RSS

Архив метки: М. Н. Покровский

М.Н.Покровский. Бюрократия

М.Н.Покровский. Бюрократия

Бюрократия, варварское слово, составленое из французского bureau (бюро), что значит письменный стол, а также кабинет, комната, где стоит письменный стол, и греческого cratos (кратос)- «сила».
Для продолжения чтения щёлкни эту ссылку

 

Красная Пенза! Сайт коммунистов Пензенской области.

Реклама
 

Метки: ,

«Народная воля» и её «красный террор»


Николай Троицкий

Судьба партии «Народная воля» трагична вдвойне: как субъект истории она прошла сначала сквозь шквал репрессий со стороны царизма (не счесть ее жертв — повешенных, расстрелянных, загубленных в тюрьмах и каторжных норах), а потом, уже как исторический объект, — сквозь тернии предвзятых оценок со стороны историков и публицистов, вплоть до сегодняшних. Все ее критики — царские, советские и посткоммунистические — изображают «Народную волю» партией террористов, занятой главным образом покушениями на Александра II. Так считали даже некоторые серьезные историки (М.Н. Покровский, М.В. Нечкина), не говоря уже о многочисленных журналистах, которые ныне дилетантски утрируют такой взгляд[1]. Между тем уже давно всем и каждому доступен обширный круг источников, неопровержимо доказывающих, что ни в программе, ни в деятельности «Народной воли» террор никогда не занимал главного места.

Прежде всего учтем небывалые для того времени масштабы партии. С.С. Волк подсчитал, что она объединяла 80–90 местных, 100–120 рабочих, 30–40 студенческих, 20–25 гимназических и 20–25 военных организаций по всей стране — от Гельсингфорса (Хельсинки) до Тифлиса (Тбилиси) и от Ревеля (Таллина) до Иркутска[2]. Эти подсчеты далеко не исчерпывающи. Л.Н. Годунова установила, что военных кружков «Народной воли» было не менее 50 как минимум в 41 городе[3]. Численность активных, юридически оформленных членов партии составляла примерно 500 человек, но участвовали в ее деятельности, так или иначе помогая ей, в 10–20 раз больше. По ведомостям департамента полиции, только за два с половиной года, с июля 1881 г. по 1883 г., подверглись репрессиям за участие в «Народной воле» почти 8000 человек[4]. Они вели пропагандистскую, агитационную и организаторскую работу среди всех слоев населения России — от крестьянских «низов» до чиновных «верхов». Что же касается террора, то он был делом рук лишь членов и ближайших агентов Исполнительного комитета партии[5] (которые к тому же занимались и всеми другими сторонами деятельности) и нескольких сменявших друг друга метальщиков, техников, наблюдателей. В подготовке и осуществлении всех восьми народовольческих покушений на царя из рядовых членов партии участвовали 12 человек, известные нам поименно[6].

Таков был удельный вес террора в практике «Народной воли». Так предопределяла его место партийная программа. «Народная воля» ставила целью свергнуть самодержавие и осуществить ряд демократических преобразований (народовластие, свободы слова, печати, собраний и т.д., всеобщее избирательное право, выборность всех должностей снизу доверху, передача земли народу)[7], которые отвечали насущным потребностям национального развития России и реализация которых уже тогда поставила бы нашу страну вровень с передовыми державами Запада. Поскольку опыт «великих реформ» Александра II показал народовольцам, что царизм добровольно не пойдет на ограничение собственного деспотизма, они сделали ставку не на реформы, а на революцию. При этом «Народная воля» исходила из того, что «главная созидательная сила революции — в народе», и планировала готовить «народную революцию» всеми (но главным образом пропагандистскими, агитационными, организаторскими) средствами.

Одним из средств был избран террор против «столпов правительства». Программа «Народной воли» четко формулировала двоякую функцию «красного» террора: с одной стороны, дезорганизовать правительство, а с другой — возбудить народные массы, чтобы затем поднять возбужденный народ против дезорганизованного правительства[8]. Таким образом, террор рассматривался авторами программы как прелюдия и катализатор народной революции.

Подчеркну, что «красный террор» «Народной воли» был исторически обусловлен, навязан революционерам как ответ на «белый террор» царизма против участников «хождения в народ». С 1874 по 1878 г. царизм обрушил на мирных пропагандистов-народников смерч репрессий (до 8000 арестованных только в 1874 г., из них 770 привлеченных к жандармскому дознанию, грандиозный — самый крупный в истории России — политический процесс 193-х с каторжными и ссыльными приговорами, официально зарегистрированные среди обвиняемых по этому делу 93 случая самоубийств, умопомешательства и смерти в предварительном заточении[9]). «Когда человеку, хотящему говорить, зажимают рот, то этим самым развязывают руки», — так объяснил переход народников от пропаганды к террору один из лидеров «Народной воли» А.Д. Михайлов[10]. Сами народовольцы настойчиво говорили о преходящей обусловленности своего террора. Исполнительный комитет «Народной воли» заявил протест против покушения анархиста Ш. Гито на президента США Дж. Гарфилда. «В стране, где свобода личности дает возможность честной идейной борьбы, где свободная народная воля определяет не только закон, но и личность правителей, — разъяснял ИК 10 (22) сентября 1881 г., — в такой стране политическое убийство как средство борьбы есть проявление того же духа деспотизма, уничтожение которого в России мы ставим своей задачей»[11]. Сознавая политическую и нравственную предосудительность террора, народовольцы допускали его лишь как вынужденное, крайнее средство. «Террор — ужасная вещь, — говорил С.М. Кравчинский, — есть только одна вещь хуже террора: это — безропотно сносить насилие»[12]. Всю ответственность за ужас террора народовольцы возлагали на царизм, который своими преследованиями заставлял прибегать к насилию (хотя бы в целях самозащиты) даже людей, казалось бы, органически не способных по своим душевным качествам на какое-либо насилие[13]. Замечательно сказал об этом со скамьи подсудимых перед оглашением ему смертного приговора народоволец А.А. Квятковский: «Чтобы сделаться тигром, не надо быть им по природе. Бывают такие общественные состояния, когда агнцы становятся ими»[14].

Враги и критики «Народной воли» много (особенно в наши дни) говорят о том, что она злодейски преследовала и умертвила царя-Освободителя. При этом замалчивается неоспоримый, кричащий факт: к концу 70-х г. царь, в свое время освободивший от крепостной неволи крестьян (хотя и ограбив их), снискал себе уже новое титло — Вешатель. Это он утопил в крови крестьянские волнения 1861 г., когда сотни крестьян были расстреляны и тысячи биты кнутами, шпицрутенами, палками (многие — насмерть), после чего выжившие отправлены на каторгу и в ссылку[15]. С еще большей кровью Александр II подавил народные восстания в Польше, Литве и Белоруссии (принадлежавших тогда к Российской империи), где генерал-душегуб М.Н. Муравьев в течение двух лет каждые три дня кого-нибудь вешал или расстреливал (за что и получил от царя титул графа), а на каторгу и в ссылку только из Польши были отправлены 18 000 человек[16]. Не случайна в этом контексте и жестокость царя по отношению к мирным народникам-пропагандистам 1874–1878 гг.

Когда же некоторые из народников в ответ на «белый террор» царизма начали прибегать с 1878 г. к отдельным актам «красного террора», Александр II повелел судить их по законам военного времени[17]. За 1879 г. он санкционировал казнь через повешение шестнадцати народников. Среди них И.И. Логовенко и С.Я. Виттенберг были казнены за «умысел» на цареубийство, И.И. Розовский и М.П. Лозинский — за «имение у себя» революционных прокламаций, а Д.А. Лизогуб только за то, что по-своему распорядился собственными деньгами, отдав их в революционную казну. Характерно для Александра II, что он требовал именно виселицы даже в тех случаях, когда военный суд приговаривал народников (В.А. Осинского, Л.К. Брандтнера, В.А. Свириденко) к расстрелу[18].

Все это ИК «Народной воли» зафиксировал в смертном приговоре царю. Лев Толстой, знавший об этих репрессиях меньше, чем знали народовольцы, и тот восклицал в 1899 г.: «Как же после этого не быть 1-му марта?»[19]. Действительно, за всю историю России от Петра I до Николая II не было столь кровавого самодержца, как Александр II Освободитель. Русские народники в отличие от царских карателей (и от современных террористов) всегда старались — по возможности, конечно, — избегать в своих терактах посторонних, невинных жертв. Именно так они казнили шефа жандармов Н.В. Мезенцова, харьковского генерал-губернатора Д.Н. Кропоткина, «проконсула» Юга России В.С. Стрельникова, главаря тайной полиции Г.П. Судейкина, нескольких жандармских чинов и шпионов. Народоволец Н.А. Желваков даже осведомился у самого Стрельникова, точно ли он генерал Стрельников, прежде чем застрелить его. Словом, все народнические (не только народовольческие) теракты, кроме покушений на царя, обошлись без лишних жертв. Казнить царя таким же образом было почти невозможно, ибо царь появлялся на людях только с охраной и свитой. Поэтому народовольцы лишь пытались свести число жертв цареубийства к минимуму.

Все возможное для этого они делали: тщательно планировали каждое покушение, выбирали для нападений на царя самые малолюдные места — Малую Садовую улицу, Каменный мост, Екатерининский канал в Петербурге. Чреватый наибольшими жертвами план взрыва в Зимнем дворце все же исходил не от самой «Народной воли», а был предложен ей со стороны (лидером «Северного союза русских рабочих» С.Н. Халтуриным). Тем не менее ИК официально выразил сожаление по поводу жертв взрыва в Зимнем дворце 5 февраля 1880 г.[20].

«С глубоким прискорбием смотрим мы на погибель несчастных солдат царского караула, этих подневольных хранителей венчанного злодея, — гласит прокламация ИК от 7 февраля 1880 г. — Но пока армия будет оплотом царского произвола, пока она не поймет, что в интересах родины ее священный долг стать за народ против царя, такие трагические столкновения неизбежны. Еще раз напоминаем всей России, что мы начали вооруженную борьбу, будучи вынуждены к этому самим правительством, его тираническим и насильственным подавлением всякой деятельности, направленной к народному благу». И далее: «Объявляем еще раз Александру II, что эту борьбу мы будем вести до тех пор, пока он не откажется от своей власти в пользу народа, пока он не предоставит общественное переустройство всенародному Учредительному собранию»[21].

Это условие (отказ Александра II от власти в пользу Учредительного собрания), при котором ИК был готов прекратить свою «вооруженную борьбу», обнародовано здесь не впервые. И в прокламации по поводу предыдущего покушения на царя, 19 ноября 1879 г., ИК заявлял:

«Если бы Александр II сознал, как несправедливо и преступно созданное им угнетение, и, отказавшись от власти, передал бы ее всенародному Учредительному собранию, тогда мы оставили бы в покое Александра II и простили бы ему все его преступления»[22].

Царь, однако, и мысли не допускал о каком-либо (а уж всенародном тем более) Учредительном собрании. Даже проект конституции графа М.Т. Лорис-Меликова, смысл которой сводился к образованию в лице временных комиссий (из чиновников и выборных от «общества») совещательного органа при Государственном совете, который сам был совещательным органом при царе[23], — даже этот проект Александр II согласился рассмотреть скрепя сердце, воскликнув при этом: «Да ведь это Генеральные Штаты!» 1 марта 1881 г. за считанные часы до смерти он, вопреки расхожему мнению, одобрил не саму «конституцию», а лишь ее «основную мысль относительно пользы и своевременности привлечения местных деятелей к совещательному участию в изготовлении центральными учреждениями законопроектов», и повелел созвать 4 марта Совет министров для того, чтобы согласовать правительственное сообщение о лорис-меликовском проекте[24].

Казнив Александра II, Исполнительный комитет «Народной воли» вновь заявил — в историческом письме новому царю, Александру III, от 10 марта 1881 г.[25] — о своей готовности прекратить «вооруженную борьбу» и «посвятить себя культурной работе на благо родного народа». «Надеемся, что чувство личного озлобления не заглушит в вас сознания своих обязанностей, — гласит письмо ИК. — Озлобление может быть и у нас. Вы потеряли отца. Мы теряли не только отцов, но еще братьев, жен, детей, лучших друзей. Но мы готовы заглушить личное чувство, если того требует благо России. Ждем того же и от вас». ИК убеждал самодержца в тщетности любых попыток искоренить революционное движение: «революционеров создают обстоятельства, всеобщее недовольство народа, стремление России к новым общественным формам. Весь народ истребить нельзя… Поэтому на смену истребляемым постоянно выдвигаются из народа все в большем количестве новые личности, еще более озлобленные, еще более энергичные». ИК ставил царя перед дилеммой: «или революция, совершенно неизбежная, которую нельзя предотвратить никакими казнями, или добровольное обращение верховной власти к народу. В интересах родной страны, во избежание тех страшных бедствий, которые всегда сопровождают революцию, Исполнительный комитет обращается к вашему величеству с советом избрать второй путь».

Александр III, который даже конституцию Лорис-Меликова считал «фантастической» и «преступной»[26], избрал первый путь, в конце которого царизм ждала расплата, точно предсказанная в цитированном письме ИК: «страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение всей России»[27].

Итак, «красный террор» был вынужденным ответом «Народной воли» на «белый террор» царизма («Не будь последнего, не было бы и первого», — резонно утверждали народовольцы[28]). И в программе, и в деятельности партии он являл собою одно из многих средств борьбы, и занималась им вполне определенная, ничтожно малая часть народовольцев. Но как борьба вооруженная, как своего рода боеголовка революционного заряда «Народной воли» террор оказывался на виду, заслоняя собой остальную, глубоко законспирированную работу партии. Обывательская молва отсюда заключила, что народовольцы вообще все или главным образом террористы, а царские охранители намеренно раздували такое представление о народовольцах для вящей тяжести их обвинения. Нынешние же филиппики историков и публицистов против «Народной воли» как партии террористической сочетают в себе и обывательское неведение, и охранительное пристрастие.

Между тем самые благородные и авторитетные умы России и Запада, включая тех, кто принципиально отвергал всякое насилие, сочувствовали «Народной воле» в ее борьбе с царизмом, выражали симпатии ее героям и мученикам[29]. Среди них — Л.Н. Толстой, И.С. Тургенев, Г.И. Успенский, В.М. Гаршин, В.Г. Короленко, И.Е. Репин, И.Н. Крамской, В.И. Суриков, В.Г. Перов, Н.А. Ярошенко, А.Г. Рубинштейн, М.Н. Ермолова, П.А. Стрепетова, позднее А.П. Чехов, А.А. Блок, А.И. Куприн, на Украине Иван Франко и Леся Украинка, в Белоруссии Франциск Богушевич, в Грузии Важа Пшавела, в Латвии Ян Райнис. К ним надо добавить корифеев мировой культуры — В. Гюго, Э. Золя, Г. Мопассана, Г. Спенсера, О. Уайльда, Б. Шоу, А. Конан Дойла, Э. Дузе, Ч. Ломброзо, Г. Гауптмана, Г. Ибсена, Марка Твена. Никто из них не одобрял террора — ни «белого», ни «красного». Но все они понимали, что «Народная воля» борется (вынужденно прибегая и к жестоким средствам) против самодержавного деспотизма за свободную и демократическую Россию.

Опубликовано в книге: Индивидуальный политический террор в России (XIX — начало XX вв.): Материалы конференции. М., 1996. С. 17-23.
Сканирование и обработка: Сергей Агишев.

==========================================================================

1. В аннотации к роману белогвардейского атамана П.Н. Краснова «Цареубийцы» (М., 1994) деятели «Народной воли» представлены как «террористы-мракобесы», ведущие «безумную охоту» на «выдающегося человека» — царя. Этот взгляд пропагандирует и газета «Книжное обозрение» (см., напр.: 1995. № 9).

2. Волк С.С. Народная воля (1879-1882). М., 1966. С. 272-273 (карта), 276.

3. Годунова Л.Н. Военная организация народовольцев // Вопросы истории. 1973. № 9. Все города здесь перечислены.

4. ГАРФ. Ф. 102. Оп. 201. «Обзоры» и «ведомости» важнейших жандармских дознаний за 1881 г. (С. З), 1882 г. (Л. 140, 158, 175), 1883 г. (Л. 126).

5. ИК насчитывал за все время его существования 36 человек.

6. Подробно см.: Троицкий Н.А. «Народная воля» перед царским судом (1880-1894). 2-изд. Саратов, 1983. С. 31.

7. См.: Литература партии «Народная воля». М., 1930. С. 50.

8. Там же. С. 305.

9. Подробно см.: Троицкий Н.А. Безумство храбрых. М., 1978. С. 54-57.

10. См. в кн.: Прибылева-Корба А.П., Фигнер В.Н. Народоволец А.Д. Михайлов. Л.; М., 1925. С. 157.

11. Литература партии «Народная воля». С. 127.

12. Цит. по: Таратута Е.А., С.М. Степняк-Кравчинский — революционер и писатель. М., 1973. С. 354.

13. Именно такой тип людей чуть ли не преобладал в столь страшном для царизма ИК «Народной воли».

14. Процесс 16-ти террористов, 1880 г. СПб., 1906. С. 226.

15. Подробно см.: Революционная ситуация в России в середине XIX в. М., 1978. С. 225-238, 244-247.

16. См.: Миско М.В. Польское восстание 1863 г. М., 1962. С. 317.

17. Высочайшие указы об этом последовали 9 августа 1878 г. и 5 апреля 1879 г.

18. Подробно об этом см.: Троицкий Н.А. Безумство храбрых. С.195-199.

19. Толстой Л.Н. Полн. собр. соч. Т. 90. М., 1958. С. 308.

20. По официальным данным, 11 убитых и 56 раненых (Процесс 16-ти террористов. С. 32). 1 марта 1881 г. кроме царя и цареубийцы И.И. Гриневицкого были ранены еще 20 человек, из которых двое скончались (Дело 1 марта 1881 г.: Процесс Желябова, Перовской и др.: Правительственный отчет. СПб., 1906. С. 17).

21. Революционное народничество 70-х годов XIX в.: Сб. документов и материалов: В 2 т. Т. 2. М.; Л., 1965. С. 223-224.

22. Там же. С. 222.

23. Полный текст «конституции» Лорис-Меликова: Былое. 1918. № 4/5. С. 162-166.

24. См. об этом рассказ П.А. Валуева (в записи М.И. Семевского) // ИРЛИ РО. Ф. 274. Оп. 1. Д. 16. Л. 553. Проект правительственного сообщения опубликован: Русский архив. 1916. Кн. 1. С. 21-26; Былое. 1918. № 4/5. С. 173-177.

25. Текст письма см. в кн.: Революционное народничество 70-х годов. Т. 2. С.191-195.

26. Пометка Александра III на первой странице лорис-меликовского проекта (Былое. 1918. № 4/5. С. 162).

27. Революционное народничество 70-х годов. Т. 2. С. 193.

28. Процесс 16-ти террористов. С. 227.

29. Подробно об этом см.: Троицкий Н.А. Царизм под судом прогрессивной общественности. М., 1979. Гл. 3. § 2; Гл. 5. § 1-3.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Рабочее движение в России в годы Первой мировой войны (Историографические заметки)


Ирина Пушкарёва

К столетию начала Первой мировой войны появилось немало работ, в которых анализируются успехи и неудачи России в 1914-1918 гг. Обращаясь к почти забытой сегодня «рабочей» теме, стоит привлечь внимание к многолетнему изучению событий и процессов, происходивших в тылу, где под грохот орудий Восточного фронта начинала определяться судьба страны в XX в. Нельзя не напомнить также о миллионах простых людей, включая рабочих, составлявших вместе с семьями примерно 1/5 населения страны, которым довелось тогда испытать всю тяжесть военной повседневности.

Истории рабочего движения «не везёт» уже не одно десятилетие: сказываются издержки излишнего партийного «внимания», утомительного догматизма представлений о «направляющей и руководящей роли партии большевиков», закостенелости идеологических трюизмов. Долгие годы исследование собственно положения рабочего класса в дореволюционной России подменялось историей РСДРП(б). Сегодня рост протестных выступлений рабочих в ходе нарастания в России в годы войны экономического и социально-политического кризиса всё чаще растворяется в стихии «красной смуты». Нередко забываются труды, созданные несколькими поколениями учёных, блестяще владевших научными методами критики источников и археографией и буквально выстрадавших и отвоевавших право на профессиональное изучение массовых движений начала XX в. В результате появляются очевидные перекосы, небрежные и непродуманные характеристики социального облика рабочих и их борьбы в 1914-1917 гг. Между тем историографическая преемственность выражается не только в столкновении и развитии тех или иных концепций, но и в генерализации фактического материала и его нового осмысления.

В советской историографии протестные настроения рабочих в годы войны рассматривались преимущественно в связи с Февральской революцией[1]. /90/

Однако их анализ не менее важен и для создания адекватного представления об облике рабочих дореволюционной России[2]. Постепенное освобождение от постулатов и штампов марксистско-ленинской идеологии, начавшееся ещё В 1970-х гг., вызывало интерес к тактике «левого блока», к дифференцированному изучению пролетариата и т. д. В 1980-1990-х гг. рабочая история активно обсуждалась на международных коллоквиумах, но после развала CCCР и коммунистического движения её стали воспринимать на Западе как нечто «антикварное» и едва ли необходимое[3], и хотя теперь кризис, кажется, уже пройден, выход из него в отечественной науке, в отличие от западной, явно затягивается[4].
* * *

Создание статистики, отражающей формирование пролетариата и размах рабочего движения в России, изначально было тесно связано в СССР с политикой и идеологией. От учёных требовалось показать воздействие войны на жизнь трудящихся, а также собрать сведения о состоянии и потенциальных возможностях рынка наёмного труда после революций и войн, и если в 1930-1940-х гг. действия трудящихся масс в 1914-1917 гг. буквально «растворялись» в истории ВКП(б), то в 1920-х гг. одни историки писали о революционной сознательности масс, приобретённой в военные годы под руководством большевиков, а другие вместе с экономистами обрабатывали материалы Промышленной переписи 1918 г., Своды отчётов фабричной инспекции и иные статистические источники, позволявшие выразить в цифрах положение рабочих накануне и в период войны. Среди тех, кто выявлял и обрабатывал статистику в 1920-е гг., были C. H. Вознесенский, Н. Я. Воробьёв, Э. Б. Генкина, Б. Б. Граве, А. Г. Рашин, К. Ф. Сидоров, С. Г. Струмилин, М. Г. Флеер, К. Н. Яковлева и др. Результаты их исследований используются до сегодняшнего дня, став опорой для нескольких поколений учёных, в обобщающих трудах 1960-1980-х гг. они, как правило, дополнялись лишь региональными данными и описанием важнейших событий[5].

Анализ статистики способствовал осмыслению процессов, происходивших в рабочей среде, помогал раскрыть узловые моменты в развитии массового протестного движения, открывал возможности применения математических методов[6]. Впервые обобщенные статистические данные о численности и положении рабочего класса России в 1914-1917 гг. привели экономисты /91/ С. Г. Струмилин и А. Г. Рашин. Впоследствии немало сделали для их уточнения и историки[7].

Сегодня известно, что к 1914 г. собственно рабочих в различных производствах насчитывалось примерно 18 млн 238.9 тыс. человек (из них 3 млн 938.9 тыс. — на крупных капиталистических предприятиях, включая транспорт). К 1917 г. общее число рабочих в стране уменьшилось до 14.9-15 млн[8], но одновременно их стало больше (4 млн 320 тыс.) на транспорте и крупных предприятиях, преимущественно на металлообрабатывающих заводах, где и раньше, до войны, формировались «рабочая аристократия» и передовые профессиональные группы (в Петрограде их доля возросла в 1916 г. примерно на 13%, а в 1917 г. — на 17-20%)[9].

Сказывались последствия мобилизаций и потери территорий. За 30 месяцев войны «от станка» в войска ушли примерно 320-400 тыс. мужчин. Между тем в промышленность пришло более миллиона новых рабочих, среди которых было немало людей старшего возраста, женщин и подростков. Облик этого пополнения до сих пор не изучен, но его «качественные» признаки (профессионализм, уровень грамотности, владение навыками новейших технологий) едва ли могли быть высоки. П. В. Волобуев и некоторые другие историки полагали, что к 1917 г. мужская часть промышленного пролетариата обновилась не более чем на 19% по сравнению с 1913 г. Вместе с тем вызывало сомнения, действительно ли в армии оказалось около 40% промышленных рабочих[10]. Дополняя сухие цифры другими показателями (тип и масштабы производства, его местонахождение), A. Л. Сидоров, И. П. Лейберов, О. И. Шкаратан и Ю. И. Кирьянов[11] показали, /92/ что, например, состав промышленного пролетариата в Петрограде к февралю 1917 г. изменился отнюдь не настолько значительно, как это стремились представить те, кто объяснял появление кадетского Временного правительства ослаблением «пролетарского начала» в массовом движении.

В Петрограде за всю войну было призвано лишь 17% общего числа фабричных рабочих, в Московском промышленном районе — до 37-38%. На военных заводах кадровые работники призывного возраста к 1917 г. составляли 50-52%. На 5 тыс. предприятий в 12 районах, охваченных деятельностью Особого совещания по обороне, к 1917 г. трудились 2 млн 443 тыс. рабочих, из них 1 млн 39 тыс. (43%) составляли металлисты[12]. В Петрограде с прилегавшими к нему окрестностями их численность увеличилась в годы войны с 278 тыс. до 430 тыс. человек исключительно за счёт металлистов (148 тыс.)[13].

Опытным рабочим предоставлялись отсрочки от призыва в армию. К октябрю 1916 г. ими пользовались 1 млн 866 тыс. человек, большинство из которых были заняты в оборонной отрасли[14]. Более того, уже в 1915 г. квалифицированных рабочих стали возвращать из воинских частей на предприятия. Таким образом, в России в целом удалось сохранить профессиональные кадры довоенного времени[15]. Вместе с тем, спасаясь от мобилизации, на военные заводы столицы устремились «мелкобуржуазные элементы» (торговцы, домовладельцы, кустари, лица свободных профессий). Однако, по подсчётам советских историков, их общее число в Петрограде не превышало 7%[16].

В годы войны заметно увеличилось применение женского и подросткового труда. Так, соотношение мужчин и женщин, занятых в фабрично-заводской промышленности, на 1 января 1914 г. составляло 69.3 и 30.7%, а на 1 января 1917 г. — 60 и 40%. Число женщин, занимавшихся обработкой хлопка, возросло до 69.5%, а среди металлистов — на 400% (в 1913 г. их было лишь 5.1%)[17].

Значительно усилилась и эксплуатация труда. Владельцы и администрация самых новейших предприятий, добиваясь повышения прибыли, нередко прибегали к грубому произволу, к 1917 г. рабочий день составлял обычно 12 час., хотя, согласно закону 2 июня 1897 г., он не должен был превышать 11.5 час. Однако в промышленности многие соглашались сверхурочно трудиться по 14-16 час. 3-4 раза в неделю, что увеличивало заработок. Ухудшение обстановки на производстве (плохая техника безопасности, износ машин, теснота и антисанитария в переполненных помещениях) сочеталось с тяжёлыми жилищно-бытовыми условиями. Не удивительно, что во время войны в фабричной среде возросло число заболеваний, сопровождавшихся большими потерями рабочих дней, а в горнозаводских районах вспыхивали эпидемии, казалось, забытых болезней[18]. /93/

Между тем уже в 1915 г. в предпринимательских кругах началось обсуждение необходимости введения милитаризации труда в России[19]. С 24 июля 1914 г. устанавливалась уголовная ответственность за стачки. В 1916 г. участников акций протеста стали вносить в «чёрные списки», лишая места работы. Теперь рабочие не решались отказываться от сверхурочных заказов, задерживаясь на предприятиях по 18 час. На это обратило внимание охранное отделение МВД, обеспокоенное ростом рабочего движения[20] и массовыми выступлениями, вызванными дороговизной и нехваткой продовольствия в городах. По подсчётам Ю. И. Кирьянова, опиравшегося на полицейские документы, нехватка продуктов и товаров первой необходимости с 1915 г. до февраля 1917 г. вызвала в стране более 300 стихийных выступлений с участием рабочих[21].

Текстильщики Московского промышленного района ощутили недостаток продовольствия уже весной 1915 г. с осени 1915 г. до весны 1917 г. не проходило ни одного месяца без вспышек протеста, связанных с нехваткой продуктов — мяса, масла, сахара, хлеба. Перебои со снабжением отмечались местными органами власти на Урале, в Поволжье, в Центральной России[22]. Многие городские выступления подавлялись полицией и войсками с помощью оружия. В подобных столкновениях были убитые, раненые, арестованные.

Как показано в книгах Т. М. Китаниной, И. П. Лейберова и С. Д. Рудаченко[23], уже с 1915 г. ощущалось бессилие государственного аппарата, допустившего нарушение распределения хлеба при изменениях в ритме его производства и увеличении спроса на него в армии; в 1914-1916 гг. правительственными органами было заготовлено 1.4 млрд пудов хлеба, но к середине 1916 г. хлебный запас в стране составил 402.2 млн пудов. Поскольку транспорт не справлялся с резким увеличением перевозок, учащались задержки грузопотоков с продовольствием, которое в первую очередь направлялось на фронт. Лишь в начале февраля начала складываться новая продовольственная система, но революция прервала этот процесс. Вместе с тем нехватка продуктов питания и рост дороговизны не могли не усилить протестные настроения в городах: число выступлений только на этой почве в 1916 г. увеличилось в 14 раз[24].

В течение первого года войны «народное потребление» сократилось на 25%, во второй год — на 43%, в течение третьего — на 52%. В первую очередь от этого страдал городской пролетариат. Повышения заработной платы в 1915 г. требовали 43% рабочих, в 1916 г. — уже 54%[25]. Как установили экономисты 1920-х гг. С. Г. Струмилин, З. И. Миндлин и М. П. Кохн, в годы войны заработная плата основной массы трудящихся в России (в отличие от других воюющих /94/ стран) очень скоро начала изменяться в неблагоприятном направлении. По подсчётам Струмилина, номинальная заработная плата выросла с 257 руб. в 1913 г. до 272 руб. в 1914, 322 руб. в 1915 и 478 руб. В 1916 гг.[26] с учётом же оптовых цен она сокращалась с 257 руб. в 1913 г. до 252, 213 и 210 руб. — в 1914-1916 гг. Однако, согласно данным региональных исследований, реальные розничные цены росли по-разному и часто значительно быстрее, чем в среднем по стране[27]. Покупательная способность рубля упала за годы войны более чем в 2 раза, к 1916 г. продукты питания, обувь и одежда подорожали по сравнению с 1914 г. в среднем в 3-4 раза. Соответственно реальный заработок неуклонно снижался, дойдя в 1917 г. — до 75.8% довоенного. При этом следует учесть, что на средние показатели в статистике влияет заработная плата квалифицированных рабочих военных предприятий[28], хотя и она имела тенденцию к снижению.

В январе 1917 г. реальный месячный заработок даже у высокооплачиваемых металлистов столицы составлял в среднем 84% от довоенного уровня (в начале февраля — только 55%), а в Московском промышленном районе в 1914-1917 гг. доходы основной массы рабочих сократились на 35-40%[29]. Рацион питания в конце 1915 г. в их семьях уже стали называть «голодным». В то же время, как справедливо отметил, говоря о положении России накануне Февральской революции, Дж. Дэвис, «сами по себе экономические или правовые условия не вызывают протеста, если нет ухудшения по сравнению с прошлым»[30].

С 1920-х гг. советские историки придавали особое значение изучению стачек, видя в них наиболее динамичный способ борьбы с царизмом[31]. При этом степень их организованности (и причастность к ним большевиков) нередко вызывала разногласия. Дискуссия растянулась на годы и продолжается до сих пор, несмотря на то, что на рубеже 1920-1930-х гг., во многом под влиянием М. Н. Покровского[32], активно проводилась «большевизация» стачек и любого протестного рабочего движения военного времени. Сегодня исследователи /95/ стремятся глубже разобраться в «качественной» стороне этих исторических явлений с помощью их формализации и измерения, пользуясь «нелинейной моделью» стачечного движения[33].

С 1920-х гг. все трудовые конфликты в промышленности, сопровождавшиеся прекращением производственного процесса (стачки) и зафиксированные фабричной инспекцией, изображались как часть единой массовой борьбы всего российского пролетариата под руководством РСДРП(б), хотя они охватывали далеко не все отрасли промышленности и не всю территорию России. При нечётком представлении о различных слоях населения, составлявших «рабочий класс», и условных границах понятия «наёмный труд» историки в конечном итоге стали сводить воедино данные Сводов отчётов фабричных инспекторов в статистические сборники, охватывавшие 1913-1918 гг.[34] В них указывались основные параметры стачечного движения: число стачек и стачечников как экономических, так и политических, их характер, требования бастующих, количество потерянных рабочих дней и т. д. Результаты наиболее успешной обработки этих сведении были изложены в сборнике «Россия в мировой войне» и в публикациях М. Г. Флеера, опиравшегося также на некоторые документы горной инспекции[35].

В 1959 г. материалы книги Флеера легли в основу статьи И. И. Минца, а затем были включены в его знаменитый труд[36]. В 1982 г. статистика стачечного движения по Флееру, дополненная сведениями фабричной инспекции за январь 1917 г., использовалась В. Л. Лаверычевым в коллективной монографии о рабочем классе России[37]. И. И. Крылова и И. П. Лейберов уточнили сведения о числе забастовщиков в Петрограде с 23 по 28 февраля 1917 г.[38]

В 1980-1990-х гг. на международных коллоквиумах в Париже (1982, 1984), Кортоне (1986), Граце (1989) и Петербурге (1990, 1993, 1995, 1998) широко обсуждался научный проект, нацеленный на сравнение рабочего движения в индустриальных странах Европы и США в конце XIX — начале XX в. Историки Великобритании, Германии, Италии, США, Финляндии и Франции, из десятков университетов и научных учреждений СССР, а позднее России и Украины пытались тогда понять возможности конвергенции рабочих, предпринимателей и государства для снятия социальных конфликтов, а также осмыслить те процессы, /96/ которые привели царскую Россию к событиям 1917 г.[39] В частности, на коллоквиуме, проходившем в 1986 г. в Италии и посвященном периоду Первой мировой войны, американские и советские учёные наметили новые перспективы в изучении статистики стачек России. Л. Хаймсон и Е. Бриан[40] сравнили вариабельность форм забастовок 1895-1916 гг. в Петербурге и российской пpoвинции, отметив ведущую роль в протестом движении металлистов крупных предприятий. Составленные ими графики и таблицы, отражавшие динамику выступлений рабочих, выявили за 20 лет лишь один короткий спад — в начале войны, уже в 1915 г. сменившийся новым подъёмом. На том же коллоквиуме было наглядно показано и то, что с марта по октябрь 1917 г. рабочее движение в России, охватившее более 2 млн 482 тыс. человек, шло волнообразно, но по восходящей линии, приближаясь с осени 1917 г. к показателям Первой русской революции[41]. Не менее важное исследование провели У. Розенберг и Д. Коенкер, установившие, что в отличие от 1914-1916 гг., с марта 1917 г. число стачек если и возрастало, то за счёт провинции, а не Петербурга и Москвы. Обработанный ими материал периодической печати свидетельствовал, что информация, собранная фабричной инспекцией о стачках в годы войны, неточно отражает масштабы и глубину протестных настроений и позволяет сделать неверные концептуальные выводы. В условиях военного времени значительная часть выступлений не носила характера стачки, поскольку их участники боялись потерять место и заработную плату[42]. Это подтверждало наблюдения советских ученых, начинавших пересматривать функции стачки как средства борьбы в 1914-1916 гг. и признававших необходимость иного подхода к изучению самосознания российских рабочих[43].

Вместе с тем, как показал в своих работах американский профессор Ч. Тилли, формализуя информацию о забастовках с помощью приемов статистического анализа, можно измерять эволюцию форм протеста[44]. Пользуясь схожей методикой, Ю. И. Кирьянов сравнил стачечное движение в годы войны в Петербургской и Екатеринославской губерниях. Изучая волны забастовочной активности, вариабельность её форм с учётом территориального и других факторов и т. п., он столкнулся с явной неполнотой сведений, имеющихся в материалах фабричной инспекции Министерства торговли и промышленности, Департамента полиции МВД и Особого совещания по обороне. При сопоставлении их с «вторичными» источниками (хрониками рабочего движения различных губерний) /97/ выяснилось, что количественные показатели официальной статистики в 1.5-3 раза меньше[45].

Продолжив вместе с Г. Г. Касаровым работу по созданию наиболее полной статистической базы для изучения забастовочного движения в России в годы войны, Кирьянов обобщил её результаты в своей последней книге, законченной в первой редакции в 1991 г., но изданной позднее[46]. Исследователь проштудировал десятки местных изданий, 36 хроник рабочего движения. Для проверки цифр служебных отчётов он использовал выверенный «наряд» помесячных сведений о стачках фабричных инспекторов и горных инженеров[47]. В процессе контаминации этих данных с новыми источниками проверялась репрезентативность информации о политических стачках, упоминаемых в Сводах фабричной инспекции, архивных документах и воспоминаниях. Кирьянову удалось установить новые погодные «количественные» показатели забастовочного движения в годы Первой мировой войны, что существенно дополнило представление о его масштабах и особенностях (см. табл.).

Таблица. Стачечное движение в России с 19 июля 1914 г. по 28 февраля 1917 г.

Составлено по: Рабочий класс России… С. 328 (графа «А»); Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 19-20, 202-203 (графа «Б»; в скобках указано число стачек с известным количеством стачечников).

* В графе «А» за 1917 г. — известное число стачек и стачечников в январе 1917 г. В графе «Б» сведения о политических стачках совпадают с общими, поскольку с начала 1917 г. фабричные инспекторы затруднялись квалифицировать стачки по направлению борьбы, условно считая, что все они являются политическими.

Таким образом, с 19 июля 1914 г. до 28 февраля 1917 г. в России в 5794 стачках во всех сферах производства приняли участие 3 млн 239.8 рабочих. Эти показатели превосходят данные фабричной инспекции, соответственно, в 1.9 и 1.6 раза. По некоторым губерниям в местных хрониках зафиксировано в 2-4 раза больше стачек, чем в официальных документах, особенно если учитывались металлургические заводы. В Петрограде число бастующих в 1915 г. оказалось выше на 29%, в 1916 г. — на 56%. В целом по Центральному промышленному /98/ району показатели возросли на 46.5%, а по Центральному чернозёмному — на 96%[48].

В 16 из 50 губерний и одной области с начала войны до февраля 1917 г. в год бастовало свыше 20 тыс. человек[49]. По регионам их число в этот период составляло в Центральном промышленном районе 1 250.5 тыс., на Украине 283.4 тыс., на Урале — 205.9 тыс., в Центральном чернозёмном районе — 96.7 тыс., в Нижнем и Среднем Поволжье — 50.1 тыс., на Кавказе и в Закавказье — 43.5 тыс., в Прибалтике — 39.7 тыс., в Сибири — 30.7 тыс., на Северном Кавказе — 26 тыс. Около 1/3 стачек и от трети до половины стачечников в России в 1915-1916 гг. приходилось на долю Петрограда. Всего же в Центральном промышленном районе в разные периоды 1915-1916 гг. происходило от 20 до 50% всех стачек в империи (пик пришёлся на 1915 г., когда доля стачечников достигала 2/3, в 1916 г. она сократилась до 1/3). При этом половина всех забастовщиков Центрального промышленного района в 1915-1916 гг. находилась в Московской губ. На третьем месте с большим отрывом шла Украина: в 1915 г. — 5%, а в 1916 г. — 12% от общего числа участников стачек. Тем самым, как отметил Кирьянов, количество бастующих с начала войны до февраля 1917 г. превзошло уровень 1901-1904 гг. в 6 раз[50]. Помимо забастовок к политическим выступлениям рабочих он отнёс и 128 их уличных демонстраций 1914-1917 гг.[51] Из них 69 прошли в Петрограде с 23 по 28 февраля 1917 г.

Современные отечественные исследователи нередко скептически оценивают роль партийных организаций в рабочем движении военного времени. Ещё в 1920-х гг. оно рассматривалось преимущественно как стихийное, но уже в 1930-1970-х гг. роль РСДРП(б) стала всячески преувеличиваться. Тем не менее, бесспорно одно: от проведения стачек и демонстраций в годы войны не отказались только большевики, к которым иногда присоединялись эсеры, также выпускавшие революционные листовки, но в неизмеримо меньшем масштабе. Меньшевики вплоть до 1917 г., как правило, возражали против открытых массовых выступлений. Положение изменилось лишь в самом конце 1916 г. в связи с деятельностью рабочих групп военно-промышленных комитетов[52].

Несмотря на систематические аресты и ссылки большевиков и связанных с ними рабочих, им удавалось с 1915 г. вести целенаправленную агитацию через подпольные группы и кружки более чем в 200 городах и посёлках. Их деятельность подтверждается сохранившимися 600 листовками, общий тираж которых в первый период войны доходил до 2 млн экз. и распространялся не менее чем в 100 населённых пунктах. Многие из них заканчивались призывом /99/ большевиков превратить войну империалистическую в гражданскую. Сотни известных членов социалистических партий (и ещё больше безвестных) поддерживали тогда связь с десятками легальных профессиональных рабочих журналов и организаций, вели пропаганду в фабрично-заводских больничных кассах, клубах и т. д. 23 февраля (8 марта) 1917 г. большевики (не одобрявшие тогда каких-либо «частичных» действий рабочих) выступали на ряде предприятий столицы с докладами, в которых рассказывали о Международном женском дне, разъясняли причины войны и призывали к борьбе с самодержавием[53].

Сегодня некоторые историки утверждают, что «революции неизменно идут сверху»[54]. Между тем именно антиправительственная и антивоенная стачка рабочих в феврале 1917 г. стала главной и определяющей силой «совершенно различных потоков, совершенно разнородных классовых интересов». Они «замечательно дружно слились» и «скинули обветшалую монархию»[55]. Империя пала под напором разнородных общественных сил — и либерально-оппозиционного движения, и «заговорщиков», в числе которых были представители генералитета, предпринимательских кругов и даже особы Императорской фамилии. Но, как пишет Ф. А. Гайда, тогда «последнее слово должна была сказать улица»[56]. И первыми на ней высказались в феврале 1917 г. рабочие Петрограда, а следом за ними — уставший от войны народ и общество.
* * *

В ходе дискуссий на международных коллоквиумах в 1990-1998 гг. в Ленинграде / Петербурге большое внимание уделялось облику российского пролетариата, характеру, содержанию и самостоятельной роли рабочего движения в историческом процессе и общественной жизни России (с учётом её многопартийности). Во многом под влиянием западной историографии начались поиски элементов гражданского общества в городском социуме, стали изучаться возможности и формы включения в него сравнительно небольшого слоя рабочих[57]. Это способствовало переосмыслению советских подходов к рабочей истории, которая в СССР с 1988 г. уже «официально» отделилась в секции общественно-политических наук от истории партий.

Коллоквиумы 1990-х гг. отражали наметившийся антропологический поворот в исторической науке, предполагающий отказ от описательного и признание необходимости многостороннего анализа прошлого. Действительно, изучение рабочего движения военного времени заставляет «оторваться от его тусклого отражения в зеркале статистики, ведущей арифметически подсчёт выступлениям и забастовкам»[58]. При наличии иных источников историк не может ограничиться только статистикой (как, впрочем, и игнорировать её). Ведь, по /100/ справедливому замечанию немецкого учёного Х. Ф. Яна, исследовавшего феномен патриотического подъёма в российском обществе в 1914 г., «никакими цифрами нельзя объяснить, какие чувства овладевали этими рабочими, когда они слышали или пели национальный гимн, как они воспринимали врага или, наконец, свою собственную страну»[59]. «Шовинизм» и чувство национального превосходства были чужды русским рабочим. И патриотизм (как «часть психоментального состояния социума военного времени») не мог вытеснить в их сознании социальных ожиданий и вовсе не исключал радикальных поисков справедливости и равноправия в обществе. Спад же стачечной активности в начале войны объяснялся мобилизациями и тем, что экономическое положение трудящихся пока не изменилось по сравнению с довоенным временем. По мнению Л. Хаймсона, психологическая дезориентация в обстановке репрессий и запрета забастовок влияла на рабочих гораздо сильнее, чем «общий психоз патриотизма»[60]. На коллоквиумах шла речь и о массовом «коллективном сознании», «стихийности», «сознательности» и «организованности» рабочего движения[61]. Российские учёные отмечали, что в коллективном поведении громадную роль играл «достаточно устойчивый и сложный по своему содержанию пласт массового сознания рабочих, механизм формирования которого пока далеко не ясен». По словам В. И. Бовыкина, «это сознание формировалось под воздействием экономических условий, социальной среды, бытовых традиций и нравственных устоев, просвещения, идеологической и политической пропаганды, текущих событий общественной жизни» и «существенно лимитаровало пределы влияния партий и ограничивало значение субъективного фактора в революционном процессе. В то же время оно само могло оказывать воздействие на политических лидеров и играть роль движущей силы революционного процесса»[62]. С этим были согласны и американские исследователи Д. Коенкер, У. Розенберг, X. Хоган. Вместе с тем участники коллоквиумов констатировали, что концепция стихийности «сохраняет лишь гипотетический характер», а теоретические споры должны опираться на анализ конкретных событий протестного движения — происхождения и хода каждой стачки, действий её участников[63]. Между тем до сих пор не выяснено, например, как развивались события 23 февраля 1917 г. Волнения вспыхнули почти одновременно на нескольких предприятиях, что свидетельствует об организованности стачек, которые, кстати, начались на Выборгской стороне, где до войны в июле 1914 г. строились баррикады. /101/

Но участвовали ли в протестах 1914 и 1917 гг. одни и те же рабочие или это были уже другие, пришедшие из деревни или с иных заводов?

Л. Хаймсон обратил особое внимание на необходимость учитывать глубокие «исторические корни» рабочего движения военного периода[64]. С середины XIX в. на фабриках и заводах сменилось не одно поколение трудящихся, быстро шло формирование потомственного пролетариата, особенно в механическом производстве. К 1914 г. примерно 50% занятых в крупной промышленности происходили из пролетарских семей[65]. Произошедшая за это время «революция в ожиданиях» выражалась в рабочих трудовых конфликтах[66]. Одновременно в индустриальных центрах наблюдался постоянный приток деревенских жителей. Поэтому бессмысленно противопоставлять рабочих крестьянам и отрицать «колоссальное влияние» села на их психологию.

Тем не менее, не следует недооценивать степень просвещённости русских рабочих. Так, группа американских учёных, работавшая в 1990-х гг. в открывшихся для иностранцев архивах, установила, что к 1914 г. петербургские металлисты отличались достаточно высоким уровнем социально-политической культуры, зрелостью и организованностью[67]. К февралю 1917 г. в России примерно 160-170 тыс. рабочих состояли в страховых больничных кассах; в немногих легальных и полулегальных профсоюзах насчитывалось 10-11 тыс. членов[68]. 80-90 тыс. человек являлись членами независимых кооперативов столицы. По данным К. Е. Балдина, с августа 1914 г. до февраля 1917 г. в них состояло около 1.5 млн человек. Эти организации не только защищали материальные интересы рабочих, но и вели просветительскую и политическую работу, испытывая воздействие пропаганды большевиков, меньшевиков, эсеров и «кооперативных реформистов»[69]. Д. Коенкер, анализируя поведение рабочих-печатников, пришла к выводу, что их самоидентификация формировалась в процессе «сочетания идеи, навязываемой сверху, и коллективного опыта отдельных членов социальных групп». Соответственно, на поведение рабочих во время массовых выступлений влияли не только их экономические интересы, но и социальное происхождение, место пребывания, грамотность, подовое и национальное самосознание и другие факторы. Как полагает исследовательница, «классовая позиция — /102/ очень абстрактная концепция», поскольку «жизнь общества была не столь проста»[70]. К тому же «отношения между субъективным классовым сознанием и партийностью тоже не поддаются твёрдому определению». Присоединение к той или иной партии могло объясняться не политическим мировоззрением, а повседневными обстоятельствами — автоматической или закономерной связи и тут не существовало. Партийное самоопределение зачастую зависело от присутствия на собраниях, участия в выборах, вступления в рабочие организации, комитеты, больничные кассы, профсоюзы, кооперативы[71]. Более того, как показал Л. Хаймсон, представители «рабочей интеллигенции», принимая участие в политике, могли не только следовать тактике большевиков или меньшевиков, но и занимать собственную позицию (например, в деле сотрудничества с военно-промышленными комитетами)[72].

Данные наблюдения заставляют по-новому оценить исследования историков советского времени, которые, несмотря на идеологическое давление, освещали участие в стачечной борьбе и организации «митинговых кампаний» не только большевиков и меньшевиков-интернационалистов, но и оборонцев[73]. Большое значение имеют и собранные ранее материалы о деятельности Рабочей группы ЦВПК, без характеристики которой сегодня невозможно представить историю Февральской революции[74]. Благодаря военно-промышленным комитетам в политическую жизнь Петрограда включился довольно значительный слой рабочих, «не менее сознательных», чем те, которые были охвачены большевистской пропагандой и агитацией[75]. С лета 1915 г. практически на всех заводах столицы возникли единые межпартийные группы, где встречались меньшевики-оборонцы, эсеры, большевики, межрайонцы, анархисты-коммунисты. В выборную кампанию оказались вовлечены тысячи людей (218 петроградских выборщиков избирались на 101 предприятии, где работали 220 тыс. человек). Поддерживая ведение войны до победного конца, участники этого движения готовили съезд для обсуждения продовольственного и жилищного положения трудящихся, их страховых, профсоюзных и кооперативных проблем. Рабочая группа ЦВПК сперва отказывалась от стачек, но осенью 1916 г., чувствуя, что теряет авторитет, поддержала агитацию за создание «ответственного правительства».

На коллоквиумах 1990-х г. справедливо критиковалась зависимость советской историографии от тенденциозно подобранных комплексов источников[76], а также отмечалось неразборчивое употребление таких понятий, как «рабочий класс», «массы», «низы» и др. В начале XX в. в них вкладывался зачастую разный смысл, и в документах они могут обозначать различные явления. К примеру, большевики считали «сознательными» тех рабочих, которые были связаны /103/ с их организациями, либеральные публицисты именовали так трудящихся с интеллектуальными запросами, своего рода элиту пролетариата, а в охранке это выражение использовалось как синоним революционности[77]. В результате, как говорил Д. Филд, порою трудно понять, «что это были за люди…, какой они видели свою роль в обществе и задачи, стоявшие перед ними»[78].

История рабочего движения в годы Первой мировой войны и сегодня в определенной степени зависит от литературы 1920-х гг. Несмотря на все этапы историографической перестройки, изначальный схематизм в ней так и не преодолён. И хотя в 1990-х гг. заметно усилился интерес к особенностям сознания и мироощущения трудящихся масс, самоидентификация рабочего человека в годы войны остаётся слабо изученной. Специального исследования требуют и антивоенные настроения пролетариата.

Политические стачки являлись своего рода барометром социальной напряжённости в стране. В конце 1916 — начале 1917 г. именно они создавали ту «критическую массу», без которой революция была невозможна. На её увеличение влияли ужесточение трудового законодательства и сохранение в военных условиях традиционной практики государственного управления. Действия рабочих имели для самодержавия роковое значение, став в конце февраля 1917 г. решающим фактором революционного процесса.

В то же время нарастание протестных настроений в России являлось результатом увеличения социальной мобильности масс военными мобилизациями, получения обществом сравнительно большей свободы и усиления вызванной войной общей экономической и политической дезорганизации. Сам по себе рост рабочего движения требовал перемен, но не вёл непосредственно к революции, хотя и создавал её предпосылки. Их осуществление во многом зависело от поражений на фронте, трудностей военного времени, политики самодержавия и предпринимателей, потерявших чувство меры от обогащения.

Сопряжённость показателей стачечного движения, промышленной конъюнктуры, материального и правового положения трудящихся могла бы показать истинное «лицо» войны, уяснить причины, способствовавшие росту активности рабочих и связанных с ними партийных (в первую очередь социалистических) организаций. В советской историографии пролетариат лишь усваивал революционные лозунги и воплощал их в жизнь. Однако в протестах принимали участие живые люди с надеждами и упованиями, заблуждениями и ошибками. Понимание тягот жизни рабочих в годы войны не менее важно, чем знание удачных или проигранных сражений. В настоящее время эта сторона истории тех лет ушла в тень. А между тем в годы войны массовые протесты рабочих подрывали авторитет власти не меньше, а в чём-то даже сильнее, чем оппозиционные кампании российской общественности.

В целом, рабочая история требует серьёзного обновления информационной базы и выявления сведений о конкретных людях. Рабочие, к сожалению, не оставили мемуаров, в лучшем случае сохранились записи их рассказов, сделанные во время юбилейных встреч участников революционных собраний. Собранные в 1920-х гг. сотрудниками архивов, они нередко подвергались цензуре Политиздата. Имеются также воспоминания лиц, контактировавших с рабочими в годы войны. Многое можно почерпнуть среди перлюстрированной корреспонденции, /104/ в делопроизводстве военной цензуры и Департамента полиции. В следственных делах царского Министерства юстиции находятся допросы участников протестных акций, раскрывающие психологию политически активных рабочих и их отношение к государству и антиправительственной агитации. Уклад жизни тех, кто стоял у «станка», характеризуется и в донесениях местных властей, и в статьях периодических изданий, и т. п. Личные дела рабочих крупных промышленных предприятий содержат данные об условиях труда в военное время, о социальном составе и грамотности, квалификации и зарплате. Настроения и мироощущение прослеживаются в фольклоре, в песенном и политическом репертуаре, в бытовавших в рабочей среде слухах и толках[79].

Для обобщения этого материала требуется специальное исследование, выполненное по единой целевой программе, разработанной ещё в 1990-х гг.[80] Её реализация на основе обширного круга архивных документов и публикаций центральной и местной печати способна представить рабочее движение во всём его многообразии. /105/

Статья была опубликована на сайте «Свиток».

Бумажный источник: Российская история. № 3, 2015. С. 90-105.

==========================================================================

Примечания

1. См.: Пушкарёва И. М. Историография Февральской революции в России // Вопросы истории. 1967. № 2. С. 3-21; Знаменский О. Н. Советские историки о соотношении стихийности и организованности в февральской революции// Свержение самодержавия: Сборник статей, М., 1970. С. 283-284, 289-290; Иоффе Г. З., Пушкарёва И. М. «Контрюбилейная» англо-американская литература о Февральской революции в России // Там же. С. 309-327; Февральская революция 1917 года в России: история и современность. Сборник статей по материалам регионального научного семинара. Екатеринбург, 2007. С. 9-52.

2. См.: Ян Х. Ф. Русские рабочие, патриотизм и Первая мировая война // Рабочие и интеллигенция России в эпоху реформ и революция. 1861 – февраль 1917. СПб., 1997. С. 379-396.

3. Burgmann V. The Strange Death of Labour History // Car B. et al. Bede Nairn and Labour History. Sydney, 1991. p. 69-81.

4. The end of labour history? / Ed. by M. van der Linden. Cambrige, 1994 (русский перевод: Конец рабочей истории? M., 1996. С. 6-14); Пушкарёва И. М. Возвращение к забытой теме. Массовое рабочее движение в начале XX века // Отечественная история. 2007. № 2. С. 101-102.

5. Минц И. И. История Великого Октября, в 3 т. Т. 1. Свержение самодержавия, М., 1967; История рабочих Ленинграда. Т. 1. Л., 1972; Рабочий класс России, 1907 – февраль 1917 г. М., 1982.

6. Бовыкин В. И., Бородкин Л. И., Кирьянов Ю. И. Стачечное движение в России в 1895-1913 годы: Структура и связи с развитием промышленности и изменением экономического положения пролетариата (Опыт корреляционного анализа) // История СССР. 1986. № 3. С. 68-80.

7. Струмилин С. Г. Состав пролетариата Советской России в 1917-1919 гг. // Два года диктатуры пролетариата. 1917-1919: Сборник статей. [Б.м. и г.] с. 14; он же. Проблемы экономики труда // Струмилин С. Г. Избранные произведения. Т. 3. М., 1964; Рашин А. Г. Численность и состав работников железнодорожного транспорта к концу 1920 г. М., 1921. С. 9; он же. Формирование рабочего класса России: Историко-экономические очерки. М., 1958; Немчинов К. С. Великая Октябрьская социалистическая революция и изменение классовой структуры советского общества // Всемирно-историческое значение Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1957. С. 65; Волобуев П. В. Пролетариат и буржуазия в России в 1917 г. М., 1964. С. 16-20; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 18, 323; Гапоненко Л. С. Рабочий класс России накануне Великого Октября (Численность, состав, концентрация и размещение по основным районам) // Исторические записки. Т. 73. М., 1963. С. 51; Крузе Э. Э. Положение рабочего класса России в 1914-1917 гг. Л., 1976. С. 42; Рабочий класс России… С. 42, 246; Иванова H. A. Структура рабочего класса России. 1910—1914. С., 1987. С. 41.

8. Подробнее см.: Рабочий класс России… С. 246.

9. Нетесин Ю. Н. К вопросу о социально-экономических корнях и особенностях «рабочей аристократии в России // Рабочий класс России в годы революционного подъёма. М., 1965. С. 193; Тютюкин C. B. О некоторых особенностях «рабочей аристократии» в России // Пролетариат России на пути к Октябрю 1917 года (облик, борьба, гегемония). Ч. 2. Одесса, 1967. С. 93-98; Сидоров А. Л. Экономическое положение России в годы Первой мировой войны. М., 1970. С..414-415; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 16-21; Мурашова H. A., Лившиц С. А. Групповые денежные сборы рабочих на «Правду» и газеты других политических направлений (1912-1914) // Российский пролетариат. Облик, борьба, гегемония. М., 1970. С. 234-235; Арутюнов Г. А. Рабочее движение в России в период нового революционного подъёма. 1910-1914. М., 1975. с. 30, 199-200; Хаймсон Л. Российское рабочее движение накануне Первой мировой войны // Рабочий класс капиталистической России. М., 1992. С. 41-66.

10. Россия в мировой войне 1914-1918 годов (в цифрах). М., 1925; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 17-20; Экономическое положение России накануне Великой Октябрьской социалистической революции. Ч. III. M., 1967. С. 59-60.

11. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест рабочих России в годы Первой мировой войны (июль 1914 – февраль 1917 гг.). М., 2005. С. 28; Сидоров А. Л. Указ. соч. С. 410-423; Лейберов И. П. На штурм самодержавия. М., 1979. С. 18-19; Леиберов И. П., Шкаратан О. М. К вопросу о составе петроградских промышленных рабочих в 1917 г. // Вопросы истории. 1961. № 1. С. 47-51.

12. Лейберов И. П. На штурм самодержавия. С. 18-19; Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 414; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 36.

13. Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 415.

14. Там же. С. 412.

15. Грабе Б. Б. К истории классовой борьбы в годы империалистической войны. Июль 1914 – февраль 1917 г. Пролетариат и буржуазия. М.; Л., 1926. С. 50-52; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 22-23; Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 415-416; Рабочий класс России… С. 247-249.

16. Леиберов И. П., Шкаратан О. И. Указ. соч. с. 47, 51.

17. Сидоров А. Л. Указ. соч. с. 410-423. К началу 1917 г. работницы составляли 1/5 металлистов столицы. Подробнее см.: Солодовникова М. С. Рабочий в свете статистики (Сводные данные о росте промышленного пролетариата за годы войны и революции преимущественно в Петрограде.) // Архив истории труда в России. Кн. 9. Пг., 1923. С. 14-41.

18. Рабочий класс России… С. 264, 269.

19. Граве Б. Б. Милитаризация промышленности и российский пролетариат в годы Первой мировой войны // Из истории рабочего класса и революционного движения. М.,1958. С. 418; Корелик А. П. Политика крупного капитала в области фабрично-заводского законодательства в России в годы Первой мировой войны // Вестник Московского университета. Сер. 9: История. 1964. № 6. С. 67-69; он же. Формы и методы борьбы крупного капитала с рабочим движением в России в годы Первой мировой войны // Там же. 1965. № 6. с. 24-26; Сидоров A. Л. Указ. соч. С. 166-172; Рабочий класс России… С. 274-280.

20. Грабе Б. Б. К истории классовой борьбы… С. 83.

21. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 209-213.

22. Рабочий класс России… С. 261-268.

23. Китанина Т. М. Война, хлеб, революция: Продовольственный вопрос в России. 1914 – октябрь 1917 г. Л., 1985. С. 11-17; Лейберов И. П., Рудаченко С. Д. Революция и хлеб. М., 1990. С. 13, 14, 17, 18, 29, 41, 58.

24. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 139.

25. Там же. С. 26.

26. Струмилин С. Г. Заработная плата и производительность труда в русской промышленности за 1913-1922 гг. М., 1923. С. 49-74; Романов Ф. А. Рабочее и профессиональное движение в годы Первой мировой войны и второй русской революции (1914 — февраль 1917 г.). М., 1949; Маевский И. В. Экономика русской промышленности в условиях Первой мировой войны. М., 1957. С. 358; Минц И. И. История Великого Октября. Т. 1. С. 332-337; Волобуев П. В. Указ. соч. С. 87-100.

27. Струмилин С. Г. Избранные произведения. Т. 3. С. 332-337; Рабочий класс России… С. 261-268.

28. Граве Б. Б. К истории классовой борьбы… С. 53-57, 412-414.

29. Продовольственное положение городов в январе 1917 год. [Б.М.], 1917; Миндлин З. И. Рабочее время и заработная плата на предприятиях Московской области за 1914-1918 гг. // Статистика труда. 1919. № 8-10. С. 9; Струмилин С. Г. Проблемы экономики труда. С. 480; он же. Заработная плата и производительность труда… с. 17-18; Кохн М. П. Русские индексы цен. М.; Л., 1926. С. 160.

30. Davies J. C. Toward a Theory of Revolution // American Sociological Review. 1962. Vol. 27. № 1. P. 5-19.

31. Яковлев Я. А. Февральские дни 1917 г. // Пролетарская революция. 1927. №2-3.с. 61-111; Граве Б. Б. К истории классовой борьбы… С. 65-231, 401-414; Сидоров К. Ф. Рабочее движение в годы Первой мировой войны // Очерки по истории Октябрьской революции. Т. 1. М.; Л., 1927. С. 166-331; Генкина Э. Б. Февральский переворот // Там же. Т. 2. С. 3-110.

32. Покровский М. И. Русская история в самом сжатом очерке. М., 1933.

33. Бородкин Л. И. Математическое моделирование истории протестного движения при изучении социальных конфликтов // Трудовые конфликты и рабочее движение в России на рубеже XIX-XX вв. СПб., 2012. с. 162-182.

34. Яковлева К. Н. Забастовочное движение в России // Материалы по статистике труда. Вып. 8. М., 1920; Статистический сборник за 1913-1917 гг. // Труды ЦСУ. Т. VIL Вып. Л. M., 1921: Фабрично-заводская промышленность в период 1914-1918 гг. м., 1923; и др. См. об этом: Кирьянов Ю. И. Стачечное движение в России в 1914 – в феврале 1917 г. // История СССР. 1990. № 5. С. 121-134.

35. Россия в мировой войне…; Рабочее движение в России в годы войны / Сост. М.Г. Флеер. М., 1925; Флеер М. Г. Рабочее движение в России в годы империалистической войны. Л., 1926; Рабочее движение в 1917 году. М.; Л., 1926. С. 14-17.

36. Минц И. И. Революционная борьба пролетариата в России в 1914-1916 гг. // Вопросы истории. 1959. № 11, 12; он же. История Великого Октября. Т. 1. С 341-352, 374.

37. Рабочий класс России… С. 328.

38. Крылова И. И. К вопросу о статистике стачек в годы Первой мировой войны // Из истории империализма в России. М.; Л., 1959. С. 425-429; Лейберов И. П. О революционных выступлениях петроградского пролетариата в годы Первой мировой войны и Февральской революции // Вопросы истории. 1964. № 2. С. 65; История рабочих Ленинграда. Т. 1. С. 475-476, 492-493, 500-505, 515, 518, 529.

39. Материалы коллоквиумов опубликованы: Реформы или революция? Россия. 1861-1917: Материалы международного коллоквиума историков. СПб., 1992; Анатомия революции. 1917 год в России: массы, партии, власть. СПб., 1994; Рабочие и интеллигенция в эпоху реформ и революций. 1861 – февраль 1917 г. СПб., 1997; Россия и Первая мировая война: Материалы международного научного коллоквиума. СПб., 1999.

40. Haimson L. H., Brian E. Labor Unrest in Imperial Russia during the First World War: a Quantitative Analysis and Interpretation // Strikes, Social Conflict and the First World War. An International Perspective. Milan, 1992. p. 389-452.

41. Puchkareva I. M. The Working Class Movement in Russia between February and Oktober 1917 // Strikes, Social Conflict and the First World War… p. 479-495.

42. Rosenberg W. O., Koenker D. P. Strikes and Protest in Revolutionary Russia: Worker Aktivism in Petrograd and Moscow between February and Octoder 1917 // Strikes, Social Conflict and the First World War… P. 492.

43. Бовыкин В. И., Бородкин Л. И., Кирьянов Ю. И. Указ. соч. с. 68.

44. Tilly Ch., Sorter Ed. et al. Strikes in France. 1830-1968. Cambridge, 1974; Tilly Ch. Social movements and national Politics // Statemaking and social movement: essays in history and theory / Ed. by Ch. Bright, S. Harding Ann Arbor, 1984. P. 300.

45. Kirianov Iu. l. The Strike Movement in Imperial Russia during the First World War // Strikes, Social Conflict and the First World War… p. 375-388.

46. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… В последние месяцы 2002 г., незадолго до неожиданной кончины, он вновь приступил к работе над рукописью, но многое из задуман-ного осуществить не успел.

47. Стачечное движение рабочих в России в годы Первой мировой войны; Материалы официальной статистики за август 1914 – январь 1917 г. В 4 вып. М., 1986-1988. «Наряд» фабричных инспекторов и горных инженеров использовался и М.Г. Флеером, но он допускал некорректную перегруппировку данных, например, включая неэкономические стачки в разряд политических.

48. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 18.

49. Среди них Московская (553.6 тыс.), Владимирская (323.6 тыс.), Костромская (158.7 тыс.), Екатеринославская (135.5 тыс.) губернии, Область Войска Донского (71.3 тыс.), а также Тульская (52.7 тыс.), Тверская (48.16 тыс.), Пермская (47.9 тыс.), Бакинская (37.3 тыс.), Нижегородская (36.1 тыс.), Самарская (26.9 тыс.), Калужская (26.8 тыс.), Эстляндская (26.6 тыс.), Ярославская (24.2 тыс.), Херсонская (21.6 тыс.), Саратовская (18.7 тыс.) губернии. Подсчитано по: Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 185-192.

50. Кирьянов Ю. И. Социально-политический протест… С. 21.

51. Там же. С. 115-132, 207-208. Поводом для 18 из них стали тяжёлое экономическое положение, дороговизна и отсутствие продуктов, остальные объяснялись репрессиями властей, желанием защитить товарищей или выразить поддержку Государственной думе, празднованием 1 Мая, похоронами революционеров, протестами против мобилизации и войны.

52. Тютюкин С. В. Меньшевики: страницы истории. М., 2000. С. 275-338; см. также: Россия в годы Первой мировой войны: экономическое положение, социальные процессы, политический кризис. М., 2014. С. 600-639.

53. Лейберов И. П. На штурм самодержавия. С. 117-150.

54. Куликов C. B. «Революции неизменно идут сверху…». Падение царизма сквозь призму элитистской парадигмы // Нестор. 2007. № 11. с. 76; Миронов Б. Н. Благосостояние населения и революции в имперской России. М., 2010. С. 665, 678, 683. Подробнее см.: Пушкарева И. М. Власть, оппозиция и общество накануне падения самодержавия в России в новейшей историографии // Российская государственность: опыт 1150-летней истории. М., 2013. С. 245.

55. Ленин В. И. Письма из далека // Ленин В.И. ПСС. Т. 31. С. 16.

56. Гайда Ф. А. Керженский дух // Российская история. 2014. № 4. с. 196.

57. Эту проблему в 2000 г. поставил в своих работах немецкий профессор М. Хильдермайер. См.: Гражданская идентичность и сфера гражданской деятельности в Российской империи. Вторая половина XIX – начало XX в. м., 2007. с. 36, 59, 215.

58. Ян Х. Ф. Указ. соч. С. 381.

59. Там же.

60. Хаймсон Л. Развитие политического и социального кризиса в России // Россия и Первая мировая война… с. 27.

61. Подробнее об этих понятиях и связанных с ними концепциях см.: Пушкарёва И. М. Историография Февральской революции… с. 11-12; Знаменский О. Н. Советские историки о соотношении стихийности… С. 283-295; Реформы или революция?.. С. 371 (выступление в прениях И. П. Лейберова).

62. Бовыкин В. И. Экономическое развитие России и революционное движение // Реформы или революция?… С. 206-207. См. также: Кирьянов Ю. И. Рабочие России в период революционной ситуации накануне первой буржуазно-демократической революции // Там же. С. 94; Пушкарёва И. М. Рабочие России в революционной ситуации в годы Первой мировой войны // Там же. С. 99-100.

63. Дьячков В. Л., Протасов Л. Г. Великая война и общественное сознание: превратности индоктринации и восприятия // Россия и Первая мировая война… С. 58-67. См. также выступления Р. Ш. Ганелина, A. B. Островского, В. П. Булдакова, Л. Хаймсона, И. П. Лейберова и Ю. И. Кирьянова: Там же. С. 69, 71-72, 79, 513-514, 532-533.

64. Хаймсон Л. Рабочее движение и историческое происхождение и характер Февральской революции 1917 г. // Реформы или революция?.. С. 131-144; он же. Исторические корни Февральской революции// Анатомия революции… с. 20-36; он же. К вопросу о политической и социальной идентификации рабочих России в конце XIX – начале XX в.: роль общественных представлений в отношении участников революционного движения // Рабочие и интеллигенция России. С. 28-54.

65. Леонид Михайлович Иванов. Личность и научное наследие историка. М., 2009 с. 26, 27, 73

66. Хаймсон Л. Исторические корни Февральской революции, с. 23֊24.

67. Хаймсон Л. Российское рабочее движение накануне Первой мировой войны // Рабочий класс капиталистической России, с. 41-66; он же. Развитие политического и социального кризиса в России в период от кануна Первой мировой войны до Февральской революции // Россия и Первая мировая война… С. 22. См. также: Хаймсон Л., Петруша Р. Опыт математико-статистического исследования данных Сводов отчётов фабричных инспекторов о стачках рабочих в России в 1912-1914 гг. // Математические методы и ЭВМ в исторических исследованиях: Сборник статей. М.,1985. с. 115-152.

68. Россия и Первая мировая война… с. 514 (выступление в прениях И. П. Лейберова).

69. Балдин К. Е. Рабочее кооперативное движение в России во второй половине XIX – начале XX века. Иваново, 2006. С. 5, 228-290, 311.

70. Коенкер Д. П. Рабочий класс в 1917 г.: Социальная и политическая самоидентификация // Анатомия революции… С. 203-204.

71. Там же. С. 205-207.

72. Хаймсон Л. Развитие политического и социального кризиса в России… С. 29.

73. Тютюкин С. В. Война, мир, революция. Идейная борьба в рабочем движении России. 1914-1917 гг. М., 1972. с. 199, 225.

74. Тютюкин C. B. Меньшевизм: страницы истории, с. 312-315; он же. Александр Керенский. Страницы политической биографии (1905-1917). М., 2012. с. 95-96; Куликов С. В. Центральный военно-промышленный комитет накануне и в ходе Февральской революции 1917 года // Российская история. 2012. № 1. С. 69-90.

75. Рабочие и интеллигенция… С. 445.

76. Реформы или революция?.. С. 290, 302, 323.

77. Рабочие и интеллигенция… с. 211.

78. Филд Д. Социальные представления в дореволюционной России // Реформы или революция?.. С. 67-79.

79. Полищук И. С. Отражение самосознания рабочих в их песенном репертуаре // Российский пролетариат… с. 177-180; Хеллман Б. Первая мировая войны в лубочной литературе. Россия и Первая мировая война. СПб., 1999. С. 303-314.

80. Подробнее см.: Пушкарёва И. М. Новый комплекс источников о рабочем движении в дореволюционной России: «Рабочее движение в России. 1905 – февраль 1917 гг. Хроника» // Социальная история. Ежегодник. 2001/2002. М., 2004. С. 584-603.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Аграрная революция в России


Владимир Кабанов

Последняя в России крестьянская война с помещиками — сравнительно неплохо изученная страница истории. Сложились прочные традиции исследования этой проблемы, заложенные еще в 20-е годы, квалифицированные кадры научных работников, устойчивые направления исследовательской деятельности, отработана методика анализа некоторых групп источников. Наконец, менее, чем где-либо, выявлено в освещении этой проблемы «белых пятен». Словом, здесь, пожалуй, более чем по какой-либо другой теме накоплены данные, не подверженные политической конъюнктуре. Однако и это направление историографии имеет свою «мифологию».

Возьмем, например, самую распространенную легенду, ставшую общеизвестным положением. Речь идет о количестве земли, полученной крестьянами в результате первых аграрных преобразований Великой Октябрьской социалистической революции. Еще в школе мы узнали, что в результате конфискации помещичьих имений, монастырских, церковных казенных и пр. владений крестьяне получили в пользование 150 млн. десятин земли. На самом деле в результате ликвидации названных категорий землевладения (в основных чертах завершившейся летом 1918 г.) земли у крестьян оказалось значительно меньше. Первый учет, к началу 1919 г., определяет эту величину в 17,2 млн., на конец 1919 — начало 1920 г. имеется цифра 23,3 млн. десятин. Правда, эти сведения касались лишь территории Европейской России, подконтрольной тогда Советской власти. По всей вероятности, каждая из этих цифр с незначительной погрешностью отражает истинное положение дел на соответствующий временной срез.

Что же касается цифры 150 млн. десятин, то она фиксирует количество земли, перешедшее к крестьянам в течение продолжительного времени — с 1917 г. примерно до 1937 года. Заметим, однако, что и на данный рубеж эта цифра пока не обоснована. Ее корректировка началась давно [1]. В 1979 г. В. П. Данилов впервые ввел указанные выше данные в научный оборот [2]. Они были приняты авторами первого тома «Истории советского крестьянства» (М. 1986, с. 92), использованы в других работах [3]. Однако новые сведения не вытеснили пока традиционных [4].

Крестьяне были не пассивными получателями земли, а активными за нее борцами, и начали ее брать не в октябре 1917 г., а раньше, примерно с лета. В этом, собственно, и состояло крестьянское восстание, на гребне которого произошел Октябрьский переворот. Много ли земли успели приобрести крестьяне явочным порядком? По данным опросных листов Наркомзема и Мособлисполкома, в 15% волостей помещичьи земли были взяты на учет крестьянами до октября 1917 года. После октября процесс изъятия земель (его высшая точка приходится на ноябрь — декабрь 1917 г., январь 1918 г.) опережал процесс строительства волостных Советов. А это значит, что крестьяне сами или в лице местных земельных комитетов, но независимо от Советов, брали на учет помещичьи земли. Таким путем до февраля 1918 г. было учтено более 60% помещичьих земель [5]. Если же принять во внимание и те земли, которые уже пошли в раздел (а их количество установить пока сложно), то фактически в руках крестьян оказалась большая часть помещичьей земли, захваченная ими явочным порядком. Ведь к 1917 г. из 44 млн. дес. оставшейся в распоряжении помещиков земли примерно 20 млн. находилось в пользовании крестьян на правах аренды [6], и эту землю они считали практически своей.

Естественно, прочность крестьянских завоеваний, дальнейшее развитие и закрепление успеха всецело зависели от силы сцепления и взаимодействия крестьянского восстания с пролетарской борьбой за социализм [7], от того, в чьих руках окажется власть и как она отнесется к крестьянской революции. Советская власть с первого дня своего существования Декретом о земле закрепила за крестьянами землю, которую они захватывали, и стимулировала дальнейшее и полное овладение ею. Поэтому не случайно, что данные о ликвидации помещичьего землевладения и закреплении земли за крестьянами имеются только по тем районам, где прочно утвердилась Советская власть, то есть в основном по Центральной России. Аграрная революция происходила и в других районах, но ее завоевания были непрочны, поскольку непрочной была и Советская власть; там, где побеждала контрреволюция, крестьяне теряли право на землю.

Итак, аграрная революция явилась составной частью Октябрьской революции, но она начиналась раньше. Когда? И когда заканчивалась? Эти вопросы, в свою очередь, тянут за собой другие: что такое аграрная революция, каково ее содержание, каковы итоги? Все это было предметом научных споров еще в 20-е годы. Обсуждались преимущественно хронологические рамки аграрной революции, но от того или иного решения этого вопроса зависела и оценка ее содержания. В результате выявились по меньшей мере две точки.

Согласно первой, под аграрной революцией понимались земельные преобразования, осуществленные в первый год Советской власти, то есть речь шла, в сущности, о ликвидации помещичьего землевладения. Сторонники второй точки зрения придерживались более расширительного толкования понятия «аграрная революция»: в него входило не только изъятие земли из нетрудового пользования, притом на протяжении всех 20-х годов, но и решение аграрного вопроса в СССР во всем его объеме, включая реконструкцию сельского хозяйства, развернувшуюся в конце 20-х годов. Перевес оказался на стороне первой позиции, но она оставляла без объяснения сущность аграрных преобразований, начавшихся или возобновленных после окончания гражданской войны (Дон, Северный Кавказ, Сибирь и др. регионы).

В дальнейшем содержание понятия «аграрная революция» постепенно насыщалось. Так, П. Н. Першин свой труд «Аграрная революция в России» (М. 1966) наполняет сюжетами, посвященными организации первых коммун, хотя и ограничивает исследование летом 1918 года. Хронологические рамки первого года Советской власти стали тесны для исследователей в связи с активизацией в конце 60 — начале 70-х годов изучения начального периода аграрных преобразований в отдельных республиках и крупных регионах страны (Сибирь, Дальний Восток и др.). Особенно «тесно» стало сибирякам.

Социально-экономические сдвиги в сибирской деревне определялись не столько земельными преобразованиями (поскольку помещиков здесь практически не было, а землеобеспеченность населения была более высокой, чем в Европейской России), сколько другими мероприятиями, осуществлявшимися в 1919—1920 годах. Л. М. Горюшкин в связи с этим писал: «Если понимать под аграрной революцией преобразования не только в области землевладения и землепользования, а и в системе налогов, крестьянского управления, распределения орудий производства и сельхозпродукции между различными группами крестьян, то в Сибири эти последние играли большую, если не главную роль» [8], Еще дальше пошел Ю. В. Журов. Он под аграрной революцией понимает все изменения на селе, происшедшие после установления Советской власти в Сибири, и поэтому полагает, что правильнее ее называть аграрно-крестьянской [9].

Стремление обогатить содержание понятия «аграрная революция», вынести на первый план «заземельные» вопросы (иногда при почти полном отсутствии вопроса о земле) дает, в сущности, новое историческое явление, которое и квалифицировать нужно иначе, например, как демократические преобразования Советской власти в деревне. «Перегрузки» понятия происходят, вероятно, потому, что мы просто не знаем, что такое аграрная революция. Моя попытка дать ей определение [10] была неудачной и справедливо подверглась критике [11], но и с предложением оппонента вряд ли можно согласиться. По мнению Э. М. Щагина (при этом он ссылается на В. И. Ленина [12]), аграрная революция — это ломка всех крепостнических пережитков в деревне [13]. Однако такое толкование сужает смысл крестьянских устремлений: дает лишь негативную часть программы, то есть то, что нужно устранить, и не вскрывает ее конструктивного содержания. Что же касается Ленина, то в его работах 1917 г. можно найти и более емкие характеристики, из которых выделю здесь одну, метко определяющую суть крестьянской борьбы,— стремление установить «вольный труд на вольной земле» [14].

В 70-е годы некоторые исследователи предлагали вообще отказаться от термина «аграрная революция» под тем предлогом, что Ленин после Октябрьской революции его не употреблял [15]. Логика проста: коль нет у Ленина, значит,— от лукавого. Да и вообще, о какой аграрной революции может идти речь, если в стране произошла одна революция — социалистическая? Такая позиция восходила к концепции «Истории ВКП(б). Краткий курс» о единой социалистической революции. По сравнению с ранее существовавшей концепцией М. Н. Покровского и Л. Н. Крицмана о неоднозначном характере нашей революции: в городе — пролетарская, антибуржуазная, в деревне — крестьянская, антипомещичья, она отличалась простотой и доступностью.

На II Всероссийском съезде пролеткультов 18 ноября 1921 г. Покровский сказал весьма примечательные слова: «В Российской революции никто ничего не поймет, пока твердо не усвоит, что у нас происходят две революции, а не одна: одна революция — мировая, часть мировой пролетарской революции, которая теснейшим образом связана с интернациональным пролетарским движением, от него не может быть отделена, дышит его идеологией… Словом, это та революция, которая ведет свое начало от Маркса». Другую, крестьянскую революцию, утверждая, что она тянется с конца XVIII в., что в течение 150 лет крестьянин боролся за право свободно распоряжаться прибавочным продуктом своего труда, Покровский объявлял «родней не Карла Маркса, а Пугачева» [16]. Концепция Покровского не только определяла суть крестьянской борьбы против помещиков, но и давала ключ к объяснению многочисленных крестьянских восстаний 1918—1921 гг., которые историки традиционно относили к кулацким мятежам. С разгромом так называемой школы Покровского данная концепция была отвергнута.

В конце 50 — начале 60-х годов свое понимание революции в деревне, концепцию о двух этапах Октябрьской революции в деревне выдвинул В. П. Данилов. В сущности это была попытка, не разрушая концепции единой социалистической революции, уложить в ней две составные части, два этапа, на каждом из которых решались свои задачи. Но эта точка зрения с трудом пробивала себе дорогу. В отношении же концепции Покровского — Крицмана Данилов утверждал: «Это было бы верно, если бы революция в деревне ограничилась ликвидацией помещичьего землевладения, если бы на ее первом этапе, когда на передний план выдвинулись особенно наболевшие задачи борьбы за уничтожение остатков крепостничества, не решались также задачи социалистического характера, если бы за этим не последовал новый этап, когда со всей остротой разгорелась классовая борьба внутри самого крестьянства, когда начался великий поход деревенской бедноты во главе с городскими рабочими против кулачества, против сельской буржуазии» [17].

Однако задачи социалистического характера по своему объему и значению оказались столь велики, что о серьезных последствиях их решения говорить не приходится. О чем идет речь? Когда пишут о развертывании (по сталинской концепции — «углублении») социалистической революции в деревне летом — осенью 1918 г., то имеют в виду следующее: классовое размежевание деревни, якобы успешную деятельность комитетов бедноты, подрыв ими экономических и политических позиций кулачества, усилившуюся активность в строительстве коллективных хозяйств и совхозов. Здесь имеет место значительное преувеличение значения этих факторов.

Раскол деревни в сильнейшей степени был искусственным, внесенным городом, продотрядами. Деятельность комбедов имела сумбурный характер. Направленная против кулаков, она охватила в целом состоятельных крестьян, старательных середняков и даже бедняков. Сиюминутный успех комбедов — изъятие хлеба (это было главным результатом их деятельности) — не мог компенсировать потерь, выразившихся в дальнейшем разрушении производительных сил деревни. И это в условиях разрухи и голода! Неудивительно, что действия комбедов (что же социалистического было в них, какие предпосылки для социализма они закладывали?) вызвали сильнейшее недовольство крестьян, вплоть до восстаний. Поэтому Советское правительство поспешило распустить скомпрометировавшие себя органы уже в конце 1918 года. Дальнейшее обнищание деревни — это результат не только продолжавшейся войны и разрухи, но и деятельности комбедов, которые усугубили разруху и хаос и оскудение деревни (статистика это неумолимо фиксирует).

В чем же тогда заключалась «историческая миссия» комбедов, которую они якобы «выполнили» (как следует из нашей историографии)? Думается, что назрела настоятельная потребность в критическом и углубленном исследовании их деятельности [18]. С точки зрения политической, даже сравнительные успехи, добытые в результате перевыборов сельских Советов после роспуска комбедов, не были закреплены. Состав этих Советов нуждается в более глубоком изучении. Пока же можно предполагать, что они по-прежнему оставались общедемократическими органами, то есть органами всего крестьянства. Кулак был подорван, но не настолько, чтобы исчезнуть. Кстати, еще раз о «мифах». Общеизвестно, что в результате деятельности комбедов у кулаков было изъято 50 млн. дес. земли. Впервые эта цифра была введена в оборот В. М. Молотовым на XV съезде ВКП (б). Естественно, не он ее исчислил. Данные ему были предоставлены тогдашним наркомом земледелия РСФСР А. П. Смирновым. Цифра касалась лишь территории РСФСР без автономных республик [19], но во все справочники, книги, учебники вошла как величина, относящаяся ко всей территории СССР. Цифра же никогда не получала научного обоснования.

Была ли необходимость изъятия земли у кулаков и именно в то время, когда крестьяне «переваривали» землю помещиков? Эта мера могла оказаться полезной лишь для той части середняков, которая была в силах освоить полученную землю. Большей же части бедноты получение кулацкой земли без дополнительного оснащения их хозяйств инвентарем, рабочим скотом, семенами, хозяйственными постройками, рабочей силой и пр. практически ничего не давало. Предоставив землю маломощным и беднейшим крестьянам, государство должно было позаботиться об их устройстве, обеспечении, ибо одной землей сыт не будешь. На организацию хозяйств требовались миллиарды рублей. По подсчетам А. В. Чаянова, только для обустройства 2 млн. безземельных и 5 млн. малоземельных хозяйств Европейской России требовалось 4 млрд. золотых рублей [20]. Но государство не имело ни таких денег, ни возможности обеспечить крестьян на такую сумму инвентарем, скотом, строительными материалами… Конфискованные у помещиков и кулаков скот, инвентарь, семена и пр. ни в коей мере не могли покрыть дефицита [21].

Ситуация была сложная. Это понимал Ленин. Он говорил: «Землю есть нельзя, а чтобы хозяйничать, нужно иметь орудия, скот, приспособления, деньги» [22]. Выход из положения он видел в общественной обработке земли, однако для всей массы крестьян этот вариант был неприемлем. Помочь же материально каждому отдельному хозяину государство не имело возможности. Разумеется, все, что оно могло сделать, оно делало, но эта помощь была недостаточной. Крестьянство не могло преодолеть затруднения ни самостоятельно (хотя бы с помощью сдачи земли в аренду, ибо это запрещалось), ни с помощью кооперации, деятельность которой свертывалась, ни с помощью государства, которое почти ничего не имело.

Что же касается социалистического уклада в аграрном секторе экономики (коллективные хозяйства и совхозы), то он оказался чрезвычайно слабым, неустойчивым и социалистическим лишь по названию. И, наконец, сама постановка задач социалистического порядка в условиях, менее всего к этому пригодных, явилась следствием преувеличения степени выполнения задач буржуазно-демократического характера и потому оказалась преждевременной и совершенно невыполнимой. Социализм только в названии тех или иных мер [23] или в лучшем случае в проявлении непреклонной решимости его достичь, не имея к тому ни средств, ни знаний.

Решение задач буржуазно-демократических преобразований деревни Ленин относил, судя по всему, к лету — осени 1918 года. Причем решены они были «походя, мимоходом». 14 октября 1921 г. он писал: «Мы решали вопросы буржуазно-демократической революции походя, мимоходом, как «побочный продукт» нашей главной и настоящей пролетарски-революционной, социалистической работы» [24]. Решали — еще не означает, что решили (хотя Ленин и утверждал, что «мы довели буржуазно-демократическую революцию до конца, как никто» [25]). К тому же большинство решений носило скорее декларативный, нежели фактический характер. Наиболее ощутимыми оказались успехи в ликвидации крепостнических пережитков в землевладении, менее всего они коснулись национальных отношений, установления общедемократических порядков и пр.

Положение, что Октябрьская революция выполнила буржуазно-демократические задачи мимоходом, стало в конечном счете рассматриваться в советской историографии как основание для игнорирования целого этапа в развитии революции (историки шли вслед за политиками), что не могло не сказаться на судьбах нашей страны. Особенно сильно отразился скачок через буржуазно-демократическую стадию развития на отсталых районах. Вопрос этот перерастает в большую теоретическую проблему. Здесь не место говорить о принципиальной возможности или невозможности таких скачков (хотя пример Вьетнама, Анголы и некоторых других стран показывает авантюрность подобных акций); отметим лишь, что в России скачок не получился и привел к тяжелым последствиям.

Возвратимся к России 1918 г. и зададим себе вопрос: где, в каких районах, в каких сферах, в каком объеме были решены задачи буржуазно-демократического порядка? Ответа мы не найдем ни в политической, ни в исторической, ни в какой-либо другой литературе. Но и не вдаваясь в ее анализ, мы вправе усомниться в том, что даже самые элементарные демократические преобразования к осени 1918 г. дошли до окраин необъятной России, коснулись ее медвежьих углов. Нам, не знакомым с буржуазной демократией, но приученным к пренебрежительному (если не хуже) отношению к ней, трудно представить себе содержание, а, следовательно, и объем задач буржуазно-демократических преобразований. В 1918 году об этом и вовсе знать не хотели. Интересовались только социализмом и уничтожали все, что было буржуазным или казалось таковым. Даже если ограничиться областью земельных отношений, где преобразования проходили наиболее радикально, то и здесь мы столкнемся с множеством проблем.

Советская историография традиционно делает весьма оптимистичный вывод о решении аграрного вопроса в стране в результате первых аграрных преобразований [26]. Но национализация земли, разрушая феодально-крепостнические пережитки, не решила и не могла решить единым ударом унаследованные от прошлого пороки общинного землепользования. Архаичная общинная система с ее неизбежными переделами земли, чересполосицей, узкополосицей, мелкополосицей, дальноземельем, запольем, неудобством конфигурации наделов (а стихийное перераспределение земли 1917—1918 гг. еще более усугубило эти неудобства), наличие таких пережиточных феодально-крепостнических явлений, как «сложные» и «разнобарщинные» общины, однопланные селения [27] и пр.,— все эти трудности не только не были преодолены, но и создавали нередко парадоксальную ситуацию: земли стало вроде бы и достаточно, но в то же время ее по-прежнему ее хватало (например, из-за невозможности сдать землю в аренду дальние участки забрасывались). Все это, а также мелкое рутинное сельскохозяйственное производство, аграрное перенаселение в совокупности с разрухой, людскими потерями, нехваткой инвентаря, скота, семян оставляло широкие возможности для демократической работы.

Таким образом, в области земельных отношений особенно на национальных окраинах были заложены лишь неплохие предпосылки для решения аграрного вопроса, причем именно в плоскости буржуазно-демократических преобразований. Революция прошла этап разрушительной работы, мало еще что сделав в плане созидательном. Ложный вывод о решении буржуазно-демократических задач неизбежно приводил к следующему ошибочному шагу: преждевременной постановке задач социалистического порядка летом 1918 года [28]. Такой подход был особенно опасен потому, что выполнение этих задач намечалось осуществить довольно скоро. Чего стоит один план коллективизации крестьянских хозяйств за три года, с которым носились некоторые партийные и советские работники! Такие настроения особенно сильно проявлялись осенью 1918 года.

Представления о возможности быстрого перехода к социализму, утопичные сами по себе, вступали в резкое противоречие с готовностью крестьян к такому переходу. А ведь многие большевики считали, что крестьяне уже изживают иллюзии относительно уравнительного землепользования и готовы к социалистическим преобразованиям. Однако крестьяне не собирались отказываться от своего идеала — быть свободным хозяином на вольной земле. Неосторожность и торопливость в этом важнейшем вопросе таили в себе опасность разрыва союза рабочего класса с крестьянством и даже поражения революции. Ведь от поведения крестьян, составлявших большинство населения России, зависели завоевания революции, ход и в конечном счете исход гражданской войны. Там, где не посчитались с реальной оценкой настроения крестьян, дело обернулось в 1919 г. не только серьезными осложнениями (ряд губерний Центральной России), временными успехами контрреволюции (Белоруссия, Украина, Туркестан, Дон) и даже поражением революции (Литва, Латвия, Эстония).

Но земля — это еще не все, что нужно было крестьянину. В чем сильная сторона позиции Покровского? В том, что он весьма точно и конкретно сформулировал конечную цель крестьянской революции — завоевание права быть хозяином на своей земле и права распоряжаться продуктами своего труда. Однако после разгрома «школы Покровского» историки стали опираться не столько на конкретно-исторический материал, сколько на оценки тогдашнего руководства партии. Советская историография свела борьбу крестьян к борьбе за землю и, считая, что таковая завершается к осени 1918 г., объявляла выполненными к этому времени задачи буржуазно-демократического порядка.

Крестьянская борьба за землю к 1917 г., как справедливо отмечал Покровский, насчитывала более 150 лет. И когда мы говорим об аграрной революции 1917 г., то имеем в виду, конечно же, заключительную фазу этой борьбы. Однако, получив землю, крестьяне не получили права свободно распоряжаться излишками продукции своего труда. Продразверстка неизбежно ставила крестьянство в оппозицию к государству. Насильственное отчуждение продукта крестьянского труда вступало в противоречие с крестьянскими представлениями о социальной справедливости. Вековая мечта крестьян — быть хозяином на своей земле и свободно распоряжаться продуктами своего труда — не сбывалась. Именно на этой основе крестьяне продолжали борьбу уже с Советской властью [29].

В нашей историографии эта борьба трактовалась упрощенно — как кулацкие мятежи. Несостоятельность такого подхода оказалась очевидной: в крестьянские восстания, охватившие волости, уезды, губернии, были вовлечены десятки и сотни тысяч крестьян. По данным члена коллегии ВЧК М. И. Лациса, только за 1918 — первую половину 1919 г. произошло около 340 восстаний по 20 губерниям Центральной России [30]. Не прекратились восстания и в 1919 году. В апреле на Украине произошло 93 восстания, в июне — 207 и т. д. Начало 1920 г. ознаменовалось крупным восстанием в Поволжье («вилочное восстание»), в Сибири (Колыванское восстание) и др. К концу 1920 г. география и масштабы крестьянских выступлений расширяются. Кроме Украины и Сибири, они вспыхивают на Юго-Востоке, на Тамбовщине и в других регионах. На рубеже 1920—1921 гг. прокатились в разных частях страны грозные крестьянские восстания. Возникает глубокий политический и экономический кризис. Лишь с отменой продразверстки и переходом к продналогу весной 1921 г. крестьянство добивается своего (правда, ненадолго). Этим, можно сказать, завершается аграрная революция в России.

По определению исследователя 20-х годов М. И. Кубанина, отношение антоновской деревни к объявлению нэпа формулировалось следующим образом: «Теперь воевать не за что, так как большевики перешли на программу трудового крестьянства» [31]. В результате «крестьянские восстания, которые раньше, до 1921 года, так сказать, представляли общее явление в России, почти совершенно исчезли» [32].

Аграрная революция создала (уже летом 1918 г.) аграрный строй, уникальный по своему содержанию,— строй мелких и мельчайших товаропроизводителей. Такой феномен оказался возможным в условиях экспроприации буржуазии города, резкого снижения численности сельской буржуазии, сосредоточения власти в руках государства диктатуры пролетариата. Такое могло произойти только в крестьянской стране. Предстояла огромная работа по осуществлению демократических преобразований — того, что было сделано «походя, мимоходом». Перескакивание через целый исторический этап — этап буржуазно-демократического развития — могло обернуться большими неприятностями. Но мы быстро об этом забыли. Движение к социализму продолжали неграмотные массы, ведомые полуграмотными руководителями.

Установление диктатуры пролетариата в крестьянской стране, а также экономические трудности и продолжавшаяся война обусловили особую активность государства, а следовательно, и правящей партии, в регулировании социально-экономических процессов в деревне, во введении новых аграрных порядков. Низкий уровень культуры крестьян, прежде всего политической, малочисленность или даже полное отсутствие самостоятельных общественно-политических организаций крестьянства, особенно беднейших его слоев и сельскохозяйственного пролетариата, давали возможность партии и государству укрепить свою главенствующую роль в проведении аграрных преобразований. Тому же способствовали и господствовавшие представления о социализме, путях и методах его построения: сравнительно быстрое достижение цели, замена товарно-денежных отношений прямым продуктообменом между городом и деревней, поиски идеальных форм хозяйствования, установление единой государственной формы собственности.

Наконец, признание принуждения как одного из важнейших методов переустройства общества ставило на практическую основу принцип «железной рукой загоним человечество к счастью». Принуждение распространялось на все общество. Оно имело под собой теоретическое обоснование. Н. И. Бухарин писал: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» [33]. Ленин в своих замечаниях на книгу Бухарина рядом с этой фразой пометил: «именно!», а главу «Внеэкономическое принуждение в переходный период» назвал «превосходной» [34]. Все сказанное, разумеется, относилось к крестьянству. Проводники этой теории считали необходимым «тащить середняков к социализму путем коммунистических атак». Они были убеждены, что «среднему крестьянству придется принять социалистические формы хозяйства и мышления, и оно пойдет к социализму, хотя бы ворча и огрызаясь» [35].

Таким образом, в первые революционные годы складывалась и предопределялась на десятилетия активная роль партии большевиков и государства в формировании аграрных отношений, в выборе путей развития сельского хозяйства и методов строительства социализма в целом. Такая функция партии и государства в условиях столкновения революции с объединенными силами внутренней и внешней (интервенция) контрреволюции была во многом оправдана. Во многом, но не во всем. В самом деле, только при концентрации средств и усилий в единых руках оказалось возможным предоставить крестьянству максимальную помощь в обеспечении орудиями производства, семенами, скотом, которыми располагало государство. Оно предоставляло ряд льгот бедняцким хозяйствам и семьям красноармейцев, стремилось снизить налоговое бремя середняку. Лишь централизованным порядком, по единому плану можно было начать крупномасштабные работы по землеустройству, и их впервые брало на себя государство.

Проведение аграрной реформы на освобожденных от белогвардейцев и интервентов территориях осуществлялось именно сверху, а не явочным революционным порядком, как это было в 1917—1918 годах. Особенно (так сказать, в чистом виде) эта функция государства проявилась несколько позднее — в 20-х годах, при проведении земельно-водных реформ в Средней Азии. Активная роль государства сказалась в регулировании крестьянских хозяйств, что выразилось в борьбе с недосевом, контроле за засевом полей и наказании за нарушение этой обязанности, в поощрении тех или иных форм землепользования. Декрет о земле, а затем и Основной закон о социализации земли предоставляли крестьянину свободу выбора форм хозяйствования — от единоличных до коллективных.

В революционные годы крестьянство проявило живейшую заинтересованность в поисках новых форм, в попытках самостоятельно освободиться от пут общинного землепользования. Это стремление выразилось в выходах на хутора и отруба, в образовании выселок, маленьких поселков (так называемых пятидворок), в сведении своих наделов в широкие полосы, в образовании коллективных хозяйств. Центральные и местные власти по-разному относились к инициативе крестьян, но, как закономерность, обнаружилось преобладание запретительных мер в отношении хуторов.

Более всего государственное вмешательство проявилось в установлении обязательного, причем неэквивалентного, внеэкономического отчуждения продукта крестьянского труда (продразверстка), запрещении его продажи (закрытие рынка), в системе трудовых и гужевых повинностей. Эти меры не являлись изобретением большевиков. Еще в годы мировой войны их вводили все воюющие государства, в том числе и Россия, с целью регулирования народнохозяйственных связей. Когда же революционное правительство стало возводить ряд чрезвычайных мер (трудовая повинность, прямой продуктообмен с помощью продразверстки и др.) в методы социалистического строительства, то их утопичность и недемократичность сказались быстро.

Вводились эти меры всерьез и надолго. Заместитель председателя ВСНХ В. П. Милютин в своем интервью сказал: «Не только земля должна считаться национальной собственностью, но и продукт этой земли — хлеб» [36]. Национализация земли и установление беспрепятственного права государства распоряжаться ею создавали широкий простор для его вмешательства в поземельные отношения (особенно с осени 1918 г.). Наиболее рельефно это проявилось в политике «насаждения коммун и совхозов» [37].

Но надежды на превращение совхозов и коммун в «фабрики зерна и мяса» не сбывались. Эти хозяйства оказались слабыми, неустойчивыми. Только в 1919 г. из всех образовавшихся коллективных хозяйств каждое четвертое распалось. Главная причина распада — слабо обоснованные экономические принципы хозяйствования как внутри коллективов, так и в их взаимоотношениях с государством. Внутрихозяйственные отношения коммун всецело определялись, во-первых, выдвижением на передний план распределения, а не производства; во-вторых, выбором такого принципа распределения (по потребностям), который не соответствовал жизненным реалиям. Что касается производства, то труд никак не стимулировался. Лишь тесный союз единомышленников мог выдержать такую организацию труда. Для большинства крестьян устав коммуны оказался непосильным. В результате возникали неурядицы, падала дисциплина и пр. И как итог — низкая производительность труда. В 1919 г. лишь 1/3 источников дохода составляло производство, 2/3 — это пассивные источники, то есть ссуды государства и общественных организаций [38].

В отношениях коллективных хозяйств с государством установилось несоответствие между уровнем производства и характером отчуждения продуктов труда в пользу государства. Во-первых, осуществлялось изъятие по продразверстке всех излишков сверх довольно скудной потребительской нормы (плюс погашение ссуд натурой); во-вторых, отсутствовала какая-либо эквивалентность этого отчуждения, поскольку та финансовая и материально-техническая помощь, которую оказывало государство, не была связана со сдачей излишков и существовала как бы сама по себе, в зависимости от запросов коллективов. Характер такой связи был все время односторонний: либо сдача продуктов, либо получение ссуды без учета объема сданной продукции. Таким образом, несбалансированность между количеством произведенного продукта и его потребностью внутри коллектива, с одной стороны, и отчуждением в пользу государства — с другой, составили тот узел противоречий, который предопределял слабость, неустойчивость коллективов с экономической точки зрения.

Что касается совхозов, то с 1919 г. все более утверждается мысль, что они явятся «хлебными фабриками», то есть средством разрешения продовольственного кризиса, а со временем именно на их основе (они высшая форма социалистического хозяйствования в земледелии) будет создаваться «гражданское здание социализма» [39]. Но обследование совхозов выявило «бесхозяйственность как массовое явление», а также то, что они «находятся в очень тяжелых, прямо невыносимых условиях», «инвентарь для них отбирается у крестьян», широкое распространение получили случаи, когда «обрабатывать землю и засевать ее принуждены крестьяне на основе трудовой повинности» [40].

Немногие, однако, понимали, что объединение крестьян в колхозы, артели, товарищества приемлемо лишь для некоторых хозяйств. Бухарин, например, считал, что для основной массы крестьян путь к социализму лежит через сферу обращения, и поэтому заострял внимание на сельскохозяйственной кооперации. Эта крестьянская организация «сплачивала распыленных производителей именно в процессе обращения» [41], но для этого, по его мнению, кооперативный аппарат должен был быть перестроен. Фактически планы перестройки лишали кооперацию самостоятельности и самодеятельности, подчиняли ее государству. Государственное вмешательство сильнейшим образом сказалось на разрушении крестьянской кооперации. Ее организационная перестройка, уничтожение классических принципов кооперирования (пай, добровольность вступления, прибыль и др.), превращение сельскохозяйственной кооперации в придаток распределительного механизма и пр. привели к ликвидации хорошо налаженной системы, которая особенно интенсивно развивалась в годы первой мировой войны, активно вытесняя частного посредника; заметны были тогда успехи кооперации и на внешнем рынке (особенно льноводческой кооперации и Союза сибирских маслодельных артелей).

Развитие кооперации в первые после Октября годы со всей очевидностью обнаружило, что успех ее работы и даже само существование зависят от характера взаимоотношений кооперации с государством. При этом выявляются две болевые точки: 1) Лишение кооперации ее финансового центра в лице Московского народного банка (декабрь 1918 г.) имело самые печальные последствия. Помимо того что кооперация была стеснена в средствах, она была также лишена маневренности, оперативности в работе. Она не могла мобилизовать капитал населения, приращивать свой, но не получала его и от государства, ибо финансирование оно осуществляло лишь под конкретные договорные операции. 2) В еще большей мере негативное значение имело изменение сложившихся принципов кооперирования, из-за чего разрушалась сама природа кооперативного предприятия как самодеятельной организации трудящихся. Накануне перехода к нэпу материально-техническая база кооперации была очень ослаблена. Все ее капиталы составляли 0,5 млн. золотых рублей, а товарные фонды состояли из недоходных товаров.

Многонациональность России диктовала необходимость решения аграрного вопроса в тесной связи с национальными проблемами. Особая гибкость аграрной политики требовалась в казачьих областях, в многонациональном предгорье Кавказа, где в тугой узел переплелись национальные, социальные, сословные, экономические и прочие проблемы; в республиках Средней Азии и Казахстана, где господствовали докапиталистические общественно-экономические уклады, где предопределяло особую последующую эволюцию этих республик, к которым меньше всего подходили общие мерки. Механическое применение общих принципов аграрной политики без учета местной специфики вызывало серьезные осложнения. Необоснованное увлечение строительством совхозов в Туркестане в 1919 г., так же как и на Украине, в Белоруссии и Прибалтике, приводило порой к серьезным и даже непоправимым ошибкам.

На Украине, например, аграрная революция, прерванная в начале 1918 г. немецкой оккупацией, была возобновлена в феврале — марте 1919 года. Однако вместо того чтобы приступить к разделу основной части помещичьих земель среди трудового крестьянства, партийные и советские руководители республики решили начать социалистические преобразования в деревне. Этот курс нашел отражение в Инструкции Наркомзема УССР о разделе земель во временное уравнительное пользование от 6 февраля 1919 г., Резолюции III Всеукраинского съезда Советов по земельному вопросу от 9 марта 1919 г., Циркулярном письме Наркомзема УССР об организации коммун от 18 марта 1919 г., Положении БУЦИК о социалистическом землеустройстве и о мерах перехода к социалистическому земледелию от 26 мая 1919 г. и других документах [42].

В принятой III съездом КП(б)У (март 1919 г.) резолюции предлагалось использовать конфискованные земли в первую очередь для организации социалистического земледелия и только часть их передать крестьянам [43]. К июню 1919 г. под совхозы на Украине было отведено около трети пахотных земель бывших помещичьих имений, а вместе с колхозами — около половины [44]. Результаты такой политики сказались быстро. Отчужденность и недоверие крестьянских масс к Советской власти способствовали продвижению деникинских войск на Украину.

Сходные ошибки допустили компартии Латвии, Эстонии, Литвы, которые взяли курс на организацию во всех конфискованных имениях государственных хозяйств и коммун. Игнорирование интересов трудового крестьянства, отказ предоставить ему в собственность хотя бы часть конфискованных земель обусловливались главным образом переоценкой степени развития капитализма в Прибалтике. Считалось, что капитализация сельского хозяйства зашла здесь так далеко, что население деревни уже окончательно распалось на буржуазию и пролетариат. К сельскохозяйственному пролетариату стали относить всех безземельных крестьян: испольщиков, мелких арендаторов, ремесленников. В результате Декрет о земле, принятый Временным революционным рабоче-крестьянским правительством Литвы 14 января 1919 г., не предусматривал передачу земли помещичьих имений крестьянам [45].

В Наказе депутатам Вильнюсского Совета рабочих и красноармейских депутатов, предложенном Коммунистической партией Литвы и Белоруссии 30 января 1919 г., передача земли крестьянам трактовалась как «кулацкий разделизм» [46]. В таком же духе была составлена резолюция по аграрному вопросу, принятая II конференцией Коммунистической партии Литвы и Белоруссии 2 февраля 1919 года. В ней говорилось: «Конференция самым решительным образом высказывается против раздела имений, который может принести стране неописуемые бедствия. Конференция поручает ЦК партии, всем партийным организациям и всем членам партии начать самую решительную борьбу как с разделом имений, так и против лиц, возбуждающих других к разделу» [47]. Подобного рода документы были приняты в Латвии и Эстонии [48].

В 1919 г. в Прибалтике возникло несколько сотен государственных хозяйств. Безземельные и малоземельные крестьяне не получили земли в личное пользование. Недовольство крестьян земельной политикой было использовано контрреволюцией для свержения Советской власти. Природа этих ошибок заключалась в непонимании коммунистами значения демократических задач, решавшихся социалистической революцией, а отсюда — и соотношения между демократическими и социалистическими преобразованиями в сельском хозяйстве.

Летом 1920 г. в Первоначальном наброске тезисов по аграрному вопросу (для второго съезда Коммунистического Интернационала) Ленин объяснил, что «в России, в силу ее экономической отсталости», преобладал раздел конфискованных пролетариатом у крупных землевладельцев земель «в пользование крестьянства и лишь сравнительно редким исключением было сохранение так называемых «советских хозяйств», которые ведет за свой счет пролетарское государство… Для передовых капиталистических стран Коммунистический Интернационал признает правильным преимущественное сохранение крупных сельскохозяйственных предприятий и ведение их по типу «советских хозяйств» в России». В то же время Ленин отмечал, что было бы величайшей ошибкой преувеличивать или шаблонизировать это правило, отказываясь от «даровой передачи части земель экспроприированных экспроприаторов окрестному мелкому, а иногда и среднему крестьянству» [49].

После освобождения Украины от Деникина основы аграрной политики в республике были разработаны Лениным и изложены в резолюции «О Советской власти на Украине», принятой Пленумом ЦК РКП(б) в ноябре 1919 г. и подтвержденной в начале декабря на VIII Всероссийской конференции РКП(б) [50]. В докладе Я. А. Яковлева «О Советской власти на Украине» отмечалось, что лозунг насаждения коммун и советских хозяйств на Украине был выдвинут в период, когда не была еще закончена ликвидация помещичьего землевладения, но для того, чтобы украинское крестьянство поддержало Советскую власть, нужно было ликвидировать помещичьи имения и разделить их. Советская власть на Украине должна восстанавливаться под этим лозунгом.

Д. 3. Мануильский (в 1920 г. он стал секретарем ЦК КП(б)У и наркомом земледелия республики) сказал, что летом 1919 г. в связи с допущенными ошибками в аграрной политике украинский крестьянин повернул против Советской власти. «Мы были разбиты не стратегически, а потому, что этот мужицкий фронт всем своим острием был направлен против нас. Это была объективная причина нашего поражения… Советская власть без привлечения широких трудящихся масс крестьян существовать на Украине не может. Надо больше осторожности проявлять в организации советских хозяйств» [51]. На основании земельного закона крестьянство Украины получило около 15 млн. дес. помещичьих, государственных, церковных и 8 млн. дес. кулацких земель [52].

В Белоруссии также пришлось преодолевать ошибки, связанные с увлечением совхозным строительством, как отмечалось выше. II конференция Компартии Литвы и Белоруссии в феврале 1919 г. ориентировала на борьбу с разделом имений. Большинство имений отдавалось под совхозы и коллективные хозяйства [53]. Это вызывало недовольство малоимущих крестьян. После отступления польских войск из Белоруссии эти ошибки были исправлены. К концу 1920 г. крестьяне 23 восточных ее уездов получили более 8 млн. дес. земли, или 63% фонда распределения, совхозам отошло 2,8%, колхозам — 0,4% [54].

В сложных условиях оторванности от Центральной России, отсталости, наличия феодального уклада и патриархальности, непрекращающихся бандитских вылазок проходили аграрные преобразования на востоке страны. Положение усугублялось серьезными ошибками, допущенными при организации совхозов и коллективных хозяйств. Их создание началось со второй половины 1919 года. В циркулярном письме Наркомзема Туркестанской республики местным земельным отделам о переходе к коллективным формам землепользования от 29 сентября 1919 г. обращалось внимание «на необходимость самого решительного учета и искоренения нетрудового землепользования… в видах скорейшего перехода к организации социалистического землепользования». Опираясь на пункт Положения о социалистическом землеустройстве, в котором говорилось, что «на все виды единоличного землепользования нужно смотреть как на преходящие и отживающие», работники Наркомзема Туркестана шли значительно дальше. В письме говорилось, что «распределению бывшие земли нетрудового типа не подлежат, они должны быть оставлены в ведении земельных отделов для организации советских пли коллективных форм хозяйства». Осуждались те земотделы, которые «раздробляют крупные имения между единоличными пользователями», звучал призыв создавать условия «для полного перехода к коммунистическому земледелию» [55]. В таком же духе были написаны и другие документы по земельным делам [56].

Ошибки, допущенные в начальный период осуществления аграрной политики, исправлялись, но все это сказалось на общих итогах аграрной революции: они могли быть масштабнее и прочнее. Тем не менее могучая крестьянская революция привела к колоссальным социально-экономическим сдвигам в деревне. С исторической арены сошел класс помещиков, что повлекло за собой сокращение численности батраков. Получив землю, они пополнили ряды мелкопосевщиков. Уменьшилась группа беспосевных хозяйств, равно как и группа бескоровных и безлошадных. В Северном и Центральном промышленном районах увеличились группы карликовых и мелких хозяйств при уменьшении числа средних. В Центрально-земледельческом районе и на Юго-Востоке возросло число мелких и средних хозяйств при сильном сокращении количества крупных и почти полном исчезновении самых крупных. Результатом аграрной революции явилось измельчение крестьянских хозяйств при резком сокращении крупнопосевщиков. В целом 1919 г. дает снижение удельного веса крайних групп и всеобщее поравнение.

Однако в 1920 г. статистика фиксирует новые явления, прежде всего некоторое возрастание бедняцких слоев. Об этом свидетельствуют показатели по посевам, наличию коров и лошадей. Поэтому можно согласиться с выводами В. П. Данилова, что если в результате аграрной революции до 1919 г. произошло осереднячивание деревни при резком сокращение полярных групп, то в дальнейшем на почве гражданской войны, голода и разрухи начинается процесс всеобщего обеднения деревни [57]. Однако после 1919 г. эволюция безлошадных, бескоровных и беспосевных хозяйств в производящей и в потребляющей полосах проходила неодинаково: если в производящей полосе вновь началось их увеличение, то в потребляющей продолжалось уменьшение.

Обозначившиеся негативные процессы не изменили итога аграрной революции — осереднячивания деревни, однако известное ленинское положение об этом явлении воспринималось историками упрощенно: как выравнивание по некоему среднему социально-экономическому стандарту. В действительности же в условиях разрухи, общего обеднения деревни, измельчания и понижения производственных типов хозяйств происходило поравнение по нижнему уровню обеспеченности средствами производства и прожиточного минимума. Середняк, хотя и стал центральной фигурой земледелия, скорее походил на довоенного бедняка или приближался к нему, поэтому здесь более подошел бы термин «нивелировка», нежели «осереднячивание».

Наблюдалась в историографии и своеобразная идеализация деревенской бедноты и сельскохозяйственных рабочих — преувеличение их политической зрелости. В действительности в период нарастания крестьянского движения, летом — осенью 1917 г., эти слои обнаружили неспособность к политической консолидации сил деревенского пролетариата и бедноты. Вопреки надеждам Ленина в деревне не возникло ни Советов батрацких и бедняцких депутатов, ни тем более их хозяйственных организаций на базе конфискованных помещичьих имений. Во многом это объяснялось чрезвычайной пестротой состава бедняцко-батрацких слоев, наличием деклассированных элементов, которые не в состоянии были вести самостоятельную хозяйственную деятельность. Неспособными оказывались они и к политической организации, а тем более к политическому руководству деревенскими массами. Больше того, в ряде случаев они представляли собой хорошую почву для анархии, беспорядков и погромов. Эта пена легко всплывала в периоды социальных потрясений. Проникая даже на руководящие должности в партийные и советские органы, эти люди представляли особую опасность для революции, дискредитируя ее идеи, Советскую власть, подрывая авторитет партии. Особенно много подобных случаев наблюдалось в комбедовский период.

Следствием своеобразной фетишизации бедноты явилось принижение роли хозяйственного элемента в деревне: старательный хозяин, добивавшийся успехов, частенько зачислялся в разряд кулаков. Это проявилось уже в первые годы Советской власти, но с особой силой — в период массовой коллективизации. Некоторые считают, что кулак был ликвидирован уже в годы гражданской войны [58], но доказательств у них нет. Резкое уменьшение численности крупнопосевщиков и наемных сроковых рабочих (эти данные статистика имеет) свидетельствует именно о сокращении численности, но не о ликвидации кулачества, ибо происходят тщательное сокрытие аренды земли и найма рабочих и средств производства, что подтверждается хотя и трудноуловимыми, но все же имеющимися данными о возрастании роли поденного труда. Главное же — предпринимательство меняет сферу приложения, перемещаясь в ростовщичество и торговлю, для которых почва, несмотря на все запреты, сохранялась. Свидетельство тому — внушительные масштабы вольного рынка. Уникальный строй мелких товаропроизводителей, возникавший в результате аграрной революции, приближался к идеальному, с точки зрения крестьянина, но все же таковым не стал. Не отвечал он и идеалам большевиков. Прежде всего это не был саморегулирующийся аграрный строй. В дальнейшем функцию регулятора крестьянской экономики взяло на себя государство [59]. Однако аграрная политика большевиков регулировала аграрные отношения не на основе объективных законов развития экономики или учета волеизъявления народа, а руководствуясь исключительно идеологическими принципами. Мнение крестьян игнорировалось. Партия и правительство в практике решения всех задач молчаливо исходили из предположения, что они знают, что нужно крестьянам, лучше, чем сами крестьяне. Активная роль Советского государства в «насаждении» социализма схожа с подобной же ролью государства в ходе капиталистической эволюции России. Тогда ему также были присущи функции активного «насаждения». Это во-первых. Во-вторых, похоже, что активная роль государства в аграрных преобразованиях — закономерность для аграрных стран, становящихся на путь социальной революции или радикальных реформ. Нечто подобное можно наблюдать в аграрных реформах стран третьего мира в новейшее время [60].

Однако специфика аграрной революции в России, ее внутренняя противоречивость, состояла в том, что в ней постоянно сочетались две линии: революционно-демократическое движение крестьян за уравнительное перераспределение земли и внесение элементов социализма (явного или мнимого) в это движение сверху, со стороны государства и правящей партии большевиков. В конечном итоге укрепление авторитарной власти приводит к возобладанию второй линии, и поскольку представительная демократия в этом не участвует, а мнение народа игнорируется, власти беспрепятственно получают возможность строить аграрную систему экономики по любой угодной им модели (например, насильственная коллективизация), не сообразуя ее ни с законами экономического развития, ни со здравым смыслом.

Такого, возможно, могло бы и не быть, имей крестьянство свою политическую партию. Но невыдержанность, авантюризм и «истеричность» левых эсеров, повлекшие за собой сначала разрыв правительственного блока, а затем их фактический уход с исторической арены уже в 1918 г. [61], поставили крестьян в положение класса, лишенного своего политического авангарда (ныне, видимо, уже никто не станет утверждать, что левые эсеры были партией кулачества). Шансы большевиков на участие в решении крестьянских дел резко увеличились.

Большевики старались честно (в меру своего понимания) стать выразителями крестьянских интересов, но все же не учитывали, что при всей общности интересов рабочих и крестьян социально-экономические, политические устремления последних, их житейские и духовные ценности, мораль, образ жизни, весь деревенский уклад были не идентичны пролетарским. Здесь была грань, черта, предел, за которую ступать нужно было чрезвычайно осторожно, если вообще возможно было тогда ступать. И уж, во всяком случае, без малейших признаков форсирования. Но большевики, опять же в силу своих идеологических представлений, вольно или невольно отождествляли интересы обоих классов и ожидали от крестьян марксистского понимания социалистической революции.

Вот чем обернулось крушение левых эсеров (хотя они вряд ли объективно верно отражали интересы крестьянства, впрочем, как и большевики — интересы пролетариата), которое признается благом в советской историографии [62]. Однако межпартийный разрыв не был случайностью. Это более, чем кризис, чем крушение одной из партий. Разрыв блока показал, и довольно скоро, несовместимость двух революций; два революционных потока, соединившись для общей цели, в дальнейшем не смогли идти в одном русле. Сначала крах потерпела партия крестьянства, левые эсеры, в 1918-м, затем — сам этот класс в 1929 году. Это поражение не давало никакого выигрыша революции пролетарской.

«Вопросы истории», 1989, № 11. – C. 28-44.
OCR: Владимир Шурыгин

=================================================================================

В статье В.В. Кабанова поднимаются принципиально важные вопросы истории русской революции и места в ней крестьянства: крестьянские самозахваты земли в 1917 году, попытки организации коллективных хозяйств в период Гражданской войны, ошибки большевиков в аграрной политике. Но вместе с этим в ней, к сожалению, присутствуют далекие от науки идеологические веяния времен «перестройки», когда вместе с открытием архивов и снятием цензурных запретов начала насаждаться «критика» советского периода, противоречащая историческим фактам.

Поэтому, с нашей точки зрения, некоторые наиболее спорные моменты статьи В.В. Кабанова нуждаются в комментарии.

1. Использование методов «военного коммунизма», в частности, продразверстки, было единственно возможным способом победы красных в Гражданской войне, о чем автор, увы, умалчивает. Уже в мае 1918 года в Петрограде фактически начинался голод, в ход шли уже кошки, собаки и редко можно было встретить на улицах лошадь. Борьба с голодом в военных условиях автоматически означала принудительные меры в адрес крестьянства, которые, как указывает сам В.В. Кабанов, начало проводить еще царское правительство в виде продразверстки и хлебной монополии.

Поражение красных в Гражданской войне автоматически означало подавление аграрной революции жесточайшими методами, что демонстрирует политика правительств Колчака и Деникина на занятых территориях. Почти сразу после прихода белых там начинались массовые крестьянские восстания и опять увеличивалась популярность красных, а крестьянские силы – т.н. «зеленые» (например, махновцы) – вступали в союз с большевиками: лишь бы только изгнать белых как можно быстрее. Эти факты совершенно необходимо учитывать при анализе крестьянской политики большевиков в 1918 – 1921 гг. (См. об этом: Какурин Н. Стратегический очерк Гражданской войны // Военная история Гражданской войны 1918 – 1920 годов в России. – М., 2004; Какурин Н.Е., Вацетис И.И. Гражданская война 1918 – 1921 гг. – СПб., 2002; Карр Э. История Советской России. Большевистская революция 1917 — 1923. — М., 1990 (Главы «Военный коммунизм» и «От военного коммунизма к НЭПу»)

2. Автор справедливо отмечает, что большевики вынуждены были действовать методом проб и ошибок в период революции и Гражданской войны, что многие большевики не очень хорошо знали крестьянство и подчас приписывали ему характеристики пролетариата. Но у не очень хорошо знакомого с историей 20-х годов читателя может создаться впечатление, что коллективизация, начавшаяся в 1929 году, была продолжением той линии на создание крупных хозяйств, которую большевики пробовали осуществить в 1918-1919 гг. Между тем, столкнувшись с очевидными следствиями своих ошибок, большевики изменили политику еще в ходе Гражданской войны (отмена комбедов), а затем и в ходе НЭПа, который Ленин вскоре назвал «путем к социализму» для Советского государства. Насильственная коллективизация явилась следствием сталинской победы во внутрипартийной борьбе, приведшей к установлению диктатуры. Эта диктатура стала, в свою очередь, результатом процесса классообразования, проходившего в советском государстве в 20-е гг. и сопровождавшегося отстранением от власти большей части т.н. «старой гвардии» большевиков. В.В. Кабанов, к сожалению, совершенно проигнорировал эту принципиальную разницу между вынужденными мерами и ошибками Гражданской войны и преступными методами сталинской коллективизации. (См.: Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888 — 1938. М., 1992. — С. 377-387. )

3. В.В. Кабанов также умалчивает о том, что для развития экономики миллионы «лишних рабочих рук» в деревне и экономическая слабость мелкого крестьянского хозяйства создавали сложнейшую и принципиальнейшую проблему, решать которую надо было в любом случае. В результате сталинской коллективизации она была решена самым худшим способом: и с точки зрения экономики, и с точки зрения политики, не говоря уже о сотнях тысяч жертв «раскулачивания» и голода; но нельзя отрицать факта наличия этой проблемы. (см. Коэн С. Бухарин. Политическая биография 1888 — 1938. М., 1992. — С. 195 — 240.)

4. Автор явно недооценивает степень расслоения русского крестьянства в начале века и крестьнство в статье местами предстает как единая социальная группа, что совершенно неверно и было доказано еще Лениным в его спорах с народниками, в работе «Развитие капитализма в России», а также во множестве исследований экономики предреволюционной России (см. например работы К. Н. Тарновского). Эта недооценка сказывается прежде всего в в вопросе о кулаках. Как известно, кулаками в русской деревне называли тех крестьян, кто регулярно использовал наемный труд и занимался ростовщичеством. Кулаков в деревне не любили подчас не больше, чем помещиков – и называли «мироедами» (от слова «мiр» — община). И агрессия крестьян часто выплескивалась на кулаков и на помещиков одновременно, что происходило еще до Гражданской войны.

Недооценка В.В. Кабановым расслоения крестьян сказывается и там, где он говорит о некой особой «крестьянской партии», которой якобы могли бы стать левые эсеры. В русской деревне к тому моменту у разных слоев крестьянства уже существовали разные интересы, что проявилось и в период Гражданской войны, и во время нэпа и в период коллективизации; сам автор сетует на «низкий уровень политической культуры» крестьян, но в конце текста высказывает по меньшей мере странное положение о возможности «партии крестьян».

Сергей Соловьёв

==============================================================================

1. Данилов В. П. Об итогах перераспределения земельного фонда России в результате первых аграрных преобразований Советской власти. В кн.: Тезисы докладов и сообщений восьмой (Московской) сессии симпозиума по аграрной истории Восточной Европы. М. 1965; Чемерисский И. А. Влияние аграрной революции 1917 — 1918 гг. на сельскохозяйственное производство в СССР. В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества. М. 1971.

2. Данилов В. П. Перераспределение земельного фонда России в результате Великой Октябрьской революции. В кн.: Ленинский декрет «О земле» в действии М. 1979.

3. Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма» М. 1988, с. 47, 49.

4. См., напр., Великая Октябрьская социалистическая революция. Энциклопедия М. 1987, с. 139.

5. Макарова С. Л. К вопросу о ликвидации помещичьего землевладения. В кн.: Октябрь и советское крестьянство. М. 1977, с. 114, 116.

6. Дубровский С. М. Сельское хозяйство и крестьянство России в период империализма. М. 1975, с. 95.

7. Вопрос о союзе пролетариата с крестьянством заслуживает самого пристального внимания и самостоятельного изучения. В 70-е годы очень не одобрялось сочетание «крестьянской войны», то есть движения всего крестьянства, с пролетарской борьбой, ибо считалось, что в Октябрьской революции пролетариат выступил в союзе только с беднейшим крестьянством.

8. Горюшкин Л. М. Проблемы истории крестьянства Сибири в период Октября и гражданской войны. Известия Сибирского отделения АН СССР, Серия общественных наук, 1970, вып. 2, № 6, с. 22-24.

9. Журов Ю. В. Проблемы аграрной революции в Сибири. В кн.: Проблемы истории советского общества Сибири. Новосибирск. 1970; его же. К вопросу об аграрно-крестьянской революции в Сибири. В кн.: На истории Сибири. Вып. IV. Красноярск. 1971; и др.

10. Кабанов В. В. Аграрная революция в России (содержание, время действия, результаты). В кн.: Всесоюзная научно-практическая конференция по проблеме «Великая Октябрьская социалистическая революция и освещение ее всемирно-исторического значения в преподавании общественных наук и исторических дисциплин в высшей педагогической школе». Тезисы. Вып. 2. М. 1977, с. 27.

11. Щагин Э. М. Вопросы теории и истории аграрной революции в России в современной советской историографии. В кн.: Итоги и задачи изучения аграрной истории СССР в свете решений XXVII съезда КПСС. XXI сессия Всесоюзного симпозиума по изучению проблем аграрной истории. Тезисы. М. 1986, с. 34—35.

12. См. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 17, с. 170.

13. Щагин Э. М. Ук. соч., с. 35-36.

14. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32, с. 182.

15. Действительно, после революции Ленин лишь однажды — в Речи на первом Всероссийском съезде военного флота 22 ноября 1917 г. употребил этот термин (см. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35, с. 114).

16. Покровский М. Н. Доклад на II съезде пролеткультов.- Бюллетень II Всероссийского съезда пролеткультов, 1921, № 1, с. 41-42; Крицман Л. Героический период великой русской революции. М.— Л. 1926, с. 31.

17. Данилов В. П. Изучение истории советского крестьянства. В кн.: Советская историческая наука от XX к XXII съезду КПСС. М. 1962, с. 452-453.

18. В США высказано мнение, что комбеды сыграли определенную роль в обострении гражданской войны (см. Malle S. The Economic Organization of War Communism 1918-1921. N. Y. 1985, р. 368).

19. Пятнадцатый съезд ВКП(б). Декабрь 1927 года. Стеногр. отч. Т. 2. М. 1962, с. 1179.

20. Чаянов А. Сколько будет стоить земельная реформа? — Власть народа 25.1.1918.

21. Поэтому наблюдались случаи отказа от причитавшейся доли на землю, особенно со стороны пришлых; а возвращавшиеся в деревню из тех, кто недавно ушел в город, нередко предпочитали не заводить собственного хозяйства, а входить на правах членов в семьи родственников.

22. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 32, с. 182.

23. В этой связи уместно отметить некоторые наблюдения зарубежной историографии. Среди идеологов «третьего мира» получило распространение представление о ленинизме как теории, имеющей преимущественное значение для антиимпериалистической борьбы развивающихся стран (см. Amin S. Classe et nation dans l’histoire et la crise contemporaine Р. 1979). Это течение поддерживается некоторыми «новыми левыми». В результате на Западе интерес к русскому крестьянству резко возрос. Так, английский политолог Т. Шанин основоположника научного коммунизма выводит в роли революционного идеолога неонароднического толка. По мнению Шанина, Маркс ориентировался не на пролетарскую революцию в Европе, а на революцию «развивающихся» обществ периферии капиталистического мира, первым из которых была Россия. Такой прогноз, считает Шанин, полностью соответствует реалиям: в начале XX в. «развитийные революции», в основе которых лежало «крестьянское восстание», произошли в России, Турции, Иране, Мексике, Китае. Ни одна из этих революций не была буржуазной в европейском смысле слова, зато многие из них считались социалистическими по названию, лидерам и результатам (см. Late Marx and the Russian Road. Ed. By T. Shanin. Lnd. 1983, рр. 19, 20, 25). Не будем делать поспешных шагов по совпадающим в некоторых позициях выводам, лишь заострим внимание на этом для последующего анализа специалистов.

24. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37, с. 354; т. 44, с. 147.

25. Там же. Т. 44, с. 144-145.

26. В 50-60-е годы многие работы так и назывались: Шарапов Г. В. Разрешение аграрного вопроса в России после победы Октябрьской революции (1917-1920 гг.). М. 1961; Першин П. Н. В. И. Ленин и решение аграрного вопроса в СССР. В кн.: Проблемы аграрной истории советского общества. М. 1971.

27. После реформы 1861 г. при размежевании помещичьих и крестьянских земель некоторые общины получили межевые планы на целую группу сел — от 5 до 15; отсюда и появившись в пореформенные годы так называемые однопланные селения, характеризовавшиеся межселенной чересполосицей.

28. Многое ли изменилось за несколько месяцев. прошедших с весны 1918 г., когда подобные настроения и призывы были у «левых коммунистов»? «Период завершения буржуазно-демократической революции кончился», – писал К. Радек (Коммунист, 1918, № 1. с. 7). А в «Тезисах о текущем моменте», написанных от редакции журнала «левых коммунистов», одно из важнейших положений их программы действий сформулировано следующим образом: «Введение трудовой повинности для квалифицированных специалистов и интеллигентов, организация потребительских коммун. ограничение потребления зажиточных классов и конфискация же излишнего имущества. Организация в деревне натиска беднейших крестьян на богатых. развитие крупного общественного сельского хозяйства и поддержка переходных к общественному хозяйству форм обработки земли беднейшими крестьянами» (там же, с. 9).

29. В конфликте между Советской властью и крестьянством западная историография усматривает истоки последующего перерождения Советской власти (см. Malle S. Op. cit., р. 368).

30. Лацис М. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. М. 1921, с. 10.

31. Кубанин М. Антисоветское крестьянское движение в годы гражданской войны (военного коммунизма). На аграрном фронте, 1926, № 1-2, с. 45.

32. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45, с. 285.

33. Бухарин Н. Экономика переходного периода. М. 1920, с. 146.

34. Ленинский сборник XI, с. 396.

35. Правда, 5.ХI.1918; Упрочение Советской власти в Тульской губернии. Сб. док. Тула. 1958, с. 246.

36. Экономическая жизнь, 10.ХП.1918.

37. Термин, забытый в годы нэпа, вновь оживает в 1929 г. в докладе Сталина на конференции аграрников-марксистов. Речь, разумеется, идет не только о терминологии. Сталин обосновывал социалистический путь развития сельского хозяйства как путь, «состоящий в насаждении колхозов и совхозов» (см. Сталин И. Соч. Т. 12 с 146), то есть подчеркивал необходимость активной роли государства в этом деле.

38. См. Кабанов В. В. Крестьянское хозяйство в условиях «военного коммунизма», с. 266.

39. Информационный сборник Новгородского губернского земельного отдела 1917-1921. Вып. 1. Новгород. 1921, с. 18; Орлов Н. Национальные латифундии. Известия Народного комиссариата по продовольствию, 1918, № 12-13; Жигур Я. Организация коммунистических хозяйств в земледелии. М. 1918; Ларин Ю. Советские хозяйства и индустриальный пролетариат. Правда, 11.I.1919; Богданов А. К вопросу об урбанизации некоторых советских имений. – Экономическая жизнь, 1 XII.1918.

40. Известия государственного контроля, 1919, № 7, с. 28; № 8, с. 10; Вестник Народного комиссариата торговли и промышленности, 1919, № 5-6, с. 54-55; Вестник сельского хозяйства, 1919, № 5—7, с. 70.

41. Бухарин Н. Ук. соч., с. 85-86.

42. См. Iсторiя колективiзацiï сiльского господарства Украïнськоï РСР. Зб. док. м-лiв. Т. 1. Киiв. 1962. с. 25-51.

43. Коммунистическая партия Украины в резолюциях и решениях съездов н конференций. 1918-1956. Киев. 1958. с. 36.

44. Зеленин И. Е. Совхозы в первое десятилетие Советской власти, 1917-1927. М. 1972. с. 139.

45. Борьба за Советскую власть в Литве в 1918-1920 и. Сб. док. Вильнюс. 1967, с. 102-103.

46. Там же, с. 128.

47. Там же, с. 136.

48. Борьба за Советскую власть в Прибалтике. М. 1967, с. 220, 404-410; Социалистическая Советская республика Латвия в 1919 г. и иностранная интервенция. Док и м-лы. Т. 1. Рига. 1959, с. 375, 376.

49. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 41, с. 177.

50. См. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 9-е. Т. 2, с. 199-201.

51. Восьмая конференция РКП(б). Декабрь 1919 г. Протоколы. М. 1961, с. 84-85 107-108.

52. Iсторiя Украïнськоï РСР. Т. 2. Киiв. 1967. с. 73.

53. Революционные комитеты БССР (ноябрь 1918 — июль 1920 г.) Сб. док и м-лов Минск. 1961, с. 71-73, 94-96, 145, 148-149 и др.

54. Социалистические преобразования в экономике Белоруссии в 1917-1920 гг. Минск. 1966 с. 90, 96.

55. Союз рабочего класса и трудового дайханства Туркменистана в период Великой Октябрьской социалистической революции и гражданской войны (1917-1920 гг.). Док. и м-лы. Ашхабад. 1857, с. 241-242.

56. Там же, с. 249-252.

57. Данилов В. П. Некоторые итоги научной сессии по истории советской деревни. Вопросы истории, 1962, № 2, с. 210-211.

58. Эта тенденция особенно усилилась после интервью с академиком ВАСХНИЛ В.А. Тихоновым в апреле 1987 г. (Литературная газета, 8.IV.1987).

59. Из-за слабости деревенских Советов определенные регулирующие функции выполняла крестьянская община. Наряду с элементами самоуправления и самостоятельного хозяйствования она сохраняла и традиционные фискальные функции. Это выражалось в раскладке продразверстки по дворам внутри сельского общества, в установлении круговой поруки за выполнение этой и других натуральных повинностей, за поимку дезертиров и пр. Вопрос о роли общины в первые послереволюционные годы требует самостоятельного исследования, которое в нашей историографии только начинается (см.: Данилов В. П. 06 исторических судьбах крестьянской общины в России. В кн.: Ежегодник по аграрной истории. Проблемы истории русской общины. Вып. VI. Вологда. 1976; Кабанов В. В. Октябрьская революция и крестьянская община. В кн.: Исторические записки. Т. 111). К аналогичным выводам приходят и некоторые западные историки (см.: The Politics of Rural Russia, 1905-1914. Ed. By L.H. Haimson. Bloomington. 1979; Kingston-Mann E. Marxism and Russian Rural Development. – The American Historical Review, October 1981. Vol. 86, № 4). Однако большинство авторов, изучающих русскую общину, рассматривает ее жизнь в качестве фактора, предопределившего стереотип поведения крестьян и затруднившего осуществление социалистических преобразований в деревне.

60. См. Крылов В. В. Традиционализм и модернизация развивающихся стран в условиях НТР. В кн.: Аграрные структуры стран Востока: генезис, эволюция, социальные преобразования. М. 1977, с. 265-266.

61. Блок затрещал весной 1018 г. (Брестский мир), разорвался летом (левоэсеровский мятеж в июле), надежда на его восстановление окончательно рухнула осенью, когда началось активное строительство совхозов, против чего решительно возражали левые эсеры. Даже А. Л. Колегаев, наиболее радикальные из них, вступивший осенью 1918 г. в партию большевиков, был против (см. Колегаев А. Подготовка аграрных волнений. Воля труда, 20.1Х.Ш18; его ж е. Социализация земли.—Там же, 17.Х.1918; Мещеряков Вл. Новый левоэсеровский поход против большевиков Правда, 6.Х. 1918).

62. Гусев К. Крах партии левых эсеров. М. 1963, с. 259-261.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,