RSS

Архив метки: Николай II

РПЦ и Николай II


Недавно Патриарх Кирилл брякнул что-то вроде: «Война была нам наказанием за отступление от бога» (лениво сейчас искать цитату).
Почти убедительно, но только одна поправочка: это было наказание ВАМ за очередное предательство.

Потому как ПЕРВОЙ отступилось и предало помазанника ПРАВОСЛАВНОЕ СВЯЩЕНСТВО.
Народ подтянулся потом.
ПОСЛЕ ПРОПОВЕДЕЙ, произносимых повсеместно по России.

Читаем много буков(выдержки сокращенные, подобных документов несколько сотен. Если кого заинтересуют полные тексты, пишите. Не сразу, но со временем выложу).

10 марта 1917, газета «Петроградский курьер»:
«Свершилась воля Божия. Россия вступила на путь новой государственной жизни. Да благословит Господь нашу великую Родину счастьем и славой на ее новом пути.

Возлюбленные чада Святой Православной Церкви!
Временное Правительство вступило в управление страной в тяжкую историческую минуту. Враг еще стоит на нашей земле и славной нашей армии предстоят в ближайшем будущем великие усилия. В такое время все верные сыны Родины должны проникнуться общим воодушевлением. Ради миллионов лучших жизней, сложенных на поле брани, ради бесчисленных денежных средств, затраченных Россиею на защиту от врага, ради многих жертв, принесенных для завоевания гражданской свободы, ради спасения ваших собственных семейств, ради счастья Родины оставьте в это великое историческое время всякие распри и несогласия, объединитесь в братской любви на благо Родины, доверьтесь Временному Правительству; все вместе и каждый в отдельности приложите все усилия, чтобы трудами и подвигами, молитвою и повиновением облегчить ему великое дело водворения новых начал государственной жизни и общим разумом вывести Россию на путь истинной свободы, счастья и славы.

Святейший Синод усердно молит Всемилостивого Господа, да благословит Он труды и начинания Временного Правительства, да дает ему силу крепость и мудрость, а подчиненных ему сынов Великой Российской державы да управит на путь братской любви, славной защиты Родины от врага и безмятежного мирного устроения.

Смиренный Владимир митрополит киевский Смиренный Макарий митрополит московский Смиренный Сергий архиепископ финляндский Смиренный Тихон архиепископ литовский Смиренный Арсений архиепископ новгородский Смиренный Михаил архиепископ гродненский Смиренный Иоаким архиепископ нижегородский Смиренный Василий архиепископ черниговский Протопресвитер Александр Дернов».

Из речи епископа Рыбинского Корнилия (Попова):
…Тяжелым крестом для России, для русского народа было царствование Николая II: сколько крови пролито во время Японской и настоящей войны! Бессильному плохо плохо живется, на него больше нападают. А до бесилия русский народ доведен был старыми правительствами.
(Ярославские губернские ведомости, Ярославль, 1917, №9-10, с. 109-110).

Из речи епископа Енисейского и Красноярского Никона (Бессонова) на собрании кадетской партии:
…Николай II со своею супругою Александрою так унизили, так посрамили, опозорили монархизм, что о монархе, даже и конституционном, у нас и речи быть не может. В то время, как наши герои проливали кровь за отчизну… Ирод упивался вином, а Иодиада бесновалась со своими Распутиными, Протопоповыми и другими блудниками. Монарх и его супруга изменяли своему же народу.
(Енисейская церковная нива. Красноярск, 1917, №3, с. 20-22).

Из послания к пастве архиепископа Таврического и Симферопольского Дмитрия (князя Абашидзе)
Совершилось. Тот, без воли которого и волос не падает с головы нашей, положил предел царствования бывшего Государя. Бесчисленные губительные непорядке, допущенные бывшим правительством, крайне недобросовестно совершавшим свое служение, злоупотреблявшим властью, постоянно вводившим всех в заблуждение, повлекли за собой государственную разруху, расстройство во всех наших делах…
(Таврический церковно-общественный вестник. Симферополь, 1917, №8-9, с. 175-179).

Из воззвания епископа Вологодского и Тотемского Александра (Трапицына) и духовенства Вологды к пастве
Свершилась воля Божия!
В жизни каждого народа бывают такие моменты, когда старые формы государственной жизни, как не отвечающие современным потребностям, рушатся и заменяются новыми.
(Вологодские епархиальные ведомости, Вологда, 1917, №8, с. 105-106).

Из проповеди епископа Тихвинского Алексия (Симанского) в Софийском соборе Новгорода
В последнее время в России… внутри совершались неслыханные измены со стороны тех, кто был призван царем в качестве ближайших сотрудников в управлении государством… Постепенно воздвигалась между царем и народом все более и более плотная стена…
(Новгородские губернские ведомости, Новгород, 1917, №18, с. 2).

Обращение архиепископа Тверского и Кашинского Серафима (Чичагова) к членам духовной консистории и благочинным г. Твери:
…Милостию Божиею, народное восстание против старых, бедственных порядков в государстве, приведших Россию на край гибели в тяжелые годы мировой войны, обошлось без многочисленных жертв и Россия легко перешла к новому государственному строю….
(Тверские епархиальные ведомости, Тверь, 1917, №9-10, с. 75-76).

Из речи архиепископа Симбирского и Сызранского Вениамина (Муратовского) в кафедральном соборе Симбирска:
…Совершилось величайшей важности историческое событие! Волей Божией наша дорогая и многострадальная Родина вступила на новый путь своей государственной жизни.
Наш Всероссийский корабль был близок к погибели… Кормчие его оказались несостоятельными или по своему невежеству или, вернее, по своей нечестности. Не явись вовремя самоотверженные новые кормчие, я не знаю, что и было бы с нами!
(Симбирские епархиальные ведомости, Симбирск, 1917, №6, с. 75-76).

Из проповеди епископа Костромского и Галичского Евгения (Бережкова):
…Величие и мощь народного духа проявились удивительным образом: только плечом повел русский богатырь, и пали вековые оковы, исчезли все препятствия, стеснявшие его шествие по пути к свободе, солнце которой ныне во всем блеске засияло на святой Руси…
(Костромские епархиальные ведомости, Кострома, 1917, №7, с. 119).

Из проповеди епископа Уфимского и Мензелинского Андрея (князя Ухтомского) в Казанском соборе Петрограда:
…Кончилась тяжкая, грешная эпоха в жизни нашего народа. В эту эпоху – все грешили: лгали, льстили, насиловали народ и в слове, и в деле… Теперь началась великая эпоха новой жизни…. Наступили дни чистой народной жизни, свободного народного труда; зажглась яркая звезда русского народного счастья. Самодержец погиб и погиб безвозвратно, но вместо самодержца пусть великий Вседержитель царствует над нами.
(Уфимские епархиальные ведомости, Уфа, 1917, №7-8, с. 193-196).

Из статьи епископа Уфимского и Мензелинского Андрея:
…Режим правительства был в последнее время беспринципный, грешный, безнравственный. Самодержавие русских царей выродилось сначала в самовластие, а потом в своевластие, превосходившее все вероятия. Самодержавие не охраняло чистоты православия и народной совести, а держало святую Церковь на положении наемного слуги.
Церковь подверглась явному глумлению. Она была заменена пройдохами, ханжами и т.п. С голосом Церкви не только не считались, но явно им пренебрегали.
(Уфимские епархиальные ведомости, Уфа, 1917, №5-6, с. 138-139).

Речь епископа Екатеринославского и Мариупольского Агапита (Вишневского):
Божией волей и волей народа дорогая наша Родина вступила на новый исторический путь. Обновленная и свободная Россия светло ликует и торжествует ныне…
(Екатеринославские епархиальные ведомости, Екатериносла,, 1917, №8, с. 108).

Из резолюции Полтавского епархиального съезда духовенства и мирян:
Старый порядок был гибельный для церкви и государства, для народа и духовенства, он душил все живое и возврата к прежнему порядку не может быть никогда. Необходимо добиваться учреждения в государстве демократической и федеративной республики.
(Владивостокские епархиальные ведомости, Владивосток, 1917, №3150, с. 3).

Из статьи епископа Нарвского Антонина (Грановского)):
… грех православия в том, что его доселе заставляли нести солдатскую охрану государственного режима. Священное горение сердец были культивируемы на пропаганду и защиту общественного строя, именуемого «самодержавием». Этот полицейский мотив убил церковную искренность… Православие и самодержавие не только органически не связаны между собою, напротив, они взаимно отталкивают друг друга.
(Слово. СПб., 1905, №330, с. 5-6).

 

Метки: , ,

#Николай2 победил Путина #НиколайII #Поклонская #БессмертныйПолк #Крым #КрымНаш #Няша #рейтинг


В российских СМИ, — буржуазных и не только, — и в Интернете уже третий день продолжается обсуждение смелого поступка крымского прокурора Поклонской. Напомню, эта деятельница заявилась на путинское «победно-патриотическое» шоу «Бессмертный полк», — куда принято ходить с портретами родственников, погибших на фронтах Великой Отечественной войны или, по крайней мере, участвовавших в ней, — с изображением российского императора Николая-2 (он же Николай Кровавый или Николай Последний). Само по себе это явно было заявкой на то, что в жилах крымской начальницы течёт царская кровь, — но как раз этот момент, почему-то, уклонился от внимания комментаторов, предпочитающих рассуждать о том, насколько поведение Поклонской соответствовало «приличиям». Вопрос о том, о каких приличиях можно рассуждать в связи с «патриотическими шоу», устраиваемыми ельцинско-путинским антинародным режимом, остаётся открытым, — но об этом как-нибудь в другой раз. А пока, всё-таки, о Поклонской.

На популярном Интернет-ресурсе «ФОРУМ.мск» вчера появилась статья широко известного в узких кругах левой общественности деятеля Александра Майсуряна, под кричащим заглавием: «Как? И этот тоже Гитлера победил?». В ней Майсурян, — и спасибо ему за это, — прояснил вопрос, в самом ли деле Николай-2 внёс какой-то вклад в Победу советского народа над нацистской Германией: «А если бы г-жа Поклонская была чуть лучше знакома с историей, то она знала бы, что перед войной лик дорогого ей царя Николая использовался в советских тирах, где тренировались будущие ворошиловские стрелки. При метком попадании в царскую физиономию она опрокидывалась вниз и за ней открывалось изображение черепа». То есть, всё-таки внёс: если от живого Николая-2 пользы русским рабочим и крестьянам было мало (равно как, впрочем, и буржуям с дворянами, если судить по результатам, — а важнейшими результатами правления Николая-2 стали, вне всякого сомнения, Февральская и Октябрьская революции; таких результатов не добивался ни один русский царь до него, и Владимир Ильич Ленин особо отмечал личную заслугу царя-катастрофы в событиях 1917 года: «Пролетариат в Европе нисколько не больше зачумлен, чем в России, а трудней там начало революции потому, что там нет во главе власти ни идиотов, вроде Романова, ни хвастунов, вроде Керенского, а есть серьезные руководители капитализма, чего в России не было», — ПСС, т. 36, с. 269), — то мёртвым он поспособствовал повышению боеготовности Рабоче-крестьянской Красной Армии. Стало быть, появление его изображения на путинском «патриотическом» шоу было вполне уместно… но Майсурян, почему-то, возмущается: «Подозреваю, что если этот маразм будет беспрепятственно развиваться и дальше, и ему не положит конец революция, то в следующем году мы увидим в составе Бессмертного полка и святого старца Григория Ефимовича Распутина (ведь он наверняка тоже кому-нибудь «являлся»), а спустя …дцать лет история войны будет преподноситься школьникам примерно так: за Россию войну выиграл Генералиссимус Власов, верный слуга Его Императорского Величества Николая II. За Украину — Бандера с Шухевичем, их Третий Украинский фронт УПА освободил сначала Киев, а потом и Берлин. А т. н. «красная армия» в это время под командованием известного упыря-антисемита Лазаря Виссарионовича Сталина-Кагановича (настоящая фамилия — Мехлис) зверствовала по тылам — насиловала сначала украинок, а потом и на немок переключилась», — и закрадывается подозрение, что этот левый публицист сильно переживает из-за того, что путинское «патриотическое» шоу прошло не по сценарию.

Спешу успокоить Майсуряна: ждать «…дцать» лет, чтобы увидеть в колоннах «Бессмертного полка» (у Майсуряна именно так и написано, с большой буквы: «Бессмертный полк», — только без кавычек) портреты власовцев, не придётся. Потомки власовцев уже маршируют в колоннах «Бессмертного полка», — пока, правда, за рубежом; до потомков бандеровцев в тех же колоннах дело пока не дошло, но и тут нет ничего невозможного.

Что же касается революции, то с такими воспитателями революционных кадров, как публицист Майсурян, её, видимо, придётся ждать достаточно долго. Зато очередное поражение путинского режима, — думается, весьма важное с точки зрения символов, — состоялось. Поскольку, как уже говорилось, путинское «патриотическое» шоу «Бессмертный полк» прошло не по сценарию. «Национальный лидер», как и годом ранее (и как и подобает «национальному лидеру»), попытался «возглавить Бессмертный полк», — но ему помешали. Для наглядности, приведу данные с Интернет-ресурса буржуазно-государственного агентства «Россия Сегодня»:

— у материала «Путин возглавил шествие «Бессмертного полка» на Красной площади», на сегодня, — 41032 просмотра;

— у материала «Поклонская прошла в колонне «Бессмертного полка» с иконой Николая II», на сегодня, — 101074 просмотра.

Поклонская не просто обогнала «национального лидера» в забеге за лидерство на шоу «Бессмертный полк», — но и оставила его далеко позади. У «крымских» и их покровителей есть повод торжествовать.

 

Метки: , , , , , , , ,

Пирамида Семашко


Практически забытый в современной России первый советский наркомздравоохранения Николай Семашко создал образцовую систему, которую заимствовали многие страны мира Существующие в мире системы здравоохранения можно условно подразделить на четыре типа. Три из них именные, то есть носят имена создателей базовых моделей: немецкого канцлера Отто фон Бисмарка, известного английского экономиста барона Уильяма Бевериджа, советского наркома Николая Семашко. Эти имена вошли во всемирную историю здравоохранения. Четвертая модель — безымянная, американская. Но если имена Бисмарка и Бевериджа не забыты хотя бы в их странах, то в России вряд ли кто-то, кроме очень узкого круга специалистов, сможет сказать, в чем заслуги Семашко — хотя его именем было названо бесчисленное количество больниц, поликлиник и санаториев в бывшем СССР, и многие из них все еще это имя сохраняют.

Обязательное медицинское страхование по системе Бисмарка основано на взносах работников и работодателей, в то время как системы Уильяма Бевериджа и Николая Семашко базируются на бюджетном финансировании здравоохранения, хотя и существенно отличаются своим внутренним строением. При этом Беверидж, который выдвинул свои предложения во время Второй мировой войны, во многом опирался на советский опыт. Наконец, традиционная американская система основывается на добровольном медицинском страховании. (Реформа, проводимая в настоящее время президентом США Бараком Обамой, предусматривает переход на обязательное страхование, и если она будет успешной, то американская система в чем-то окажется близкой к системе Бисмарка.) В основе как обязательного медицинского страхования, так и бюджетного финансирования медицины лежат два принципа, которые стали основополагающими для современного социального государства: справедливость и солидарность. Справедливость в данном случае означает, что равное право на медицинское обслуживание, гарантируемое государством, имеют все его граждане вне зависимости от их доходов. Солидарность — что более богатые граждане поддерживают более бедных за счет перераспределения части своих доходов через систему прогрессивного налогообложения или страховые взносы. Богатый платит за бедного, здоровый — за больного. Поэтому системы здравоохранения развитых стран, независимо от общественного строя, фактически должны отвечать социалистическому принципу «От каждого по его материальным возможностям, каждому по его медицинским потребностям». Первой этот принцип в полной мере провозгласила и стала реализовывать советская власть, которую в этом вопросе олицетворял Семашко.

Речь, конечно, идет о некоем идеале, к реализации которого в разных странах удалось приблизиться в разной степени. Более того, оказалось, что в каком-то смысле, чем больше делается для развития здравоохранения, тем дальше идеал, от полного достижения которого вынуждены отказываться даже самые развитые страны из-за все возрастающей его цены. Потому что, чем лучше развита медицина, чем больше болезней она способна излечить, тем дороже это стоит.
Принципы Семашко

Николай Семашко положил в основу предложенной им системы здравоохранения несколько идей: единые принципы организации и централизация системы здравоохранения; равная доступность здравоохранения для всех граждан; первоочередное внимание детству и материнству; единство профилактики и лечения; ликвидация социальных основ болезней; привлечение общественности к делу здравоохранения. Все эти идеи разрабатывались многими ведущими врачами России и мира с конца XIX века. Однако в основу государственной политики они были впервые положены в Советской России. И, по мнению руководителя Центра экономической теории социального сектора Института экономики РАН Татьяны Чубаровой, это стало достижением цивилизационного масштаба. В каких-то деталях система, созданная Семашко, сохранилась в России и по сей день, правда, в глазах многих скорее уже как пародия на изначальный замысел. Возможно, поэтому мы не в полной мере осознаем грандиозность этого замысла, который на самом деле не удалось в полной мере реализовать и его автору.

Для централизованного управления здравоохранением в масштабе всей страны впервые в мире была создана специальная организация — Наркомат здравоохранения, в ведение которого перешли все ведомственные, земские и страховые медицинские учреждения. Частная медицина была в конечном счете ликвидирована, хотя сохранялись государственные платные поликлиники.

Концентрация ресурсов в руках одного ведомства позволяла даже в условиях ограниченности средств (а эта проблема преследовала советскую медицину все годы ее существования) достичь достаточно серьезных результатов — по крайней мере, в преодолении традиционных инфекционных заболеваний, в серьезном уменьшении материнской и детской смертности, в профилактике социальных болезней и санитарном просвещении населения. Идея комплексного решения социальных и научно-технических задач большого государственного значения за счет концентрации ресурсов и планового ведения хозяйства, как ни банально сейчас это звучит, была удивительной по тем временам социальной инновацией, привлекшей к опыту Советского Союза внимание всего мира. Была выстроена стройная система медицинских учреждений, которая позволила обеспечить единые принципы организации здравоохранения для всего населения, от далеких аулов до столичных городов: фельдшерско-акушерский пункт (ФАП) — участковая поликлиника — районная больница — областная больница — специализированные институты.

Однако, несмотря на все усилия Николая Семашко, включить всю медицину в единую систему не удалось. Свои медицинские учреждения сохранили армия, железнодорожники, шахтеры и многие другие ведомства. И, конечно, номенклатура.

Доступность здравоохранения обеспечивалась тем, что медицинское обслуживание было бесплатным, все граждане прикреплялись к участковым поликлиникам по месту жительства и в зависимости от сложности заболевания могли направляться на лечение все выше и выше по ступеням пирамиды здравоохранения.

Была организована специализированная система медицинских учреждений для детей, повторяющая систему для взрослых, от участковой поликлиники до специализированных научных институтов. Для поддержки материнства и младенчества была организована такая же вертикальная система — от женских консультаций и участковых роддомов опять-таки до специализированных институтов.

Для борьбы с профессиональными заболеваниями на предприятиях с вредными условиями труда создавались медсанчасти, которые должны были контролировать условия труда и здоровье работников. Там же создавались профилактории, своеобразные санатории на рабочем месте. Впоследствии медсанчасти появились практически на всех крупных предприятиях. Профилактика понималась Семашко и в узком, и в широком смысле. В узком — как санитарные мероприятия, в широком — как оздоровление, предупреждение и профилактика болезней. Задача каждого врача и всей системы медицинских учреждений, как считал Семашко, состояла не только в том, чтобы вылечить, но чтобы предупредить болезнь, которая рассматривалась как следствие неблагоприятных социальных условий и неправильного образа жизни. В связи с этим особое внимание уделялось таким социальным болезням, как венерические, туберкулез и алкоголизм. Для этого была создана система соответствующих диспансеров, которые должны были не только лечить, но и отслеживать условия жизни больных, информируя власти о несоответствии этих условий санитарным нормам и о потенциальной угрозе, которую больные могут представлять для окружающих.

Важной мерой профилактики, по мнению Николая Семашко, были вакцинация, которая впервые приняла общенародный характер и помогла изживанию многих заразных болезней, и санитарно-гигиеническая пропаганда, которой уделялось огромное внимание как одному из средств предупреждения эпидемий и формирования здорового образа жизни. Поначалу к пропаганде привлекались многие выдающиеся поэты и художники, а также широкие слои общественности. Все мы выросли со стихами «Если мальчик любит мыло и зубной порошок…», «Да здравствует мыло душистое и полотенце пушистое…» и многими другими, которые родились не просто от любви авторов к чистоте.

В стройную систему оздоровления, профилактики и здравоохранения естественным образом включались дома отдыха и санатории. Санатории, пребывание в которых входило в лечебный процесс, были подчинены Наркомздраву, а дома отдыха — профсоюзам, то есть общественности, или, говоря современным языком, гражданскому обществу, которое должно было следить за оздоровлением трудящихся. Но Семашко понимал политику оздоровления значительно шире, включая в нее и оздоровление мест проживания, и создание соответствующих жилищно-коммунальных условий, и, в конце концов, решение жилищного вопроса, провозгласив конечной целью санитарной политики государства борьбу с «жилищной нуждой беднейшего населения». Если сегодня, через двадцать лет после краха Советского Союза, оглянуться назад, то с высоты прожитого за последние годы и с учетом рационально понятого зарубежного опыта можно сказать, как замечает Татьяна Чубарова, что, несмотря на все проблемы, система здравоохранения в Советской России была образцовой и скорее нуждалась в шлифовке, чем в кардинальной реформе.
Проблемы системы. Старые и новые

Тем не менее система, выстроенная Семашко и развитая его последователями, при всей своей стройности, вызвавшей интерес во всем мире и породившей массу последователей, обладала и рядом недостатков, которые наряду с дефицитом качественных услуг в конечном счете превратили ее в предмет острого недовольства.

Представление о социальной обусловленности болезней и борьба с социальными язвами на первом этапе развития советского здравоохранения очень помогли в преодолении инфекционных болезней, но в дальнейшем оказали плохую услугу и здравоохранению, и биологической науке. Верное для таких заболеваний, как туберкулез, распространение которого во многом определялось условиями жизни, оно было перенесено и на другие заболевания — сердечно-сосудистые, онкологические и многие другие, причины которых лишь частично, как теперь ясно, можно объяснить условиями жизни. Отсюда слишком большие надежды на предупреждение этих заболеваний социальными мерами (хотя, надо отдать должное, социальными мерами удалось достичь многого).

Отсюда враждебность к генетике, в которой политическое руководство страны увидело не столько науку, сколько попытку оправдания социальных язв, капиталистического угнетения и расизма. Тем более что именно примитивно понятой генетикой прикрывал свои расистские взгляды и преступления нацизм. А воспользовались невежеством советского руководства проходимцы, которые понимали генетику так же примитивно, как нацисты. И это, в частности, обусловило отставание советской медицины во многих областях, связанных с генетикой.

Стройность системы оборачивалась жесткостью: пациенты были прикреплены к определенному врачу, к определенной больнице. Пациенты не могли выбрать врача и медицинское учреждение, что делало невозможной конкуренцию между ними. Это, в свою очередь, порождало застой и невнимание к нуждам пациентов. Кроме того, заданность вызывала раздражение. Современный человек хотел свободы, в том числе в борьбе за собственное здоровье. Хотя опыт Великобритании, где тоже использовалось бюджетное финансирование здравоохранения, показывал, что системе как таковой подобная жесткость вовсе не присуща.

Но главной проблемой советского здравоохранения, как и современного российского, было его хроническое недофинансирование, которое становилось все более заметным по мере усложнения медицины и ее удорожания. Из-за этого многие современные методы лечения и препараты в Советском Союзе не развивались и были попросту недоступны советским гражданам. В результате страна, вначале догнавшая передовые страны Запада по продолжительности жизни и снижению детской смертности, начиная с 1970-х стала снова и все больше отставать.

Недостатки здравоохранения, вызванные недофинансированием, воспринимались как недостатки самой системы. В условиях дефицита качественных услуг и лекарств, как и при любом дефиците, возникли группы людей, либо причастных власти, либо обладающих соответствующими материальными ресурсами, которые стали незаконно приобретать дефицитные услуги. Дефицит де-факто породил платность лучших услуг. А в условиях разразившегося кризиса всей системы ликвидировать недофинансирование стало уже и невозможно.

В начале 1990-х началась череда реформ, фактически разделившая систему здравоохранения. Как заметила Татьяна Чубарова, «сегодня у нас нет единой системы здравоохранения, она распадается по крайней мере на две части. Одна, платная, — для состоятельных граждан, а другая, бесплатная, государственная, — для бедных. Последствия для качества услуг очевидны. Недофинансирование государственной части ведет к раскручиванию своеобразной спирали дискредитации государственной системы здравоохранения». А следовательно, и государства. Но Николай Семашко здесь ни при чем. Советская система здравоохранения была основана на общественной солидарности. Отказ от этого принципа, как показывает история ХХ века, чреват не только падением уровня здравоохранения, но и серьезными социальными потрясениями.

Официально одной из причин реформы здравоохранения в России, которая длится уже почти двадцать лет, называется недостаток государственных средств и, соответственно, необходимость мобилизации ресурсов из других источников — добровольного страхования и прямой оплаты медицинских услуг. Этим же, в частности, вызван переход на систему обязательного медицинского страхования. Однако, как отмечает Татьяна Чубарова, «парадокс в том, что, внушая гражданам, будто средств на медицину не хватает, власти выбирают изначально более затратный (страховой) вариант, игнорируя или даже отрицая относительно менее затратную бюджетную систему». Более низкая стоимость бюджетной системы связана с объединением рисков всего общества, значительно более широким, чем даже при обязательном медицинском страховании, а тем более при добровольном. Кроме того, по оценке заместителя директора по научной работе Национального НИИ общественного здоровья РАМН Александра Линденбратена, до 40% страховых денег уходит на содержание страховых компаний и на транзакционные издержки банков: «Вместо одного государственного финансового канала появились тысячи, потому что у нас тысячи страхователей, тысячи учреждений, сотни страховых компаний и так далее. И поскольку все финансовые потоки обслуживает банковская система, а все банковские операции не бесплатные, то мы еще за счет социальных денег кормим колоссального посредника в виде банковской системы».

Мировой опыт показал, что применение рыночных критериев к медицинским услугам оказалось не просто несправедливым, но и нерациональным в силу особой специфики медицинских услуг, которую, как отметила Татьяна Чубарова, многие экономисты характеризуют следующим образом:

отсутствие у пациента полной информации, необходимой для рационального выбора;
неопределенность наступления болезни: пациенты не знают, когда и сколько медицинских услуг им потребуется, какова вероятность успеха различных видов лечения;

асимметрия информации, когда на рынке медицинских услуг явное преимущество имеют врачи, причем как на стороне спроса, так и на стороне предложения;

неэластичность спроса на медицинские услуги: их потребители обычно слабо реагируют на изменение цен.

И в этом смысле система Семашко оказалась более эффективна, чем все прочие, поскольку ориентировала врача на выполнение врачебного долга, а не на получение прибыли, истоки которой в медицине зачастую могут противоречить общественной морали.
Предыстория

При всем признании заслуг Семашко в разработке принципов системы, которая названа его именем, надо заметить, что она родилась не на пустом месте. Многие из ее идей были сформулированы известными русскими врачами еще до революции.

До 1864 года в России государственные медицинские учреждения — 519 больниц, 33 дома для умалишенных, 107 богаделен, — оказывавшие медицинскую помощь беднейшим слоям населения, действовали только в городах и подчинялись медицинскому департаменту МВД. После проведения земской реформы в обязанность земств было включено «попечение о народном здравии», и в земствах впервые в истории России были созданы медицинские учреждения, обслуживающие крестьян. В основу земской медицины был положен участковый принцип, ставший впоследствии основным принципом организации и советской медицины. К 1910 году в России было 3082 земских врача и около 1700 лечебниц, рассчитанных на 22 тыс. коек.

Система земской медицины, в значительной мере возникшая снизу, благодаря усилиям земской общественности, при всей ограниченности ее размеров, оказалась исключительно удачно приспособленной к нуждам русской деревни и совершенно оригинальной, не имевшей аналогов в Европе, а земский врач наряду с сельским учителем стал символом самоотверженности в служении общественному долгу.

Еще в конце XIX века в недрах МВД была создана комиссия под председательством профессора Сергея Боткина, как было сказано, для «изыскания мер к повсеместному оздоровлению России». Комиссия, меняя своих председателей, продолжала работу практически до самого начала Первой мировой войны. Последним ее председателем был профессор Георгий Рейн, который окончательно сформулировал идею о необходимости централизованной системы управления здравоохранением, разрабатывавшуюся комиссией с самого начала ее деятельности. Для организации такой системы комиссия впервые в мире разработала нормы обеспечения населения медицинской помощью. По-современному — стандарты.

Характеризуя подход современного ему здравоохранения к проблемам здоровья нации, Георгий Рейн писал, что до сих пор «медицинское дело сводилось главным образом к обеспечению помощи больным и к прекращению вспыхнувших эпидемий, а задача устранения условий, способствующих возникновению и развитию заболеваний, и целесообразная постановка общественной гигиены и санитарии отходили, силою вещей, на второй план». Именно общественной гигиеной и санитарией и должно было в первую очередь заняться планируемое министерство.

Однако медицинская общественность эту идею осудила. Против выступило и большинство известных врачей, а также самое авторитетное объединение российских врачей — Пироговское общество. Все они боялись, что министерство станет бюрократической надстройкой, которая будет мешать свободному развитию земской и городской медицины. Не одобрили замысел и представители ведомственной медицины, уже тогда распространенной в России. К слову сказать, левые партии, в том числе большевики, тоже идею не поддержали, выступая за развитие обязательного медицинского страхования по примеру Германии. Тем не менее Николай II учредил Главное управление государственного здравоохранения, которое под давлением Государственной думы, отражавшей в этом вопросе настроения большинства тогдашней общественности, было ликвидировано в 1916 году. Однако воцарившаяся после революции разруха убедила большинство врачей в том, что в таких условиях необходимы концентрация ресурсов и государственное управление и планирование медицинской отрасли. И в июне 1918 года по предложению Всероссийского съезда медико-санитарных отделов Советов был создан Наркомат здравоохранения. После бурных дебатов это решение в конце концов поддержало и Пироговское общество. А дальше усилиями Николая Семашко и его последователей система уже начала строиться плановым образом.
Другие решения

В течение многих веков, вплоть до конца XIX века, здоровье человека было его частным делом. Если ему нужны были услуги врача или знахаря, он платил ему сам. Объем получаемых услуг зависел от финансовых возможностей пациента. Хотя практически всегда существовали институты поддержки сирых и убогих. Их создавали филантропы, цари, короли, императоры и, конечно, церковные организации.

В конце XIX века, в начале эпохи массовых армий и массового промышленного производства, многие государства стали осознавать, что для успешной конкуренции на мировой арене им нужны здоровые солдаты и здоровые рабочие. Это осознание возникло и под влиянием борьбы, которую вели за интересы рабочих только что возникшие социалистические партии и массовые профсоюзы, начавшие после введения всеобщего избирательного права восхождение к власти. Первым, кто в полной мере понял угрозу для правящих элит, исходящую от социалистических партий, и в то же время осознал, что социальная поддержка беднейших слоев населения нужна не только для защиты от социалистов, но и для соблюдения интересов государства, был Отто фон Бисмарк.

В 1883 году правительство Бисмарка ввело систему обязательного страхования по болезни, в 1884-м — от несчастных случаев на производстве, в 1885-м — по инвалидности и старости. Многие европейские страны последовали этому примеру. В настоящее время в Европейском союзе система обязательного медицинского страхования кроме Германии действует в Австрии, Бельгии, Нидерландах и Франции.

Один из главных недостатков этой системы — она очень диверсифицирована и гетерогенна, как и организация ее финансирования. Она защищает, но не обеспечивает равенства. Система бюджетного финансирования здравоохранения, впервые созданная в Советском Союзе усилиями Семашко, действует в Великобритании, Швеции, Дании, Ирландии, Италии. В Великобритании с 1911-го до 1948 года существовала система страхования здоровья рабочих, охватывавшая около трети населения. Эта система была введена премьер-министром Великобритании либералом Дэвидом Ллойд-Джорджем. Основной принцип, который был положен в основу английской страховой системы, предусматривал, что деньги следуют за пациентом. Пациенты в этом случае имеют возможность отчасти регулировать спрос по законам свободного рынка, так как обладают правом свободного выбора врача.

Но страхование не обеспечивало медицинской помощью всех подданных королевства и не гарантировало равенства. И в разных слоях общества возникло стремление преодолеть эту несправедливость. Кроме того, британское общество искало пути предотвращения социальных катастроф, подобных кризису 1930-х годов. В 1942 году известный экономист, кейнсианец, либерал и член умеренно социалистического Фабианского общества Уильям Беверидж представил парламенту доклад, в котором предложил реформу всей социальной сферы, в том числе здравоохранения, которую пришлось осуществлять уже послевоенному лейбористскому правительству. Стали говорить о «модели социальной защиты» Бевериджа. Но, как заметил Александр Линденбратен, Беверидж подготовил свой доклад после того, как внимательно изучил все труды Семашко.

Идея реформы заключалась в том, чтобы солидарность, проявленную гражданами Великобритании во время войны, направить на обеспечение благополучия граждан, положив в основу новой системы здравоохранения более справедливое и дешевое бюджетное финансирование, для управления которым предполагалось создать соответствующее ведомство.

Как и в России, врачи не только не поддержали нововведения, но и оказывали им организованное сопротивление. Говорят, что министр здравоохранения лейбористского правительства Анайрин Беван умудрился расколоть медицинское сообщество и получить поддержку ведущих медицинских светил, пообещав им значительное материальное вознаграждение.

Сопротивление организаций врачей и страховых компаний государственной реформе здравоохранения в России, Британии, а сейчас и в США не случайно. Оно отражает их эгоистический интерес в получении монопольной прибыли, которая определяется особенностями рынка медицинских услуг, о которых мы говорили выше. Как заметила Татьяна Чубарова, «именно поэтому в системе здравоохранения нужны механизмы контроля за работой врачей. Клятва Гиппократа, к сожалению, не дает стопроцентной гарантии от их недобросовестности, так как для нее складываются реальные возможности — есть соблазн “недолечить” или “перелечить”».

В 1948 году парламент Великобритании принял закон о реформе под девизом «С пеленок до могилы» («From cradle to grave»), который, к слову, фактически лежал и в основе советского здравоохранения. Одним из результатов стало создание общественной системы оказания медицинской помощи, получившей название Национальная служба здравоохранения (National Health Service, NHS). При этом больницы были национализированы, семейные врачи сохранили независимость, а граждане — право выбора врача.

В дальнейшем опыт британской системы здравоохранения подтвердил большую эффективность бюджетной системы по сравнению с другими системами, так как она обеспечила относительно более равные и высокие показатели здоровья населения в целом при относительно более низких расходах. Хотя, добиваясь экономической эффективности в социальных вопросах, надо помнить, что с точки зрения общественного интереса цель экономического развития должна заключаться не в получении прибыли как таковой, а в максимизации социального благосостояния граждан, важнейшей составляющей которого является состояние здоровья человека.

1 августа 2011 года

Статья опубликована в журнале «Эксперт» №30-31 (764), 2011

 

Метки: , , , , , , , , , , ,

Почему Февраль? Почему Октябрь?


Генрих Иоффе

Прежде чем попытаться ответить на вынесенные в заголовок нелегкие вопросы, хотелось бы сделать одно существенное замечание. Как это ни парадоксально, наша историография, долгое время развивавшаяся в рамках, установленных «Кратким курсом истории ВКП(б)», сама косвенно способствовала распространению концепции, согласно которой Октябрьскую революцию можно было и не «делать». Сколько трудов написали мы на тему «Подготовка и проведение Великой Октябрьской революции»! Несть им числа. И пока мы не откажемся от такого странного для марксистов взгляда на революцию, нам не следует вступать в полемику с нашими оппонентами. Революцию нельзя подготовить и «сделать»! Революция, предполагающая могучее движение радикализованных масс, стремящихся ниспровергнуть существующий режим, в основе своей всегда спонтанна. Это относится и к Февралю, и к Октябрю — к Октябрьской революции, если рассматривать ее как органическую часть революции 1917 г. и сводить к Октябрьскому восстанию.

Справедливости ради следует сказать, что бытовала не только «антиоктябристская», но и другая — «антифевралистская» точка зрения. Так, П. Струве считал, что не нужен был не только Октябрь, но и Февраль, что оппозиционным силам следовало затормозить борьбу с «традиционной властью» — царизмом, способствовать ее «мирной трансформации». Февраль, по его убеждению, породил Октябрь. Если принять утверждение, согласно которому следовало «остановиться» на черте Февраля, то с тем же основанием можно принять мнение, что не надо было и подходить к этой черте.

Однако произошли и Февраль, и Октябрь. И важно уяснить факторы, повернувшие эволюционное развитие страны к тем социальным взрывам, которые называются революциями.

В начале XX в., на протяжении жизни только одного поколения Россию потрясли три революции: в 1905—1907 гг. и в 1917 г. Уже только одно это заставляет задуматься над вопросом о случайности или обусловленности той революционной полосы, через которую прошла страна в начале XX в. Значит, существовали корни, была почва и подпочва. Их следует искать далеко в дофевральской России. «Верхи» здесь господствовали, может быть, особенно грубо и цинично. Их социальный и политический эгоизм, как и эгоизм их власти — царизма, тормозил и ограничивал проведение даже тех преобразований, необходимость которых становилась властной потребностью времени. Великая реформа 1861 г., с большим запозданием освободив крестьян, фактически лишила их земли. Однако силы, вызванные к жизни этой реформой, уже начали действовать. Либерально-буржуазная оппозиция расширялась и крепла. На политическом горизонте маячил еще более грозный враг — революционный демократизм. Как же в этих условиях действовала власть?

В 1894 г. после вступления на престол нового царя — Николая II тверские либералы верноподданно просили его разрешить общественным учреждениям — земству — выражать свое мнение по вопросам, их касающимся. В короткой ответной речи 17 января 1895 г. молодой царь назвал тверских и других земцев людьми, увлекающимися бессмысленными мечтаниями, и заявил, что будет твердо охранять начала самодержавия. Тогда же Струве — в то время он принадлежал еще к антицаристскому лагерю, был марксистом — написал «Открытое письмо Николаю II». В нем, между прочим, говорилось: «Русская общественная мысль напряженно и мучительно работает над разрешением коренных вопросов народного быта, еще не сложившегося в определенные формы со времени великой освободительной эпохи и недавно в голодные годы (речь идет о голоде 1891—1892 гг. — Г. И.) переживавшего тяжелые потрясения… И вот в такое время… представители общества… услышали лишь новое напоминание о Вашем всесилии и вынесли впечатление полного отчуждения царя от народа…» И Струве делал вывод, что при таком положении дело самодержавия «проиграно», что «оно само роет себе могилу и раньше или позже, но во всяком случае в недалеком будущем падет под напором живых общественных сил». Почему? Потому, отвечал Струве, что позиция, занятая главой режима — царем, лишь «обострит решимость бороться с ненавистным строем всякими средствами». «Вы первый начали борьбу, — предсказывал Струве, — и борьба не заставит себя ждать».

Так и произошло. 9 января 1905 г. началась первая российская революция. Самодержавный режим затрещал и зашатался. Только тогда он решился на некоторые уступки.

Царский манифест 17 октября 1905 г., может быть, с неменьшим запозданием, чем отмена крепостничества, «даровал» некоторые демократические свободы. Но как только натиск революционной атаки ослаб, они стали выхолащиваться и сводиться на нет. Это было воспринято как обман. «Вместо того чтобы внять истине и остановиться, — писал позднее В. Короленко, — царское правительство только усиливало ложь, дойдя, наконец, до чудовищной нелепости, «самодержавной конституции», т. е. до мечты обманом сохранить сущность абсолютизма в конституционной форме». Но, как говорил Т. Карлейль, чаще всего правительства погибают от лжи…

Так или иначе решение многих кардинальных проблем вновь откладывалось и затягивалось. Они уходили вглубь и там все более обострялись. Происходила консервация застоя и отсталости, сквозь которые мучительно, тяжело пробивались ростки прогресса. Социальные контрасты и противоречия от этого только усиливались, приобретали особенно болезненный характер. В начале XX в. земский врач, кадет, будущий министр Временного правительства А. Шингарев в книге «Вымирающая деревня» констатировал: «Низкий культурный уровень населения и его ужасающая материальная необеспеченность и безземелие стоят в непосредственной зависимости от социальных ошибок прошлого времени и от общих современных условий русской жизни, лишивших ее свободного развития, самодеятельности и просвещения…» И Шингарев призывал к немедленной широкой «переоценке ценностей», призывал «открыто и громко заявить о полной негодности существующего всевластного бюрократизма, указать вопиющие факты постепенного разорения народных масс». В противном случае Шингарев предсказывал неминуемые «грядущие потрясения». Это писал либерал, кадет, в общем отвергавший насилие как метод социального переустройства. К Шингареву не прислушивались. Слушали больше тех «верноподданных» из черносотенных рядов, которые уверяли, что самодержавие искони присуще русскому народу. Слышали то, что хотелось слышать…

Теперь, после всего пережитого — трагической гражданской войны, репрессий сталинщины, разложения периода застоя — дореволюционная Россия иногда видится в ностальгически благостных картинах. Но разве исторично смотреть на прошлое сквозь толщу тяжелых наслоений того, что произошло впоследствии? Разве не искажает такой взгляд «чистоту», подлинность восприятия прошлого? Лучший исторический источник — творения наших великих писателей от Пушкина и Гоголя до Чехова и Горького. Какой же в их произведениях отражена русская жизнь, сдавленная «оковами самовластья»?

Блок был поэтом, пожалуй, особенно обостренно чувствовавшим и осознававшим «ход истории» и «исторический момент». В 1909 г. он писал матери после того, как совершенно потрясенный вернулся домой с чеховских «Трех сестер»: «Это — угол великого русского искусства, один из случайно сохранившихся, каким-то чудом не заплеванных углов моей пакостной, грязной, тупой и кровавой родины… Несчастны мы все, что наша родная земля приготовила нам такую почву для злобы и ссор друг с другом. Все живем за китайскими стенами, полупрезирая друг друга, а единственный общий наш враг — российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники не показывают своего лица, а натравливают нас друг на друга». Можно сказать, эти слова продиктованы поэтической эмоциональностью Блока. Но вот ум не менее нравственно чистый, но, может быть, более холодный. Короленко писал об эпохе последних лет царизма: «Общественная мысль прекращалась и насильно подгонялась под ранжир. В земледелии воцарился безнадежный застой, нарастающие слои промышленных рабочих оставались вне возможности борьбы за улучшение своего положения. Дружественная народу интеллигенция загонялась в подполье, в Сибирь, в эмиграцию…»

Такие вот горькие слова, и таково было восприятие многих честных, порядочных людей, болевших, страдавших за свою страну и свой народ. Они его плохо знали? Может быть, но они искренне вели борьбу за новую, свободную Россию.

Но надо быть справедливым: уже первая революция показала суровый, грозный лик восставшего народа, униженного и оскорбленного, ультралевизну, экстремизм некоторых революционных групп, вставших на путь террора. И многие из тех, кто еще вчера причислял себя к противникам самодержавия, испугались этого лика. Тот же Струве впоследствии, уже в эмиграции, писал: «Начиная с декабря 1905 г., с момента московского вооруженного восстания, — как бы ни оценивать политику правительства в период 1905—1914 гг. — реальная опасность свободе и правовому порядку грозила в России уже не справа, а слева…» Но, по словам Струве, ни либеральная оппозиция, ни власть не поняли, не осознали этого. И перед лицом «стихии революционного максимализма», поднимающего «низы», они не пошли по пути взаимных уступок, причем со стороны оппозиции эти уступки, как считал Струве, «должны были быть гораздо более глубокими и решительными, чем со стороны исторической верховной власти». «Pecatum est intra et extra muros», — сокрушался Струве («грех был и на защитниках стен, и на штурмующих»).

Все, о чем писал Струве спустя годы, уже вскоре после первой революции, нашло свое выражение в «веховстве» — идейном течении, возникшем в некоторых интеллигентско-либеральных кругах. Его главная мысль — ненужность, бесполезность революции как рычага, способного изменить общество; единственный путь к такому изменению — культурно-религиозное возрождение. «Веховство» требовало отказа от революции, от борьбы с «исторической властью». Ленин назвал его «либеральным ренегатством» (Полн. собр. соч. Т. 19. С. 167—171). Он не верил, что, оставаясь рабом, человек внутренне может стать свободным. «Веховский» и революционный пути еще и сегодня ведут спор между собою, хотя наш горький опыт мог бы сказать многое…

Но разве практически не был испробован «веховский» путь? И каковы же были его результаты? Отмена крепостного права в 1861 г. и царский манифест 17 октября 1905 г. — два важнейших шага на этом пути, открывая дорогу прогрессу, тут же сопровождались шагом, а то и двумя назад, к исходному «самодержавному началу». По словам В. Ключевского, реформы меняли старину, но и старина меняла реформы. Режим, страшась крутых перемен, пребывал как бы в состоянии качающегося маятника, проводил «центристскую» политику в такой исторический период, когда требовались смелые, радикальные решения. Он оказывался как бы в заколдованном круге: «надо, но нельзя, нельзя, но надо…». В таких условиях, может быть, требовался реформатор с пионерским духом Петра I, но, по словам В. Шульгина, «съездившийся» правящий класс уже не был способен рождать таких лидеров. Николай II в лучшем случае мог лишь маневрировать. Это раздражало даже сторонников самодержавия, правых, видевших в таком «качании» слабость, нерешительность власти. В одном из писем царю группа черносотенных политиков писала: «Полумера только раздражает… Решительная мера ударяет сильно, но с ней сразу примиряются». В левом же лагере крепла мысль о том, что накопившиеся проблемы надо не развязывать, а разрубать. Еще Н. Чернышевский писал: «Штука в психологической невозможности уступок без принуждения». Может быть, тут проявлялось и то, что Ю. Трифонов назвал нетерпением. («История, — говорит в его романе А. Желябов, — движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать».) Но так думается нашим «холодным умом» спустя много десятков лет. Тогда думалось и чувствовалось иначе. О революции мечтало не одно поколение лучших людей России…

Однако как бы ни было велико значение идейной борьбы в предшествующие революции периоды, сама по себе эта борьба не могла ее вызвать. Важнейшим фактором, обусловившим Февральскую революцию, стала, конечно, война, долгая, малопонятная, жестокая, мучительная. Оторванность огромных масс наиболее трудоспособного мужского населения от работы, родного дома, семьи. Упадок хозяйства, расстройство транспорта, продовольственные трудности. Это — в тылу, а на фронте — несравненно хуже. Скошенные германскими пулеметами роты, раненые и калеки, беспросветность отступлений по длинным, разбитым дорогам, залитые водой окопы за колючей проволокой… Многие тогда, говоря о войне, о ее последствиях и влиянии на нравственный уровень народа, не страшились произнести слово «одичание». М. Горький писал: «Третий год мы живем в кровавом кошмаре и озверели и обезумели… За эти годы много посеяно на земле вражды, пышные всходы дает этот посев!»

«Человек с ружьем» воевать с «германцем» не хотел, да уже и не мог. Это превращало его в мощный фактор политической реальности, способный круто изменить ее. И все-таки, несмотря на все более грозный характер нарастания массового недовольства, на все усиливавшееся революционизирование масс, не исключено, что эти процессы могли бы и не проявиться с такой огромной силой, если бы не наличие еще одного фактора: ослабления, а можно сказать, и дискредитации правящих верхов, царской власти. Ее неспособность руководить в столь сложный, ответственный период, когда отсталая, еще далеко не завершившая буржуазной модернизации страна подверглась таким жестоким испытаниям, как мировая война, становилась очевидной. Престиж власти катастрофически падал. Распутин и распутинщина сыграли в этом процессе роль катализатора. Расхожая поговорка «Россия под хлыстом» имела двойной смысл: под хлыстом самодержавия и под «хлыстом» — Гришкой Распутиным (подозревали, что он принадлежал к секте «хлыстов»).

Идея чуть ли не патологической бездарности правительства последнего царя, этой, по выражению А. Гучкова, «жалкой, дрянной, слякотной власти», неплохо послужила обоснованию необходимости ее устранения. Было бы, конечно, упрощением объяснять все одним только «коварным» пропагандистско-политическим расчетом либеральных и фрондирующих групп. Нельзя не учитывать общей атмосферы негодования, которое вызывалось тяжелыми поражениями русской армии, экономическими трудностями и неурядицами в стране. В своих воспоминаниях кадет В. Оболенский замечает: «Ощущение, что Россия управляется в лучшем случае сумасшедшими, а в худшем — предателями, было всеобщим». Развал власти, безусловно, облегчил победу Февральской революции, ускорил ее. Как писал Ленин, понадобился один из крутых поворотов истории, чтобы «телега залитой кровью и грязью романовской монархии могла опрокинуться сразу» (Полн. собр. соч. Т. 31. С. 13).

Стремительное крушение царизма, приведшее к тому, что вчерашняя самодержавная Россия, по словам Горького, внезапно «обвенчалась со свободой», способствовало формированию фактора, который сыграл непосредственную роль в повороте событий от Февраля к Октябрю, — небывалой по глубине радикализации масс. Рабочие, средние городские слои, крестьяне, солдаты осознали и почувствовали свою силу. Триумф победы, еще недавно казавшейся почти невероятной, рождал веру в неограниченные революционные возможности. Требования безотлагательного решения не только политических, но и социальных проблем — мира, земли, рабочего контроля — звучали все настойчивее. Они стали вызовом, испытанием для всех партий, претендовавших на руководство массами, — от кадетов до большевиков. И как кадеты, так и правые социалисты (правые эсеры и меньшевики) по разным практическим и теоретическим соображениям пошли по пути поддержки не народа, а Временного правительства, стремившегося ввести революцию в «спокойные берега», остановить ее на «февральском рубеже».

Что же получилось? Один из лидеров меньшевизма, И. Церетели, уже после Октября с горечью признал: «Все, что мы тогда делали, было тщетной попыткой остановить какими-то ничтожными щепочками разрушительный стихийный поток». Беспощадная, но верная оценка. К массам и с массами, такими, какими они были — раскрывшими свою душу революции, — пошли только большевики. Бывший марксист, а впоследствии кадет и монархист Струве уже в эмиграции писал: «Логичен в революции, верен ее существу был только большевизм, и потому в революции победил он». Кадет П. Милюков дополнял Струве: «Пойти по этому пути могли лишь железные люди… по самой своей профессии революционеры, не боящиеся вызвать к жизни всепожирающий бунтарский дух». Значит, если уж сетовать на то, что Февральская революция «не остановилась», а пошла к октябрьским рубежам, то эти сетования нужно обратить не к большевикам, а к их противникам: осуществи они чаяния масс, и Октябрь, возможно, был бы не нужен… Позднее, в марте 1920 г., Ленин, обращаясь к меньшевикам и эсерам, спрашивал: «Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы начали социальную реформу?» (Полн. собр. соч. Т. 40. С.179).

А. Керенский впоследствии уверял, что Временное правительство уже почти обрело устойчивость, почти контролировало ситуацию и Россия как никогда близко подошла к триумфу демократической государственности. Но это были жалкие слова, говорившиеся для самооправдания. За полгода своего правления буржуазные и правосоциалистические партии, представители которых входили в состав Временного правительства, показали почти «тотальную» неспособность руководить страной. Уже к осени 1917 г. она фактически лежала в руинах. Многие великие ожидания Февральской революции не оправдались. Временное правительство не бралось кардинально решить земельный вопрос, проклятая война продолжалась, промышленная разруха росла, продовольственный кризис усиливался, окраинные народы не получили свободы.

Несбывшиеся надежды — грозный революционный потенциал. Они рождают отчаянную решимость, которая может быть использована двояко. По убеждению многих политических деятелей — от Ленина до Милюкова, — реальная политическая альтернатива все более сводилась к следующему: либо победа левых сил и переход власти в руки большевизировавшихся Советов, готовых осуществить требования народа, либо победа контрреволюции, которая, воспользовавшись растущим недовольством масс, под лозунгом «твердого порядка» попыталась бы установить военную диктатуру, а возможно, и реставрировать монархию. Позднее Милюков четко сформулировал эту альтернативу: «Ленин или Корнилов?» Так ли это? Не слишком ли много тут категоричности? Возможно, и Керенский мог бы идти путем «посредине», если бы не наделал столько ошибок. Возможно…

Корниловщина была не чем иным, как открытой попыткой контрреволюции переломить ход событий 17-го года в свою пользу посредством силы, т. е. на путях гражданской войны. Не удалось. Столкнувшись со сплотившимися в этот критический момент в единый фронт революционно-демократическими массами, корниловщина потерпела крах. Поражение корниловщины могло стать исключительным моментом в истории всей революции, направить ее в русло мирного развития. Ленин от имени большевистской партии предложил эсерам и меньшевикам взять власть, сохранить единство революционно-демократического фронта. Но меньшевики и эсеры прошли мимо этого предложения, опасаясь стремительного роста большевизма, начавшегося после крушения корниловщины. И вновь протянули руку Временному правительству, ранее явно попустительствовавшему корниловщине, а теперь повернувшему фронт против «левой опасности», против большевиков. Раскол, разъединение верхов революционной демократии, обозначившиеся на Демократическом совещании в сентябре, имели пагубные последствия. Ленин считал бесспорным фактом, что «исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками… сделал бы гражданскую войну в России невозможной» (Полн. собр. соч. Т. 34. С. 222). Увы, этого не произошло…

Поражение Корнилова нарушило весь «баланс сил», доселе с трудом удерживаемый Временным правительством. Тяжелый удар по правому флангу резко усилил и выдвинул левый фланг. Теперь Керенский, Временное правительство оказались перед прямой угрозой «левой опасности»: движением масс за переход власти к Советам, возглавляемым большевиками. Обуздать эту опасность, как удалось в случае с корниловщиной, было задачей несравненно более трудной и, как показали дальнейшие события, невыполнимой. Опереться на правые (прокорниловские) силы было уже невозможно: корниловщина, хотя и не была раздавлена, но подавлена, бесспорно, была. Протянуть руку помощи Керенскому устоявшие корниловцы, главным образом военные, не могли, да и не хотели. В критический для Временного правительства момент они показали это с очевидностью: лишь несколько казачьих сотен удалось наскрести Керенскому в конце октября для похода на Петроград…

«Левое крыло» керенщины — социалистические партии (меньшевики и правые эсеры) перед лицом «большевистской опасности» еще пытались подвести под Временное правительство «демократические подпорки» (Предпарламент), а когда это не удалось, толкнуть Керенского на осуществление мер, способных, по их мнению, выбить почву из-под ног большевиков: объявить о мирных переговорах, наделить крестьян землей и т. д. Это, однако, было несовместимо с позицией Керенского, суть которой состояла в балансировании и лавировании между правыми и левыми. Временное правительство было обречено — это чувствовали и понимали многие. По остроумному выражению одного из бывших корниловцев, при виде министров казалось, что даже брюки сидели на них, как на покойниках.

Но каким ударом должно было быть сметено правительство: правым, контрреволюционным, или левым, ультрареволюционным? Реакционеры, потрясенные провалом корниловщины, по всем данным, решили не торопиться. Их тактика, по-видимому, исходила из того, что приближающийся окончательный распад режима неизбежно вызовет разлив анархии, что и создаст благоприятную почву для установления «твердой власти». А если при этом большевики даже и придут к власти, не страшно, долго им все равно не удержаться. Они лишь усилят бушующую анархию… Девиз этих кругов был: «Чем хуже, тем лучше».

Ленин сознавал грозную опасность, нависавшую над революцией и партией. Неудовлетворенность, разочарование масс легко могли перейти в апатию и усталость — благоприятную почву для анархических бунтов. Революционный, политически сознательный авангард в этих условиях мог быть захлестнут волной анархистской стихии. В чем мог быть ее источник? В революции и демократии, как уверяли контрреволюционные элементы. Но «…было бы ошибочно думать, — писал Горький, — что анархию создает политическая свобода, нет… свобода только превратила внутреннюю болезнь в болезнь духа — в накожную. Анархия привита нам монархическим строем, это от него унаследовали мы заразу».

Большевистские силы должны были действовать немедленно. Так родился Октябрь 1917 года. Выбор момента для него оказался максимально благоприятным. В этом была заслуга Ленина, своими аргументами и своей волей сумевшего преодолеть сопротивление и колебания многих членов ЦК. Лидера, равного Ленину, не было ни у одной другой партии. Как знать, может, и прав был Л. Троцкий, который писал: «Если бы большевики не взяли власть в октябре-ноябре, они, по всей вероятности, не взяли бы ее совсем. Вместо твердого руководства массы нашли бы у большевиков все то же уже опостылевшее им расхождение между словом и делом и отхлынули бы от обманувшей их ожидание партии в течение 2-3 месяцев, как перед тем отхлынули от эсеров и меньшевиков. Одна часть трудящихся впала бы в индифферентизм, другая сжигала бы свои силы в конвульсивных движениях, в анархических вспышках, в партизанских схватках, в терроре мести и отчаяния. Полученную таким образом передышку буржуазия использовала бы для заключения сепаратного мира с Гогенцоллерном и разгрома революционных организаций».

Легко ли далось ленинское решение, открывавшее во многом неизвестный путь в будущее? Мы знаем, что нет. Такие видные большевики, как Л. Каменев и Г. Зиновьев, выступали против, приведя в обоснование своей точки зрения, казалось бы, весьма серьезные доводы. Многие сознавали, и Ленин не меньше других, что «революция всегда рождается в больших муках» (Полн. собр. соч. Т. 36. С. 482), что большевики возьмут на себя «тяжелую задачу», при решении которой придется сделать «много ошибок». Но, как считал Ленин, «бывают моменты в истории, когда отчаянная борьба масс даже за безнадежное дело необходима во имя дальнейшего воспитания этих масс и подготовки их к следующей борьбе» (Полн. собр. соч. Т. 14. С. 379). Таков был образ мышления Ленина…

Большевики решились, и часть масс пошла за ними, веря, что переход власти к Советам откроет наконец путь к лучшей, достойной жизни. И как писал один из наблюдателей событий, Временное правительство пало, «не успев даже крикнуть «уф!».

Власть перешла ко II съезду Советов, собравшемуся в Петрограде. Он отменил смертную казнь, провозгласил Декреты о мире и о земле, создал Советское правительство.

Кроме большевиков на съезде присутствовали и другие социалистические партии, в том числе меньшевики и правые эсеры. Для них победа Октябрьского вооруженного восстания была свидетельством поражения тактики соглашения с буржуазными партиями. Они демонстративно ушли со съезда, рассчитывая путем изоляции большевиков вынудить их к капитуляции. Уход этих партий со съезда, их политические маневры и ультиматумы в процессе последовавших переговоров о формировании однородно социалистического правительства также способствовали созданию у нас однопартийной политической системы.

С точки зрения сказанного, Октябрьское вооруженное восстание было, конечно, актом гражданской войны. Ленин не раз говорил об этом, например в выступлении на VII съезде РКП(б) (см.: Полн. собр. соч. Т. 36. С. 4). Но, как показывают дальнейшие события, Октябрь отнюдь не повлек за собой полномасштабную гражданскую войну, ту войну, которая сопровождалась огромными материальными и моральными потерями и которая наложила свой отпечаток на последующую историю страны. Советская власть относительно быстро устанавливалась на всей огромной территории Российской империи. Примерно к февралю-марту 1918 г. «мы, — писал Ленин, — в несколько недель, свергнув буржуазию, победили ее открытое сопротивление в гражданской войне. Мы прошли победным триумфальным шествием большевизма из конца в конец огромной страны» (Полн. собр. соч. Т. 36. С. 79). Это произошло и потому, что к Октябрю контрреволюция не успела еще консолидировать свои силы после провала корниловщины и пребывала в определенной деморализации.

Те вооруженные сопротивления, с которыми сталкивалась Советская власть в ходе этого «триумфального шествия», несмотря на порой драматическое восприятие их современниками, имели все-таки ограниченный, локальный характер. Поход Керенского-Краснова, в котором участвовали несколько казачьих сотен, окончился провалом. Упорными были бои, происходившие в Москве, но сегодня совершенно очевидно, что кратковременная московская контрреволюция не имела серьезных шансов на успех. Без особого труда была ликвидирована Ставка в Могилеве, где жертвой солдатского самосуда пал верховный главнокомандующий генерал Н. Духонин. Даже мятежи атаманов А. Каледина (на Дону), поддержанный Украинской Радой, и А. Дутова (на Южном Урале), так же как и некоторые другие, при всей их несомненной опасности не представляли собой серьезной угрозы существованию Советской власти. Очень скоро они пошли на убыль. Что же в таком случае означал переход от отдельных вспышек гражданской войны, вызванных Октябрьским вооруженным восстанием, к той гражданской войне, которая по крайней мере на три года разделила страну на противоборствующие лагери, втянула в нее внешние, иностранные силы?

Дантон говорил, что революцию по-настоящему может любить тот, кто вышел из народа. Это, наверное, справедливо. Революция — праздник для угнетенных и униженных. Однако общество состоит не только из них, хотя их, конечно, большинство. В обществе, помимо привилегированных классов, существуют и такие слои, которые, не сознавая своей угнетенности или униженности, смиряются с существующими порядками и, главное, приспосабливаются к ним. Для них революция — разрушение, потеря благополучия и положения, разными путями создававшихся годами, десятилетиями, утрата надежд, крах планов на будущее. Кроме того, в обществе было немало и тех, кто до революции хаял и проклинал существовавший режим, но когда настало его крушение, испугался: лицо у реальной революции действительно оказалось намного суровее воображаемого. Горький в дни революции писал: «Было очень удобно верить в исключительные качества души наших каратаевых… Теперь, когда наш народ свободно развернул перед миром все богатства своей психики, воспитанной веками дикой тьмы, отвратительного рабства, звериной жестокости, мы начинаем кричать: «Не верим в народ!» Но Ленин, большевики верили. Как же должны были поступить они, если история теперь делалась не в тихих и уютных кабинетах, а в промерзших окопах, разоренных деревнях, голодающих городах? Надо было идти с массами, иного пути не было…

Мы часто пишем и говорим, что всякая революция, и в том числе, конечно, наша российская революция, — неизбежное, закономерное явление. Но если это так, то с тем же правом мы должны сказать о неизбежности и, если хотите, закономерности контрреволюции, о ее почвенности, ее глубоких социальных корнях. Ленин писал о «связи между революцией и контрреволюцией в России», понимал их как «одно целое общественное движение, развивающееся по своей внутренней логике». «Революция без контрреволюции не бывает и быть не может» (Полн. собр. соч. Т. 12. С. 171).

Очень скоро стало ясным, что расчеты на быстрое крушение Советской власти не оправдались: практически она легко побеждала по всей стране. Зимой 1918 г. надежды всех разномастных антисоветских и антибольшевистских сил в той или иной степени сконцентрировались на Учредительном собрании. Им казалось, что правоэсеровское Учредительное собрание сумеет продиктовать свою волю большевикам и отстранить их от власти. Советское правительство распустило Учредительное собрание.

Но надо признать, что для значительных кругов населения — интеллигенции, выражавшей настроения мелкобуржуазных слоев, да и для некоторой части рабочих, крестьян и солдат, — понятие демократии все еще связывалось с всеобщностью выборов, с парламентаризмом. Правые эсеры, получившие в Учредительном собрании большинство и потому «законно» рассчитывавшие на власть, естественно, оказались политическим центром этих настроений. Их лозунг «Вся власть Учредительному собранию!» сплачивал против большевиков не только вчерашних корниловцев, но прежде всего широкие круги вчерашней революционной демократии — левый фланг рухнувшей керенщины. Меньшевик И. Майский (впоследствии известный советский дипломат и историк) дал этому течению, этому лагерю довольно парадоксальное название «демократическая контрреволюция».

И все-таки роспуск Учредительного собрания, как бы отрицательно он ни был воспринят частью общества, сам по себе еще не предрешал неизбежность полномасштабной гражданской войны.

Не менее существенным обстоятельством было и то, что лидеры «демократической контрреволюции» — правые эсеры — не обладали достаточными силами, способными оказать вооруженное сопротивление Советской власти. Их боевые дружины фактически были незначительны. Потребовался антисоветский мятеж чехословацкого корпуса в мае 1918 г., чтобы создать благоприятную почву для развертывания сил «демократической контрреволюции» на востоке страны. За этим мятежом стояли антисоветские круги Антанты, но не исключено, что более гибкая политика по отношению к эвакуировавшемуся из России чехословацкому корпусу могла предотвратить мятеж. Впрочем, мы забежали вперед…

Одним из важнейших событий, способствовавших повороту к гражданской войне, стал, как нам кажется, Брестский мир. Да, он также был необходим, так как спас Советскую власть, революцию. Выбора у нее не было. Но не забудем, что Ленин называл его не только грабительским, похабным, но и несчастным. И несчастье его заключалось не только в том, что он отрезал от России огромную территорию, принес ей невероятный материальный ущерб. Он сильно ударил по чувствам тех людей, которые традиционно воспитывались в духе российского патриотизма. Прежде всего, конечно, это было офицерство, вышедшее из дворянской и разночинной среды, интеллигенция, тесно связанная со старым государственным строем и «верхними» классами, а также часть мелкобуржуазной массы. Герой «Хождения по мукам» А. Толстого офицер Вадим Рощин, пожалуй, лучше всего дает нам представление об этой уязвленной, оскорбленной среде. Но именно эта среда и обладала боевыми кадрами, которые отсутствовали у правых эсеров. Она и сформировала то, что позднее получило название «белое дело». Летом 1917 г. она уже проявила себя в корниловщине; в 1918 г. стала концентрироваться на Дону и Кубани. Формировавшаяся здесь Добровольческая армия рассматривала свою борьбу с Советской властью как продолжение войны с кайзеровской Германией. Большевики для многих добровольцев были лишь… ее агентами.

Таким образом, роспуск Учредительного собрания, а затем Брестский договор постепенно консолидировали два антибольшевистских движения: «демократическую контрреволюцию» с ее лозунгами передачи власти Учредительному собранию и возврата к завоеваниям Февральской революции и «белое дело», выступавшее под лозунгом «непредрешения» государственного строя до ликвидации Советской власти, что ставило под вопрос не только октябрьские, но и февральские завоевания революции. Антиоктябризм одних неизбежно должен был соединиться с антиоктябризмом и антифеврализмом других, хотя это соединение и не могло стереть социальное и политическое различие между ними.

Именно после Бреста усилилось размежевание классовых, политических сил. По одну сторону оказался советский лагерь, возглавляемый большевиками, по другую — антисоветский, антибольшевистский, часть которого на первых порах действовала либо соединенным (эсеро-белогвардейским) фронтом, либо только белогвардейским. Географически эти лагеря со временем распределились примерно следующим образом: в центре страны — советский лагерь; на востоке — правоэсеровско-белогвардейский, а затем только белогвардейский (Колчак), на юге — «чисто» белогвардейский (Деникин), на северо-западе — белогвардейский (Юденич), на севере — правоэсеровско-белогвардейский, затем «чисто» белогвардейский (Миллер). Страна распалась на отдельные регионы, столкнувшиеся в смертельной схватке. Внутри их тоже развернулась ожесточенная борьба, и ожесточение ее нарастало. Диктаторские тенденции власти усиливались в обоих противоборствующих лагерях.

Советская власть, укрепляя сложившуюся однопартийную систему, перешла к политике «военного коммунизма» как в городе, так и в деревне. Антисоветские, антибольшевистские силы неуклонно правели. В конце 1918 г. «всероссийская власть» — обосновавшаяся в Омске кадетско-эсеровская Директория — была сметена офицерами-монархистами. Установилась контрреволюционная военная диктатура «верховного правителя» Колчака. «Военному коммунизму» контрреволюция пыталась противопоставить «военный антикоммунизм». Если до Октября 1917 г. одна из альтернатив политической борьбы фактически формулировалась как «Ленин или Корнилов?», то для периода гражданской войны ее можно было сформулировать как «Ленин или Колчак?». Сражавшиеся стороны все более уверовали в то, что борьба между ними может кончиться только смертельным исходом для одной из них. Советская власть победила, однако из этой борьбы Россия, по точному словарю Артема Веселого, вышла «кровью умытая».

В 1921 г. начался, наконец, поворот от гражданской войны к гражданскому миру. Даже в эмигрантских кругах крепла мысль о том, что перед новой Россией открываются широкие возможности. Движение «сменовеховства» обозначило поворот некоторых эмигрантских кругов к сотрудничеству с Советской властью. Многие стали возвращаться в Россию. Сотрудничество сил, пробужденных к жизни революцией, и сил, все более осознававших, что от вражды к большевикам надо переходить к их поддержке, открывало определенные перспективы. Преждевременная смерть Ленина, вероятно, нанесла по ним жестокий удар.

Мы не ответили на поставленные в названии статьи вопросы. Рассуждая, мы лишь хотели предложить некоторые варианты возможных ответов. Историческая наука — это постоянный спор, приближающий к истине. Но как тяжел этот путь! Где его окончание? Или право старое изречение: «От ложного знания к истинному незнанию»?

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , ,

1917 год: была ли альтернатива?


Павел Волобуев

Вечером 24 октября (6 ноября) 1917 г., когда в столице революционной России — Петрограде неудержимо раскручивался маховик вооруженного восстания против буржуазного Временного правительства, произошло событие, которое хотя и не оставило заметного следа в истории, но бросило яркий свет на бесплодность попыток реформистского решения наиболее жгучих проблем страны. По инициативе эсеровской и меньшевистской фракций Временного Совета Республики (так называемого Предпарламента) была принята резолюция (согласно терминологии того времени — «формула перехода» к очередным делам). В ней, помимо осуждения большевистского восстания, Временное правительство призывалось — с целью ликвидации почвы для восстания — к немедленному изданию декрета о передаче земли в ведение земельных комитетов и решительному выступлению во внешней политике — с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры.

Уже давно эта резолюция справедливо оценена советскими историками как попытка мелкобуржуазных реформистов-меньшевиков и эсеров сорвать начавшееся восстание, спекулируя на популярных лозунгах о земле и мире. Это была, так сказать, демократическая альтернатива социалистической революции с весьма гипотетическими шансами на успех. Но, во-первых, она явно запоздала. Сам лидер эсеров В. М. Чернов тогда же заметил тщетность подобных попыток: «Уж если не удержался за гриву — за хвост и подавно не удержаться». Во-вторых, глава Временного правительства А. Ф. Керенский, ознакомившись с «формулой перехода», не сумел оценить ее и с порога отверг рекомендацию Предпарламента. Тем самым «последний шанс» на спасение буржуазной власти был утрачен.

Любопытны и некоторые лишь сравнительно недавно установленные детали этой истории. Как выяснил современный исследователь русско-американских отношений Р. Ш. Ганелин, примерно за неделю до Октябрьского переворота идею «украсть лозунг большевиков» о передаче земли крестьянам внушали Керенскому официальные представители США, выступавшие под флагом миссии Красного Креста, У. Б. Томпсон и Р. Робинсон. Мы далеки от мысли в духе наших недавних правил приписывать авторство «формулы перехода» агентам американского империализма и рассматриваем этот эпизод как попытку многоопытного старшего брата поучить политическому маневрированию молодую русскую демократию. Впрочем, идея что-то срочно предпринять по вопросу о земле и мире витала тогда в воздухе.

Вроде бы малозначительный на фоне грандиозных событий Октября эпизод с голосованием в Предпарламенте (питерские рабочие презрительно называли его предбанником) позволяет поставить действительно крупную проблему, а именно: была ли в 1917г. альтернатива Октябрьской революции?

Не боясь впасть в преувеличение, можно сказать, что этот вопрос, вынесенный и в заглавие статьи, ныне стал одним из самых модных в исторической публицистике.

Дискуссии об альтернативах, стоявших перед нашей страной в 1917 г., в 1921-м, в конце 20-х годов и так далее, делаются компонентом не только нашей научной жизни, но и нового исторического сознания народа.

В условиях перестройки разработка проблемы исторических альтернатив имеет и огромное практическое значение, ориентирует нас на поиск наиболее благоприятных форм и методов общественных преобразований.

Среди советских обществоведов, в том числе историков, единого мнения по вопросу: была ли в 1917 г. альтернатива Октябрю — нет. Одни считают, что ее не существовало и не могло существовать, так как Октябрьская революция и переход к социализму были исторической неизбежностью, порожденной всем ходом общественно-исторического развития.

Другие полагают, что альтернативы не возникло из-за реального соотношения общественных сил: осенью 1917 г. решающий перевес был на стороне Советов, большевиков.

Третьи исходят из того, что только свержение буржуазии и переход к социализму открывали выход из глухого тупика, в котором оказалась Россия в 1917 г. вследствие отсталости, войны и разрухи, и позволяли разрешить в интересах большинства народа острейшие проблемы — о мире, о земле, о национальном освобождении.

Если первая точка зрения воспроизводит, в сущности, наши прежние догматические стереотипы о «железной» непреложности действия общественных закономерностей, наперед исключающих иные варианты, кроме революционной развязки кризиса, то две последние кажутся мне основанными на различном понимании исторической альтернативы. Они, во всяком случае, не должны были бы вести к однозначному выводу об отсутствии в 1917 г. альтернативы Октябрю. (Для сравнения: общепринято и, по сути, бесспорно положение, что в нынешних условиях в нашей стране альтернативы перестройке нет. Но это вовсе не значит, что в реальной действительности нет иных вариантов развития.)

Читателю, вероятно, интересно будет узнать точку зрения зарубежных историков-немарксистов. Они начали разрабатывать вопрос об альтернативах Октябрю раньше нас и ведут исследования более активно. Делаются попытки воссоздать картину возможного развития России без Октябрьской революции и социализма. При этом за образец, как правило, берется «западный путь» капитализма и буржуазной демократии.

Историки-немарксисты в большинстве своем считают, что в 1917 г. не только была буржуазно-демократическая альтернатива социалистической революции, но более предпочтительны для России были бы капитализм и буржуазная демократия. Лишь отдельные американские исследователи видят в истории 1917 г. и другие упущенные возможности — например, образование однородно социалистического правительства, составленного из большевиков, меньшевиков и эсеров. Надо заметить, что и известная часть советской интеллигенции, устав от наших догматических постулатов и победоносных схем, стала в годы застоя внимательнее вглядываться в предреволюционное прошлое и даже задним числом примерять к России западноевропейскую модель развития.

Мои размышления о 1917 г. (а впервые я задумался над проблемой выбора путей общественного развития более 30 лет назад) привели к выводу, что альтернатива Октябрьской революции действительно была, но она не была реализована.

Исходный пункт — Февральская буржуазная демократическая революция.

Известно, что после поражения первой российской революции 1905—1907 гг. между классами и партиями целое десятилетие шла борьба вокруг двух возможностей буржуазного развития: либо Россия путем реформ «сверху» превращается в конституционную буржуазную монархию, либо новая революция сметает царизм. Либеральная буржуазия, возглавляемая партией конституционных демократов (кадетов; официальное наименование — партия народной свободы), стремилась направить развитие страны по первому пути и тем предотвратить революционные потрясения. Но своей цели она старалась достигнуть путем соглашения и раздела власти с царизмом, добиваясь от него уступок в политической области и рассчитывая на «благоразумие» правящих кругов. «До последней минуты я все-таки надеялся, — говорил позднее один из кадетских лидеров, А. И. Шингарев, — ну вдруг просветит господь бог — уступят… Согласие с Думой (то есть буржуазно-помещичьей оппозицией. — П. В.), какая она ни на есть, последняя возможность избежать революции».

Но Николай II и дворцовая камарилья во главе с Распутиным непримиримостью к буржуазной оппозиции, нежеланием поступиться хотя бы частицей власти наглухо заблокировали возможность каких-либо реформ. Февральский взрыв стал исторической неизбежностью. А с ним и альтернатива: или социалистическая революция, или буржуазно-реформистское преобразование, очищающее социальные и экономические структуры страны от остатков феодализма и утверждающее буржуазно-демократический строй.

Итак, почему же не состоялся в 1917 г. буржуазно-реформистский путь развития? Почему Россия, не завершив еще буржуазной эволюции к зрелому и свободному от остатков феодализма капитализму, не закрепив демократического строя, круто повернула, причем раньше передовых стран Запада, на новый, социалистический путь?

Февральская революция, свергнув царизм, превратила Россию по политическому строю в одну из передовых демократических стран мира и тем не менее не разрешила давно назревших задач. В самом деле, и при новом, буржуазном правительстве продолжалась тяжелейшая, ненавистная народу война. Оставался нерешенным вопрос о земле, обостряя вековой конфликт между многомиллионным крестьянством и горсткой помещиков. Рабочий класс подвергался варварской эксплуатации, а его основные требования (о введении 8-часового рабочего дня, о повышении заработной платы и т. п.) осуществлялись правительством и капиталистами при сильнейшем напоре снизу. День ото дня усиливалась хозяйственная разруха. Крайне острыми были и противоречия между чаяниями народов национальных районов России и великодержавно-шовинистической политикой русской буржуазии. Народные массы, организовавшись вокруг возникших по всей стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, стремились к удовлетворению своих требований и установлению подлинного народовластия. Буржуазия, напротив, жаждала скорейшего восстановления «порядка» и «твердой власти».

«На бирже знали, — писал позднее крупный деятель московской торгово-промышленной буржуазии П. А. Бурышкин, — что революция только начинается, а до чего она дойдет — неизвестно».

Придя к власти, буржуазия хотела либо оттянуть разрешение неотложных задач, либо пойти на реформы, но такие, которые не затрагивали бы коренных интересов и привилегий капиталистов и помещиков. В отличие, например, от французской буржуазии в 1793 г., русская не смогла пожертвовать отжившим свой век помещичьим землевладением и потому лишилась поддержки крестьянства. Точно так же правящая буржуазия не хотела отказаться и от продолжения войны, в сущности, из-за химерических планов империалистических захватов. Совсем не случайно лидер кадетов П. Н. Милюков, в бытность его министром иностранных дел в первом Временном правительстве, получил прозвище Милюков-Дарданелльский.

Временное правительство, называвшееся временным именно потому, что управляло страной до Учредительного собрания, всячески саботировало его созыв: буржуазия резонно опасалась, что в обстановке демократической революции это собрание окажется слишком левым. Поэтому, по словам одного из кадетских деятелей, следовало вести дело так, чтобы Россия пришла к Учредительному собранию «измученная и обессиленная, растерявшая по пути значительную часть революционных иллюзий».

В отношении социальных реформ буржуазия заняла однозначную позицию: «сначала успокоение, а потом реформы». Она близоруко рассчитывала, как выразился один из ее авторитетнейших представителей, П. П. Рябушинский, что «все обойдется и русский народ никого не обидит». Не обошлось! Прав был Джон Рид, когда в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир» отметил: «…буржуазии следовало бы лучше знать свою Россию». История свидетельствует, что за незнание страны и народа, игнорирование его нужд правителям рано или поздно приходится расплачиваться…

До осени 1917 г. в народном движении главенствовали демократические партии — меньшевики и эсеры, с 5 мая они входили во Временное правительство, то есть стали наряду с кадетами правящими и правительственными партиями. Их целью было решить назревшие задачи реформистскими методами, вывести страну из кризиса и обеспечить ее развитие по буржуазно-демократическому пути. Меньшевики были убеждены, что Россия в силу ее отсталости еще не созрела для социализма, и считали, что «пределом возможных завоеваний… является полная демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений».

В. И. Ленин так оценивал намерения эсеро-меньшевистского блока: «Партии эсеров и меньшевиков могли бы дать России немало реформ по соглашению с буржуазией». Но «реформами не поможешь. Пути реформ, выводящего из кризиса — из войны, из разрухи нет» (Полн. собр. соч. Т. 32. С. 386, 407). Действительно, ситуация, сложившаяся в 1917 г., особенно в июле — октябре, после мирного периода развития революций, оставляла мало места для реформистских решений основных проблем. Во-первых, крайняя острота классовых противоречий затрудняла наведение реформистских мостов и достижение консенсуса между имущими классами и трудящимися. Во-вторых, узел многочисленных и сложных проблем был затянут так туго, что его реформистская «развязка» требовала большого искусства и времени. В-третьих, практика показала крайнюю слабость буржуазии и мелкобуржуазных демократов, их неспособность реализовать реформистские возможности.

Меньшевики и эсеры возлагали надежды на опыт, знания и созидательно-организационные способности русской буржуазии. Но она не оправдала и не могла оправдать их надежд. Сформировавшаяся в условиях царского абсолютизма и потому политически малоопытная, консервативная, экономически исключительно узкокорыстная, лишенная, в отличие от западноевропейской, какого-либо престижа в глазах народных масс, предрасположенная не к уступкам народу, а к авторитарным методам правления — такая буржуазия менее всего была пригодна стать носителем реформизма.

В связи с этим вспомним глубокое наблюдение Н. Г. Чернышевского: «Есть в истории такие положения, из которых нет хорошего выхода — не оттого, чтобы нельзя было представить его себе, а оттого, что воля, от которой зависит этот выход, никак не может принять его».

Конечно, неправильно не видеть, как мы это делали раньше, что русская буржуазия кое-чему научилась в ходе революции. Уровень ее политической сознательности заметно вырос. Она, например, быстро овладевала опытом политического блокирования с реформистскими партиями. Достаточно напомнить, что, когда в дни апрельского кризиса власть Временного правительства повисла в воздухе, правящие буржуазные круги совершили искусный маневр, проверенный опытом Запада, — пошли на создание коалиционного правительства с участием «умеренных социалистов» — меньшевиков и эсеров. И все же буржуазии по-прежнему роднее и ближе были старые, царистские — грубые и насильственные — формы политической борьбы и государственного управления. И уже в апреле, если не раньше, она затосковала по военной диктатуре. А после июльских дней и временного поражения большевиков орган крупной московской буржуазии — газета «Утро России» поставила вопрос ребром: «Нечего бояться слова “диктатура”. Она необходима!» В своей печально знаменитой речи на II Всероссийском торгово-промышленном съезде в Москве 3 августа Рябушинский цинично заявил, что «нужна костлявая рука голода и народной нищеты» для ликвидации «разных комитетов и советов».

Народные массы верно поняли смысл этого наглого призыва — революционный народ собирались удушить голодом. В свою очередь, в анархически настроенных кругах раздавалось — «сделать из буржуев антрекот». Нужно ли говорить, что подобные выступления лишь углубляли пропасть между имущими и трудящимися классами?!

Близорукая политическая позиция буржуазии предопределила и банкротство реформистской политики эсеров и меньшевиков. Предпринимавшиеся ими робкие попытки реформ разбивались о сопротивление и саботаж буржуазии, ее министров и старого чиновничьего аппарата. Осенью 1917 г. это вынуждены были признать сами вожди меньшевиков и эсеров. Так, один из руководителей меньшевиков, Б. О. Богданов, в речи на Демократическом совещании 14 сентября, заявив о своей принципиальной приверженности коалиции с буржуазией, сказал: «Одна часть правительства (буржуазная. — П. В.) непрерывно тормозит работу другой (социалистической. — П. В.); то обстоятельство, что все реформы тормозятся, оторвало правительство от широких слоев народа». А бывший министр Временного правительства В. Чернов, оценивая на страницах эсеровской газеты «Дело народа» деятельность правительства, заявил, что «оно оказалось пораженным творческим бесплодием». Соглашательство с буржуазией связывало по рукам и ногам и реформаторскую деятельность мелкобуржуазных демократов. Так, левоменьшевистская газета «Новая жизнь» писала о двойственности, фактически о двуличии политики эсеров в земельном вопросе: «Для народа — громы и молнии против помещиков. А на деле нечто иное». Разработанный эсерами в Главном земельном комитете проект земельной реформы предусматривал сохранение помещичьего землевладения. «Главные реакционные гнезда», «главная опора старого режима — помещики — будут на своих местах».

В конечном счете лидерам меньшевиков и эсеров пришлось, по сути, отказаться от программы социальных реформ, принеся их в жертву политике сотрудничества (соглашательства, по терминологии того времени) с буржуазией. А ведь массы, особенно крестьяне и солдаты, в первые месяцы революции доверяли эсерам и меньшевикам, надеялись, что можно будет все вопросы разрешить ко всеобщему благу посредством реформ и соглашения с буржуазией.

Немалые шансы решить животрепещущие проблемы путем реформ существовали в первые месяцы революции. Но для этого буржуазия должна была пойти на компромисс с народом. Она этого не сделала и не смогла даже найти общего языка по вопросу о земле с зажиточной, кулацкой частью крестьянства.

В России 1917 г. вообще трудно давался политический диалог и неохотно заключались компромиссные соглашения. Так, известно, что руководящие центры меньшевиков и эсеров, кичившиеся своей политической культурой, отказались от компромисса, предложенного им большевиками после поражения корниловщины, — от перехода власти к эсеро-меньшевистским Советам и разрыва блока с буржуазией (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 244). Сейчас трудно судить, какую перспективу политического развития это открыло бы перед страной, но одно несомненно: удалось бы избежать раскола революционных и демократических сил (или отсрочить его), а значит, предотвратить гражданскую войну.

Под влиянием официальной исторической науки у нас десятилетиями складывались представления о большевиках как бескомпромиссных и беспощадных революционерах. Но именно они в марте — октябре 1917 г. были единственной политической силой в стране, которая проявляла готовность к диалогу с демократическими партиями. Кстати, именно политический блок с левыми эсерами и компромисс с трудящимся крестьянством позволили Второму Всероссийскому съезду Советов принять знаменитый Декрет о земле и обеспечили победу Октября.

За восемь месяцев пребывания буржуазии и соглашателей у власти ни земли, ни мира, ни хлеба, ни закона о 8-часовом рабочем дне, ни ослабления хозяйственной разрухи народные массы не получили. А ведь ради этого они боролись и проливали кровь в Февральской революции! Что касается Учредительного собрания, то о перспективах его созыва меньшевистская газета «Свободная жизнь» писала в начале сентября: «Не везет Учредительному собранию! Его откладывают, о нем забывают, к нему не готовятся». Оно отложено на девять месяцев — «страшно длинный срок, какого не знала ни одна европейская революция».

Как видим, причин для роста народного недовольства было более чем достаточно.

Чувствуя приближение развязки, эсеровская газета «Дело народа» 14 октября 1917 г. заклинала правительство: «…нужно дать, наконец, массам почувствовать осязательные результаты революции, ибо семь месяцев революционного бесплодия привели к разрухе, к анархии, к голоду». Добавим, что из-за военных поражений и политической нестабильности внутри страны резко ослабли международные позиции России и она, по сути, перестала быть великой державой. Более того, ей угрожало территориальное расчленение и удушение со стороны империалистических государств. По поводу этой угрозы били тревогу большевики, о ней заговорила и меньшевистская печать.

Большевистская партия трезво оценила катастрофическое положение страны осенью 1917 г. и указала на революционный выход из тупика как верный путь национального спасения. Если меньшевики и эсеры, хотя и считали себя революционерами, испытывали страх перед «революционными потрясениями» и «взбунтовавшейся чернью», то большевики, напротив, открыто провозгласили неотложную необходимость социалистической революции. Ленин и большевики рассматривали переход к социализму не как некий сверхъестественный «прыжок в неведомое», а как практический выход из кризиса буржуазно-помещичьего строя, то есть как конкретный ответ на конкретные проблемы общественного развития.

В самый канун Октября произошла резкая поляризация классовых и политических сил на два противостоящих друг другу фронта: революции и контрреволюции. Такова, как показывает опыт истории, логика революционных кризисов в буржуазном обществе — они подводят все классы и партии к альтернативной формуле: либо диктатура пролетариата, либо диктатура контрреволюционной военщины. В таких ситуациях открытой конфронтации революционных и контрреволюционных сил у средних элементов, сторонников реформистского пути, шансы на промежуточное решение падают до нуля. Это, в частности, показала судьба «формулы перехода» Предпарламента, о которой мы вели речь в начале статьи.

На повестку дня выдвигаются новые альтернативы. Русская буржуазия, давно уже жаждавшая военной диктатуры, осенью 1917 г. окончательно отказывается от буржуазной демократии и, следовательно, от всяких реформистских идей. Позднее, находясь в эмиграции, это признал лидер кадетской партии П. Н. Милюков. Он писал, что в стране тогда создалось «парадоксальное положение»: буржуазная республика защищалась «одними социалистами умеренных течений», утратив в то же время «последнюю поддержку буржуазии». Вот политический портрет резко поправевшего к осени 1917 г. русского либерализма, нарисованный не большевистским, а левоменьшевистским публицистом: «Выглянула на свет божий никому до сих пор неведомая ипостась либерала: искаженное бессмысленной злобой лицо без всяких признаков не только «благородства» или «культуры», но и какой-либо вообще мысли на челе; широко отверстые уста, брызжущие ядовитой слюной, извергающие целые потоки базарной ругани, самой нелепой лжи и клеветы, требующие жестокой расправы с волнующимися крестьянами, рабочими, солдатами и в особенности с агитаторами, злонамеренности которых приписываются все беды переживаемой нами «анархии». Буржуазия взяла курс на подготовку контрреволюционного мятежа — «второй корниловщины».

Теперь народным массам фактически приходилось выбирать не между властью Советов и буржуазной демократией (в лице резко поправевшего и ненавистного Временного правительства), как в первые четыре месяца революции, а между властью Советов и диктатурой контрреволюционной военщины. Суть сложившейся в канун Октября альтернативной ситуации вождь большевиков выразил так: «Выхода нет, объективно нет, не может быть, кроме диктатуры корниловцев или диктатуры пролетариата» (Полн. собр. соч. Т. 34. С. 406). Исторически бесспорно, что если бы большевики промедлили со взятием власти и не упредили контрреволюцию, то слабое правительство Керенского сменила бы военная клика. Наступили бы десятилетия жесточайшего белогвардейского террора (вероятно, не уступающего сталинскому), социального, экономического и культурного регресса.

Одновременно осенью 1917 г. грозные очертания приобрела и новая альтернатива: возможность анархистского бунта — «бессмысленного и беспощадного», говоря словами А. С. Пушкина. О нарастании анархистского движения в стране с тревогой сообщали все левые газеты и со злорадством — правые. Стихийный бунт был чреват гибелью культуры и в конечном счете также обернулся бы иностранным вмешательством и торжеством контрреволюционной диктатуры. Одной из причин, почему Ленин торопил большевиков со взятием власти, были опасения, что стихийный взрыв анархии опередит все расчеты и планы.

Императив истории оказался таким: Россия, чтобы остаться Россией, должна стать социалистической.

Буржуазные историки в рассуждениях о нашей революции обходят главное — степень вероятности реформистской альтернативы. Мы, напротив, считаем необходимым подчеркнуть, что в условиях российской действительности 1917 г. она была невелика (неизмеримо меньше откровенно контрреволюционной).

Никому не возбраняется вздыхать по несостоявшимся буржуазным альтернативам Октября. Но реалии таковы: перевес сил был на стороне революционного народа, и он решил вопрос о выборе пути в свою пользу, избрав социализм.
1991г.
Опубликовано в: Октябрь 1917: Величайшее событие века или социальная катастрофа? Под ред. П.В. Волобуева — М.: Политиздат, 1991. — С. 65-85.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Николай II, он же Николай Кровавый


Вот уже более двух десятилетия антисоветчики всех мастей, включая тех, которые почему-то себя именуют «демократами», прилагают гигантские усилия, чтобы возвеличить едва ли не самую жалкую фигуру среди российских самодержцев – Николая Второго. На что только не идут ради этого. После долгой кампании умиления монархом, царя, которому при его жизни народ дал прозвище Кровавый, возвели в святые. Потом Николая Второго официально реабилитировала Прокуратура. Собственно, иного уже и ждать было нельзя: ведь неловко получалось – немало лет в России был святой, который де-юре продолжал считаться преступником.

Казалось бы, сделано всё, чтобы умиление нынешних духовных и светских властей Николаем Кровавым разделил весь народ. Но – нет. Привычные технологии воздействия на сознание людей на сей раз не дали того эффекта, какого ждали – и в конкурсе «Имя Россия», несмотря на совсем уж неприличную тенденциозность организаторов, всячески превозносимый Николай Второй оказался вне финала, а неустанно поливаемые грязью Сталин и Ленин – в первой пятёрке.

Но антисоветская пропаганда признать своё поражение просто не может (а то ведь и деньги платить перестанут). И кампания по моральной реабилитации Николая Кровавого при одновременном очернении советского периода истории и его деятелей продолжается. Недавно к ней подключился и сванидзевский «Суд истории». Но ни Церковь, ни Прокуратура, ни «Суд истории» не в состоянии пересмотреть приговор истории. Никто не может «отменить» тот факт, что Николай Второй своим правлением принёс колоссальный вред стране, которой управлял; он дискредитировал себя настолько, что его ненавидели по разным причинам чуть ли не все круги российского общества, включая монархистов.

Что же вызвало такую всеобщую ненависть к монарху? Думается, тут сказались и плачевные результаты его правления, и его личные качества.

Вырождение гнусности меньшей в гнусность сугубую

С конца 80-х годов ХХ века в общем русле провозглашённого последним Генсеком КПСС «обновления мышления» была развёрнута очень мощная пропагандистская кампания по идеализации царской России, которая не прекращается и по сей день. Она создаёт такой её образ: процветающее общество с динамично развивающейся промышленностью, изобильным сельским хозяйством, снабжающим зерном всю Европу, просвещённым дворянством и сытым народом, благочинно живущим под сенью Православия… И только злокозненные революционеры разрушили это благоденствие.

Действительно, развитие капитализма в России в начале ХХ века вызвало экономический рост. К примеру, только от 1909 к 1913 году производство стали выросло в 1,4 раза, чугуна – в 1,6 раза. Однако при этом происходила широкая интервенция иностранного капитала. Его доля в экономике России в целом достигла почти 40% (а в некоторых важных отраслях она была куда выше – скажем, в горной, горнозаводской и металлообрабатывающей промышленности – 52%, в электрических и электротехнических компаниях – 90%, в паровозостроении – 100%); соответственно, львиная доля прибыли уходила за рубеж. В результате, как говорил, выступая в Государственной думе генерал Нечволодов, за 6,5 лет Россия принесла иностранцам «дань, равную колоссальной контрибуции, уплаченной Францией своей победительнице Германии» (речь о Франко-Прусской войне 1870-1871 годов – В.В.).

С другой стороны, в капиталистической системе рост экономики вовсе не означает соответственного повышения обеспеченности народа. «Огромные средства, извлечённые из населения с безумной расточительностью, привели народ к обнищанию», — утверждал в 1906 году в «Записке о Государственном совете» профессор В.И. Вернадский. А писательница Зинаида Гиппиус несколько позже заметила в «Петербургских дневниках»: «Нигде нет таких богачей, таких миллиардеров, как сейчас в России. Только их десятки – при миллионах нищих».

Энциклопедия «Гранат» в статье «Питание» констатировала, что, несмотря на экономический рост, «по новейшим данным (1911-1914 гг.) питание рабочих ещё более ухудшилось… Главный предмет питания составляют капуста, картошка, крупа и ржаной хлеб… Скудным питанием русского населения объясняется отчасти его усиленная заболеваемость и значительная смертность». Много ли радости было этим рабочим, что витрины Елисеевского магазина ломились от окороков, устриц, омаров, лучшей в мире паюсной икры и других деликатесов.

Нужно иметь в виду, что при всём росте экономики, Россия по-прежнему заметно отставала от ведущих стран Запада. Так, в 1913 году она производила промышленной продукции в 1,5 раз меньше, чем Франция, в 3 раза меньше, чем Англия, в 3,5 раз меньше, чем Германия и в 8 раз меньше, чем США. Национальный доход был в России 350 долларов на человека в год – при том, что среднемировой составлял 550 долларов, в ведущих странах Европы – 1500 долларов, в США – 2325 долларов. Более того, отставание даже увеличивалось. По данным Хьюстонского университета, в 1861 году душевой национальный доход составил в России 16% от американского, а в 1913-м, как нетрудно подсчитать, — менее 15%.

Суровой проверкой состояния экономики России стала Первая мировая война, и результаты этой проверки красноречивы. Среди пяти основных воюющих европейских держав Россия занимала по производству пулемётов 5 место(уступала Германии в 10 раз), артиллерийских орудий – 5(уступала Германии в 3,5 раз), самолётов – 5(уступала Германии в 13 раз), артиллерийских снарядов – 5(уступала Германии в 4,5 раза), автомобилей – 4(уступала Германии в 3 раза), винтовок – 4(уступала Германии в 2,5 раза). Танков Россия не производила. И только по производству патронов Россия лидировала, превосходя Германию в 1.6 раза.

Что же касается предмета особой гордости поклонников царской России – экспорта зерна, то ведь хорошо известно, что он шёл под девизом «недоедим, но продадим». И это так и было. В написанной в 90-е годы ХХ века статье группы учёных во главе с председателем Петербургского аналитического аграрного центра академиком Н.Г. Дмитриевым «Голод в России» говорится: «С 1851 по 1911 годы сорок лет из шестидесяти оценивались годами неурожаев… Хотя Россия в эти годы экспортировала зерно до 10 миллионов тонн. Проблема голодав России заключалась не только в количестве произведённого зерна, но в большей степени, в системе его распределения». Даже в 1911 году при страшном неурожае, вызвавшем на селе массовый голод, на экспорт было отправлено 53,4% собранного зерна.

Богатые наживались, торгуя зерном, а сами хлебопашцы… Лев Толстой, посетив охваченные голодом деревни губерний центральной России, свидетельствовал в статье «Голод»: «Потребляемый почти всеми хлеб с лебедой – с 1/3 и у некоторых с 1/2 лебеды, — хлеб чёрный, чернильной черноты, тяжёлый и горький хлеб этот едят все – и дети, и беременные, и кормящие женщины, и больные».

Несколькими годами позже земский врач А.И. Шингарёв изложил результаты обследования сёл Воронежской губернии в книге с красноречивым названием «Вымирающая деревня». В ней, в частности, отмечалось: «Целые семьи без молока в течение круглого года! Да разве это не хроническое недоедание, не ужасающая нищета, питающаяся ржаным хлебом, изредка кашей и больше ничем».

О плохом питании призывников говорили и военные. Например, генерал Гурко сообщил, что 40% солдат из крестьян впервые в жизни попробовали мясо в армии.

Собственно, и сам Николай Второй оставил убедительное свидетельство истинной картины «сытости и процветания» народа России – указ «О приготовлении хлеба из барды и соломенной муки как могущего заменить употребление обычного хлеба». Вряд ли при этом подразумевались царская семья и двор.

При этом утверждение капитализма разрушало духовные устои русского общества. В 90-е годы ХХ века социолог К. Петренко писала об этом как о положительном явлении: «У русского человека утрачено тщеславие, нет желания заработать деньги, присущего западному обывателю… В начале нашего столетия зачатки этих устремлений начинали формироваться в обществе». Но вот великий русский сатирик М.Е. Салтыков-Щедрин примерно за век до Петренко оценил этот процесс совершенно иначе: «Всю общественную ниву заполонило хищничество; всю её вдоль и поперёк избороздило оно своим проклятым плугом». Не о народе, а именно о нарождающемся капиталисте Михаил Евграфович говорил: «Идёт чумазый!.. идёт с неутолимой алчностью глотать, глотать, глотать!».

В основе идеологии дворянства лежал приоритет духовных ценностей. Важнейшими установками считались долг и честь. Отнюдь не все дворяне в реальной жизни придерживались таких принципов; многие считали, что блюсти правила чести нужно только в своём кругу. Но распространяющаяся идеология капитализма априори пренебрегает духовным началом, отдавая приоритет ценностям материальным.

Неутолимая алчность с предельной откровенностью проявилась в тяжёлые для России годы Первой мировой войны. Предприниматели использовали сложившуюся ситуацию для безудержного обогащения. Скажем, фабриканты заламывали такую цену за артиллерийские снаряды, что начальник Главного артиллерийского управления А.А. Маниковский назвал их «явным грабежом казны». Знаменитые Рябушинские получили из казны 11 миллионов рублей под обязательство поставить 1500 автомобилей, — но не сделали не только автомобилей, но даже цехов для их производства. На 3-м съезде Военно-промышленных комитетов министр юстиции говорил: «С каким откровенным цинизмом все эти мародёры тыла, уверенные в полнейшей безнаказанности, спекулируют с металлом, предназначенным для обороны страны»…

Остаётся только повторить вслед за Салтыковым-Щедриным: «Ужели это прогресс, а не вырождение гнусности меньшей в гнусность сугубую?».

Столыпинщина

За выдающееся достижение периода правления Николая Второго демпропаганда стремится выдать Столыпинские реформы. Что ж, деятельность председателя Совета министров П.А. Столыпина в самом деле сыграла очень важную роль в судьбе России – только совсем не ту, которую приписывают его возвеличиватели.

Напомним, что реформа началась с указа от 9 ноября 1906 года о порядке выхода крестьян из общины и закрепления в личную собственность надельной земли. Она преследовала цель – в соответствии с убеждённостью Столыпина в том, что «государство и государственная власть должны существовать для сильных, а не для слабых» — создать на селе существенную прослойку «сильных» хозяев.

Заметим, что отнюдь не «красная» Вторая Государственная дума (социал-демократы, трудовики и эсеры вместе имели менее 40% от общего числа мест) не поддержала Столыпинскую реформу и предложила альтернативный вариант. В ответ Столыпин обвинил думских социал-демократов в антигосударственном заговоре. 3 июня 1907 года Николай Второй подписал манифест о роспуске Думы. Её председатель кадет Ф.А. Головин так прокомментировал это решение: «Был действительно заговор. Но не заговор 55 членов Думы против государства, как утверждается в манифесте, а заговор Столыпина и Компании против народного представительства и основных государственных законов».

В реальности Столыпинская реформа усилила позиции не столько усердного рачительного хозяина, сколько кулака – фигуры, которую профессор Петербургского земледельческого института А.Н. Энгельгардт в книге «Из деревни» охарактеризовал так: «Жилы бессердечные, пьявицы, высасывающие из окрестных деревень всё, что можно, и стремящиеся разорить их вконец».

Именно этим «пьявицам» реформа создала режим наибольшего благоприятствования. В 1911 году газета «Речь» писала по данным исследования в Симбирской губернии: «Добрая половина крестьянских посевных земель находится в руках кулаков, скупивших по 30 и более наделов… половина всех покупщиков покупала землю, прежде всего, в целях сдачи её в аренду». Условия аренды были кабальными.

Экономический эффект реформы оказался далеко не таким, как ожидалось. Так, за годы реформ площади посевов выросли на 14%, производство же в 1911-1915 годы по сравнению с 1901-1905 гг. выросло: пшеницы на 12%, ржи – на 7,4%, овса – на 6,6%. В целом же прирост сельхозпродукции, включая животноводство в 1901-1905 гг. составлял 2,4% в год, в 1909-1913 гг. – 1,4%.

Правда, в 1909-1913 годы Россия экспортировала зерна почти на 80% больше, чем в 1898-1902 годы, однако это отнюдь не означало решение проблемы голода. Напротив, как раз в 1911 году голод был едва ли не самым сильным за последние полвека – от него пострадало30 миллионов человек сельского населения, около двух миллионов умерли.

Зато реформа резко усилила социальную напряжённость на селе. За 1907-1914 годы было зафиксировано почти 7 тысяч поджогов кулацких хозяйств; 879 столыпинских землеустроителей были убиты крестьянами. А главное, ухудшение положения широких масс крестьянства существенно увеличивало социальную базу революции.

Дальновидные защитники монархии предупреждали о чрезвычайной опасности последствий Столыпинской реформы. Помещик Львов, выступая в Думе, говорил: «Благодаря закону 9 ноября в некоторых губерниях… положение беднейшего населения стало крайне тяжким. В крестьянском населении растёт страшная ненависть и проклятие бедноты». В брошюре «Правда о переселенческом деле», опубликованной в 1913 году, статский советник А.И. Комаров, констатировав, что из тез крестьян, которые в соответствии со Столыпинской реформой, были переселены в Сибирь, 60% возвращаются в европейскую часть России, добавлял: «Возвращался не тот, что всю жизнь был батраком, возвращается недавний хозяин, тот, кто никогда и помыслить не мог о том, что он и земля могут существовать раздельно, и этот человек, справедливо объятый кровной обидой за то, что его не сумели устроить, а сумели лишь разорить, — этот человек ужасен для всякого государственного строя».

Говоря о Столыпине, нельзя упускать из виду другую составляющую его деятельности, которая тоже сыграла чрезвычайно важную роль в судьбе России -Столыпинскую реакцию.

19 августа 1906 года Совет министров вынес постановление «Об учреждении военно-полевых судов». Оно, в частности, предусматривало: «…ст.3. Суд немедленно приступает к разбору дела и оканчивает рассмотрение оного не далее, как в течение двух суток… ст.4. Разбирательство дела производится при закрытых дверях… ст.5. Приговор… не позже двух суток приводится в исполнение». Для полноты картины добавим, что членами этих судов, как правило, назначались не юристы, а офицеры армии и флота.

По сути дела был создан не орган правосудия, а механизм расправ. И он работал на полную мощность. Только с 1907 по 1909 годы (когда, заметим, революция была уже подавлена) по приговорам этих судов было казнено свыше 5 тысяч человек, а всего репрессировано более 170 тысяч. Но порой царская власть не утруждала себя даже такими формальностями – как свидетельствует один из лидеров кадетов П.Н. Милюков, «в наиболее беспокойные части России были разосланы так называемые карательные экспедиции, заливавшие кровью безсудных расстрелов свой путь».

Другой видный деятель партии кадетов профессор В.И. Вернадский писал: «Страна залита кровью… Всё держится одной грубой силой». Лев Николаевич Толстой в открытом письме Столыпину обвинял: «По теперешней вашей деятельности вы уже заслужили ту ужасную славу, при которой всегда, покуда будет история, имя ваше будет повторяться как образец… жестокости и лжи».

И при всём том Столыпинская реакция была, перефразируя известное высказывание Наполеона, не только преступлением, но и ошибкой. Её последствияявляются лучшим доказательством справедливости мнения, что Столыпин взялся руководить Россией, не имея представления о её народе. Жестокие карательные меры, призванные по замыслу нейтрализовать угрозу революции, на деле сыграли роль катализатора революционного процесса.

Ещё народники предпринимали немало усилий, чтобы поднять крестьян на борьбу с самодержавием. Но тщетно. Марк Поповский, биограф народовольца Николая Александровича Морозова, признавал: «Все попытки народников «пробудить» народ ни к чему не приводили – вера в царя-батюшку была непоколебима. Настроение народников передают шутливые стихи одного из них:

В народе мы сидим,
Дела великие творим.
Пьём, спим, едим.
И о крестьянах говорим,
Что не мешает их посечь,
Чтоб в революцию вовлечь.

Большевики в 1905 году тоже не нашли у крестьян широкой поддержки. По стране прокатилась волна погромов ненавистных помещиков (им подверглись около 15% имений), но борьбу против самодержавия село, в основном, не поддержало.

А вот когда Столыпин вызвал обнищание значительного числа крестьян и при этом ещё весьма жестоко их «посёк», — большевики получили опору и в крестьянской среде.

Кто начал царствовать Ходынкой…

Теперь поговорим о главном персонаже этих заметок – самодержце всея Руси Николае Втором. Его полная «профнепригодность» была очевидна не только противникам царского строя, но и самим монархистам.

Так, философ С.Н. Булгаков, который говорил, что воспринял революцию «как гибель того, что было для меня самым дорогим», констатировал: «Могло показаться, что революцию сделали революционеры… К несчастью, революция была совершена помимо всяких революционеров самим царём, который влёкся неудержимой злой силой к самоубийству всего самодержавия, влёкся через все бесчисленные зигзаги своей политики и последний маразм войны».

О «маразме войны» надо сказать подробнее. Ведь сегодня в ходу такая версия: если бы не происки большевиков, то Россия добилась бы в войне с Германией и Австро-Венгрией блестящей победы. Однако это подтасовка. Ведь до неудач Первой мировой войны было позорное (не для солдат и офицеров – для высшего руководства) поражение в войне с Японией.

Что же касается Первой мировой, то большевики действительно с самого начала выступали против войны, однако в первое время они с такой позицией оказались в полной моральной изоляции. Поэтому их «тлетворное влияние» никак не могло сказаться на настрое общества и тем паче армии. Однако уже первый год войны оказался не особенно-то удачным для России. И причины были совсем не в происках большевиков, а, как было показано в главе «Вырождение гнусности меньшей в гнусность сугубую»,в экономической отсталости России, и в том, что предпринимателей заботили интересы не Отечества, а собственного кошелька.

В августе 1914 года Россия начала войну мощным наступлением на обоих фронтах, в результате которого наши войска вошли в Галицию и Восточную Пруссию. Однако у страны не хватало ресурсов, чтобы довести наступление до разгрома противника. Более того, немцы нанесли эффективный контрудар (чему, по мнению военных историков, в немалой степени способствовало «бездарной управление со стороны командования Северо-Западным фронтом») и уже в сентябре 1914 года вытеснили русские армии из Пруссии.

1915 год начался новым наступлением России на Северо-Западном фронте. Однако на сей раз оно не имело даже временного успеха. А в мае инициатива перешла к Германии. Её войска, используя подавляющее преимущество в артиллерии на участке прорыва у Горлицы (457 лёгких и 159 тяжёлых орудий против 141 лёгкого и 4 тяжёлых орудий при плохом обеспечении снарядами у русских войск), вышли на территорию Российской империи, и русским армиям удалось закрепиться лишь на рубеже Рига – р. Западная Двина – Сморгонь – Барановичи – Дубно – р. Стрыпа.

Даже блестяще спланированный и осуществлённый Брусиловский прорыв, в ходе которого русские войска разгромили пять австрийских и немецких армий и продвинулись на 80- 150 километров, не мог изменить общего положения России в этой войне.

И вот как раз становившийся всё более очевидным «маразм войны» создал благоприятные условия для восприятия народом агитации большевиков. Деникин считал, что убедительной пропагандой революционных идей «служили неустройство тыла и дикая вакханалия хищений, дороговизны, наживы и роскоши, создаваемой на костях и крови». О царском военном министре Сухомлинове Деникин писал: «Как этот легкомысленный, невежественный в военном деле, быть может, сознательно преступный человек мог продержаться у кормила власти 6 лет?».

Но Николай Второй отличался не только полным отсутствием умения управлять державой… В разгар кампании за канонизацию «царя-мученика» газета «Русь Православная» в передовой «Святые даты» провозгласила: «Нравственный облик Николая II практически безупречен». Однако сие заявление никак не согласуется с общеизвестными фактами жизни и «работы» последнего российского императора.

Начать с трагически знаменитой Ходынки. Дело даже не в том, что во время коронационных торжеств погибли 1389 человек и тяжело пострадали примерно столько же – эти жертвы в вину лично самодержцу поставить трудно. Но вот реакция царя на страшную трагедию… Буквально сразу после неё он отправился на бал к французскому послу. Французский журналист Пьер Д’Альгейм писал: «Когда тысячи людей мучились от ран и увечий в больницах и госпиталях, когда много тысяч людей разыскивали и оплакивали убитых родственников и близких, здесь, в ярко освещённой зале, блестящее сборище высшего света… В центре император и императрица танцевали кадриль».

Такое поведение императора шокировало своей аморальностью не только французского журналиста. Поэт Константин Бальмонт предсказал: «Кто начал царствовать Ходынкой, тот кончит, встав на эшафот».

Ну, а что можно сказать о нравственном облике монарха, при дворе которого возникла и разрослась до невероятного могущества такая фигура, как Распутин? Правда, в упоминавшемся панегирике в «Руси Православной» утверждается, будто все обвинения в адрес «царя-мученика» относительно «распутиниады» — это «расхожие штампы бессовестной пропаганды». Но тогда рупором «бессовестной пропаганды» нужно признать не только Милюкова, писавшего в воспоминаниях, что «квартира Распутина становилась «передней», через которую кандидаты проходили на министерские кресла», но и энциклопедию Гранат, которая в дореволюционное время свидетельствовала: «Постепенно назначение министров, лиц высшей церковной иерархии, верховного главнокомандования – всё стало направляться Распутиным, сделавшимся вершителем судеб империи».

«Распутиниада» уже в то время воспринималась всем обществом как очевидный симптом полного морального разложения монархии. И убийство Распутина ярыми монархистами было отчаянной попыткой спасти самодержавие.

В том же панегирике Николаю Второму рисуют такой образ государя: «Мягкий и милосердный». Однако ещё при жизни императора народ дал ему совсем другую характеристику: Николай Кровавый. И было за что.

В 1903 году в Златоусте войска открыли огонь по безоружным стачечникам государственного оружейного завода: 69 убитых, более двухсот раненых.

9 января 1905 года в Петербурге, на Дворцовой площади, войска расстреляли мирное шествие, несшее царю-батюшке вполне верноподданническую петицию: «Государь! Мы, рабочие Петербурга, наши жёны, дети и беспомощные старики-родители, пришли к тебе, государь, искать правды и защиты…», — убито1200 человек, ранено свыше 2000.

Восстание на крейсере «Очаков» было подавлено с жестокостью, намного превышающей необходимую меру. Куприн в очерке «События в Севастополе» писал: «…по катеру с ранеными стреляли картечью… бросившихся вплавь расстреливали пулемётами… людей, выкарабкавшихся на берег, солдаты приканчивали штыками».

О Столыпинской реакции говорилось в главе «Столыпинщина». Весной 1912 года после уменьшения зарплаты и повышения цен на продукты забастовали рабочие приисков акционерного общества «Ленское золотопромышленное товарищество». Безоружных рабочих, направлявшихся на переговоры, встретили огнём войска: 277 убитых, 250 раненых.

Конечно, можно сказать, что не царь отдавал непосредственные приказы на открытие огня. Но были ли хоть раз наказаны те, кто это делал? Напротив, ротмистр Трещенко, командовавший Ленским расстрелом, был награждён. А когда общественность – даже очень далёкая от большевиков – возмутилась зверским убийством, министр Макаров с думской трибуны цинично заявил: «Так было, так будет».

Уже в постсоветское время доводилось встречать гипотезу, что убийство Столыпина (для тех, кто не знает: он был убит агентом охранного отделения) было организовано в соответствии с желанием царя. Но даже если так, то, во-первых, вряд ли царём руководило возмущение жестокостью своего премьер-министра, а, во-вторых, это никак не делает образ Николая Второго более нравственным.

Так Николай Второй вёл Россию и монархию к катастрофе. И нельзя не согласиться с митрополитом Вениамином, который во время гражданской войны был главой военного духовенства белых на Юге России, а потом – с дистанции лет – признал, что «это было счастьем для России», что «предыдущий строй рухнул» — иначе, «гниение продолжалось бы и дольше и глубже».

В заключение повторю то, с чего начал: монархия рухнула из-за того, что режим «святого» Николая Кровавого больше не хотело терпеть всё общество. Большевики ведь не имели прямого отношения к Февральской революции: к её началу в Петрограде на свободе не было никого из высшего руководства партии. Против власти царя поднялся народ. Против неё были практически все буржуазные партии. Свержение Николая Второго с одобрением встретило офицерство. Февральскую революцию официально приветствовал объединённый комитет дворянских собраний… Приговор правлению Николая Второго вынесла Россия.

P. S. Что же касается «убийства царя», то напомню почему-то забываемую многими истину: большевики царя не убивали: они расстреляли не царя – гражданина Романова Н.А., который задолго до того перестал быть императором, подписав отречение под давлением своих генералов. И арестован он был не большевиками: а по решению Петросовета, в котором тогда подавляющее превосходство имели эсеры и меньшевики, и чрезвычайным комиссаром Петросовета, арестовавшим в марте 1917 года гражданина Романова был эсер, сын царского генерала Масловского.

Виктор Василенко

Источник статьи

 

Метки: ,

Страшная правда о николаевской России


Смертность в России и борьба с нею.

Соколов Д.А., Гребенщиков В.И.

Доклад в соединённом собрании Общества Русских Врачей, Общества Детских Врачей в Петербурге и Статистического отделения Высочайше утверждённого Русского Общества охранения народного здравия,22-го марта 1901 г.,в зале музея Н.И.Пирогова,

Д.А.Соколова и В.И.Гребенщикова

Огромная, по сравнению с другими государствами Европы, смертность в России обусловливается почти исключительно непомерно высокой смертностью детей, отбросив которую, мы имели бы для взрослых почти те же цифры, что и для Западной Европы. В виду этого я и позволю себе выступить защитником интересов детей и попросить собрание совместно выяснить причины такого мора их и придумать возможные меры для уменьшения его.
Выше мы видели, что из детей гибнут главным образом самые маленькие, и особенно ужасная смертность оказывается в возрасте до 1 года, причем в некоторых местностях России эта смертность доходит до таких цифр, что из 1000 родившихся детей доживают до года гораздо менее половины, причем остальные (напр., в Карачайском уезде Оханского уезда Пермской губ. — 60%) гибнут в течение этого первого года жизни. Если мы добавим к этому смертность детей более старших, 1–5 лет, затем от 5–10 лет и от 10–15 лет, то мы увидим, что из 1000 родившихся доживёт до 15 лет весьма небольшое число детей, и это число во многих местах России не превышает одной четверти родившихся.
Таким образом, мы имеем в России несомненный факт вымирания детей, и если в настоящее время общее число населения в России не уменьшается, а увеличивается, то объясняется это значительной рождаемостью, пока ещё превышающей смертность, отчего и является прирост населения, хотя, надо сознаться, есть многие местности, где замечается убыль населения от преобладания смертности над рождаемостью.
Из цифр д-ра Гребенщикова можно видеть, что подобное непомерно большое число умирающих детей ничуть не зависит от большого числа рождающихся, и потому никоим образом нельзя говорить, что большая смертность детей в России только кажущаяся, большая только по сравнению с западными государствами по всей массе детей, что, будто бы, зависит от очень большого количества детей в России в силу их большой рождаемости. Конечно, подобный взгляд неправилен, и при вышеприведённых вычислениях д-ра Гребенщикова числа умирающих детей до 1 года и далее на каждую 1.000 родившихся, станет вполне очевидным, что у нас в России огромная смертность детей ничуть не кажущаяся, а, к сожалению, существующая на деле и не имеющая при этом никакой наклонности к понижению.
Итак, факт вымирания детей остаётся несомненным фактом.
Постараемся по возможности разобраться в причинах этого и остановимся прежде всего на возможных причинах самой большой смертности, именно детей до 1-го года.
Понятное дело, что менее всего способны противостоять всем вредным внешним влияниям самые маленькие дети, и дальнейшее существование ребёнка, конечно, прежде всего зависит от той или другой степени его жизнеспособности. Очевидно, что чем слабее будут рождаться дети, тем они будут менее жизнеспособны и тем более их будет вымирать при прочих равных условиях. Между тем, врождённая слабость ребёнка всецело зависит от состояния здоровья его родителей и кроме того, ещё особенно от тех условий, в которых находится мать во время беременности. Таким образом, если мы поставим вопрос о здоровье и силах родителей, то, к сожалению, должны сознаться, что общий уровень здоровья и физического развития в России весьма невысок и, можно безошибочно сказать, с каждым годом делается всё ниже и ниже. Причин для этого, конечно, много, но на первом плане стоит, несомненно, всё более и более тяжёлая борьба за существование и всё большее и большее распространение алкоголизма и сифилиса.
Влияние двух последних моментов со стороны родителей на рождающееся поколение, конечно, всем понятно, а так как в настоящее время сравнительно очень немногие из родителей как сельского, так и городского населения, свободны от того или другого из этих пороков, то и рождение в общем более слабых детей вполне объяснимо.
Но ещё более значительное влияние на детей должны оказывать плохие условия жизни и питания родителей до, а матери и после зачатия. Как известно, около 78% населения России принадлежит земле, пропитывается её плодами и составляет главную платёжную силу государства; между тем, земля эта даёт в среднем крестьянину для пропитания зачастую значительно менее необходимого. Чрезвычайно обстоятельно разобран этот вопрос в недавно вышедшем труде П.Лохтина «Состояние сельского хозяйства в России сравнительно с другими странами. Итоги к XX-му веку». СПб., 1901.
По вычислениям автора, в среднем за 16 лет, Россия потребляет хлеба и картофеля 18,8 пуда на человека (от 13 в неурожаи до 25 в урожаи), тогда как в других странах количество потребляемого одним человеком хлеба не падает ниже 20–25 пудов и физиологическая норма для человека при умеренной работе не может быть ниже 17,2 пуда. Поэтому цифра 18,8 пудов на человека в России, исключив из них около 10% на отруби и сор, оказывается недостаточной для прокормления даже самого крестьянина, не говоря уже о скоте его, между тем как, по вычислениям проф. Лензевитца, немецкий крестьянин потребляет пищи, в переводе на хлеб, около 35 пудов, следовательно, вдвое более нашего русского. Если же принять во внимание сверх того расход из 18 пудов на прокорм лошадей и скота владельцев, горожан и войска, на производство спирта и т.п., на потери пожарами, то для личного потребления остаётся только около 16 пудов, купить же где-либо невозможно, так как хлеба в государстве более не имеется. Что же говорить про неурожайные годы, а между тем в течение 16 лет население голодало 6 раз, на границе голода было 4 раза и имело некоторый излишек в запасе на время всего от 1–2 недель до 3 месяцев только 6 раз.
Таким образом выходит, что неурожаи составляют вполне нормальное явление для современной России, урожаи же являются приятными исключениями. Говоря о состоянии скотоводства, автор выводит заключение, что оно в России так же печально, как и землепашество, и то и другое не имеют ничего себе подобного в других странах.
Познакомясь со столь безнадёжными выводами относительно питания большинства населения России, конечно, ни для кого не станет удивительным, что при хроническом полуголодании население не может дать здорового поколения, да и даже дав таковое, не в состоянии будет его выкормить. Поэтому П.Лохтин находит весьма естественным, что там, где даже питание народа достаточно не удовлетворяется, смертность должна производить уравнение баланса и поэтому она уступает только Гондурасу, Фиджи и Голландской Индии, хотя по некоторым губерниям в неурожайные годы превосходит даже и эти места.
По данным д-ра Грязнова, вся пища крестьян состоит из ржаного и редко ячменного хлеба, картофеля и чёрной капусты, причём хлеба в день приходится 2,8–3,5 фунта на взрослого человека. Мяса приходится на человека (включая детей) в год 14–16 фунтов.
По вычислениям же д-ра Почтарёва, каждый работник в исследованном им Духовщинском уезде сверх уродившегося хлеба только для одного прокормления должен заработать на стороне 17 руб. 26 коп., не говоря о том, что ещё сверх того должен заработать для уплаты податей 15 руб. 61 коп., в силу чего и приходится, за невозможностью столько заработать, впадать в недоимки, за которые приходится платиться продажей скота. Удивительно ли после этого, что, по данным д-ра Святловского, 35% хозяйств не имеют ни одной коровы, а в 25% нет никакой рабочей скотины.
Конечно, после всего сказанного станет понятным, что население, существующее впроголодь, а часто и вовсе голодающее, не может дать крепких детей, особенно если к этому прибавить те неблагоприятные условия, в каких, помимо недостатка питания, находится женщина во время беременности и вслед за нею.
Новорожденного ребёнка обыкновенно сейчас же несут в баню, слабого обкуривают, парят в горячем духу, правят, трясут головой вниз, натирают тело солью, поят ромашкой, квасом, соками моркови и т.п. Часто ребёнок первое время живёт с роженицей в бане, подвергаясь здесь всем колебаниям температуры. «После всех этих передряг», справедливо замечает д-р Покровский в своём вышеупомянутом выдающемся труде, «очевидно, русскому новорожденному вовсе не легко начать полным здоровьем свою юную жизнь».
Уже на 3-й — 4-й день необходимость заставляет роженицу встать и приниматься за работу. Отправляясь в поле, мать или берёт новорожденного с собой, или же оставляет его дома на попечение няньки. Лично для матери, конечно, удобнее оставить ребёнка дома, так как в таких случаях матери не нужно носить с собой ребёнка на работу, иногда за несколько вёрст, и затем, на самой работе мать не отрывается постоянно от неё плачем находящегося тут же ребёнка. А между тем, в страдную пору работа горячая, важен каждый час, каждая минута и потому, понятно, огромное большинство матерей оставляют своих новорожденных и грудных детей дома. «Никогда младенец столько не лишается груди матери», говорит такой знаток народной жизни, как протоиерей Гиляровский, «и никогда не извлекает из той же груди столь недоброкачественного молока, как в июле и августе, ибо мать в самых лучших хозяйствах на третий день утром должна идти на полевые работы, куда не может брать с собой младенца, и возвращается к нему только поздно вечером. А если полевые работы отстоят далее 10 вёрст от дому, то мать должна отлучаться от ребёнка на 3–4 дня еженедельно. В некоторых хозяйствах родильница идёт на другой (!) день после родов». «Что же принесёт она, — восклицает далее почтенный автор, — младенцу в грудях своих, когда сама измучена трудами и усилиями свыше меры, жаждою и чёрствостью пищи, которая не восстановляет сил её, потом и лихорадочными движениями молока, которое сделалось для неё продуктом совершенно чуждым, скукою по младенце, который изнывает от недостатка молока так же, как она от излишества его». Как горячо и правдиво описано грустное и тяжёлое положение матери и ребёнка в страдную пору!
Чем же однако кормится ребёнок, и в каких условиях он находится, оставаясь дома? Быть может, ребёнок находится в лучших условиях, чем если бы он был взят матерью в поле и там подвергался бы под открытым небом всем невзгодам перемен погоды.
Так как всё население деревни, способное к работе, уходит в страдную пору, т.е. в июле и августе, в поле, то все дети остаются на попечении детей же, подростков лет 8–10, которые и исполняют обязанности нянек. Поэтому, можно себе представить, что делается с маленькими детьми при таком надзоре детей же.
Мать, уходя рано утром на работу, спелёнывает ребёнка, предположим даже, завёртывая его при этом в чистую пелёнку. Понятное дело, что вскоре по уходе матери и приставленная для присмотра за ребёнком 8–10 летняя девочка, которой, в силу её возраста и понятного полного непонимания важности её задачи, хочется побегать и поиграть на свежем воздухе, такая нянька оставляет ребёнка и ребёнок в течение иногда целого дня лежит в замоченных и замаранных пелёнках и свивальниках. Даже и в тех случаях, если мать оставит няньке достаточное количество перемен белья, не в интересах последней менять это запачканное бельё по мере надобности, так как стирать это бельё придётся ей же самой. И потому, можно себе представить, в каком ужасном положении находятся спелёнутые дети, завёрнутые в пропитанные мочой и калом пелёнки, и это к тому же в летнюю жаркую пору. Сделается совершенно понятным и ничуть не преувеличенным заявление всё того же наблюдателя прот. Гиляровского, что от такого мочекалового компресса и от жары «кожа под шейкой, под мышками и в пахах сопревает, получаются язвы, нередко наполняющиеся червями» и т.д. Также нетрудно дополнить всю эту картину той массой комаров и мух, которые особенно охотно привлекаются вонючей атмосферой около ребёнка от гниения мочи и кала. «Мухи и комары, витающие около ребёнка роями, — говорит Гиляровский, — держат его в беспрестанной горячке уязвления». Кроме того, в люльке ребёнка и, как увидим ниже, даже в его рожке разводятся черви, которые, по мнению Гиляровского, являются для ребёнка «одними из самых опасных тварей».
Остаётся ещё остановиться на главном — на пище ребёнка. Понятно, что пища ребёнка для лёгких, путём дыхания, самая ужасная, так как ребёнок дышит всё время душным смрадным воздухом, да иногда и пути входа воздуха непроходимы и часто ноздри закупориваются мухами и личинками их. Но, быть может, при всех этих невзгодах хотя кормление ребёнка происходит более или менее удовлетворительно. «Относительно кормления детей в сельском населении», говорит д-р Покровский, «громадно преобладающем у нас в России и именно составляющем 0,9 общего населения, мне удалось собрать около 800 сведений, доставленных из разных мест России, из коих видно следующее: тотчас после рождения почти всюду, во всём коренном русском населении, даётся новорожденному соска, т.е. тряпка с завёрнутым в ней жёваным хлебом или тому подобными веществами (иногда до 3-х дней не дают груди); в некоторых местах не дают груди до молитвы матери, иногда до крещения. Лучшее средство при этом против «грызи» и «нутряной грыжи» это соска (для изгнания грыжи) из чёрного хлеба с солью, иногда из моркови, свеклы, яблока, кренделей, пряников, грецких и волошских орехов, разжёванного толокна. Мочат иногда соску в молоке, постном масле, сахарной и медовой воде. В Пермской губ. местами обычай вместе с соской с первых же дней давать детям сусло, брагу и квас, что особенно развито в семьях, не имеющих коров. «При этом всюду, — добавляет д-р Покровский, — нянька перед кормлением смачивает соску своей слюной». Таким образом, прикармливание ребёнка начинается и в обыкновенное время с первых же дней после рождения, а с 5–6 недель обязательно, полагая, что грудного молока недостаточно, причём даётся соска-жёвка, коровье молоко, каши, тюри из хлеба и баранок и т.п.
Уже около 4 –5 месяцев по всей России (Покровский) дают жёвки, картофель, щи, каши, яичницы, горох, бобы, печёную тыкву, фасоль, простоквашу, сметану, сусло, квас, кулагу, брагу, грибы, ягоды, огурцы и т.п. Отнятым от груди часто не дают молока в постные дни, а таких дней в году 250. Итак, из всего этого видно, в каких неблагоприятных условиях находится ребёнок в отношении питания с самых первых дней его жизни. Но если мы познакомимся с питанием ребёнка в летние рабочие месяцы, то мы прямо ужаснёмся, увидя, что ест и пьёт грудной, и даже новорожденный ребёнок. Мы уже говорили выше, что в летнюю страдную пору матери уходят на работу, оставляя ребёнку пищу на целый день, и кормят грудью ребёнка только ночью и вечером, возвращаясь с работы, в некоторых же случаях только через 3–4 дня. Ребёнку оставляется так называемая соска и жёвка. Первая, обыкновенно, представляет из себя коровий рог, к свободному открытому концу которого привязан коровий сосок, покупаемый или в Москве в мясных рядах, или у местных мясников в деревнях. Конечно, всякому понятно, что такая соска необходимо должна гнить и этот кусок гнили, безразлично, будет ли он мыться или нет, находится почти целый день во рту ребёнка. «Молоко, проходя через этот вонючий, мёртвый кусок, естественно пропитывается всею заключающеюся в нём гнилью, и затем эта отрава идёт в желудок ребёнка», говорит д-р Песков (Покровский). Следовательно, если ребёнка кормят коровьим молоком, то это молоко, оставленное матерью няньке, наливается время от времени в этот импровизированный рожок, и понятное дело, нянька не будет стараться вымыть этот рожок и соску, да впрочем, как мы сейчас видели, это и безразлично, так как гниль при всяком мытье останется гнилью. Да и кроме того, можно себе представить, каким делается оставленное с утра молоко к вечеру в течение длинного знойного летнего дня. Но всё это ещё сравнительно лучшее положение, чем для многих других детей. Здесь хоть через гнилой сосок, хоть кислое, но всё же получают молоко, удовлетворяя таким образом с голодом и жажду. В тех же хозяйствах, где коров нет, следовательно, и молока нет, кормление ребёнка происходит при помощи жёвки, которая состоит из жёванного хлеба, каши или чего-либо подобного, завёрнутого в тряпку или завязанного в узелок. Затем пальцами придают этому комку в тряпке коническую форму, и приготовляющий, взяв в рот эту конической формы тряпку, обильно смачивает её своей слюной, после чего эта «соска» попадает в рот ребёнка. И вот, несчастные дети, с такими-то «сосками» лежат целыми днями, всасывая в себя кислый сок из разжёванного хлеба и каши, глотая почти только одну свою слюну и таким образом, голодая и испытывая сильную жажду.
Для иллюстрации приведу грустную сцену, записанную д-ром Диатроповым в одну из его поездок по деревне:
«Раз я сменял лошадей в деревне. Стояла жаркая погода. Народ работал в поле. Поносы между детьми в это время были часты и смертельны.
Я взошёл в избу. Никого нет.
— Где же хозяева? — спросил я.
— Да пошли мальчугана хоронить.
— Грудной был?
— Сосун был.
— Чем хворал?
— Да понос смыл.
В избу вошла молодая женщина. На руках лежал ребёнок. Она подошла к переднему углу, достала из-под образного киота непокрытый горшок с отколотым краем, грязными пальцами достала из него каши, выдернула из-за пояса тряпку, сделала соску,
всунула её в рот спящему ребёнку и положила его в зыбку. Сама вышла в сени…
Я посмотрел кашу. Она оказалась полусваренной, окислой, с примесью мелких тараканов.
Вот где скрывается источник народного худосочия, сделавшегося как бы наследственным ныне, подумал я, — добавляет автор, — а ведь на рожках да на сосках вырастает у нас большая часть государственного населения!»
Чтобы ещё рельефнее показать, как и чем кормится ребёнок летом, предоставлю слово протоиерею Гиляровскому, много лет прожившему среди народа и видевшему описываемые им сцены летом ежедневно.
«Никогда, — говорит почтенный автор, — пища младенца за отсутствием матери не достигает такой порчи, как в июле и августе. Если бы осмотрели пищу детей вечером, то в ней уже нет ничего похожего на пищу: всё обратилось в массу, которая способна более разрушать, нежели восстанавливать и питать силы младенца.
Я видел, — говорит далее о. протоиерей, — дети, не достигшие года, на целые сутки оставались одни-одинёшеньки, но чтобы не умерли с голода, то к рукам и ногам их были привязаны соски. Я приносил детям иногда молоко: либо потому, что вся поденная пища их с утра съедена была другими животными, либо потому, что они сосали из рожка кисельки, квас и воду, в которой растворён был творог, весьма несвежий. Я видел, — добавляет автор, — рожки, в которых копошились черви».
Что ещё можно добавить к этим ужасным картинам, не выдуманным, не нарисованным в кабинете фантазией учёного, а картинам, срисованным с натуры столь почтенными наблюдателями, видевшими эти картины ежедневно в течение многих лет совместной жизни с народом.
Могут сказать, что все эти сцены происходили давно, именно во времена наблюдений упомянутых авторов, т.е. более 30 лет тому назад. Но в том то весь и ужас, что прошло с тех пор более чем 30 лет, а подобные сцены в настоящее время можно встретить почти повсюду не только в глухих деревнях, но и в больших сёлах и даже городах, и развитие по России фабрично-заводской промышленности сделало такие сцены ещё более частыми, соблазняя женщин заработками, ради которых они и оставляют своих детей без питания и призора.
А нужно ли доказывать, что подобное голодание и такое ужасное якобы питание детей пройдёт для них бесследно и в результате этого не окажется большая смертность грудных детей, особенно летом. Будем ли мы удивляться заявлению прот. Гиляровского, что из 10 родившихся в страду выживают только двое.
Действительно, и из цифр, приводимых д-ром Гребенщиковым, мы видим смертность самую большую в России именно в летние месяцы, аналогии чему не находим ни в одном западном государстве, и эта наибольшая смертность в летние месяцы обусловлена огромной смертностью исключительно детей, и притом детей до 1 года. Эта огромнейшая смертность детей до 1 года, по наблюдениям д-ра Святловского, ещё зачастую усугубляется падежами скота, отчего, очевидно, число детей на жвачках оказывается ещё большим. «Отсутствие бурёнушек и пеструшек вполне макроскопического характера не важнее ли для детей, нежели присутствие незримых бактерий. Кто не ест, тот умирает с голода, независимо от каких бы то ни было бактерий».
Что касается до заразных болезней, то из статистических данных д-ра Гребенщикова можно видеть, что эти болезни свирепствуют более в зимнее и весеннее время и среди детей более старших возрастов, следовательно большая смертность детей до 1 года, при этом особенно летом, зависит не от заразных болезней, а всё дело обусловливается развитием желудочно-кишечных заболеваний, или вернее согласиться с сейчас цитированным д-ром Святловским — главным образом от голода.
Сравним данные смертности в России с таковыми в Западной Европе. Есть и там много бедных, есть и там негигиеничные жилища (см. описание Водовозовой), есть и там фабрики и заводы, и всё-таки там число умирающих детей летом во много раз меньше.
Конечно, в этиологии высокой детской смертности, помимо перечисленных моментов, играет весьма большую роль также и значительное распространение заразных заболеваний, в виде дифтерита, скарлатины, кори и т.п.; но эти заболевания захватывают более старших детей, обыкновенно после 2-х лет. При этом в распространении этих заболеваний, равно как и в смертности от них мы видим полное отсутствие какого-либо влияния национальности или вероисповедания — все в одинаковой мере заболевают и умирают, и даже сравнивая с западной Европой, мы найдём далеко не такую разницу в смертности детей в возрасте выше 1-го года и именно от заразных заболеваний, как мы то видели для возраста ниже 1-го года для заболеваний кишечника. Только в отношении оспы эта разница с западной Европой более рельефна, но причина этого, конечно, совершенно понятна и лежит в ещё недостаточном развитии оспопрививания у нас в России.
Следовательно, не распространяясь о путях развития заразных болезней, достигающих в случаях эпидемий весьма широкого распространения у нас в России, можно сказать, что главные причины постоянной ненормальной по сравнению с западной Европой смертности в России лежат не в этих заболеваниях заразными формами.
Понятно, что главные условия широкого распространения заразных форм лежат в несвоевременном, позднем распознавании эпидемий, в отсутствии изоляции и обеззараживания. Упоминая об этом, мы таким образом сталкиваемся с вопросом о врачебном вмешательстве и потому остановимся вообще на вопросе о медицинской помощи в России.
Достаточна ли, однако, врачебная помощь у нас в России, можно видеть из вычислений д-ра Герценштейна, представленных им на V-м Пироговском съезде, в его докладе «Земство и фельдшеризм». Оказывается, что в западной Европе на одного врача приходится жителей: в Великобритании — 1.730, в Голландии — 2.440, в Бельгии — 2.540, во Франции — 2.630, в Германии — 2.820, в Испании — 3.280, в Италии — 3.570, в Австрии — 3.630, в Норвегии — 3.630 и в России — 6.450.
Из вышеприведённого выяснения причин сами собой вытекают и меры для устранения их. При этом, однако, одни меры трудно осуществимы, или осуществимы только в далёком будущем, другие же могут быть осуществимы сравнительно легко и притом теперь же, в самом скором времени.
Конечно, к первым принадлежат такие меры, как общее улучшение экономического быта крестьян, уничтожение хронического голодания их, уменьшение пьянства, распространение в крестьянстве земледельческих машин для облегчения работы женщин, улучшение скотоводства и предупреждение падежей, освобождение женщин от работ полевых и фабричных в течение хотя бы 3-х недель после родов, отказ матерям грудных детей хотя бы до полугода в выдаче паспортов для ухода в отхожий промысел.
Понятное дело, все эти мероприятия в настоящее время почти невыполнимы и могут являться только как pium desiderum. Почти к таким же мерам надо отнести и улучшение врачебной помощи населению, увеличение числа земских и сельских врачей и уменьшение размеров их участков.

Печатается в сокращении

Источник статьи

 

Метки: , , , ,