бы оппозицию в сторону замкнутой изоляции». А условия эти заключаются прежде всего в том, чтобы вся масса членов партии привлекалась к обсуждению и решению вопросов партийной политики, для чего следует упразднить такой порядок, когда организаторы, групорги, секретари считают присвоенным их должности правом решать и выражать мнения организаций, ячеек без полномочий и без обсуждения в последних.

«Этому нужно положить конец. Ячейки должны быть освобождены от назойливой опеки и иметь право собираться без предварительного разрешения должностных лиц и комитетов… Необходимо сейчас же прекратить систему секретных характеристик, секретных личных дел членов партии».

Наконец, Шляпников призывал признать, что в РКП (б) имеются объективные предпосылки для разобщения её рядов, создания групп и группочек. Это социальная и национальная её пестрота. Развитие внутрипартийной рабочей демократии помогло бы «вскрыть все те различные, а порой и несовместимые чаяния», которые ныне трудно порой заметить и которые к тому же маскируются общим криком о единстве. И тогда можно будет обнаружить, что «некоторые части её социального состава (“секторы”) намерены отойти от задач пролетарской революции». Так, может быть, нужно «облегчить им дорогу» из партии? Поставив этот кардинальный вопрос и напомнив, что «большевики не боялись раскола, если признавали, что он полезен революционным целям пролетариата», Шляпников, однако, считал раскол в той конкретной обстановке «гибельным для пролетариата».

Где же выход? В регулярной чистке партии? Сам Шляпников этого открыто и ясно не предлагал. Но о том, что идея эта была не чужда ему, свидетельствует то, как сильно продолжал волновать его вопрос о чистоте пролетарской классовой политики. Утверждал, что «к партийному аппарату тянется много рук», и видя в этом «опасность подмены политической задачи техническим мероприятием», он обвинял ЦК и Политбюро в том, что они при решении тех или иных хозяйственных вопросов (в частности, о концентрации промышленности и закрытии убыточных предприятий) «поддаются влиянию чуждых пролетариату элементов»[32].

Ответом на статью «Наши разногласия» послужила большая статья Е.М. Ярославского, в которой подробно и тщательно разбирались все давние и недавние грехи «рабочей оппозиции».

Шляпникова отправляют в почётную ссылку — на дипломатическую работу за границу. Вначале предлагали ему пост полпреда в Кабуле. Александр Гаврилович отказался, ссылаясь на нездоровье и невозможность взять туда свою семью (он не так давно женился, а у его супруги был туберкулёз). Тогда его 28 ноября 1924 г. назначают советником полпредства в Париже, но через несколько месяцев, 6 апреля 1925 г., по его просьбе отзывают в резерв Народного комиссариата иностранных дел. В 1926 г. он, вынужденный выступить в защиту одного из бывших сторонников «рабочей оппозиции» Медведева, пишет членам Политбюро ЦК и Президиуму ЦКК о наличии «подлой провокации, действовавшей по директивам партийных и контрольных органов».

Слева направо: С.П. Медведев, М.И. Челышев, А.Г. Шляпников в дни 3-й сессии ВЦИК 12-го созыва. Ноябрь 1926 г.

Этот выпад ему не простили. 23 октября 1926 г. Президиум ЦКК ВКП (б) объявляет А.Г. Шляпникову строгий выговор, а С.П. Медведева исключает из партии. Оба они просят отменить это решение. Им ставится условие публично покаяться, признать «ошибки». 30 октября 1926 г. на заседании Политбюро рассматривается новое заявление, отредактированное Л.М. Кагановичем, в котором они не только признавали «вред своей фракционной работы», но и отказывались от пропагандировавшихся ими «глубоко неправильных взглядов»[33].

И сразу же следует «помилование» — решение Президиума отменено. Шляпникова же назначают председателем правления акционерного общества «Металлоимпорт», в 1929 г. отправляют приёмщиком Челябинсктракторстроя в Германию, оттуда — в Новосибирск заместителем председателя Запсибкрайсоюза.

Однако в условиях усиливающегося в партии командного режима положение Шляпникова становилось всё более тяжёлым. ОГПУ «раскрывает» в Омске «подпольную группу “рабочей оппозиции”». И 28 мая 1930 г. партколлегия ЦКК обвиняет Шляпникова в том, что он-де знал о деятельности этой группы, «не принял всех необходимых мер» к её ликвидации и «не информировал руководящие партийные органы» о её «наличии». А 3 августа Президиум ЦКК объявляет ему строгий выговор, вменив в вину то, что он «не только не помогал партии вести борьбу с остатками “рабочей оппозиции”, но прикрывает её, выдвигая клеветническое обвинение по отношению к ОГПУ»[35]. Весной 1931 г. президиум правления Центросоюза признает невозможным дальнейшую работу Шляпникова в потребкооперации, но месяц спустя он получает приглашение возглавить объединение «Росметизпром».

В том же году Сталин публикует в журнале «Пролетарская революция» письмо «О некоторых вопросах истории большевизма». Начинается атака на всё, что мешало усиленному насаждению в исторической литературе культа его личности. И 8 января 1932 г. «Правда» помещает статью «1917 год в меньшевистском освещении (А. Шляпников — “Семнадцатый год”, книги 1, 2, 3 и 4)», не оставлявшую камня на камне от написанных ещё десять лет назад и тогда же опубликованных воспоминаний Шляпникова. Ещё бы: в них подробнейшим образом, в деталях рассказывалось о работе большевиков в дореволюционном подполье, о Русском бюро ЦК РСДРП, чуть ли не по часам расписаны события февраля 1917 г., приводится много интереснейших фактов, говорится о последующих событиях, а о Сталине — ни слова! А ведь теперь, в начале 30-х, вовсю уже шёл процесс складывания мифа о «втором вожде». Причём неуклонно внушалась мысль, что он в период между двумя революциями находился не где-то в далеком зарубежье, а здесь, в самой стране. Воспоминания Шляпникова никак не укладывались в эту схему. Тем хуже для них и их автора!

Политбюро предлагает Шляпникову «признать свои ошибки и отказаться от них в печати», дав ему на это пятидневный срок и угрожая в противном случае «исключить его из рядов ВКП (б)»[36].

Ультиматум этот ставит Александра Гавриловича перед дилеммой: или снова каяться в несуществующих «ошибках» и тем самым поставить под сомнение свои труды, или же оказаться вне партии. Так как последнее для него исключалось, он выбирает первое.

Пришлось ему писать заявление в ЦК:

«Всесторонне продумав различную критику моих воспоминаний… как в печати, так и на заседаниях Центрального Комитета партии, я считаю своим партийным долгом признать, что в моих книгах “Семнадцатый год” действительно имеются нижеследующие ошибки…»[37].

Да, Сталин — не Ленин, с ним не поспоришь…

Покаяние позволило, казалось, дышать посвободнее. 28 июня 1932 г. Шляпников назначается членом президиума Госплана и начальником стройсектора в нём. Однако во время чистки 1933 г. его исключают из партии как «двурушника». И опять он вынужден писать Сталину, просить «положить конец издевательствам надо мною и обязать комиссию по чистке предъявить мне факты о моем двурушничестве»[38].

Сталин поручил рассмотреть жалобу Шляпникова Центральной комиссии по чистке. Но вместо доказательств ему учинили там новый допрос.

— Дрался ли ты политически на протяжении всего этого времени за генеральную линию партии? — спрашивали его Шкирятов и Ярославский.

С большой речью выступил заведующий отделом кадров ЦК ВКП (б) Н.И. Ежов.

— Беда в том, — сказал он Шляпникову, — что бешеной энергии, которую ты развивал в критике против партии, этой энергии у тебя не было за партию.

Обращаясь же к членам комиссии, Ежов заявил:

— Если мы сейчас оставим Шляпникова в партии, ни один член партии этого не поймёт. Вряд ли мы этим оставлением будем в правильном духе воспитывать молодых членов партии.

Указание было недвусмысленным. Однако его не запишешь в резолюцию. Поэтому решили дополнить обвинение в «двурушничестве» обвинением в «перерождении»: оказывается, Шляпников выступал в суде в защиту беспартийного члена жилищного товарищества, в квартиру которого по ордеру, подписанному секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК ВКП (б) Л.М. Кагановичем, был вселён работник обкома партии.

31 сентября 1933 г. Центральная комиссия утвердила решение об исключении А.Г. Шляпникова из рядов ВКП (б).

Не сдержавшись, Александр Гаврилович позвонил Кагановичу и обругал его, за что был сослан на дальний север, аж под самый Мурманск (произошло это в марте 1934 г.). Там, на реке Тулома, местные жители и пограничники приглашали его на «грибную охоту», но он каждый раз отказывался:

— Не дай бог, заплутаю, граница рядом…

Через какое-то время, в апреле 1934 г., его вернули в Москву, но работу не дали. Жена, чтобы прокормить семью — а в ней было уже трое детей,— брала на дом что-либо перепечатывать на машинке.

Летом 1934 г. Шляпников получает письмо от С.П. Медведева, посланное ему с оказией из ссылки. В нём его бывший «подельник» излагал свою точку зрения на причины их исключения из партии: это запоздалый эпизод политической борьбы господствующих в ВКП (б) сил со всеми, кто не приемлет их идеологию и интересы. «Наше “преступление” состояло в том, — считал Медведев, — что они не уложились в прокрустово ложе “сталинской эпохи”»[39].

Насчёт «прокрустова ложа» сказано было верно, но вот в отношении «запоздалого эпизода» произошла ошибка. Всё было ещё впереди.

1 декабря 1934 г. был убит С.М. Киров, а в ночь на 2 января 1935 г. пришли арестовывать Шляпникова. Его обвинили в том, что он проводил подпольную антисоветскую работу, создав в Москве, Омске и Ростове группы «рабочей оппозиции» и устраивая на своей квартире собрания, на которых критиковались мероприятия партии и правительства, вырабатывались контрреволюционные установки.

— Впервые слышу, — отвечал он следователю, — о существовании подобного рода нелегальных групп.

А прокурору СССР И.А. Акулову и наркому внутренних дел СССР Г.Г. Ягоде писал: «Данного партии слова в 1926, 1929, 1932 гг. я не изменял. Организационной же работы никогда не вёл и публично высказывался против неё»[40].

26 марта Особое совещание при НКВД СССР признало Шляпникова и Медведева виновными в контрреволюционной деятельности и приговорило к лишению свободы на 5 лет каждого. Но 10 декабря того же года приговор был пересмотрен: заключение заменили ссылкой.

Александр Гаврилович приезжает в Астрахань, где он во время гражданской войны провёл некоторое время, и начинает там даже подрабатывать в Управлении Нижневолжского пароходства. Однако следует новый арест, и 2 сентября 1937 г. Военная коллегия Верховного суда СССР по вновь сфабрикованному обвинению в подготовке террористического акта против Сталина осуждает его к высшей мере наказания — расстрелу. В приписываемых ему преступлениях Шляпников не признался.

Пять дней спустя взяли его жену, детей отправили в спецприёмники…

Много позже проверкой было установлено, что репрессирован Шляпников был без каких-либо на то оснований. 31 января 1963 г. Военная коллегия Верховного суда СССР отменила свой приговор двадцатипятилетней давности. И хотя стало очевидным, что Шляпников был осуждён необоснованно, что при исключении из партии он не обвинялся в подпольной и фракционной деятельности, чёрный шлейф «фракционера» и «антипартийца» продолжал чадить за ним ещё четверть века. На прошениях семьи о партийной реабилитации этого человека менялись лишь высокие имена-адресаты: Хрущёв, Суслов, Брежнев, Черненко… Фамилии разные, а ответ один: «Нет оснований». И лишь недавно Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30-х и других годов, установила, что, хотя Шляпников и совершил в начале 20-х гг. ряд теоретических и практических ошибок, тем не менее антипартийной, антисоветской деятельностью не занимался. 21 декабря 1988 г. КПК при ЦК КПСС посмертно восстановил его в партии.

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

Сканирование и обработка: Марина Полханова.
=========================================================================

Примечания

*. Об этом выступлении В.И. Ленина рассказал А.И. Рыков пять лет спустя на собрании актива Московской партийной организации. См.: «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 40–50.

1. Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской революции (Автобиографии и биографии) // Энциклопедический словарь Гранат. Т. 41. Ч. 3. Приложение. Стлб. 245.

2. Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. М.; Пг., 1923. Ч. 1 С. 8–9.

3. Листовки петербургских большевиков. 1902–1917. Л., 1939. Т. 2. С. 114.

4. В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Литературное наследство. М., 1971. Т. 80. С. 619.

5. Ленинский сб. Т. 37. С. 39–40.

6. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 253.

7. См.: Шляпников А.Г. Февральские дни в Петрограде // Пролетарская революция. 1923. № 1. С. 88—89.

8. Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 5–6.

9. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 395; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 94, 96.

10. См.: Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 30–31; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б) . С. 136–137.

11. Правда. 1918. 21 марта.

12. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 368.

13. Там же. Т. 50. С. 82.

14. Там же. С. 205.

15. Там же. С. 219.

16. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1975. Т. 6. С. 224.

17. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 379.

18. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 144; д. 8, л. 21.

19. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 262.

20. См.: Девятый съезд РКП (б ) . Март — апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960. С. 417, 419—420.

21. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 17, л. 154, 158–160, 203–204.

22. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 5.

23. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 48–50.

24. Там же. С. 237.

25. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 46–48.

26. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. С. 236, 239–240.

27. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 303.

28. См.: Десятый съезд РКП (б). С. 74–78, 82, 119, 225, 379, 383, 590, 538.

29. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 225.

30. Третий Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала: Стенографический отчёт. Пг., 1922. С. 370.

31. Одиннадцатый съезд РКП (б). Март — апрель 1922 года: Стенографический отчёт. М., 1961. С. 173, 177, 205, 206, 577–580.

32. См.: Правда. 1924. 18 янв.

33. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

35. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

36. Там же. С. 68.

37. Правда. 1932. 9 марта.

38. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 69.

39. Там же. С. 72.

40. Там же.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

«Помнят псы-атаманы, помнят польские паны…»


Андрей Ганин

Почему побеждала Красная Армия?

Более десяти лет архивного изучения последнего периода существования старой русской армии и антибольшевистского лагеря Гражданской войны, как и несколько лет аналогичных изысканий в отношении истории РККА эпохи Гражданской войны, не могли не вывести меня на путь всестороннего сопоставления военной политики белых и красных, ведь только в сравнении становятся понятными причины исхода Гражданской войны. Результат превзошёл ожидания, открыв без преувеличения исполинскую мощь Красной армии — той вооружённой силы, которая далеко не случайно победила внутреннюю контрреволюцию на всех фронтах, однако так и не смогла силой штыков осуществить экспорт революции за пределы бывшей Российской империи. Почему же побеждала Красная армия? И почему вынуждена была остановиться?
Вожди

Во главе белых армий стояли в основном старшие офицеры и генералитет старой армии. Красные тоже сумели привлечь в свои ряды дореволюционный командный состав, однако обоснованно никогда ему не доверяли всей полноты военной власти, не говоря о власти политической. Военной политикой Советской России руководили сами большевики, а не их военные специалисты. Как показала практика Гражданской войны, большевики оказались лучшими организаторами по сравнению со старым офицерством, которому традиционно были присущи отсутствие инициативы, инертность и следование шаблонам. Генштаба полковник А.А. фон Лампе писал о генерале А.И. Деникине: «Хотя Деникин и очень порядочный человек, но несомненно узкий и никакого государственного масштаба не имеет… это не диктатор и не повелитель, это честный исполнитель, хотя бы и своих собственных решений, но и только»[1]. В Красной армии над такими честными исполнителями, даже на уровне высшего комсостава, стояло более чем энергичное политическое руководств, которое успешно занималось координацией политических и военных задач и подталкивало военспецов к активной работе. Политическое руководство белого лагеря было представлено деятелями либерального и эсеровского толка, оказавшимися ещё по опыту 1917 года абсолютно неспособными к созидательной государственной работе в условиях кризиса и обладавшими сомнительной репутацией в глазах офицерского корпуса[2]

Большевики тоже неоднозначно воспринимались офицерством, но при этом многие представители первого эшелона компартии за время Гражданской войны проявили выдающиеся организационные способности и недюжинную энергичность, чего нельзя сказать о политической элите их противников. Деятельность военного и гражданских ведомств Советской России с 30 ноября 1918 года координировал Совет рабочей и крестьянской обороны во главе с В.И. Лениным. Не имея опыта государственного управления, Ленин сумел обеспечить удержание власти в своих руках и подавить оппозицию в партийной верхушке, определял стратегическое развитие государства и его армии на длительную перспективу, наладил стабильную работу центрального аппарата управления, /12/ способствовал успешной организации советского тыла. Стоявший во главе Реввоенсовета Республики (РВСР) и Наркомата по военным и морским делам Л.Д. Троцкий, не будучи военным специалистом, сумел фактически с нуля организовать Красную армию, превратив её в эффективную и мощную вооружённую силу. Член ЦК и член РВСР И.В. Сталин выправлял положение на проблемных фронтах, требовавших немедленного вмешательства и принятия чрезвычайных мер, внёс вклад в боевое обеспечение РККА. «Профессиональный революционер» А.И. Рыков на постах чрезвычайного уполномоченного Совета рабочей и крестьянской обороны по снабжению РККА и председателя ВСНХ сыграл крупную роль в организации продовольственного обеспечения армии, в деле национализации, централизации и налаживания работы советской военной промышленности. При этом аппарат чрезвычайного уполномоченного к 1921 году насчитывал всего около 500 человек[3].

Вот как характеризовал Рыкова резко антибольшевистски настроенный невозвращенец, бывший заместитель наркома внешней торговли Г.А. Соломон (Исецкий):

«Рыков, во всяком случае, представляет собой крупную фигуру в советском строе… считаю его человеком крупным, обладающим настоящим государственным умом и взглядом. Он понимает, что время революционного напора прошло. Он понимает, что давно уже настала пора сказать этому напору «остановись!» и приступить к настоящему строительству жизни… Человек очень умный и широко образованный, с положительным мышлением, он в Советской России не ко двору…»[4]

Обратимся к оценкам, которые давали советскому руководству офицеры русской армии — люди, не испытывавшие к ним никакого пиетета, уважение которых большевикам нужно было ещё завоевать. Интересно наблюдение из дневника фон Лампе от 31 мая 1920 года:

«В Трапезунде кричат: «Да здравствует Ленин, Энвер и Талаат!» Люди сумели распространить своё влияние и на Азию! Я нахожу, что в интенсивности работы мы, старый господствующий класс, оказались совершенно неспособными!»[5]

Такое признание со стороны врага дорогого стоит.

Советский главком, бывший Генштаба полковник С.С. Каменев дал оценку высшего звена политработников РККА периода Гражданской войны:

«Исключительный подбор членов РВС фронтов, армий и комиссаров дивизий и частей положительно бросался в глаза. Нужно было большое знание качеств тех товарищей, которые получали ответственные назначения в Красной армии, и Владимир Ильич знал каждого из них.

Ближе я знал членов РВС фронта и армий, почему мои впечатления складывались главным образом по этим товарищам. Знакомство этих товарищей с военным делом меня, достаточно искушённого в этой специальности, сплошь и рядом удивляло. В отношении же их боевых качеств: самоотверженности, находчивости, решимости, смекалистости — они были положительно выкованы и закалены по одной школе, по одному образцу. Можно было бы привести тысячи примеров, подтверждающих сказанное. Самым же веским доказательством является то, что многие из членов РВС были позднее назначены командующими армиямии хорошо справлялись с делом управления войсками. Очень многие комиссары частей заняли посты командиров этих частей и были прекрасными командирами»[6].

И хотя за этой высокой оценкой вполне могло скрываться стремление польстить большевистской верхушке, факт остаётся фактом.

Удивительно похожую оценку командовавшему войсками Московского военного округа большевику Н.И. Муралову дал бывший генерал В.К. Гондель:

«Как в первый, так и во все последующие мои доклады Муралову, я удивлялся, как этот, совершенно не военный человек, быстро разбирался в специально хозяйственно-административных вопросах, быстро давал им правильную оценку и делал краткое, энергичное и верное резюме»[7].

Эти свидетельства не могут не привести к выводу о выдающихся организационных способностях и серьёзном интеллектуальном потенциале высшего военно-политического руководства красных.

Аналогично выглядит характеристика М.В. Фрунзе его многолетним соратником, бывшим Генштаба генерал-майором Ф.Ф. Новицким. По мнению Новицкого, Фрунзе

«обладал удивительной способностью быстро разбираться в самых сложных и новых для него вопросах, отделять в них существенное от второстепенного и затем распределять работу между исполнителями сообразно со способностями каждого. Он умел и подбирать людей, как бы чутьем угадывая, кто на что способен…»[8]

Важнейшим фактором победы большевиков было, с одной стороны, их внутреннее единство (единый военно-политический центр и, несмотря на отдельные разногласия, единство партийной доктрины, а также установленное декретом от 1 июня 1919 года военное и хозяйственное единство советских республик, позволявшее интегрировать в эту систему новых союзников). Подобного единства не было в антибольшевистском лагере, погрязшем во внутренних конфликтах и противоречиях. С другой стороны, на победу работала способность большевиков идти на компромиссы и временные союзы даже с враждебными силами. Например, такой временный союз у большевиков существовал с анархистами «комбрига», как его именовали в РККА, Н.И. Махно, которых красное командование безуспешно пыталось весной 1919 года инкорпорировать в Красную армию путём введения твёрдой дисциплины (достичь этого Троцкий рассчитывал путём присылки в «анархистские банды» махновцев отрядов партработников, чекистов, матросов и рабочих)[9]. Аналогичный союз красные были готовы заключить в конце 1919 года даже с лидером украинских националистов С. Петлюрой[10]. Военно-политический союз красные заключили и с башкирскими националистами, позднее лишив их самостоятельности и упразднив башкирскую армию[11]. На протесты башкирского лидера А.-З. Валидова Ленин ответил:

«Договор, подписанный с вами, никого ни к чему не обязывает — это просто клочок бумаги… Не к лицу вам спорить о бумаге, которая некогда вынужденно была подписана…»[12]

Даже если эти слова позднее приписал Ленину сам башкирский лидер, они достаточно точно отражают отношение большевиков к своим временным попутчикам.

Сильной стороной Троцкого как вождя Красной армии, несмотря на отсутствие у него военного образования, было чёткое понимание стратегии Гражданской войны. В этом вопросе он значительно превосходил даже старых военных специалистов с академическим образованием, которые плохо понимали социальную природу той войны. Это превосходство Троцкого особенно ярко проявилось в ходе дискуссии о советской стратегии на Южном фронте летом–осенью 1919 года, когда главком Каменев спланировал нанесение главного удара при наступлении через казачьи районы, где красные столкнулись с ожесточённым сопротивлением местного населения. Тем временем белые добились значительных успехов на главном для них курском направлении чем поставили под угрозу /13/ само существование Советской России. Идея Троцкого заключалась в том, чтобы отделить казаков от добровольцев путём нанесения главного удара именно на курско-воронежском направлении. Однако тогда партийное руководство его не поддержало[13]. В конце концов РККА перешла к реализации плана Троцкого, но это произошло лишь после нескольких месяцев бесплодных попыток воплотить в жизнь идею Каменева.

На угрожаемые участки фронта в годы Гражданской войны регулярно отправлялись высшие партийные руководители, не исключая членов политбюро ЦК, например, Троцкого и Сталина. Обычно эти меры давали положительный результат, особенно в случае Троцкого, который показал себя талантливым организатором, понимавшим природу Гражданской войны и методы управления в её условиях, а также человеком, умевшим находить общий язык с военспецами.

В чём был смысл подобных командировок, притом что на этих фронтах и так имелись свои военные и политические руководители? Чрезвычайные комиссары ЦК выполняли функции прямого управления на местах, которое является отечественной исторической традицией. Троцкий позднее вспоминал о своих поездках на фронты:

«Оглядываясь на три года гражданской войны и просматривая журнал непрерывных своих поездок по фронту, я вижу, что мне почти не пришлось сопровождать победоносную армию, участвовать в наступлении, непосредственно делить с армией её успехи. Мои поездки не имели праздничного характера. Я выезжал только на неблагополучные участки, когда неприятель прорывал фронт и гнал перед собою наши полки. Я отступал с войсками, но никогда не наступал с ними. Как только разбитые дивизии приводились в порядок и командование давало сигнал к наступлению, я прощался с армией для другого неблагополучного участка или возвращался на несколько дней в Москву, чтоб разрешить накопившиеся вопросы в центре»[14].

«Конечно, этот метод нельзя назвать правильным, — отмечал Троцкий в другой своей работе. — Педант скажет, что в снабжении, как и во всём вообще военном деле, важнее всего система. Это правильно. Я сам склонен грешить скорее в сторону педантизма. Но дело в том, что мы не хотели погибнуть прежде, чем нам удастся создать стройную систему. Вот почему мы вынуждены были, особенно в первый период, заменять систему импровизациями, чтобы на них можно было в дальнейшем опереть систему»[15].

Например, чем занимался Троцкий в период обороны Петрограда осенью 1919 года? Документы свидетельствуют о том, что он обеспечивал своим авторитетом поставку всего необходимого для оборонявшей «колыбель революции» 7-й армии, то бишь занимался проблемами снабжения армии, решал кадровые вопросы, осуществлял стратегическое планирование (например, выдвинул весьма дельные предложения по превращению Петрограда в неприступную крепость[16] или заблаговременно поднял вопрос о перспективах отношений с эстонцами при разгроме армии Н.Н. Юденича и отходе её в Эстонию) и общее верховное управление, а также наставлял военное и политическое руководство и, как отмечал сам Лев Давидович, давал «толчок инициативе фронта и ближайшего тыла»[17]. Помимо этого Троцкий со свойственной ему кипучей энергией проводил митинги, произносил речи, писал статьи. Польза от его присутствия в Петрограде была несомненной.

Сам председатель РВСР писал о достижениях первых дней под Петроградом:

«Командный состав, втянувшийся в неудачи, пришлось перетряхнуть, освежить, обновить. /14/ Ещё большие перемены произведены были в комиссарском составе. Все части укреплялись изнутри коммунистами. Прибывали отдельные свежие части. На передовые позиции выброшены были военные школы. В два-три дня удалось подтянуть совсем опустившийся аппарат снабжения. Красноармеец плотнее поел, сменил бельё, переобулся, выслушал речь, встряхнулся, подтянулся и — стал другим»[18].

Любопытно, что уже в это время Троцкий выработал универсальную формулу побед в Гражданской войне. 16 октября 1919 года он писал бывшему генералу Д.Н. Надёжному, которому было поручено командование 7-й армией:>

«Как всегда в подобных случаях, мы и на этот раз достигнем необходимого перелома при помощи мер организационного, агитационного и карательного характера»[19].

Подобные суждения свидетельствуют о глубоком понимании Троцким методов достижения успеха в боевых операциях Гражданской войны. Хотя Троцкий в этой фразе несколько упростил слагаемые военного успеха красных, попробуем комплексно рассмотреть, что же они собой представляли.
Организация

Основными принципами, приведшими большевиков к военному успеху в Гражданской войне, были системность, масштабность и строгая централизация. Несмотря на исключения, только подтверждавшие правило, эти принципы у большевиков касались практически всех военных и связанных с ними вопросов.

Важным преимуществом нового режима стала возможность опереться на готовый аппарат управления старой армии. Так, например, штаб Высшего военного совета активно пополняли бывшие чины Ставки Верховного главнокомандующего, а позднее на основе штаба совета возник Полевой штаб РВСР. Фронтовые и армейские штабы старой армии использовались большевиками при формировании управлений военных округов[20]. Конечно, бюрократизация большевистского военного аппарата была немалой (штат одного только Всероссийского главного штаба к 15 сентября 1920 года предусматривал 4247 сотрудников[21], к 1 января 1922-го штатный состав центральных органов военного управления включал уже 12 583 должности, а окружные управления предусматривали ещё 31 492 должности[22]), однако, например, создание параллельных структур, таких как Полевой штаб РВСР и Всероссийский главный штаб, имело свои преимущества. Первый сосредотачивался на работе фронта, а второй — на военном строительстве в тылу.

Как известно, эскалация Гражданской войны привела к отказу от добровольческих начал формирования РККА и принципов партизанства, чем был положен камень в основание будущей победы в Гражданской войне. Уже в начале июля 1918 года V Всероссийский съезд Советов постановил, что каждый гражданин в возрасте от 18 до 40 лет должен защищать Советскую Россию. После этого фактически началось формирование массовой Красной армии. Весной 1918-го в Советской России появились военные округа. Первоначально их было семь, а по мере расширения территории к сентябрю 1920 года стало двенадцать. Летом 1918-го большевики ещё не пришли к жёсткой централизации в военных вопросах, в том числе в вопросе мобилизации, что вело к хаосу из-за самочинных действий местных властей.

За период с июля по ноябрь 1918 года была налажена работа местных военных комиссариатов (до 7000 волостных, 385 уездных, 39 губернских и 7 окружных[23]). Но первых настоящих успехов в военном строительстве удалось добиться лишь к концу 1918 года, когда РККА включала уже 13 полевых армий, а на фронтах действовали 42 стрелковых и 3 кавалерийских дивизии[24]. Наличие в дивизиях таких единиц, как стрелковые бригады, повышало оперативные возможности красных. Серьёзным испытанием новой системы стало отражение наступления колчаковских армий на Восточном фронте весной 1919-го. За период с 1 апреля по 15 мая 1919 года Восточный фронт получил около 50 000 бойцов, что предопределило разгром белых на этом направлении.

Думается, именно возможность долгосрочного стратегического планирования в вопросах военного строительства (элемент той же системности) стала ещё одним из главнейших преимуществ большевиков. Фактически плановый подход большевиками практиковался и в военном деле, что не могло не приносить результата. Уже весной 1918 года было намечено развёртывание армии в 1 млн человек[25], что было достигнуто к февралю 1919-го, а в конце 1918 года председатель Высшей военной инспекции Н.И. Подвойский с уверенностью озвучил ленинский лозунг, выдвинутый осенью 1918-го, о необходимости трёхмиллионной Красной армии[26]. И эта цель через год была достигнута. Фактически в 1918–1920 годах у красных была полная возможность последовательно реализовывать заранее намеченные планы развития армии и военной промышленности. У белых, прежде всего из-за внутренних неурядиц и разногласий, особенно 1918 года, последовательное долгосрочное планирование было практически неосуществимым.

В среднем РККА получала ежемесячно на пике Гражданской войны (весна — осень 1919-го) по 130 000 бойцов[27]. Эта цифра вполне сопоставима с общей численностью войск Деникина или Колчака. Всего с 15 мая по 1 октября 1919 года в действующую армию по документам Всероссийского главного штаба было отправлено около 585000 человек[28]. Как отмечал главком Каменев, в советском военно-политическом руководстве существовало «твёрдое желание перейти в деле формирований от кустарных приёмов к более организованным, скажем, «фабричным»[29]. Иными словами, речь шла о постановке вопроса о пополнениях на поток. И большевики в этом преуспели. Неудивительно, что один из деникинских офицеров вспоминал о событиях февраля 1920-го:

«Несметные полчища конницы и пехоты начали атаковать наши позиции, и ввиду слабости наших сил и очень ограниченного количества бойцов нам пришлось отступать дальше»[30].

Подготовка запасных войск и пополнений в РККА также была возведена в систему. Первоначально запасные части создавались непосредственно при дивизиях. Параллельно велась работа по их формированию в военных округах. Однако из 11 стрелковых дивизий, формирование которых началось летом 1918 года, к концу года в распоряжении главного командования оставалось только три[31], остальные растаяли в боях. В марте 1919-го в военных округах были сформированы управления запасных войск. В Поволжье в августе 1919 года была развёрнута запасная армия, отправившая в действующую армию 2 стрелковых и 2 кавалерийских дивизии, 26 стрелковых и 4 кавалерийских бригады, 4 стрелковых и 16 кавалерийских полков, 30 эскадронов, 20 артдивизионов, 17 батарей, свыше 200 маршевых батальонов, 12 пулемётных команд, авиаотряд, понтонный батальон. В среднем через запасную армию прошло 34 процента всех пополнений[32]. Помимо подготовки запасных частей эта армия занималась также подавлением беспорядков в тылу[33]. Запасные армии вскоре стали создаваться при фронтах (всего четыре). В июле 1920-го началось формирование запасных бригад. Белым до такой системности было очень далеко.

На протяжении 1918–1920 годов /15/ Красная армия постепенно крепла и усиливалась. В октябре 1918-го большевики могли выставить 30 пехотных дивизий, а в сентябре 1919-го — уже 62. В начале 1919 года имелось только 3 кавалерийских дивизии, а в конце 1920-го — уже 22. Весной 1919 года армия насчитывала порядка 440 000 штыков и сабель при 2000 орудий и 7200 пулемётах только в боевых частях[34], а общая численность превысила 1,5 млн человек. Тогда было достигнуто превосходство в силах над белыми, которое с каждым днём всё увеличивалось. К концу 1919 года РККА включала уже 17 армий. К осени 1920 года в ней было разработано 29 различных уставов, ещё 28 находились в работе.

При этом Троцкий отмечал, что

«создать крепкую армию нельзя с налёту. Затыкая и штопая дыры на фронте, делу не поможешь. Переброска отдельных коммунистов и коммунистических отрядов в наиболее опасные места может только на время улучшить положение. Спасение одно: преобразовать, реорганизовать, воспитать армию путём упорной, настойчивой работы, начиная с основной ячейки, с роты, и, поднимаясь выше через батальон, полк, дивизию; наладить правильное снабжение, правильное распределение коммунистических сил, правильные взаимоотношения командного состава и комиссаров, обеспечить строгую исполнительность и безусловную добросовестность в донесениях (выделено в документе. — А. Г.)»[35].

Таким образом, секрет успеха Троцкого заключался далеко не только в количестве штыков. Росло и качество армии, приобретшей обширный боевой опыт, крепла дисциплина. Бывший офицер Н.В. Воронович вспоминал о событиях 1920-го в районе Сочи:

«Впервые после 1918 года я увидел красноармейцев и был поражён их дисциплинированностью и военной выправкой, так резко отличавшей их от прежних разнузданных, необученных и наводивших страх даже на самих комиссаров, солдат красной гвардии.

Через некоторое время по приезде в Сочи я имел возможность ещё более убедиться в коренной реорганизации красной армии, которая нисколько не отличалась, а в некоторых отношениях была даже лучше организована, чем прежняя дореволюционная русская армия»[36].


И действительно, дореволюционные начала, особенно в дисциплине, активно насаждались в новой армии усилиями ветеранов Первой мировой, прежде всего из нижних чинов, не боявшихся, в отличие от бывших /16/ офицеров, обвинений в принадлежности к контрреволюционерам и потому не стеснявшихся в средствах. Ещё один бывший офицер, участник Белого движения П. Макушев, вспоминал о событиях 1920 года:

«Я узнал, что дисциплина в Красной армии строгая, и зуботычина, каковой наградил начдив Дыбенко писаря, который говорил с ним, имея папиросу в зубах, свидетельствовала, что личность совершенно на другом плане»[37].

Ему же принадлежит и другое интересное свидетельство:

«В первое время Майкоп отличался оживлённостью и новизною ощущений: всюду плакаты, воззвания и пр., много новых лиц, по преимуществу военных. По главной улице проходит конница, бригада в полном составе. «Куда деникинской коннице до этой…», — слышу сзади в толпе голос. Оборачиваюсь и… удивлению нет границ: в говорившем узнаю одного из помощников атамана М[айкопского] отдела. Потом его и всех оставшихся офицеров забрали и отвезли в концентрационный лагерь»[38].

К 1 января 1920 года РККА на фронте и в тылу насчитывала 3 млн человек[39]. К 1 октября того же года при общей численности в 5,498 млн человек на фронтах находилось 2,361 млн человек, 391 000 — в запасных армиях, 159 000 — в трудовых армиях и 2,587 млн — в военных округах[40]. На фронтах находились 85 стрелковых дивизий, 39 отдельных стрелковых бригад, 27 кавалерийских дивизий, 7 отдельных кавалерийских бригад, 294 лёгких артдивизиона, 85 гаубичных артдивизионов, 85 полевых тяжёлых артдивизионов (всего 4888 орудий разных систем)[41]. В 1918–1920 годах в Красную армию было призвано 6 707 588 человек[42].

Важным преимуществом РККА была её сравнительная социальная однородность (к концу Гражданской войны, на сентябрь 1922 года, там служило 18,8% рабочих, 68% крестьян, 13,2% прочих[43]), тогда как белые армии имели более пёстрый состав.

Большевики к осени 1919 года, несмотря на отсутствие поддержки казачества, почти полностью оказавшегося в антибольшевистском лагере, сумели создать у себя стратегическую конницу, сведённую первоначально в конный корпус, а затем и в Конную армию и ряд кавалерийских дивизий и бригад. К ноябрю 1919 года красная конница насчитывала в своих рядах уже 447 000 человек (в ноябре 1918-го — только 223 000)[44].

Мобилизованы были и командные кадры в лице десятков тысяч «классово чуждых» бывших офицеров. В ноябре 1918 года был издан приказ РВСР о призыве всех бывших обер-офицеров до 50 лет, штаб-офицеров до 55 лет и генералов до 60 лет. По итогам этого приказа РККА получила порядка 50 000 военных специалистов. Общая численность военспецов была ещё выше (к концу 1920 года — до 75 000 человек[45]), но позднее стала сокращаться (в 1922-м уже только 21,5 тысячи человек[46]). Привлечение большевиками в армию многомиллионной крестьянской массы, квалифицированных командных кадров, представленных десятками тысяч бывших офицеров, а также десятков тысяч политработников-коммунистов, контролировавших военспецов, предопределило успех красных. В сочетании этих трёх составляющих была сила, а не слабость новой армии. Стоит отметить, что значительной части крестьянства Красная армия казалась своей, обеспечивающей защиту крестьянских интересов, особенно в связи с непосредственной угрозой прихода белых и возвращения помещиков[47]. Многие офицеры также служили в Красной армии идейно, уже по патриотическим соображениям борьбы с интервентами и врагами России[48]. В высокой идейности самих большевиков сомневаться не приходится. В итоге крестьянство обеспечило армии массовость, офицерство — военный профессионализм, а большевики — решительность, революционный дух и политический контроль.

Особую роль в деле создания Красной армии сыграли сотни бывших офицеров Генерального штаба, служивших красным не за страх, а за совесть. По свидетельству главкома И.И. Вацетиса,

«среди лиц генерального штаба, особенно занимающих высшие ответственные посты, чувствуется большая усталость, нервная издёрганность и упадок энергии. На них смотрят как на необходимое зло, которое временно необходимо использовать, а потом выбросить за борт, как выжатый лимон. Тем успехом, который нам удалось достичь при создании красной армии и привождении её на ратное поле мы обязаны почти исключительно тому, что мне удалось в сентябре 1918 года поставить в ряды действующей армии на ответственные штабные должности, а равно и на крупные командные посты, лиц с академическим образованием и бывших офицеров генерального штаба с большим научным и командным опытом старой армии. Без них, само собой разумеется, у нас не было бы никакой Красной армии и не было бы тех успехов, которых мы достигли. Это необходимо признать и это колоссальнейшая заслуга бывших офицеров генерального штаба…»[49].

С этой точкой зрения, делая поправку на самовосхваление Вацетиса, нельзя не согласиться.

Красные военачальники, в отличие от белых, не отвлекались на решение многочисленных вопросов, находившихся в компетенции местной гражданской администрации, а целиком сосредотачивали своё внимание на боевых операциях. Ещё одним важным преимуществом РККА была возможность выдвижения в её рядах на руководящие посты «народных полководцев» — способных военных руководителей, например, из числа бывших унтер-офицеров, что было практически невозможно в белом лагере. Эта категория командного состава была представлена такими фигурами, как В. И. Чапаев, С. М. Будённый, О.И. Городовиков, М.М. Лашевич и другие.

Но такой подход имел и свои минусы в виде невысокого образовательного ценза рекрутируемых командиров, хотя многие из них за годы Гражданской войны приобрели ценный практический опыт. К 1921 году 41,55 процента командиров всех уровней до командиров взводов включительно вовсе не имели военного образования или же имели образование в пределах учебной команды; 26,17 процента окончили командные курсы и школы; 24,99 процента были офицерами военного времени старой армии; 3,71 процента — кадровыми офицерами старой армии; 0,28 процента окончили старую академию Генштаба и 0,11 процента — академию Генштаба РККА[50]. Итак, массовая армия была создана большевиками при наличии в ней почти половины командиров без надлежащей подготовки: высококвалифицированные специалисты просто растворились в бескрайнем море комсостава, необходимого для такой армии. Справедливости ради, по тем же данным в высшем комсоставе бывшие офицеры составляли более 70 процентов общего числа командиров, в старшем комсоставе — около 58 процентов. Коммунисты в высшем комсоставе составляли 41,1 процента[51].

Красные умело распоряжались и пленными белыми офицерами. После пленения такие офицеры ставились на особый учёт (местный и центральный — в штабах округов и армий и во Всероссийском главном штабе соответственно), в обязательном порядке подвергались обработке на специальных ускоренных курсах политической подготовки (каждые курсы на 1000 человек) и призывались в армию, причём во избежание проблем служить должны были не на том фронте, где попали в плен. Например, перебежчики из Северо-Западной армии Юденича в декабре 1919 года отправлялись служить /17/ на Восточный фронт[52].

Вот что вспоминал ветеран армии А.И. Дутова полковник Н.Н. Лесевицкий, позднее попавший в РККА:

«Отношение было чисто братское… Я да и все мы должны были быть и были поражены и изумлены власть[ю] зверей и насильников, какими мы представляли себе большевиков, людей, которые наслаждаются видом крови и залили ею Россию; мы встретили великодушного противника, сразу забывшего все наши вины и давшего почти каждому из нас возможность работать. Арестованы и препровождены в центр были очень немногие из нас и то исключительно люди, так или иначе причастные к контрразведке…»[53]

Продуманностью отличались и другие меры в отношении пленных. Например, общее число бывших белых офицеров в одной части не должно было превышать 15 процентов наличного комсостава. Запрещалось назначать офицеров на службу в ту местность, где произошло пленение или добровольная сдача, предписывалось также избегать назначений по месту рождения или постоянного жительства[54]. Особо отмечалось, что недопустимо отступать от этого принципа в отношении казаков. В течение первого года службы бывшие белые офицеры не имели права пользоваться отпуском, но в остальном обладали теми же правами, что и прочие командиры. По истечении года службы, если не происходило каких-либо эксцессов, они снимались с особого учёта и далее уже могли продолжать служить на общих основаниях.

Похожих принципов большевики старались придерживаться и в отношении рядового состава: пленные и призывники не могли служить по месту пленения или призыва, в противном случае была велика вероятность дезертирства. Перешедшая на сторону красных летом 1919 года Башкирская бригада была с этой целью направлена под Петроград. Пленных оренбургских казаков направляли на юг России, на польский и врангелевский фронты. Существовали специальные распоряжения, регламентировавшие эту прописную истину, например, в отношении тех же пленных казаков. В августе 1919-го этим правилом руководствовались и местные органы военного управления, в частности на Восточном фронте. В одном из документов прямо говорилось:

«Окрвоенком[55] всех поступивших в его распоряжение пленных и перебежчиков направляет в ряды красной армии на любой из фронтов, за исключением того фронта, на котором совершено пленение или перебежка»[56].

Трудно даже описать, сколько проблем и неудач из-за несоблюдения этих принципов испытали белые, особенно в казачьих областях.

Важнейшим контролирующим органом была Высшая военная инспекция. К сожалению, её обширная и разнообразная деятельность, особенно в 1918–1919 годах, когда Красная армия только зарождалась, ещё не получила должной оценки исследователей. Между тем достаточно беглого знакомства с огромным по своему объёму архивным фондом инспекции в РГВА, чтобы понять, что её работа была колоссальной и затрагивала все стороны строительства РККА. Именно благодаря Высшей военной инспекции советское военно-политическое руководство своевременно получало информацию о различных проблемах и недостатках в самых разных отраслях военного дела и могло своевременно решать эти вопросы. Высокопрофессиональной работе инспекции способствовало привлечение к работе в ней опытных и квалифицированных специалистов Генерального штаба.

Военные операции Красной армии отличались системностью. Как отмечал главком Каменев,

«в войне современных больших армий для действительного разгрома противника нужна сумма непрерывных и планомерных побед на всём фронте борьбы, последовательно дополняющих одна другую и связанных между собою во времени… Наша 5-я армия была почти сведена на нет адмиралом Колчаком. Деникин произвёл чуть ли не разгром всего правого фланга Южного фронта. Врангель растрепал до последнего нашу 13-ю армию. И всё же победа осталась не за Колчаком, не за Деникиным и не за Врангелем. Победила та сторона, которой удалось суммировать свои удары, нанося таковые непрерывно и тем самым не позволив противнику залечить свои раны»[57].

Нужно также учитывать, что блокада Советской России и успехи Деникина и Колчака в 1919 году привели к ухудшению продовольственного положения красных и, наоборот, к улучшениям у белых. Отступление вело к потерям не только продовольствия, но и людских ресурсов, промышленности, вооружения и военной техники. Не случайно в ходе наступления силы и средства армий Деникина, несмотря на тяжёлые бои, постоянно возрастали. Тем не менее сжатая до предела советская пружина сумела распрямиться и нанести мощный удар по своим противникам. Стоило начаться отступлению, как деникинская армия и её ресурсы стали неумолимо таять. Горячий противник большевиков фон Лампе записал в дневнике осенью 1919 года о стратегии красных и белых:

«У них я всё же вижу план — отход в центре и давление на фланги, а у нас решительно ничего — рви вперёд и уверяй всех, что Красная армия, дающая контрудары в штыки, развалилась»[58].

К сожалению для белых, Лампе был прав: авантюристическая стратегия не могла привести к успеху, а одних чудес храбрости было недостаточно.

Наконец, именно Красная армия и стоявшие за ней большевики выступили собирателями земель бывшей Российской империи. Не случайно один из военспецов после разгрома Деникина в кругу бывших офицеров, в том числе недавних белогвардейцев, заявлял:

«Нет, не деникинцы соберут русскую землю… мы соберём… Увидите, скоро пойдём за Грузией и Арменией»[59].

И действительно, скоро пошли…
Обеспечение войск

Важнейшим преимуществом Советской России была её опора на промышленно и культурно развитый, густонаселённый центр страны. За спиной у белых была слаборазвитая сеть железных дорог (особенно на севере и востоке), упиравшаяся в море. В центре было не просто больше людей — центр обладал и значительным превосходством над окраинами в квалифицированных кадрах, в том числе военных. К тому же большевики получили в своё распоряжение фактически все органы высшего управления старой армии, что сразу позволило им опереться на готовый аппарат. Также под их контролем оказалась и прифронтовая полоса, по крайней мере, Северного и Западного фронтов Первой мировой с сосредоточенными там военными запасами. Подконтрольная большевикам территория центра обладала густой сетью железных дорог, тогда как, например, Колчак опирался на единственную Транссибирскую магистраль, антибольшевистские силы на Севере России /18/ также были вынуждены опираться на единственную ветку. Наличие развитой дорожной сети, важное в условиях манёвренной войны, позволяло большевикам действовать по внутренним операционным направлениям, осуществляя переброску сил и запасов на угрожаемые участки. Достаточно отметить, что через боевую работу на нескольких фронтах прошли 71,5 процента дивизий РККА[60]. Однако недостатком центра было отсутствие топлива и сырья для промышленности, тогда как этими ресурсами как раз были богаты контролировавшиеся антибольшевистскими силами окраины.

При таких условиях вопрос снабжения РККА всем необходимым, включая продовольствие, фураж, топливо, оружие, боеприпасы, обмундирование, конский состав, технические средства, приобрёл определяющее значение для исхода всей войны. Большевистские вожди прекрасно это понимали и действовали соответственно значимости вопроса. Прежде всего в промышленности и снабжении был взят курс на централизацию производства и распределения, широкое применение чрезвычайных мер политики «военного коммунизма». Плановое снабжение РККА продовольствием осуществлялось за счёт продразвёрстки, под которую в 1918-м подпадали хлеб и зерновой фураж, а в 1919–1920 годах — все продукты сельского хозяйства при условии запрета торговли[61]. В 1918-м большевиками был проведён целый комплекс важнейших мероприятий: осуществлена национализация и мобилизация военной и других отраслей промышленности, централизовано управление ею, взяты на учёт квалифицированные рабочие кадры, проведена в жизнь милитаризация труда (перевод рабочих и служащих на положение мобилизованных с прикреплением к предприятиям, самовольное оставление которых приравнивалось к дезертирству). На советской территории к сентябрю 1919 года действовало 59 военных заводов, 330 предприятий обеспечивали интендантское снабжение армии. К маю 1920-го красноармейским пайком обеспечивались 226 000 рабочих.

Антибольшевистские силы в своём распоряжении военных заводов практически не имели, рассчитывая на поставки союзников и трофеи. В Сибири военной промышленности не было вообще. Когда красные захватили Луганский патронный завод, казаки при отступлении сумели вывезти лишь 600 000 патронов и 200 000 рублей[62]. Ранее завод находился на территории независимой Украины и также был недоступен для белых. Пермский орудийный завод белые захватили лишь в конце 1918 года, но производительность его по сравнению с дореволюционным периодом резко упала. Немногочисленные имевшиеся в распоряжении белых предприятия работали из рук вон плохо, а ресурсы использовались нерационально.

Такой подход усугубляли внутренние разногласия, раздиравшие антибольшевистский лагерь. Наиболее вопиющий пример — события лета-осени 1918-го в Поволжье, когда правительство Комуча из-за конфронтации с Временным Сибирским правительством предпочло все военные заводы и склады оставить красным, чем эвакуировать их на восток с перспективой отдать сибирякам. Красным тогда достались в Казани несколько тысяч пудов пороха и около сотни полевых орудий; в Симбирске — оборудование двух патронных заводов с запасом металла и полуфабрикатов на 100 млн патронов; в Иващенково — завод взрывчатых веществ, капсюльный завод, артиллерийские склады, запасы взрывчатых веществ на 2 млн снарядов, миллионы пустых и готовых снарядов, взрывателей, втулок и трубок; в Самаре — большой трубочный завод с запасом латуни на 700 тысяч пудов, пороховой завод и т. д.[63] При отступлении от Орска, в районе которого заканчивалась железнодорожная линия, весной 1919 года белые не смогли эвакуировать и бросили около 90 000 снарядов — фактически все запасы Отдельной Оренбургской армии[64]. Красные, впрочем, также не смогли воспользоваться этими трофеями в полном объёме и были вынуждены половину /19/ уничтожить.

Данные о производстве оружия и боеприпасов на советской территории в 1919 году таковы: было выпущено 460 055 винтовок, 77 560 револьверов, свыше 340 млн винтовочных патронов, 6256 пулемётов, 22 229 шашек, 152 трёхдюймовых орудия, 83 трёхдюймовых орудия других типов (зенитные, горные, короткие), 24 42-линейных скорострельных пушки, 78 48-линейных гаубиц, 29 6-дюймовых крепостных гаубиц, около 185 000 снарядов, 258 аэропланов (ещё 50 отремонтировано). Эти цифры свидетельствуют об огромном потенциале советского военно-промышленного комплекса в это время. В 1920-м было выпущено 426 994 винтовки (около 300 000 отремонтировано), 38 252 револьвера, свыше 411 млн винтовочных патронов, 4459 пулемётов, 230 трёхдюймовых орудий, 58 трёхдюймовых орудий других типов, 12 42-линейных скорострельных пушек, 20 48-линейных гаубиц, 35 6-дюймовых крепостных гаубиц, 1,8 млн снарядов[65].

Всё это производилось в условиях продовольственного, топливного и транспортного кризиса, нехватки сырья (латуни, свинца и т. д.), инструментов, квалифицированных рабочих, при колоссальной изношенности оборудования за время двух войн. По официальным данным, выпуск винтовок на Тульском и Ижевском заводах в 1919-м составил 39 процентов выпуска 1916 года (пик военного производства в дореволюционной России), в 1920-м этот показатель снизился до 36 процентов[66]. По производству пулемётов Тульский завод, бывший монополистом, в 1919-м давал 57 процентов объёма 1916 года, а в 1920-м — 41,3 процента. Намного хуже обстояло дело с выпуском револьверов — 27 процентов и 21,3 процента уровня 1916-го по 1919 и 1920 годам соответственно[67]. По производству винтовочных патронов Тула в 1919 году вышла на 81,6 процента выпуска 1916-го, в 1920-м выпуск составил 78,4 процента. Симбирский завод в 1919 году давал 15 процентов выпуска 1916 года, а в 1920-м — 20 процентов. Луганский завод, неоднократно переходивший из рук в руки, в 1920-м дал лишь 8 процентов производства 1916 года[68].

В условиях нехватки оружия и боеприпасов большевики пошли на беспрецедентные меры регламентации. К примеру, в феврале 1919 года Архангельский губвоенкомат требовал от Онежского уездного комиссариата сдать излишки оружия, револьверы могли быть оставлены только членам коллегий военных комиссаров, а членам партии разрешалось иметь по одной винтовке и револьверу. Лучшее отдавали РККА. Необходимые для унифицированного вооружения массовой армии трёхлинейки подлежали сдаче и замене иностранными винтовками[69].

Несмотря на более низкую плотность огня в Гражданскую войну в сравнении с Первой мировой, не следует забывать, что расход боеприпасов в огромной РККА всё равно был весьма значителен. Для одной только 6-й армии, оборонявшей советский Север, весной 1919 года ежемесячно требовалось 10 000 трёхдюймовых снарядов двух видов[70]. При этом боевые действия на Севере не отличались особой интенсивностью. Только с июля по ноябрь 1919-го РККА израсходовала 197,7 млн русских патронов, 20,9 млн японских патронов, 1,5 млн трёхдюймовых снарядов, 0,2 млн снарядов других калибров[71].

На начало 1919-го дивизии РККА, по сведениям Полевого штаба РВСР, были обеспечены артиллерией лишь на 40 процентов[72]. К 1 мая 1919 года обеспеченность пулемётами составляла 50 процентов штатной[73]. В 1920-м в среднем на стрелковую дивизию РККА приходилось до 150 пулемётов и до 28 орудий, или 37,5 пулемёта и 7 орудий на тысячу штыков.

В мае 1920 года РВСР считал, что для минимального обеспечения безопасности страны ежемесячный объём производства должен составлять 50 млн патронов и 50 000 винтовок[74]. Этого уровня тогда достичь не удалось, но большевики настойчиво пытались преодолеть патронный кризис. Во второй половине 1920-го, например, было запущено производство патронов на новом Подольском заводе. Нехватка свинца для пуль привела к организации производства пуль из томпака, для чего были выработаны соответствующие чертежи, проведены обширные опыты и новая разработка запущена в массовое производство. Наконец, ближе к концу Гражданской войны, было обращено внимание на необходимость экстренного оздоровления военной промышленности, грозившей при сохранении форсированного производства полностью остановиться, путём снижения объёмов производства и повышения качества продукции.

Тем не менее у советской военной промышленности были впечатляющие достижения. До конца 1919 года в Советской России было выпущено 33 бронеавтомобиля «Остин»[75]. К концу ноября 1920 года успешно прошёл испытания и был запущен в серийное производство первый советский танк, изготовленный по образцу захваченных летом 1919 года у белых двух малых французских танков «Рено». Двигатели для танков изготавливались на заводе АМО, броневые корпуса — на Ижорском заводе, разработка шасси и сборка осуществлялись в Сормово, орудия поставлялись с Путиловского завода. Планировалось выпускать по четыре танка в месяц, а всего Совет военной промышленности заказал 15 штук, производство которых завершилось к концу июня 1921 года[76]. Впрочем, эти танки в Гражданской войне участия уже не приняли. К началу 1922 года РККА имела уже 79 танков, в основном трофейных, 141 бронепаровоз, 321 бронеплощадку (т. е. вагоны бронепоездов), 5 бронедрезин, 47 пушечных и 148 пулемётных бронемашин[77]. Правда, для трофейных танков не хватало запчастей, многие бронепаровозы и бронеплощадки были нетиповыми, что осложняло их эксплуатацию, а ряд бронеавтомобилей имел кустарную бронировку или уже выслужил свой срок.

Наконец, в 1918–1920 годах было построено не менее 558 аэропланов, а несколько сотен старых машин прошли капитальный ремонт[78]. Это количество произведённых аэропланов соответствовало 17 процентам производства 1917 года, но нельзя не признать такие результаты в обстановке разрухи весьма впечатляющими. /20/ Белые же так и не наладили своего производства аэропланов, хотя на юге России были заводы этого профиля, и зависели от поставок союзников[79]. Немалые достижения имелись у красных и в других областях. Так, например, в 1919 году в Советской России было отремонтировано 3387 паровозов, в 1920 году — уже свыше 8000[80].

Красное командование проявляло заботу о нуждах простых красноармейцев. Например, Троцкий осенью 1919 года писал в ЦК о необходимости тёплой одежды для армии, так как «нельзя требовать от человеческого организма больше, чем он может вынести»[81]. При этом вопрос обеспечения армии обмундированием в 1918–1919 годах по объективным причинам стоял наиболее остро. Запасов старой армии, очевидно, было недостаточно, чтобы обеспечить многомиллионную РККА, а богатая хлопком Средняя Азия была отрезана от советского центра вплоть до осени 1919 года (за исключением месячного промежутка в марте-апреле 1919-го, когда в красный центр было отправлено несколько десятков поездов с хлопком[82]). Текстильная промышленность Советской России по причине отсутствия сырья практически остановилась. Не случайно в документах белых этого периода так часто встречаются упоминания о взятии в плен совершенно оборванных и плохо одетых красноармейцев. Белые же, не имея собственной текстильной промышленности, целиком опирались на поставки союзников.

Тем не менее за вторую половину 1919 года РККА получила 1,5 млн шинелей, 0,7 млн гимнастёрок, 0,6 млн шаровар, 3,8 млн нательных рубах, 0,7 млн кальсон, 1,8 млн пар обуви[83]. После возобновления связи с Туркестаном текстильное производство заработало с невиданным размахом. Только в 1920-м были выполнены заказы на поставку в РККА более 3,5 млн шинелей, 5,8 млн пар обуви, более 2,9 млн летних гимнастёрок и 2,7 млн летних шаровар, около 11,7 млн нательных рубах и 10,7 млн кальсон, 1 млн папах, 1 млн ватных телогреек, 1 млн портянок, 0,8 млн фуражек, 0,7 млн ватных шаровар и т. д.[84] Ежемесячно в 1920 году производилось 5000 сёдел для красной кавалерии[85]. При этом намеченные объёмы заказов в большинстве случаев не были выполнены даже наполовину, и Красная армия всё ещё не была в достаточной степени обеспечена обмундированием. Большевики централизовали даже такую отрасль, как производство лаптей для армии, создав Чрезвычайную комиссию по снабжению войск лаптями (Чекволап).

Не будем забывать и о том, что красным достались богатые запасы со складов старой русской армии. Например, лишь на Северном и Западном фронтах, всецело контролировавшихся большевиками, при демобилизации армии насчитывалось 4806 орудий, 945 858 винтовок, 505,5 млн патронов, 9,2 млн снарядов. Всего же на фронтах при демобилизации армии, по неполным данным, имелось, 11 964 орудия, 2 508 123 винтовки, свыше 1,2 млрд патронов и свыше 28 млн снарядов[86]. Разумеется, довольно проблематично установить, как распределились эти колоссальные запасы во время Гражданской войны. Только по данным на апрель–май 1918 года, на складах Советской России имелось 896 исправных трёхдюймовых орудий, 4902 пулемёта, 1 249 170 винтовок, 687 млн патронов, 3,5 млн гранат для трёхдюймовых орудий и т. д. Кроме того, имелось свыше 300 исправных артиллерийских орудий других систем, включая тяжёлую артиллерию[87]. Снарядного кризиса РККА не знала благодаря запасам Первой мировой[88], но большевикам предстояло в сжатые сроки решить проблему обеспечения массовой армии винтовками и патронами. Исходных запасов оказалось достаточно, чтобы опереться на них в первой половине войны и успеть, несмотря на разруху и хаос, в 1919 году наладить полномасштабное промышленное производство, сопоставимое с дореволюционным. Запасы различных полуфабрикатов, пороха, селитры и других материалов со времён мировой войны продолжали питать советскую военную промышленность и в дальнейшем[89].

Отдельную проблему составляло обеспечение армии конским составом, особенно если учесть ту огромную роль, которую конница играла в манёвренной Гражданской войне. /21/ Здесь долгое время преимущество оставалось за белыми, которые обладали мощной казачьей конницей и контролировали каза чьи районы с большим поголовьем лошадей. Между тем конские запасы были истощены ещё в годы Первой мировой, когда было мобилизовано 1,5 млн лошадей у населения (30% конского запаса, годного для армии), а возвращено не более 10 процентов. Тем не менее в сентябре 1918-го красные провели первую конскую мобилизацию, а к 1 апреля 1919 года набрали уже 281 000 голов. Чтобы окончательно не подорвать сельское хозяйство, истощённое продразвёрсткой, в 1919-м начались закупки лошадей. К сентябрю 1920 года армия получила более полумиллиона голов, что покрывало её потребности на 50 процентов. В общей сложности большевики смогли мобилизовать для нужд армии четверть всего поголовья лошадей, имевшегося на подконтрольной им территории[90]. На фоне массы прочих проблем, которые им приходилось решать, — результат весьма впечатляющий. В итоге была создана мощная стратегическая красная конница, которая уже в 1919 году с успехом действовала против белых.

Подготовка кадров

И здесь мы встречаем прежде немыслимые масштабы в самые сжатые сроки! К лету 1919 года для подготовки командных кадров РККА в Советской России были открыты пехотные курсы в Москве, Петрограде, почти во всех губернских и просто крупных городах. Возникли пулемётные курсы в Москве, Ораниенбауме, Пензе, Саратове; кавалерийские — в Петрограде, Твери, Орле, Тамбове, Борисоглебске; артиллерийские — в Москве, Петрограде, Саратове; инженерные — в Петрограде, Орле, Самаре, Казани; электротехнические — в Сергиевом Посаде; газотехнические — в Москве; железнодорожные — в Торжке; военно-топографические и гимнастическо-фехтовальные — в Петрограде; авиашколы — в Москве и Егорьевске, броневая школа — в Москве и т. д. Планировалось открытие военно-хозяйственных курсов. Сроки обучения на пехотных, пулемётных и кавалерийских курсах составляли по четыре месяца на подготовительном и специальном отделениях[91]. Очевидно, здесь сказалось наличие в крупных городах сети военных училищ дореволюционной России, однако сводить все достижения в деле подготовки кадров только к этому преимуществу было бы неверно.

Поскольку офицеры военного времени и красные командиры (краскомы), в отличие от старых кадровых офицеров, плохо подходили для занятия высших должностей, нужно было срочно повысить их квалификацию. Для этого с середины 1918 года создавались высшие школы — высшая стрелковая, артиллерийская, кавалерийская, электротехническая, военно-химическая, автомобильно-броневая, военная финансово-хозяйственная, высшая школа дислокации, штабной службы, военной маскировки.

Когда стало ясно, что остро не хватает специалистов Генерального штаба, буквально за два месяца в Москве с нуля была создана и уже в конце 1918 года начала функционировать академия Генштаба РККА с блестящим преподавательским составом. Однако срок обучения в ней был слишком велик для удовлетворения текущих потребностей быстрорастущей армии. В результате была открыта высшая советская школа штабной службы, в которой по программе ускоренной подготовки обучали специалистов для занятия младших должностей Генштаба и выполнения простейшей технической работы. В школу штабной службы командировались бывшие офицеры и выпускники командных курсов, которые не менее шести месяцев прослужили в РККА и обладали боевым стажем. Предполагалось открыть такие школы при каждом из фронтовых штабов, но полностью реализовать столь грандиозный проект не удалось.

В годы Гражданской войны помимо академии Генштаба также открылись артиллерийская, военно-инженерная и военно-хозяйственная академии, военно-педагогический институт. Сроки обучения в этих вузах исчислялись не месяцами, а годами. Слушатели получали солидную подготовку.

17 июня 1919 года Троцкий издал приказ о создании при каждой армии Южного фронта собственных курсов подготовки комсостава[92]. Были созданы и другие военно-учебные заведения, подчас экзотического и узкоспециального характера. Например, в Кусково открылись курсы подготовки командиров полков, рассчитанные на 100 слушателей[93].

Масштабы работы по подготовке командных кадров не могут не впечатлять. К примеру, в декабре 1919-го на одних только Петроградских курсах комсостава обучалось ни много ни мало 8000 человек. В связи с угрозой войны с Финляндией Троцкий росчерком пера распорядился увеличить число курсантов при содействии петроградской коммуны ещё на 2000 человек[94]. Революционеры работали в революционных масштабах! Если бы у Деникина осенью 1919 года существовал не задействованный резерв из 10 000 подготовленных бойцов, какой имел Троцкий на одних только петроградских курсах, он бы имел все шансы взять Москву.

Весной 1918-го красные имели лишь 10 курсов подготовки комсостава, в сентябре — уже 34, в феврале 1919-го — 63, в сентябре — 109, в августе 1920-го — 117[95]. Красных курсантов на 1 августа 1920 года было 43 000 человек, курс обучения составлял шесть месяцев. Ранее было выпущено 28 000 человек со званием красного командира. Всего же численность комсостава РККА достигла 85 000 человек. Таким образом, в Советской России подготовка и переподготовка командных кадров приобрели массовый характер. Красные курсанты были настоящей опорой большевиков и могли решать сложные задачи на угрожаемых участках фронта. Аналогичной разветвлённой системы военно-учебных заведений у белых создано не было.

Не забывали и о рядовых бойцах. Их подготовка с 1918 года велась через Всевобуч (Всеобщее военное обучение). За короткое время во всех рабочих центрах появились отделы обучения и формирования. По замыслу Троцкого, Всевобуч должен был создать крупные войсковые единицы до армий включительно. Первоначальный план, принятый в сентябре 1919 года, предусматривал формирование 131 рабочей /22/ резервной дивизии[96], однако он был неосуществим. К маю 1919-го в распоряжении начальника Всевобуча имелось 24 000 бывших офицеров и унтер-офицеров, которые и осуществляли подготовку бойцов[97]. Курс обучения был 8-недельным и включал 96 часов занятий без отрыва от производства для подготовки одиночного бойца. Продолжением курса была программа дополнительных учебных сборов на 28 дней, в ходе которой велось обучение уже в составе частей — рот и батальонов. К сентябрю 1920 года 96-часовой курс прошло до 500 000 граждан[98]. В рамках Всевобуча осуществлялась и допризывная подготовка в трудовых школах, которую прошло 60 000 человек, или 10 процентов всех взятых на учёт.
Пропаганда

Советская пропаганда периода Гражданской войны традиционно и вполне заслуженно получает самую высокую оценку исследователей. Проведём сравнение. Легендарный плакат Д. С. Моора с мобилизующим призывом «Ты записался добровольцем?», выпущенный в 1920 году тиражом 50 000 экземпляров, и его белогвардейский аналог, интеллигентски вопрошающий «Отчего вы не в армии?». Разумеется, идея плаката не нова, однако художественное воплощение совершенно различно. И здесь белые однозначно проигрывали. Скорее всего, белогвардейский вариант плаката вызывал лишь усмешку и цели не достигал.

В декабре 1919 года совокупный тираж главных советских газет «Бедноты», «Правды» и «Известий ВЦИК» превышал 1 млн экземпляров в день[99]. Во второй половине 1919-го в РККА ежедневно отправлялось 520 674 экземпляра центральных газет (около половины общего тиража), а всего с марта 1919 по февраль 1920 года совокупный тираж газет для РККА составил 142 515 460 экземпляров[100]. Помимо этого выпускались армейские газеты, тираж которых достигал 250 000 экземпляров в сутки. А тиражи сибирской белогвардейской прессы даже в лучшие времена не превышали 10 000 экземпляров в сутки для самых крупных газет[101]. Неудивительно, что, по словам пленных с Северного антибольшевистского фронта, советские газеты поступали в войска белых быстрее, чем их собственные[102]. При низком уровне политической сознательности населения интенсивная обработка бойцов напрямую вела к разложению антибольшевистских сил (не стоит забывать и о нелегальной пропаганде в белых войсках), и поднимала боевой дух красноармейцев.

Несмотря на все трудности, в Советской России в 1919 году было выпущено 68,2 млн экземпляров книг и брошюр, а в 1920 году — 47,5 млн: начал сказываться бумажный голод. В 1918-м в РККА было создано 3033 стационарных библиотеки, в 1919-м — работало уже 7500 и 2400 передвижных, услугами которых пользовались не только красноармейцы, но и местное население. В политуправлении РВСР считали, что

«прошедший через Красную армию неграмотный и полуграмотный крестьянин и рабочий должен возвратиться домой грамотным, и он никогда не забудет, что рабоче-крестьянская власть снабдила его самым мощным оружием защиты его собственных интересов — просвещением»[103].

К 1 октября 1919 года большевики открыли 3800 красноармейских школ грамоты, в 1920 году их количество достигло 5950. К лету 1920-го действовало свыше 1000 красноармейских театров. Со свойственным большевикам размахом велась устная пропаганда в войсках, чего не было заметно в антибольшевистском лагере. Лозунги большевиков были понятны и привлекательны для широких масс. Белые же фактически не увязывали свои действия с политической борьбой.

К концу 1920 года партийно-комсомольская прослойка в РККА составляла около 7 процентов, коммунисты составляли 20 процентов командного состава РККА[104]. К августу 1920-го в армии было свыше 278 000 членов партии. За время Гражданской войны на фронте погибло более 50 000 большевиков[105]. К сожалению, точная статистика неизвестна, но можно подсчитать, что за годы Гражданской войны погиб примерно каждый пятый находившийся на фронте большевик.

Политический аппарат пронизывал РККА сверху донизу и сыграл важнейшую роль в победе большевиков. Военспец, бывший генерал В.К. Гондель, задававшийся вопросом, нужны ли были комиссары в Красной армии, если от них было столько проблем в военном управлении, пришёл к интересному выводу, что без этого института строительство армии было бы невозможно, так как красноармейская масса, развращённая революционными событиями, просто не приняла бы военспецов:

«Естественно, что рабочие, крестьяне и солдаты должны были недоумевать, когда увидели, что те, к беспощадной борьбе с которыми их звали ещё вчера, являлись сегодня руководителями военного дела в Красной армии и только присутствие рядом с этими врагами представителей Рабоче-Крестьянского /23/ правительства и господствующей политической партии могло рассеять это недоумение в силу врождённой привычки русского народа без всякой критики подчиняться признаваемой им власти. Как трудна была задача военных комиссаров: они должны были поддерживать авторитет тех, которым не доверяли, к которым относились с подозрением, над которыми были поставлены для явного и тайного контроля. Для этого требовался недюж[ин]ный ум, выдающаяся тактичность, выдержка и чутьё, и на почве непонимания и недомыслия вначале создавались эксцессы, вредные для строительства Красной армии»[106].

Таким образом, Красная армия была превращена большевиками в эффективное средство широкого распространения своих идей в народных массах, а распространение в ней школ грамоты и библиотек делало её привлекательной для наиболее активной части населения, стремившейся к получению хотя бы начального образования и повышению своего общественного статуса.

Отношение населения к Красной армии стало ещё одним важным фактором победы большевиков. Конечно, основная масса была иждивенчески настроена по отношению к любой власти и индифферентна ко всему происходящему, однако на некоторую часть повлияли демагогические, но привлекательные лозунги коммунистов. Повышению боевого духа способствовали успехи красных и неудачи белых. Как источник сведений о настроениях красноармейцев большой интерес представляют сводки военной цензуры, занимавшейся проверкой корреспонденции с фронта и на фронт. В красноармейской среде бытовали самые разнообразные и даже взаимоисключающие точки зрения, которые и отражала эта переписка. Тем не менее во многих письмах домой весной 1919 года бойцы выражали готовность сражаться за победу революции и за Советскую Россию, за свободу всего пролетариата, против мирового капитала. В одном из писем были такие слова: «Не сложим оружия, пока не срубим голову всемирному капитализму»[107]. Подобные лозунги были понятны красноармейской массе. В некоторых частях, однако, имели место и антисоветские настроения. Подавленное настроение чаще всего возникало вследствие усталости, голода, убавки жалования, прекращения отпусков. Интересно, что не все красноармейцы были готовы к вводимой большевиками суровой дисциплине. Не случайно, например, в одном из писем цензором была выделена такая фраза:

«Настроение в войсках, особенно в пехоте, неважное, боятся открыто высказаться, но все против Советской власти. Вводится почти старая дисциплина»[108].

Свою роль в переломе настроений в пользу красных сыграло хаотическое состояние белого тыла, население которого жаждало порядка. В то же время при безразличном отношении населения жёсткие меры большевиков позволяли им поставить безразличных в свою армию и давали неоспоримое преимущество.

Среди косвенной пропаганды, поднимавшей боевой дух, можно отметить и наградную политику красных, также отличавшуюся размахом. К осени 1920 года в РККА было 1866 награждённых орденом Красного Знамени, а почётным революционным Красным знаменем или орденом Красного Знамени на знамя были отмечены 92 воинских части[109].
Репрессии

Строгая дисциплина была одним из принципов построения Красной армии, но, разумеется, этот принцип был проведён в жизнь далеко не сразу. Тем не менее с того момента, как заработал механизм всеобщих мобилизаций, примерно с осени 1918 года, можно говорить о существенном ужесточении дисциплины в РККА. Без мощного и эффективного карательного аппарата большевики просто не смогли бы поставить под знамёна миллионы крестьян, развращённых событиями 1917-го, и успешно проводить массовые мобилизации. Разумеется, насилие было не единственным, но одним из значимых факторов успеха большевистской /24/ мобилизации.

Репрессии в Советской России и в Красной армии отличались широким размахом, однако влияние этого фактора неоднозначно. Немалый процент репрессий носил необоснованный характер, вызывал пассивность и страх командного состава, выводил из активной работы ценных специалистов. В то же время репрессии имели громадное воспитательное и мобилизующее значение, повышали дисциплину и служили средством устрашения нелояльных элементов.

В секретной «Инструкции ответственным работникам 14-й армии», подписанной Троцким 9 августа 1919 года, говорилось о принципах карательной политики:

«Все руководящие учреждения армии — Реввоенсовет, Политотдел, Особый отдел, Ревтрибунал должны твёрдо установить и провести в жизнь то правило, что ни одно преступление в армии не остаётся не наказанным. Разумеется, кара должна быть строго сообразована с действительным характером преступления или проступка. Приговоры должны быть таковы, чтобы каждый красноармеец, читая о них в своей газете, ясно понимал их справедливость и необходимость для поддержания боеспособности армии. Наказания должны следовать как можно скорее за преступлением»[110].

Важным психологическим фактором были неотвратимость и публичность наказания, тогда как в белом лагере этот вопрос находился в хаотическом состоянии.

Конечно, приобретшее массовый характер и колоссальные масштабы дезертирство (с учётом того, что всего задержано было 2,6 млн дезертиров[111], их общее количество должно было быть ещё выше) не было искоренено до конца, однако уже к лету 1919-го удалось добиться значительных успехов. Немаловажно, что дезертирство красноармейцев совсем не обязательно вызывалось нежеланием служить в Красной армии: были у него и объективные причины. Например, голод. Положение голодавших красноармейцев было трагическим и безвыходным. В письмах с фронта домой упоминалось о расстрелах за воровство продуктов питания (например, картофеля) у гражданского населения[112]. Создавался своего рода замкнутый круг: за воровство продуктов расстреливали, но продовольствием не всегда обеспечивали. В целях выживания некоторые красноармейцы меняли на еду казённое обмундирование, а кто-то занимался попрошайничеством.

Борьба с дезертирством была централизована и сосредоточена с 25 декабря 1918 года в Центральной временной комиссии по борьбе с дезертирством из представителей военного ведомства, партии и НКВД. Местные органы были представлены соответствующими губернскими комиссиями. Только при облавах на дезертиров в 1919–1920 годах было задержано 837 000 человек. В результате амнистий и разъяснительной работы с середины 1919 по середину 1920 года добровольно явились более 1,5 млн дезертиров. Однако применялись и крайние меры. О расстрелах дезертиров прямо на железнодорожных станциях писали красноармейцы домой с фронта[113].

Жёсткие дисциплинарные меры были нормой в повседневной жизни Красной армии. Во многих случаях только суровыми мерами можно было добиться выполнения приказов, тем более что солдатская масса и даже часть офицерства подверглась разложению ещё в 1917 году и прежние принципы управления, распространённые у белых, практически не работали. Например, командующий 8-й армией В. В. Любимов летом 1919 года у командира вновь присланной дивизии интересовался в первую очередь тем, сформированы ли в его дивизии заградотряды и ревтрибунал[114]. Эти меры считались необходимым условием успешной боевой работы соединения.

В укреплении дисциплины нуждалась не только рядовая масса, но и комсостав и даже комиссары. Вождь Красной армии Троцкий в этом отношении был готов идти до конца, вплоть до расстрелов партийных работников. Именно по его распоряжению был назначен трибунал, приговоривший к расстрелу командира 2-го Петроградского полка Гнеушева, комиссара полка Пантелеева и каждого десятого красноармейца, которые с частью полка бросили позиции и бежали на пароходе из-под Казани летом 1918 года[115]. Этот случай вызвал дискуссию в партии о допустимости расстрелов партработников и волну критики в адрес Троцкого. Однако, думается, такие шаги вели к укреплению дисциплины, в том числе среди командиров и комиссаров.

Это резонансное дело даёт основания полагать, что расстрелы членов партии были всё же явлением исключительным и единичным. Ещё одним средством устрашения, фактически не нашедшим, однако, реального применения в Красной армии, стали распоряжения о взятии в заложники семей перебежчиков из числа военспецов[116]. Спустя несколько лет после Гражданской войны Троцкий комментировал смысл подобных суровых приказов (в первую очередь, приказов о расстрелах комиссаров):

«Это не был приказ о расстреле, это был тот обычный нажим, который тогда практиковался. У меня здесь есть десятки такого же рода телеграмм Владимира Ильича… Это была обычная в то время форма военного нажима»[117].

Итак, речь шла в первую очередь об угрозах.

Надёжным способом укрепления дисциплины считались массовые публичные расстрелы в армии. Приведём несколько примеров. В период с 13 по 16 февраля 1919 года Реввоентрибунал 5-й армии Восточного фронта рассматривал дело о происшествии в 4-м Пензенском стрелковом полку. Четыре взвода 5-й роты этого полка перешли на сторону колчаковцев, предварительно проведя с ними переговоры посредством переписки. Ещё одна рота не смогла перейти к белым. Кроме того, первый батальон полка самовольно оставил позиции, в результате чего противник прорвался на участке батальона. Реввоентрибуналом было вынесено постановление: полк расформировать, боеспособные взводы, роты и команды переподчинить; весь командный состав 9-й роты, готовившейся перейти к белым, до отделённых командиров включительно, арестовать и расстрелять через каждого пятого после установления наличия организации, поддерживавшей связь с белыми; красноармейцев 9-й роты расстрелять через каждого двадцатого, виновных в невыполнении /25/ приказов из первого батальона также расстрелять. Всего подлежало расстрелу 57 человек. Приговор должен был быть приведён в исполнение 16 февраля 1919 года на глазах всех подразделений полка[118]. Массовая казнь должна была произвести на красноармейцев самое серьёзное впечатление, отбив раз и навсегда стремление переходить к противнику. За невыполнение приказов военно-полевой суд 5-й армии 15–17 февраля 1919 года постановил расстрелять 15 человек в 1-м Пензенском стрелковом полку, сверх этого многие признанные виновными были приговорены к различным срокам тюремного заключения[119].

Широко известен расстрел большой группы красноармейцев и командиров Первой Конной армии, виновных в массовых еврейских погромах на Украине осенью 1920 года[120]. 9 октября 1920 года РВС этой армии издал приказ о расформировании полков, личным составом которых были совершены эти преступления. Арестам подверглось 387 человек, в основном из 6-й кавалерийской дивизии И. Р. Апанасенко. На открытых судебных заседаниях чрезвычайной выездной сессии ревтрибунала в Елисаветграде 21–23 октября 1920 года 141 погромщик, включая 19 представителей комсостава, был приговорён к расстрелу (впрочем, 31 человеку расстрел заменили заключением), прочих осудили на различные сроки лишения свободы. Сверх этого было расстреляно ещё 57 человек[121]. По предположениям некоторых исследователей, расстрельные приговоры по этому делу выносились и позднее, причём всего могло быть расстреляно до 400 бойцов и командиров[122]. Тем не менее для полного оздоровления Первой Конной этих мер оказалось недостаточно. Всего же в 1920 году по решениям военных трибуналов было расстреляно 6543 человека[123].
Почему не дошли до Ганга?
Но мы ещё дойдём до Ганга,
Но мы ещё умрём в боях,
Чтоб от Японии до Англии
Сияла Родина моя.
Павел Коган

Несмотря на размах постановки военного строительства, несмотря на ошеломляющие победы, большевики всё же так и не смогли добиться успеха в практическом воплощении своих идей мировой революции. Подобные идеи были привлекательны при их обсуждении в ЦК, однако попытки реализации этих наполеоновских планов всё расставили по местам.

Прежде всего большевики столкнулись с активным нежеланием соседних государств, их населения, а тем более элит участвовать в мировой революции, с противодействием своим планам, всплеском национализма и патриотизма (например, в Польше и в странах Востока), со значительными различиями в местных условиях для осуществления революций (например, даже в соседних Персии и Турции[124], не говоря уже о различиях между странами Европы и Азии). Сотрудничавшие с большевиками представители других стран нередко вели двойную игру, выдавая себя за революционеров, но будучи на самом деле местными националистами, стремившимися решить собственные проблемы за счёт большевиков. Один только учёт местной специфики создавал множество проблем и требовал наличия соответствующих специалистов[125]. Координация столь масштабных действий и одновременное планирование революций сразу во многих странах оказались задачами, которые технически реализовать было невозможно. Для экспорта революции нужны были колоссальные ресурсы, которых большевики не имели.

При этом внутри Советской России к концу Гражданской войны было далеко не благополучно. Партию раздирали противоречия, а после первых неудач в Польше и Персии в 1920 году в партийном руководстве появилось разочарование в осуществимости планов мировой революции. Солдаты Красной армии, воевавшие уже по многу лет, сильнейшим образом устали от войны и были далеки от идей мирового переустройства, которые исповедовали большевистские вожди-доктринёры. Советская Россия оказалась истерзанной многолетним гражданским противостоянием, а впереди маячила угроза новой затяжной войны со всем миром, включая ведущие державы-победительницы в Первой мировой с /26/ их колоссальными ресурсами.

Помимо этого в 1921 году Советская Россия оказалась охвачена массовым голодом. Ширилось протестное движение крестьянства. Военная промышленность требовала срочного оздоровления путём сокращения объёмов производства и обновления материально-технической базы, при прежнем форсированном подходе она грозила полной остановкой. Для продолжения войны нужно было преодолевать разруху, транспортный и топливный кризис. Совокупность всех этих проблем оказалась в итоге непреодолимой, и большевики были вынуждены перейти к укреплению своего положения внутри страны, демобилизации многомиллионной армии и к постепенному свёртыванию авантюристического курса на экспорт революции посредством прямых военных вторжений.
Итого

Не нужно идеализировать РККА. Понятно, что при обрисованных выше масштабах и валовых показателях по всем вопросам неизбежны были и очень серьёзные упущения, к которым относится низкий уровень подготовки красных командиров, грубость и некомпетентность комиссаров, раздутость штабов, необоснованные и часто бессмысленные репрессии и жестокости, массовое и трудно преодолимое дезертирство, слабая подготовка бойцов, нехватка топлива, боеприпасов и стрелкового оружия для многомиллионной армии. Как отмечал Вацетис:

«Едва ли можно было требовать, чтобы РККА была в то время (конец 1918 года. — А. Г.) такой, какой рисуют её на юбилейных торжествах. Надо иметь в виду, что Красная Действующая армия строилась из колоссальной военной разрухи, при крупных спорах и расхождениях, которые к концу года (1918. — А. Г.) ещё не были изжиты»[126].

Тем не менее большевистское руководство не позволило этим упущениям перечеркнуть достижения.

И совершенно неверно утверждение белого автора, что якобы «все военные успехи красной армии можно приписать исключительно её численности»[127]. В это наивное объяснение очень хотелось верить ветеранам Белого движения, чтобы закрыть глаза на более глубокие и более серьёзные причины победы красных и собственных неудач. Достаточно отметить, что красные превосходили своих противников практически во всём: от численности армии и масштабов заготовок для неё до качества системы учёта военных специалистов, количества выпущенных листовок и числа расстрелянных врагов. Фатальные ошибки белых лишь усиливали этот разрыв. Неудивительно, что новая сила в итоге и одержала верх.

Большевики были фанатиками своего дела. Для достижения поставленной цели они не останавливались ни перед чем, включая самые жестокие меры. Фактически против белых ими была развёрнута тотальная война (отличительными чертами которой как раз и были системность, масштабность и централизация, указанные нами в качестве базовых принципов военной политики красных), тогда как антибольшевистскому лагерю, опиравшемуся на традиционализм и дореволюционные принципы администрирования, было нечего противопоставить красным. В этом отношении противоборствующие стороны были в совершенно неравных условиях. Это была борьба старой и новой системы ценностей, старого и нового миропонимания, многовековых традиций и условностей с молодой беспринципностью, жестокостью и решимостью. Некоторые противники большевиков смогли понять это. Как справедливо писал Генштаба генерал-майор Э.Г. фон Валь, «в борьбе на жизнь и смерть безнадёжно держаться за джентльменскую шпагу, когда кругом действуют дубинами»[128]. И не вина белых, что они не могли стать другими.

В качестве финального аккорда вполне подходят слова из дневника фон Лампе, датированные 19-20 апреля 1920 года (по старому стилю):

«Я когда-то собирался писать «Этапы разрухи». Тогда я думал, что последней главой будет «Добрармия», ну а теперь вижу, что это дольше и значительно сложнее. Меня очень интересует сущность Красной армии. Создана она была социалистическим бредом, но борьба с нами, ввод в неё настоящих /27/ офицеров и постепенное возвращение к дореволюционным порядкам, — это тоже глава в той же книге, о которой я мечтаю»[129]…

Опубликовано в журнале «Родина» 2011, №2. — С. 12-27.

==================================================================================

Примечания

1. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 9. Л. 130.

2. Подробнее см.: Айрапетов О. Р. Генералы, либералы и предприниматели: работа на фронт и на революцию (1907–1917). М. 2003; Гайда Ф. А. Либеральная оппозиция на путях к власти (1914 — весна 1917 г.). М. 2003.

3. Первое Советское правительство. Октябрь 1917 — июль 1918. М. 1991. С. 71.

4. Соломон Г. А. Среди красных вождей (лично пережитое и виденное на советской службе). Ленин и его семья (Ульяновы). М. 2007. С. 261–262.

5. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 128.

6. Каменев С. С. Записки о гражданской войне и военном строительстве. М. 1963. С.35.

7. РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 10.

8. М.В. Фрунзе. Воспоминания друзей и соратников. М. 1965. С. 74.

9. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 87.

10. .Там же. Л. 534.

11. Соглашение Центральной Советской власти с Башкирским правительством о Советской Автономной Башкирии в свете современных проблем российского федерализма. Уфа. 2004. С. 49–50.

12. Тоган З. В. Воспоминания. Борьба мусульман Туркестана и других восточных тюрок за национальное существование и культуру. М. 1997. С. 251.

13. См., напр.: Директивы главного командования Красной армии (1917–1920). Сб. док. М. 1969. С. 466.

14. Троцкий Л. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 115.

15. Троцкий Л. Моя жизнь. М. 2001. С. 405.

16. Троцкий писал 16 октября 1919 года командующему 7-й армией Д. Н. Надёжному: «При таких условиях представляется безусловно необходимым организовать внутреннюю оборону Петрограда. Если вспомнить, что адмиралу Думбадзе (на самом деле адмиралу Ф. В. Дубасову. — А. Г.) понадобилась чуть ли не целая неделя, чтобы усмирить Москву в декабре 1905 года, хотя во всей Москве было едва ли более тысячи вооружённых революционеров, занявших ряд важных зданий, то совершенно очевидно, что несколько тысяч прорвавшихся белогвардейских войск будут совершенно загнаны, измотаны, затравлены и уничтожены в Петрограде при сколько-нибудь разумной организации внутренней обороны в течение одного-двух дней, а за это время успеют подойти достаточные подкрепления извне… Если бы белые прорвались в город, они бы здесь испарились и исчезли, как брызги воды на накалённой плите»//РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 446–447. Советский чиновник-невозвращенец Г. А. Соломон, резко критически настроенный в отношении Троцкого, подверг этот приказ устами Л.Б. Красина критике, как «верх растерянности и глупости». — Соломон Г. А. Указ. соч. С. 195. Думается, эта критика несостоятельна и основана на преувеличении сил и возможностей Северо-Западной армии Н. Н. Юденича, которая бы погибла в Петрограде в условиях тактики выжженной земли, предложенной Троцким.

17. Троцкий Л. Моя жизнь. С. 407.

18. Там же. С. 419.

19. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 446.

20. Например, основой формирования штаба Беломорского военного округа послужили кадры штаба Юго-Западного фронта старой армии (в Архангельск прибыли 57 человек во главе с бывшим вр.и.д. начальника штаба главнокомандующего армиями Юго-Западного фронта Н. Н. Петиным)//РГВА. Ф. 25863. Оп. 1. Д. 26. Л. 20. Штаб 1-й армии Северного фронта переформировывался в Самаре в штаб Приволжского военного округа//Петров П. П. От Волги до Тихого океана в рядах белых (1918–1922 гг.). Рига. 1930. С. 245.

21. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 16.

22. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. М. 1925. С. 12, 16//РГВА. Ф. 4. Оп. 1. Д. 167.

23. Кляцкин С. М. На защите Октября. Организация регулярной армии и милиционное строительство в Советской республике. М. 1965. С. 336.

24. Там же. С. 247.

25. Там же. С. 156–157.

26. Состояние Московского Военного Округа к 15 ноября 1918 г. Доклад Совету Рабочей и Крестьянской Обороны и Революционному Военному Совету Республики. М. 1918. С. 10.

27. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 5.

28. Там же.

29. Каменев С. С. Указ. соч. С. 73.

30. Гиацинтов Э. Записки белого офицера. СПб. 1992. С. 77.

31. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Военная история Гражданской войны в России 1918–1920 годов. М. 2004. С. 79.

32. Каменев С. С. Указ. соч. С. 73.

33. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 559.

34. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 79.

35. РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 83. Л. 258–258 об.

36. Воронович Н. Меж двух огней (Записки зелёного)//Архив русской революции. Т.7 Берлин. 1922. С. 172.

37. ГАРФ. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 4.

38. Там же. Л. 7–8.

39. Мовчин Н. Комплектование Красной армии (исторический очерк). М. 1926. С. 101.

40. Там же. С. 228.

41. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 463.

42. Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. М. 2001. С. 138.

43. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 49.

44. Евсеев Н. Конница в разгроме белых на Урале в 1919 г. М. 1934. С. 8.

45. Кавтарадзе А. Г. Военные специалисты на службе Республики Советов 1917–1920 гг. М. 1988. С. 176.

46. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 92.

47. См., напр.: Кондрашин В.В. Крестьянство России в Гражданской войне: к вопросу об истоках сталинизма. М. 2009. С. 188–189.

48. Интересно, что в 1920 году даже врангелевские офицеры произносили тосты за взятие Красной армией Варшавы// Мельтюхов М. Советско-польские войны. М. 2004. С. 134.

49. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 6. Л. 236.

50. Там же. Ф. 4. Оп. 1. Д. 33. Л. 46.

51. Там же. Л. 46 об.

52. Там же. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 567.

53. Там же. Ф. 7. Оп. 5. Д. 180. Л. 330, 338–339.

54. Там же. Ф. 11. Оп. 5. Д. 69. Л. 34 об.

55. Окружной военный комиссариат.

56. РГВА. Ф. 185. Оп. 6. Д. 21. Л. 311.

57. Каменев С. С. Указ. соч. С. 72.

58. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 1. Л. 61.

59. Там же. Ф. Р-5881. Оп. 1. Д. 381а. Л. 18.

60. Каменев С. С. Указ. соч. С. 77.

61. Гражданская война в СССР. Т. 2. Решающие победы Красной армии. Крах империалистической интервенции (Март 1919 г. — октябрь 1922 г.). М. 1986. С. 37.

62. РГВА. Ф. 40307. Оп. 1. Д. 172. Л. 2 об.

63. Там же. Ф. 39617. Оп. 1. Д. 70. Л. 156–158 об. См. публикацию этого документа: Малоизвестная страница истории гражданской войны на востоке России. Публ. А. В. Ганина //Вопросы истории. 2008. № 10. С. 62–67.

64. РГВА. Ф. 7. Оп. 5. Д. 140. Л. 25.

65. Таблицы и диаграммы к отчёту о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. М. Б.г. С. 3–5, 7–10; Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. Материалы, указатели. М. 1978. С. 406–407; Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док. и мат. Т. 3. Февраль 1920 — октябрь 1922. М. 1961. С. 168–170; Коваленко Д.А. Оборонная промышленность Советской России в 1918–1920 гг. М. 1970. С. 383.

66. Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). Т. 2. Сб. док. М. 2005. С. 213.

67. Там же. С. 214.

68. Там же.

69. Государственный архив Архангельской области. Ф. Р-2851. Оп. 9. Д. 283.Л. 68.

70. .РГВА. Ф. 188. Оп. 1. Д. 9. Л. 69.

71. Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. С. 393–394.

72. Советское военно-промышленное производство. С. 89.

73. Коваленко Д. А. Указ. соч. С. 253.

74. Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920–1923 гг. Сб. док. М. 2000. С. 79.

75. Барятинский М., Коломиец М. Бронеавтомобили «Остин». М. 1997. С. 30.

76. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 247; Коломиец М., Мощанский И., Ромадин С. Танки Гражданской войны. М. 1999. С. 4–6.

77. Отчёт народного комиссариата по военным и морским делам за 1922 год. С. 133.

78. Хайрулин М., Кондратьев В. Военлёты погибшей Империи. Авиация в Гражданской войне. М. 2008. С. 89–90, 92.

79. Автор благодарит за консультацию известного исследователя истории отечественной авиации М. А. Хайрулина.

80. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 610.

81. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 410.

82. Центр документации новейшей истории Оренбургской области. Ф. 7924. Оп. 1. Д. 196. Л. 107.

83. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 409.

84. Из истории Гражданской войны в СССР. Т. 3. С. 249; Таблицы и диаграммы к отчёту о деятельности Совета военной промышленности за 1919 и 1920 гг. С. 13.

85. Реввоенсовет Республики. Протоколы. 1920–1923 гг. С. 126.

86. Коваленко Д. А. Указ. соч. С. 117.

87. Директивы командования фронтов Красной армии (1917–1922 гг.). Сб. док. Т. IV. С. 355–356.

88. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 209.

89. Советское военно-промышленное производство (1918–1926 гг.). С. 251.

90. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 5 об.–6.

91. РГВА. Ф. 100. Оп. 3. Д. 930. Л. 323.

92. Там же. Л. 435.

93. Там же. Л. 481.

94. РГВА. Ф. 33987. Оп. 2. Д. 32. Л. 570–571.

95. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

96. Кляцкин С. М. Указ. соч. С. 266.

97. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 19.

98. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 10.

99. История СССР с древнейших времён до наших дней. Вторая серия. Т. VII. Великая Октябрьская Социалистическая революция и Гражданская война в СССР 1917–1920 гг. М. 1967. С. 684.

100. Молчанов Л. А. Газетная пресса России в годы революции и Гражданской войны (окт. 1917–1920 гг.). М. 2002. С. 136–137.

101. Молчанов Л. А. Газетный мир антибольшевистской России. М. 2001. С. 28–29.

102. РГВА. Ф. 188. Оп. 3. Д. 392. Л. 101.

103. Из истории Гражданской войны в СССР. Сб. док. и мат. Т. 2. Март 1919 — февраль 1920. М. 1961. С. 821.

104. Гражданская война в СССР. Т. 2. С. 46.

105. Какурин Н., Ковтун Н., Сухов В. Указ. соч. С. 205.

106. РГВА. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 17.

107. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 272 об.

108. Там же. Л. 273.

109. РГВА. Ф. 11. Оп. 5. Д. 959. Л. 7 об.

110. РГВА. Ф. 11. Оп. 1. Д. 83. Л. 256 об.

111. Мовчин Н. Указ. соч. С. 133. В другой работе этого же автора допущена явная ошибка в расчётах в сторону существенного увеличения числа задержанных//Мовчин Н. Комплектование Красной армии в 1918–1921 гг.// Гражданская война 1918–1921: В 3 тт./ од общ. ред. А. С. Бубнова, С. С. Каменева и Р. П. Эйдемана. Т. 2. Военное искусство Красной армии. М. 1928. С. 83. Эта ошибка позднее перекочевала в современное исследование о военных потерях России и СССР в 20 веке — Россия и СССР в войнах ХХ века: Статистическое исследование. С. 134.

112. РГВА. Ф. 6. Оп. 10. Д. 3. Л. 386.

113. Там же. Л. 312 об.

114. Там же. Ф. 612. Оп. 1. Д. 49. Л. 39. Подробнее о заградотрядах см.: Дайнес В.О. Штрафбаты и заградотряды Красной армии. М. 2010.

115. Подробнее об этом см.: Троцкий Л. Сталин. Т. 2. М. 1990. С. 70–74; Гусев С. И. Гражданская война и Красная армия. Сб. военно-теоретических и военно-политических статей (1918–1924). М.; Л. 1925. С. 20.

116. Подробнее см.: Ганин А. В. «Измена и предательство повлечёт арест семьи…» Заложничество семей военспецов — реальность или миф?//Родина. 2010. № 6.С.70-75.

117. Краснов В. Г., Дайнес В. О. Неизвестный Троцкий. Красный Бонапарт. Документы. Мнения. Размышления. М. 2000. С. 446.

118. РГВА. Ф. 6. Оп. 5. Д. 66. Л. 147–147 об.

119. Там же. Л. 150.

120. Подробнее см.: Книга погромов. Погромы на Украине, в Белоруссии и европейской части России в период Гражданской войны 1918–1922 гг. Сб. док. М.2007. С. 422–428; Будницкий О. В. Российские евреи между красными и белыми(1917–1920). М. 2005. С. 479–493.

121. Генис В. Л. Первая Конная армия: за кулисами славы//Вопросы истории. 1994. № 12. С. 73.

122. Присяжный Н. С. Первая Конная армия на польском фронте в 1920 году (Малоизвестные страницы истории). Ростов-на-Дону. 1992. С. 19.

123. РГВА. Ф. 4. Оп. 3. Д. 1648. Л. 1.

124. Персидский фронт мировой революции. Документы о советском вторжении в Гилян (1920–1921). М. 2009. С. 348.

125. См., напр.: Тихонов Ю. Афганская война Сталина. Битва за Центральную Азию. М. 2008.

126. РГВА. Ф. 39348. Оп. 1. Д. 1. Л. 960.

127. Критский М. Красная Армия на Южном фронте в 1918–1920 гг. (по документам и секретным приказам, захваченным в боях 1-ым Корпусом Добровольческой Армии)//Архив русской революции. Т. 18. Берлин. 1926. С. 280.

128. фон Валь Э. Г. Как Пилсудский погубил Деникина. Таллин. 1938. С. XV–XVI.

129. ГАРФ. Ф. Р-5853. Оп. 1. Д. 2. Л. 100.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Белое дело против красного дела


Юрий Семёнов

В 1923 г. поэт Николай Полетаев написал стихотворение, которое начиналось так:

Портретов Ленина не видно:
Похожих не было и нет.
Века уж нарисуют, видно,
Недорисованный портрет.

После смерти В.И. Ленина этот портрет постоянно дорисовывался. По указаниям свыше был создан его официальный образ, который все были обязаны принять к сведению. Ленина превратили в икону, на которую надлежало молиться. И делалось это отнюдь не из искреннего почтения к Ленину. После его смерти быстрыми темпами шёл процесс перерождения общества и партии. Вместо социализма, о котором мечтал Ленин, возникло новое классовое общество, в котором незначительное меньшинство эксплуатировало большинство населения. Этот особый строй общества, основанный на общеклассовой собственности, выступавшей в форме государственной, можно было бы назвать политаризмом (от греч. полития — государство). Характерным для политаризма было совпадение господствующего эксплуататорского класса с составом государственного аппарата, который включал в себя и партийный аппарат.

Стремясь замаскировать эксплуататорскую сущность этого строя, выдать его за социализм, представители господствующего класса — политаристы обращались к авторитету Ленина. Ссылками на Ленина они обосновывали все свои дела, включая самые гнусные. И когда люди в какой-то степени начали осознавать, что наши порядки далеко не таковы, как их хотят представить, это отразилось и на их отношении к Ленину. Когда-то для подавляющего большинства народа имя Ленина было действительно свято, причём вовсе не в результате официальной пропаганды, а иногда даже вопреки ей. Имя Ленина нередко было знаменем оппозиции против существующего режима. Но бесконечные славословия со стороны власть имущих сделали своё дело. Где-то с конца 60-х годов стали не просто появляться, но получили широкое хождение анекдоты о Ленине.

Всё это в какой-то степени подготовило сочувственное восприятие частью общества того портрета Ленина, который стал навязываться «демократической» печатью, начиная с последних лет перестройки и кончая сегодняшним днем. Люди, именующие себя демократами, в большинстве своём к настоящему времени стали врагами демократии. Их цель — вовсе не демократия, а утверждение капитализма любой ценой, включая и установление авторитарного и даже тоталитарного политического режима. Ведь недаром же они прославляют таких кровавых диктаторов, как Франко и Пиночет. Поэтому я предпочитаю называть их буржуафилами (от греч. фил — любить). В писаниях буржуафилов Ленин выступал как исчадие ада, как гнусный злодей, погубивший Россию. Вначале появились статьи, затем брошюры, наконец, книги.

Апогеем стал выход в свет двухтомной монографии Д. Волкогонова «Ленин. Политический портрет». Особенностью этой работы является претензия на научность. Автор выдавал себя за ученого, за исследователя. Внешне это выглядело убедительно. Д. Волкогонов обладал набором академических регалий. Он — доктор исторических наук и доктор философских наук, профессор, член-корреспондент Российской академии наук, автор 30 книг, 500 статей. Поэтому к книге следует присмотреться более внимательно, чем к работам различного рода явных дилетантов.

Автор внешне подкупает своей искренностью. Он начинает с признания, что был убежденным марксистом, даже более того — сталинистом. Но будучи допущенным в закрытые архивы ЦК КПСС, НКВД-КГБ и другие фонды специального хранения он в результате знакомства с огромным количеством ранее неизвестных ему документов резко изменил свою точку зрения на Марксизм и на Ленина: из марксиста превратился в антимарксиста. Знакомство с его книгой свидетельствует, что всё это чистой воды ложь. Никаких новых материалов, которые бы сделали необходимым радикальный пересмотр взглядов на Ленина, автор не приводит. И понятно почему — их просто не существует. Все приводимые им ранее неопубликованные документы позволяют лишь уточнить некоторые детали, добавляют отдельные, чаще всего довольно незначительные штрихи, но никак не более. Все основное о Ленине давно уже опубликовано и известно исследователям. Другое дело, что некоторые моменты его деятельности в нашей литературе совершенно не освещались.

«Демократическая», т.е. буржуафильская, печать без конца именует сейчас Ленина государственным преступником. В чем дело? Появились новые документы? Нет, конечно. Речь идет о том, что всем хорошо известно и никогда никем не скрывалось. Ленин и его партия путём вооруженного восстания захватили власть. По законам любой страны это государственное преступление. С формально-юридической точки зрения Ленин действительно государственный преступник. С такой точки зрения государственным преступником является и Б.Н. Ельцин, совершивший 21 сентября 1993 г. государственный переворот, разогнавший парламент и растоптавший конституцию страны. Таким образом, дело не в новых фактах, а в истолковании и оценке давно известных событий. Раньше Ленину захват власти ставился в заслугу, теперь объявляется преступлением. Только и всего.

Таким образом, и в книге Д. Волкогонова, и в других появившихся в последние годы работах даётся вовсе не новый материал, а иное истолкование этого материала. Причем совершенно не новое. Ведь это только в нашей стране долгое время печатались лишь такие работы, в которых Ленин, как правило, безудержно восхвалялся. В странах капиталистических дело обстояло иначе. Там выходили и довольно объективные исследования, и масса книг, в которых Ленина поносили. Последнее особенно относится к белоэмигрантской литературе. И понять этих людей можно. В результате революции они потеряли буквально все свое состояние, лишились родины. Отсюда и злоба, которая буквально пронизывает многие их произведения.

И в книге Д. Волкогонова мы не находим буквально ничего, чего не было бы в выходившей за рубежом антиленинской и антибольшевистской литературе. При чем тут ссылка на новые материалы? А при том, что автору нужно как-то оправдаться, объяснить свой переход на новые позиции, диаметрально противоположные тем, которые он защищал ранее. Дескать, ранее он добросовестно заблуждался, а теперь наконец-то пришёл к истине. Но если человек пришёл к истине, то лгать-то зачем. А книга Д. Волкогонова лжива от начала до конца. С лжи он начинает, ложью и заканчивает. Таким образом, дело не в поисках истины. А в чем же тогда?

Д. Волкогонов, несмотря на массу званий, никогда не был учёным. Среди его многочисленных сочинений нет ни одного, которое даже с большой натяжкой могло бы быть названо научным трудом. Он всегда в своих работах занимался угождением властям, всегда, пользуясь, красочным выражением одного из персонажей повести А.И. Солженицына, «заказ собачий выполнял». И в награду за это имел весьма приличное корыто. Он был, как говорил про подобного рода людей Ленин, «дипломированным лакеем». И таким он остался. Просто переменились хозяева. Прежние хозяева требовали восхвалять Ленина, новые — обливать его грязью. И он это охотно делал во имя того же самого корыта.

Суть концепции Волкогонова коротко изложена в аннотации: «В ХХ веке все главные беды России исходят от Ленина и созданной им организации, с предельно жестокой философией.» Таким образом получается, что если бы не было Ленина, не была бы создана большевистская партия и не было бы никакой революции. Другие обличители Ленина говорят об этом совершенно прямо. Именно деятельность Ленина вызвала в России революцию. Не было бы его, история страны пошла бы совсем по-другому. Так что всё дело — в злой воле Ленина. Всё это нельзя охарактеризовать иначе, как чистейшей воды ахинею, не имеющую никаких точек соприкосновения с наукой.

Да и не нужно быть учёным, чтобы понять: не Ленин вызвал к жизни революцию, а, наоборот, революция породила Ленина. Далёкий от науки замечательный русский поэт Сергей Есенин, поставив в своём стихотворении о Ленине вопрос:

Россия —
Страшный, чудный звон.
В деревьях березь, в цветь подснежник.
Откуда закатился он,
Тебя встревоживший мятежник?

искал ответ на него в особенностях не столько личности этого человека, сколько российской истории:

Была пора жестоких лет,
Нас пестовали злые лапы
На поприще жестоких бед
Цвели имперские сатрапы.
Монархия! Зловещий смрад!
Веками шли пиры за пиром,
И продал власть аристократ
Промышленникам и банкирам
Народ стонал, и в эту жуть
Страна ждала кого-нибудь.
И он пришёл
Он мощным словом
Повёл нас всех к истокам новым.
И мы пошли под визг метели,
Куда глаза его глядели:
Пошли туда, где видел он
Освобожденье всех племён…

Вряд ли кто сможет упрекнуть Есенина в том, что всё это он писал, чтобы угодить властям. На это поэт был органически неспособен.

Есенин всё это писал о революции, когда она уже свершилась. Но о том, что она надвигается, говорили и писали, начиная с 60-х годов ХIХ в. все дальновидные люди. Они по-разному относились к ней: одни с нетерпением ждали, другие страшились, но все были едины в одном — революция в России неизбежна. Грядущую гибель старой, императорской России предсказывали не только политики, но и многие поэты: Владимир Соловьев, Валерий Брюсов, Максимилиан Волошин, Александр Блок.

В России на рубеже веков скопилось множество реальных проблем, которые могла решить только революция. И в ней вызрела сила, способная разрушить старые порядки. Этой силой был народ: рабочие и крестьяне. Сейчас в буржуафильской и националистической печати без конца говорят о том, как счастливо и зажиточно жилось людям в старой России. Кому-то, конечно. Но только не народу. Достаточно вспомнить некрасовские строки:

…Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?

И русские крестьяне бедствовали и голодали не только в XIX, но в начале XX в. Всё это как-то не вяжется с утверждениями «демократических» публицистов, что Россия в старое время кормила Европу. При этом молчаливо подразумевалось, что если она кормила всю Европу, то уж сама-то, конечно, ела «от пуза». Насчет кормления всей Европы сказано, разумеется, для красного словца. Хлеб вывозился Россией только в некоторые европейские страны, да и в потреблении последних он нигде не составлял слишком большой доли. Правда лишь то, что хлеб Россия действительно вывозила. Но не за счет его избытка в стране. Просто стране больше нечего было вывозить. А оплачивать импорт было надо. И этот экспорт хлеба производился за счет голодания крестьян. Его так экономисты тогда и называли: «голодный экспорт». Девизом царских министров было: «недоедим, а вывезем». Но недоедали, конечно, не министры.

О бедственном положении русских крестьян писали, разумеется, не только поэты. Из огромного числа работ, посвященных положению в русской дореволюционной деревне, назову лишь одну. Эта книга А.И. Шингарева, который не был ни большевиком, ни даже эсером, а либералом, противником революции. Называется она «Вымирающая деревня» (1901; 1907) и посвящена двум деревням Воронежской губернии, где автор несколько лет работал врачом.

«Мне хотелось бы, — писал А.И. Шингарев, — хотя бы фактическим материалом, голосом сухих и мертвых цифр, напомнить о живых и страдающих людях, очертить, в какие невыносимые условия существования поставлены эти люди у себя дома, в своей убогой хате, со своей удручающей темнотой, показать, как гнетуща эта мертвящая действительность их родного села.» И описанные им деревни, как признавали все критики, были типичными для Центральной России. «Под покровом долго висевшего на Руси непроницаемого канцелярско-бюрократического “благополучия”, — писал автор, — существовали и существуют в империи тысячи им подобным Нееловых, Гореловок, Неурожаек, Голодовок и прочих селений и деревень. Они, очевидно, будут и дальше продолжать свое существование до полного разорения и вымирания». Основной вывод Шингарева: нужно крестьянам дать землю, иначе в ближайшие десятилетия они физически вымрут. Но его призыв к власть имущим остался без ответа. А русские крестьяне вымирать почему-то не захотели. Отсюда и разгромы помещичьих имений и революция.

Не лучше было в царской России и положение рабочих. На любой протест власти отвечали нагайкой и пулей. Достаточно вспомнить печально знаменитое «Кровавое воскресенье» 9 января 1905 г., когда было убито более тысячи и ранено несколько тысяч рабочих и членов их семей, включая множество детей. Николай II выразил благодарность убийцам. Об этом нужно было бы помнить тем, кто сейчас проливает слезы над печальной участью главного палача и собирается устроить ему торжественные похороны. А в те времена даже люди, которых никак не причислишь к числу революционеров, были настроены иначе. Вот что писал тогда поэт Константин Бальмонт:

Но будет, — час расплаты ждёт.
Кто начал царствовать — Ходынкой,
Тот кончит — встав на эшафот.

Когда перед страной встают проблемы и возникают силы, способные сокрушить строй, мешающий их решить, когда начинает разворачиваться мощное движение, появляется нужда в идеологах и вождях и последние с неизбежностью выходят на историческую арену. Так в России появился Ленин и появились большевики. Чтобы встать во главе движения, нужно было лучше других понять, как будут развиваться события. И Ленин, бесспорно, понимал это лучше всех.

В начале ХХ в., когда в России назревала революция, многие теоретики, в том числе марксистские, рассуждали очень просто. Революция будет буржуазной и никакой другой. В результате её власть перейдёт в руки буржуазии и в стране на многие десятилетия утвердится капиталистическое общество. В общем всё будет точь-в-точь как в Западной Европе. А в дальнейшем, говорили те из них, которые считали себя марксистами, с развитием производительных сил вызреют предпосылки социализма и где-то через сотню-две лет он победит.

Но в действительности буржуазная революция должна была произойти в России в совершенно иных условиях, чем в странах Западной Европы. Она назревала в стране, в которой главным вопросом был земельный, где существовала возможность великой крестьянской войны, в стране, в которой утвердилась машинная индустрия и существовал достаточно мощный рабочий класс, который страдал как от капиталистической эксплуатации, так и от сословного неравноправия. И у этого класса была своя политическая партия, имеющая чёткую выработанную программу. Что же касается русской буржуазии, то она панически боялась революции и была совершенно неспособна её возглавить и довести до конца.

Успешное развитие революции в такой стране с необходимостью предполагало и требовало не только гегемонии рабочего класса, но и прихода его к власти в лице наиболее радикальной его партии. Только переход власти в руки рабочего класса и его партии мог обеспечить полное решение задач буржуазной революции. Это было осознано В.И. Лениным, создавшим теорию перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую, и Л.Д. Троцким, выступившим с концепцией перманентной революции. Между их взглядами существуют определённые различия, но в одном они были едины: революция в России, начавшись как буржуазная, завершится приходом к власти рабочего класса, который, не ограничиваясь решением задач буржуазной революции, поставит вопрос о социалистическом переустройстве общества.

И это понимали не только сторонники революции, но и наиболее умные и дальновидные защитники существовавшего строя. Бывший министр внутренних дел России П.Н. Дурново в докладной записке царю в феврале 1914 г. писал, что революция в России не ограничится требованием политических перемен: утверждения демократии, ликвидации сословной неравноправности. Она с неизбежностью вторгнется в отношения собственности: крестьяне потребуют помещичью землю, а рабочие — фабрики и заводы. Вначале будет свергнуто самодержавие, а затем отстранены от власти «оппозиционно-интеллигентские партии», которые попытаются сдержать революционный поток. Толчком к революции послужат неудачи в войне с Германией. Всё так и произошло. Единственно, что не предвидел царский министр — появление партии, способной возглавить и организовать бушующие народные массы. Он считал, что результатом революции будет воцарение в России «беспросветной анархии»[1].

Сейчас в буржуафильской печати принято славить Временное правительство, созданное после победы Февральской революции 1917 г. Договариваются до того, что оно было демократически избранным. Ничего, конечно, подобного. Никто его не избирал. Единственными демократическими органами в России долгое время после февраля были одни лишь советы. Но может быть, именно Временное правительство внедрило и обеспечило демократию, несомненно существовавшую тогда в России после февраля? Тоже ничего подобного. Демократию установил сам народ, свергнувший самодержавие. Что же касается Временного правительства, то оно всеми силами пыталось ограничить и, по возможности, упразднить эту демократию. Но у него ничего не получалось: не хватало силы. Ведь значительная доля власти была в руках советов, которые стояли на страже демократии.

Русская буржуазия, не говоря уже о русском дворянстве, никогда не была сторонницей демократии. Послефевральская демократия была опасна для господствующих классов. Временное правительство было неспособно с ней покончить. Поэтому ставка была сделана на генералов. В России стали формироваться две основные силы: большевики, опиравшиеся на народ и стремившиеся довести революцию до конца, и генералы, выражавшие интересы буржуазии и помещиков. Целью последних было — потопить революцию в народной крови. Когда корниловский мятеж провалился, сам Корнилов, которого сейчас пытаются изобразить как истинного демократа, сделал вывод из своей неудачи: мы шли к власти, чтобы вешать, а надо было вешать, чтобы прийти к власти. «Вешать!» — таков был девиз генералов.

Россия тогда стояла перед выбором: либо контрреволюционная диктатура генералов, либо революционная диктатура большевиков, опиравшихся на народ. Третьего не было. Временное правительство было обречено. Обречены были и поддерживавшие его правые эсеры и меньшевики.

Сколько слез было пролито буржуафилами по поводу разгона Учредительного собрания, каким негодованием они пылали против большевиков, поправших демократию. И самое поразительное, что эти же люди с восторгом приветствовали разгон Б.Н. Ельциным российского парламента и расстрел Белого дома. Никакого нарушения демократии они тут не узрели. Как сообщала печать, самое активное участие в организации расстрела парламента принял Д. Волкогонов, что, конечно же, не помешало ему в книге заклеймить большевиков как антидемократов. А ведь они только разогнали Учредительное собрание. Расстреляли его другие. Белые генералы.

Большевики не передали власть Учредительному собранию, где преобладала коалиция правых эсеров и меньшевиков, без конца твердивших о демократии. Причин было несколько. И одна из них состояла в том, что правые эсеры и меньшевики не удержали бы власть. Она перешла бы к генералам, и большевикам пришлось бы ее снова отвоёвывать, причём в гораздо худших условиях. И это не досужие предположения.

Как известно, эсерами и меньшевиками после захвата Самары белочехами было создано правительство, именовавшее себя Комитетом членов Учредительного собрания (Комуч). Его власть распространялась на довольно большую территорию. Пообещав демократию, это правительство вскоре установило режим самой настоящей диктатуры. В последующем Комуч вместе с рядом других белых правительств (сибирским, уральским и т.п.) принял участие в Уфимском совещании, на котором был образован Съезд членов Учредительного собрания и «Временное Всероссийское правительство» («Уфимская директория»), при котором существовал Совет министров. В ночь на 18 ноября 1918 г. военный министр — адмирал А.В. Колчак, которого современная буржуафильская печать славит как настоящего демократа, совершил государственный переворот и провозгласил себя «верховным правителем» России. Съезд членов Учредительного собрания был разогнан. Всех их было приказано арестовать. Попавшие в руки колчаковцев члены Учредительного собрания были в одну из тёмных ноябрьский ночей расстреляны или заколоты штыками на берегу Иртыша. Вот такой была демократия по-колчаковски.

Сколько негодующих слов было сказано в адрес Ленина и большевиков за то, что ими были запрещены буржуазные партии, закрыты буржуазные газеты и введена цензура. И опять-таки это говорилось людьми, которые не только одобрили запрет оппозиционных партий, закрытие неугодных органов печати и введение цензуры в октябре 1993 г., но требовали массовых репрессий и вообще введения в России полного единомыслия, но, конечно, самого «демократического». Теперь обратимся к эпохе гражданской войны и спросим: могли ли большевики легально действовать на территориях, находившихся под властью Колчака, Деникина и т.п., выходили ли там их газеты? Любой «демократ», клеймящий большевиков за антидемократизм, скажет: да как же могли эти правители позволить свободно действовать своим заклятым врагам. Верно, не могли. А с чего же тогда большевики были обязаны предоставить свободу действий своим противникам, которые вели с ними борьбу на уничтожение? Добавим кстати, что хотя на всех «белых» территориях выходили исключительно лишь антибольшевистские газеты, вся печать, тем не менее, находилась там под жесточайшим цензурным контролем.

Любимая тема «демократической» печати — продразвёрстка. О том, как большевики, возглавляемые Лениным, «грабили» крестьян, написаны вороха бумаг. И ни слова о том, что продразвёрстка была введена еще при царском режиме и практиковалась Временным правительством. При большевиках она действительно приняла более острые формы. Но к тому времени в России бушевала гражданская война. Нужно было кормить армию и города. В условиях полного обесценения денег хлеб можно было взять только силой. Точно также действовали и белые генералы. Почему крестьяне Сибири, которым никак не грозило возвращение помещиков, поднялись против Колчака? Потому что у них отбирали зерно и скот. Отличие между красными и белыми состояло в данном отношении лишь в том, что первые использовали продовольствия для снабжения не только армии, но голодающих городских рабочих и их семей.

Главное обвинение, выдвигаемое против Ленина и большевиков всеми, включая Д. Волкогонова, — осуществление красного террора. Да, красный террор, бесспорно, имел место. Правда, он не был таким ужасающим, как это теперь рисуют, Ведь даже С.П. Мельгунов, автор книги «Красный террор в России», специально оговорился в предисловии, что не может ручаться за достоверность всех приводимых им сведений. Ну а что касается материалов созданной Деникиным комиссии по расследованию деяний большевиков, то данное учреждение менее всего было заинтересовано в установлении истины. Её цель — антибольшевистская пропаганда. Кстати сказать, белогвардейские пропагандисты так перестарались с обличением большевистских зверств, что, когда вскрылась лживость многого из сказанного ими, общественное мнение Запада было склонно вообще не верить ничему плохому о большевиках. Этим объясняется то недоверие, с которым отнеслись интеллигенты Запада к вестям о сталинских процессах 30-х годов. Они приняли эти сообщения за очередную волну антисоветской пропаганды. К сожалению, на этот раз все, что говорилось, в главном и основном было чистой правдой.

Так вот, красный террор был, пусть не такой, как его изображают, но был. И прославлять его, тем более поэтизировать, как иной раз у нас делали, ни к чему. Любой террор — страшная вещь. Но ведь, кроме красного, был еще и белый террор, о котором наши буржуафилы стараются ничего не говорить. А он был не только не менее, а гораздо более страшен, чем красный террор. Вот что писал, например, командующий американскими интервенционными войсками в Сибири генерал У. Грэвс: «В Восточной Сибири совершались ужасные убийства, но совершались они не большевиками, как это обычно думали. Я не ошибусь, если скажу, что в Восточной Сибири на каждого человека, убитого большевиками, приходилось 100 чел. убитых антибольшевистскими элементами». [2] Рассказал генерал, в частности, и о зверской расправе колчаковцев в ноябре 1918 г. в Омске с членами Учредительного собрания[3].

Хотя у рабочих и крестьян, взявших власть, накипела справедливая злоба против представителей господствующих классов, никаких широких расправ с ними первоначально не было. Благородно обходились победители даже с теми, кто боролся против них с оружием в руках. Как известно, юнкеров, защищавших Зимний, всех отпустили. После разгрома мятежа, поднятого генералом П.Н. Красновым, он был отпущен под честное слово не вести борьбу с революцией, которое, конечно, не сдержал.

Массовый террор начали не красные, а белые. Во время октябрьских боев в Москве юнкера, обманным путём проникшие в Кремль, захватили находившихся там солдат 56-го запасного полка. Им было приказано выстроиться якобы для проверки у памятника Александру II, а затем по безоружным людям внезапно был открыт пулеметный и ружейный огонь. Было убито около 300 человек. Это произошло 28 октября 1917 г. На следующий день в Петрограде красногвардейцами и революционными солдатами был подавлен мятеж юнкеров. Все захваченные в плен рядовые участники путча в последующем были отпущены на свободу.

Я уже говорил о лозунге Корнилова: вешать! Когда он бежал из заключения и возглавил Добровольческую армию, то дополнил его приказом: пленных не брать![4] И не брали. Добивали даже раненых в госпиталях. Таким образом, красный террор возник как ответ на белый. Урок, данный Красновым, пусть не сразу, но был усвоен: врагов на свободу отпускать нельзя.

Чтобы не быть обвинённым в пристрастности, я в дальнейшем буду использовать свидетельства только из стана белых. Был такой русский литератор — Г.Я. Виллем. После революции он бежал за границу, а затем вернулся, чтобы бороться с большевиками. После поражения деникинщины снова оказался в эмиграции, где написал воспоминания о том, что видел своими глазами в деникинском царстве.

И вот первое, что он услышал, прибыв в Новороссийск:

«Прогнали красных — и сколько же их положили, страсть господня! — и стали свои порядки наводить. Освобождение началось. Сначала матросов постращали выгнали их за мол, заставили канаву для себя выкопать, а потом подведут к краю и из револьверов поодиночке. А потом сейчас в канаву. Так верите ли, как раки они в этой канаве шевелились, пока не засыпали. Да и потом на этом месте вся земля шевелилась: потому не добивали, чтобы другим неповадно было»[5].

C мемуарами Г.Я. Виллема вполне согласуются воспоминания другого поборника белого дела — З.Ю. Арбатова, жившего во времена деникинщины в Екатеринославе:

«… Контрразведка развивала свою деятельность до безграничного, дикого произвола; тюрьмы были переполнены арестованными, а осевшие в городе казаки продолжали грабёж… Государственная же стража часто выезжала в ближайшие сёла, вылавливала дезертиров и не являвшихся на объявленную добровольцами мобилизацию. Как-то вернулся из уезда начальник уезда полковник Степанов и, рассказывая журналистам о своей работе в уезде, отрывисто бросил “Шестерых повесил…” Результаты быстро и катастрофически дали себя почувствовать. Негодование крестьян росло с неописуемой быстротой…

…В городе контрразведка ввела кошмарную систему “выведения в расход” тех лиц, которые почему-либо ей не нравились, но против которых совершенно не было никакого обвинительного материала. Эти люди исчезали и, когда их трупы попадали к родственникам или иным близким лицам, контрразведка, за которой числился убитый, давала стереотипный ответ : “Убит при попытке к бегству”…

Жаловаться было некому. Губернатор Щетинин вместе с начальником уезда Степановым, забрав из города всю Государственную стражу, поехал на охоту за живыми людьми в леса Павлоградского уезда … губернатор со стражей сгонял на опушку леса сотни крестьян, бежавших от мобилизации, и косил их пулеметным огнём» [6].

Адвокаты белогвардейцев, пытаясь их оправдать, нередко говорят: белый террор — это просто эксцессы отдельных лиц, обиженных большевиками, а красный — целенаправленная политика большевиков вообще, Ленина в первую очередь. Это — ложь. Выше уже были приведены факты, свидетельствующие, что белый террор свести к эксцессам отдельных участников белого движения невозможно. Но если нужны дополнительные данные, то пожалуйста.

«Рабочих арестовывать запрещаю, а приказываю расстреливать или вешать» — приказ коменданта Макеевского района (Сибирь)[7]. Мелковат масштаб, скажете. Тогда приказ Колчака: «Гражданская война по необходимости должна быть беспощадной. Командирам я приказываю расстреливать всех захваченных коммунистов. Сейчас мы делаем ставку на штык»[8].

И эти указания Колчака его подручные с рвением конкретизировали. Вот фрагменты из приказа губернатора Енисейской и части Иркутской губерний генерал-лейтенанта С.Н. Розанова:

«Начальникам военных отрядов, действующих в районе восстания:

1.При занятии селений, захваченных ранее разбойниками, требовать выдачи их главарей и вожаков; если этого не произойдёт, а достоверные сведения о наличности таковых имеются, — расстреливать десятого.

2. Селения, население которых встретит правительственные войска с оружием, сжигать; взрослое мужское население расстреливать поголовно; имущество, лошадей, повозки, хлеб и так далее отбирать в пользу казны.

6. Среди населения брать заложников, в случае действия односельчан, направленного против правительственных войск, заложников расстреливать беспощадно»[9].

И подобного рода документы можно приводить без конца. Точно такие же приказы отдавали и другие колчаковские генералы, например, Сахаров и Майковский[10]. Ограничимся в заключение лишь отрывком из записок генерал-лейтенанта Е.И. Достовалова — сподвижника Корнилова, Деникина и Врангеля. Написаны они были в эмиграции. «Ответ на вопрос, за что фактически умирали русские офицеры в рядах Добровольческой армии, даёт деникинский юг, и в особенности врангелевский Крым. “Образцовая ферма”, “прообраз будущей России”, с его кошмарным воровством и взяточничеством и расстрелами, пытками и тюрьмами, с его убогим крестьянским и рабочим законодательством, с его выжившими из ума губернаторами, воинствующими попами, контрразведкой, публичными казнями женщин и подростков, грабежами и насилием и нескрываемым, рвущимся наружу, несмотря на массовые казни и переполненные тюрьмы, негодованием распинаемого народа».[11]

О том, что ждало Россию в случае победы белых, красноречиво свидетельствует закон, который был принят 24 ноября 1919 г. Особым совещанием при главнокомандующем вооруженными силами на юге России, т.е. при Деникине. В нём была определена внутренняя политика правительства после ожидавшейся белыми победы в гражданской войне. Согласно этому закону все, кто был виновен в подготовке захвата власти Советами, кто осуществлял задачи этой власти либо содействовал осуществлению этих задач, а также те, кто участвовал «в сообществе, именующемся партией коммунистов (большевиков), или ином обществе, установившем власть Советов раб., сол. и кр. депутатов», подвергаются «лишению всех прав состояния и смертной казни». Таким образом, смертная казнь угрожала не только всем членам компартии, которых насчитывалось более 300 тысяч человек, но и всем рабочим, которые участвовали в национализации фабрик и заводов или содействовали ей, входили в состав профсоюзных организаций и т.п. всем крестьянам, которые участвовали в разделе помещичьих земель и их обработке, всем, кто служил в советских организациях, воевал в составе Красной армии и т.п., т.е. большинству населения Советской России.

Пять членов Особого совещания выступили против казни за один только факт членства в коммунистической партии. Выразивший их мнение Трубецкой не возражал против казни без суда и следствия коммунистов во время, которое непосредственно следует «за боевыми действиями». Но принимать такой закон об использовании таких мер в мирное время он считал политически недальновидным Этот закон, подчеркнул Трубецкой, с неизбежностью станет актом «не столько правосудия, сколько террора». Несмотря на все эти возражения, Особое совещание большинством голосов приняло закон, а А.И. Деникин, который в нашей «демократической» прессе изображается как истинный демократ и защитник народа, утвердил его[12].

Таким образом, в случае победы белых России угрожало установление на многие десятилетия военно-фашистского режима, беспощадный террор против народа и его полное бесправие. Другое неизбежное следствие победы белых — превращение страны в полуколонию развитых стран. Ведь, как бы ни рекламировали белые генералы свой патриотизм, но ведь воевали-то они против красных в союзе с интервентами: англичанами, французами, американцами, немцами, японцами, чехословаками, итальянцами и т.д., получали от них огромную помощь, а кое-где, например, на Севере и в Приморье держались исключительно на иноземных штыках. И помогали им иностранные державы далеко не бескорыстно: белые правительства обещали передать под их контроль целые области страны. И в случае победы пришлось бы платить по счету. Со стороны красных война была не только классовой, но и отечественной. Они боролись за независимость своей родины и против её расчленения.

Белые режимы были антинародными и антинациональными. Поэтому они с неизбежностью рухнули. Большевики, руководимые Лениным, победили, ибо за ними шла большая часть народа. Крестьянство, пока продолжалась война, в массе своей мирилось и с продразвёрсткой. Но когда война кончилась, его терпению пришел конец. Оно стало поворачивать против большевиков. И тогда Лениным была разработана и претворена в жизнь новая экономическая политика (НЭП). В результате её буквально за несколько лет были полностью восстановлены промышленность и сельское хозяйство. Жизненный уровень населения превзошел довоенный. Получившие землю крестьяне, никогда за всю историю России не питались так хорошо как при НЭПе. Значительно лучше, чем до революции, начали жить рабочие. В СССР возникла такая система социального обеспечения, равной которой не было ни в царской России, ни в тогдашней Западной Европе.

Начали складываться система бесплатного здравоохранения и система бесплатного образования. Как-то в «Известиях» было написано, что сейчас «под угрозой оказалось единственное, что за три четверти века советской власти не удалось разрушить, — российская школа». Большей лжи сказать просто невозможно. Ведь именно советская власть и создала существующую ныне систему народного образования. В царской России ничего подобного не было. Накануне войны грамотные в ней составляли всего лишь 21,1% населения. Она отставала в этом отношении от передовых стран на 100-120 лет. Лишь при советской власти не только всё население стало грамотным, но даже высшее образование стало доступным для всех. Таким образом, Октябрьская революция 1917 г., вождём которой был Ленин, дала народу зримые плоды.

Но было и то, что Ленин не смог предвидеть. Он мечтал о социализме — обществе равенства и социальной справедливости. Вместо него в России стал складываться политаризм. Но и политаристы не смогли отобрать у народа всех завоеваний Октября. Это сейчас пытаются сделать новые властители России.

В 1994 г. в одной из газет появилась статья А. Ципко, такого же ренегата, что и Д. Волкогонов: из специалиста по научному коммунизму он стал ярым антикоммунистом. В этой статье он высказал мысль, что М.С. Горбачев обеспечил победу делу, которое отстаивали Корнилов и Добровольческая армия. И нельзя не признать, что в чём-то он прав, но не столько в отношении Горбачева, сколько людей, заместивших его у власти. В нашей стране сейчас воцарились порядки, что были характерны для всех белых режимов: взяточничество, коррупция, полный произвол, преступность, спекуляция.

Уничтожается то позитивное, что всё же принес политаризм, — индустриальная мощь страны, которая обеспечивала ей полную независимость и положение одной из двух сверхдержав. Идёт процесс деиндустриализации. В результате Россия всё в большей степени становится зависимой и в экономическом, и политическом отношении от иностранных держав. Когда-то Б.Н. Ельцин говорил, что великая Россия стоит на коленях и он видит свою задачу в том, чтобы помочь ей встать. Каковы бы ни были пороки политарного режима, но при нём наша страна никогда ни перед кем не стояла на коленях. А теперь — стоит.

Иностранцы, и, прежде всего американцы, сейчас и прямо, и через Международный валютный фонд и Всемирный банк определяют экономическую политику правительства России. В 1997 г. в нашей печати было опубликовано письмо заместителя министра торговли США первому вице-премьеру российского правительства А. Чубайсу, в котором давались указания, каким должен быть экономический курс России. Затем было предано гласности содержание посланий руководителей МФВ и ВМ главе правительства России. По этому поводу редактор «Независимой газеты» В. М. Третьяков писал: «Опубликованные во вчерашнем номере “НГ” выдержки из писем главе российского правительства Виктору Черномырдину руководителя Всемирного банка Джеймса Вульфенсона и директора-распорядителя Международного валютного фонда Мишеля Камдессю оставляют настолько тяжелое впечатление, что к этому факту стоит ещё раз вернуться… Давайте называть вещи своими именами: речь по существу идёт о внешнем управлении, по крайней мере, экономикой нашей страны. Пусть этим занимаются и умные люди, но, во-первых, они не граждане России, а во-вторых, их никто не избирал и не назначал внутри РФ, т.е. господа Камдессю и Вульфенсон абсолютно не ответственны ни перед кем в нашей стране. Так управляют банкротами. И если такое управление наличествует, значит и управляющие, и управляемые факт банкротства признают… Существуют ли вообще гордость и честь, не гражданские, а хотя бы человеческие у руководства нашего правительства? В отставку нужно подавать сразу же. Кто же вас будет всерьёз воспринимать из ваших подчинённых… после того, как подобные письма вам публикуются, а главное — вам пишутся, вами читаются и вами превращаются в якобы ваши указы и постановления? Холопы, настоящие холопы!»

Идет демонтаж систем социального обеспечения, здравоохранения, образования. Даже полное среднее образование, не говоря уже о высшем, постепенно становится недоступным для детей трудящихся. Страна всё больше приближается к той модели, к которой практически стремилось белое движение. С этим связано преклонение всех наших «демократов» перед белогвардейцами, постоянное прославление их в средствах массовой информации.

Это находит своё выражение и в навязывании народу монархической и белогвардейской символики. Государственным флагом России объявлено знамя, под которым бок о бок с иностранными солдатам сражались против своего народа белые армии, под которым выступали против своего Отечества приспешники фашистов, изменники и предатели — власовцы. Кстати сказать, последние, как и белогвардейцы, тоже прославляются «демократическими публицистами». В качестве герба России нам пытаются навязать двуглавого орла, который давно и бесповоротно выброшен на свалку истории. Вот что, например, писал о нем известный поэт-эмигрант Георгий Иванов:

Овеянный тускнеющею славой,
В кольце святош, кретинов и пройдох
Не изнемог в борьбе Орёл Двуглавый,
А жутко, унизительно издох.

И этого подохшего монстра наши «демократы» хотят воскресить, а вместе с ним и нищую, лапотную, безграмотную, отсталую дореволюционную Россию. И в этом они уже во многом преуспели. Нищета основной массы населения России неумолимо приближается к дореволюционному уровню.

Чтобы остановить этот процесс, нужно отстранить современных белых от власти Но для этого все современные красные, т.е. люди, которым дороги интересы народа, должны объединиться. И в этом союзе нечего делать тем, кто мечтает о возврате к политаризму. Этот строй является не менее антинародным, чем тот, который нам сейчас пытаются навязать. Между всеми эксплуататорами всегда существует кровное родство. И совершенно неудивительно, что все инициаторы и проводники нынешнего антинародного курса вышли из среды политаристов и их идеологических прислужников.

Ограниченный объём статьи не позволяет мне остановиться на Ленине как личности и крупнейшем мыслителе. Но одно подчеркнуть надо: несмотря на все вопли буржуафилов, В.И. Ленин был и навсегда останется величайшим деятелем не только российской, но и мировой истории.

Октябрьская революция 1917 г. была первой в истории человечества победоносной народной, рабоче-крестьянской революцией. И её влияние на ход мировой истории огромно. Она была важнейшим фактором, определившим движение капитализма в том направлении, которое привело к появлению т.н. «государства благосостояния». В 1917 г. в России впервые осуществилась мечта многих поколений рабочих — был введён восьмичасовый рабочий день. И можно понять, почему почти сразу же — в 1919 г. представители капиталистических стран, собравшись в Вашингтоне на международную конференцию, подписали соглашение о сокращении рабочего дня до 8 часов.

Защитники завоеваний Октября не позволили белому фашизму воцариться в России. Поколение людей, воспитанных на великих идеях Октября — идеях свободы, равенства, социальной справедливости, интернационализма, спасло мир от коричневой фашистской чумы. Победа Октября обеспечила крах колониальной системы капитализма и освобождение народов Азии и Африки от этой формы социального гнёта. И поэтому мы с полным правом можем повторить то, что было сказано о В.И. Ленине в траурные дни января 1924 г. замечательным русским поэтом Валерием Брюсовым:

Земля! зелёная планета!
Ничтожный шар в семье планет!
Твоё величье — имя это,
Меж слав твоих — прекрасней нет!

=============================================================================

1. Дурново П.Н. Записка // Красная новь. 1922 № 6(22).
2. Грэвс У. Американская авантюра в Сибири (1918–1920). М., 1932, с. 80.
3. Там же, с. 175-176.
4. Пауль С.М. С Корниловым. // Белое дело. Т.3, Берлин, 1927, с. 67.
5. Виллиам. Г. Побеждённые. // Архив русской революции. Т. 7–8, М., 1991, с. 208.
6. Арбатов З.Ю. Екатеринослав 1917–22 гг. // Архив русской революции. Т. 1–2, М., 1991, с. 94-96.
7. Государственный переворот адмирала Колчака в Омске 18 ноября 1918 г. Париж, 1919, с. 152–153.
8.Dotsenko P. The struggle for Democracy. Eyewithness Account of Contemporary. Stanford, 1983. P. 109.
9. Болдырев В.Г. Директория, Колчак, интервенты: Воспоминания. Новониколаевск, 1925. С. 543–544.
10. См.: Партия в период иностранной военной интервенции и гражданской войны (1918-1920). Документы и материалы. М., 1962. С. 357; «Родина», 1990, № 10, с. 61.
11. Достовалов Е.И. Добровольческая тактика заслонила военное искусство. // Источник. Документы русской истории. 1994. № 3. С.48.
12. Трукан Г.А. Путь к тоталитаризму. 1917–1929 гг. М., 1994. С. 104.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Изображение

О Л. Д. Троцком от члена КПСС (сталинисты вангуют…)


 

Метки: , ,