RSS

Архив метки: РСДРП

Александр Шляпников


Юрий Аксютин

Среди тех, кого рабочий класс в ходе трёх революций выдвинул в первые ряды борцов за свободу, кем он заслуженно гордился и кому доверил после своей победы важный государственный пост, был и Александр Гаврилович Шляпников. Между тем имя его долгое время если и упоминалось, то лишь с набором таких ярлыков, как «анархо-синдикалист», «оппозиционер», «прямой капитулянт» и т.п. Да, были у него и заблуждения, причём серьёзные, случалось ему находиться в оппозиции, даже возглавлять её, и обвинял его Ленин в уклонизме, — всё так. Но было в его жизни и нечто иное, гораздо более значимое: выполнение личных поручений Владимира Ильича, осуществление связи между ним и Русским бюро ЦК, членство в последнем, руководство самым боевым профсоюзом — металлистов, пост народного комиссара труда в первом Советском правительстве, членство в Реввоенсовете Каспийско-Кавказского фронта, работа в политическом и торговом представительстве СССР во Франции…

Родился Шляпников в 1885 г. в Муроме. (В других источниках приводятся иные даты — 1883 и 1884 г.; разнобой объясняется просто: чтобы приняли на работу мальчишку, приходилось годик-другой прибавлять.) Отец его занимался различными ремёслами: был и мельником, и чернорабочим, и плотником, затем выбился в железнодорожные кондукторы. Через несколько месяцев после рождения четвёртого ребёнка (Саша был третьим, ему не исполнилось тогда и трёх лет) семья лишилась кормильца, и матери пришлось искать заработка. Бралась за любую работу. Даже в зимние вечера её часто видели на берегу Оки полоскающей чужое бельё. Дети были предоставлены самим себе, и в их воспитании значительную роль играла улица с её ссорами и драками, жестокими побоищами взрослых.

В трёхгодичной народной школе выучился Саша читать и писать, но никаких светлых воспоминаний у него о ней не осталось: учителя частенько прибегали к кулачной расправе, а преподаватель закона божия, знавший, что Шляпниковы — старообрядцы поморского толка (беспоповцы), после каждого праздника ставил его на колени за непосещение церкви, лишал обеда. Как вспоминал позже сам Александр Гаврилович «религиозные преследования, преследования улицы, преследования в школе, бедность и лишения в семье — всё это располагало мои детские мечты и настроения на борьбу и мученичество»[1]. Вот эта-то настроенность на борьбу и мученичество стали весьма существенными чертами его характера.

Обучившись грамоте, он с 11 лет начинает трудиться: просеивает песок в литейке, не брезгует и другими чёрными — не по возрасту — работами, добывая по 15–20 копеек за 12-часовой рабочий день. Познакомившись с заводской жизнью, с мастеровыми старого закала, сам захотел стать токарем по металлу… Удаётся попасть сначала к строгальному станку на фабрике стальных изделий в селе Ваче, затем перебраться за токарный станок в Сормове. Наконец он отправляется в далёкий Петербург, где после долгих мытарств поступает подручным слесаря на Невский (Семянниковский) судостроительный завод.
Под именем Ноэ и Беленина

8 мая 1901 г. на заводе вспыхнула забастовка солидарности с соседями-обуховцами. 15-летний Сашка Шляпников принимает в ней самое активное участие, сгруппировав вокруг себя подростков из всех мастерских. Набив карманы гайками, болтами, кусками железа, они стаями проносились по докам и мастерским, выгоняя оттуда тех, кто не хотел подчиниться общему решению о стачке; тех же, кто отказывался, осыпали градом стальных осколков, заставляя таким образом примкнуть к большинству. Конные и пешие полицейские награждали ребят подзатыльниками, стегали нагайками, но это только подогревало боевую злость.

Естественно, когда движение было подавлено, Шляпников в числе других его активных участников был уволен, мало того — попал в чёрные списки. Все попытки поступить на другой завод кончались неудачей. Пришлось довольствоваться работой в конторе, по ремонту общественных бань. Через год, с огромным трудом скопив денег на дорогу, Александр возвращается на родину.

По пути, в Сормове, ему дают с собой социал-демократические брошюры и листки. И, устроившись токарем, он начинает вести пропаганду среди рабочих своего завода и окрестных текстильных фабрик. В 1903 г. организуется Муромский комитет РСДРП. В начале следующего года — провал: полиции, осведомлённой провокаторами, удаётся схватить 10 человек, в том числе и Шляпникова. Однако жандармам так и не удалось собрать достаточных улик, и через девять месяцев, проведённых в одиночке, его освобождают под надзор полиции.

Начало революции 1905 г. ознаменовалось в Муроме и его окрестностях целым рядом стачек. 9 июля местные социал-демократы устроили массовку в память расстрелянных перед Зимним дворцом рабочих. Полиция пыталась разогнать её, но, побитая, бежала, а возбуждённые победители весь вечер беспрепятственно манифестировали по городу. Через неделю власти пришли в себя, арестовали Шляпникова и его товарищей и отправили их во Владимирскую центральную каторжную тюрьму.

Всеобщая политическая стачка в октябре 1905 г. парализовала жизнь в стране. Царским манифестом от 17 октября была провозглашена и амнистия политическим заключённым. Правда, когда открылись ворота Владимирского централа, освобождённых встретили и избили местные черносотенцы. С «вещественными доказательствами» на лице Шляпников возвращается домой и приступает к созданию Совета рабочих депутатов.

А.Г. Шляпников. Фото не позднее 1913 г.

Ему исполняется 20 лет, и его призывают в армию. Но он отказывается принять присягу на верность… В ночь на рождество (25 декабря) 1905 г. его снова арестовывают и бросают в тюрьму. Спустя год с лишним суд приговаривает его к двум годам крепости, но освобождает временно, до утверждения приговора, под залог в 300 рублей. Шляпников едет в Москву, работает там в партийной организации Лефортовского района, случайно попадает в облаву, устроенную в техническом училище на эсеров-террористов; через месяц, разобравшись, его отпускают, и он перебирается в северную столицу. Становится организатором Песковского района и членом Петербургского комитета РСДРП.

В начале 1908 г. Шляпников вынужден уехать за границу. Шесть лет пришлось скитаться по заводам Франции, Англии, Германии… Когда в России поднимается новая волна революционного движения, возвращается туда с паспортом французского гражданина Ноэ. Устроился токарем на завод Лесснера, затем к Эриксону. Выполнял различные поручения Петербургского комитета и думской фракции РСДРП. На банкете, устроенном в июне 1914 г. в честь одного из вождей II Интернационала Э. Вандервельде, переводил речь Г.И. Петровского, а затем по поручению депутатов-большевиков взял слово в ответ на жалобы меньшевиков Н. Чхеидзе и Ф. Дана о расколе.

— В своей повседневной борьбе, — сказал он, — рабочий класс идёт под знаменем Питерского комитета нашей партии, несмотря на интриги меньшинства, могущего представляться большинством только на банкетах… Возьмите любую форму рабочего движения: профессиональные союзы — за нами, страховое дело — наше дело, наше большинство и там. Единство у нас достижимо легко, следует только обязать меньшинство подчиняться воле большинства. Заявите это здесь, от имени Интернационального Социалистического бюро, председателем коего являетесь вы, и обяжите плачущих об единстве последовать вашему предложению, — тогда мы не оттолкнём от организации никого из них, и не будет раскола у нас[2].

Июль 1914 г. начался в Петербурге стачками рабочих, в которых участвовало до 300 тысяч человек, демонстрациями, а кое-где и баррикадами. Хозяева ответили локаутом, а правительство — всеобщей мобилизацией и усилением репрессий. В разгромленном профсоюзе металлистов захвачена рукопись готовившейся к печати книги «По заводам Франции и Германии», написанной Шляпниковым ещё в эмиграции, в короткие промежутки между вечерним и утренним гудком и в долгие дни вынужденной безработицы. В ней, опираясь на статистические данные, он рассказывал о положении в различных отраслях металлической промышленности этих стран, о внутреннем распорядке в мастерских, о формах организации и оплаты труда (в том числе о только что появившейся системе Тейлора), о рабочем быте, законодательной охране труда и профсоюзах, о положении иностранных рабочих.

В самый день мобилизации, 19 июля 1914 г., ПК наскоро печатает на гектографе и распространяет листовку:

«Солдаты и рабочие! Вас призывают умирать во славу казацкой нагайки, во славу отечества, расстреливающего голодных крестьян, рабочих… Нет, мы не хотим войны, — должны заявить вы. — Мы хотим свободы России! Вот должен быть ваш клич… Долой войну! Долой царское правительство! Да здравствует революция!»[3].

Прокламацию эту написал Шляпников.

В конце сентября 1914 г. Шляпникову пришлось снова покинуть Россию: Петербургский комитет и думская фракция большевиков поручают ему организовать регулярную связь с ЦК РСДРП, с социал-демократическими партиями других стран. По приезде в Стокгольм ему удаётся тотчас связаться с Лениным и Зиновьевым, подробно описать им положение дел в стране. 10(23) ноября Шляпников под именем Беленина выступает на съезде Шведской социал-демократической партии и, разъясняя позицию большевиков, говорит об измене лидеров германской социал-демократии делу Интернационала. Вместе с А.М. Коллонтай он ведёт большую разъяснительную работу среди левого крыла этой партии, а после ареста Александры Михайловны и высылки её из страны следует за ней сначала в Данию, потом в Норвегию…

Да, она была на двенадцать лет старше его. Но никому, кто видел их вместе, не могла прийти в голову мысль о подобной разнице в возрасте, — настолько эффектно выглядела всегда Александра Михайловна… Она стала для него образцом постоянной неустанной работы над собой, — касалось ли это чтения серьёзной литературы по экономическим и социальным проблемам, изучения иностранных языков, совершенствования в ораторском искусстве и журналистском мастерстве, умения просто, но со вкусом одеваться. Кстати, последнее качество было, как правило, мало свойственно большинству русских революционеров, причём не только пролетарского происхождения. Пренебрежение ко всему, что связано с бытом, казалось многим из них непременным отличием подлинного рабочего вожака. Даже интеллигентнейший А.В. Луначарский, описывая обстановку на одном из международных социал-демократических форумов, не мог удержаться от довольно язвительного замечания: «В числе гостей имеется в пух и прах разодетая Коллонтайша»[4]. Но, как бы там ни было, искусство выглядеть «по-буржуазному» не раз помогало Шляпникову ускользать от наблюдения агентов царской охранки…

В августе 1915 г. Коллонтай и Шляпников временно расстаются: она отправляется в агитационную поездку за океан, а он, будучи кооптирован в ЦК РСДРП, нелегально переходит границу и поздней осенью опять приезжает в Петроград, где устанавливает связь с ПК и пытается привлечь к его деятельности бывших сотрудников «Правды». Связывается с несколькими рабочими кружками, разъясняя им вызывавший кривотолки лозунг «поражение царской монархии», а порой и вступая в полемику с теми, кто, как, например, член партии М.И. Калинин на заводе Айваза, скатывался на позиции оборонцев и выступал за «разгром» немцев. Наконец, он организует Русское бюро ЦК, в которое вошли: два представителя ПК — И.И. Фокин и В.Н. Залежский, председатель группы большевиков, работающих в страховых больничных кассах, Г.И. Осипов, немного позже — бывший «правдист» К.М. Шведчиков, которому была поручена партийная касса, транспортировка, хранение и распределение литературы.

Александр Гаврилович едет в первопрестольную, где устанавливает связь с членами Московского областного бюро РСДРП П.Г. Смидовичем, И.И. Скворцовым-Степановым, М.С. Ольминским и В.Н. Яковлевой. Договаривается с В.П. Милютиным о работе в Поволжье, Ю.X. Лутовиновым — на Юге и с М.А. Савельевым — на фронте. Через А.М. Горького связывается и привлекает к партийной работе товарищей, по тем или иным причинам оказавшихся вне революционного движения. Приходилось встречаться с членами Государственной думы меньшевиком Н.С. Чхеидзе и трудовиком А.Ф. Керенским, обсуждать с ними итоги международной конференции интернационалистов в Циммервальде.

Не всё было гладко, не всё получалось. Часто за одно и то же дело приходилось браться по нескольку раз. Отрицательно сказывалось и стремление из-за боязни провокации до всего дойти самому, всё сосредоточить в своих руках. На этой почве начались недоразумения с членами ПК, которые вынуждены были пожаловаться Ленину на «крайне ненормальные отношения» с его представителем.

Работы было так много и встречаться приходилось с таким большим количеством лиц, что трудно было избежать внимания царской охранки. Арестовали Залежского и одного из членов ПК. Усилились разговоры о провокации. Называли и имя члена Исполнительной комиссии ПК Мирона (Черномазова). Товарищи настаивали на скорейшем отъезде Шляпникова. Собрав богатый материал, документы, он в феврале 1916 г. снова покидает Питер и нелегально переходит границу.

В Стокгольме он застал Н.И. Бухарина и Г.Л. Пятакова, которые вели ожесточённую полемику со «швейцарцами» — Лениным и Зиновьевым — по национальному вопросу и о составе редакции журнала «Коммунист». Шляпников полагал, что можно иметь своё мнение по тому или иному пункту программы, можно бороться за его признание, но «не хотел понимать необходимости вражды при несогласии, а пуще всего вредить этой враждой и самому рабочему делу». В этом он видел некую особенность российской интеллигенции, которая, по его словам, «в области ограждения “принципов” доходит до доктринёрства, не останавливаясь даже перед уходом от дела». Пришлось стать чем-то вроде «буфера» в их разногласиях, напоминая спорящим о том, что тормозится издание литературы для России. В течение добрых двух месяцев вёл он «соглашательскую» линию, но вынужден был отойти в сторону, так как, по его мнению, стороны начали проявлять мелочность.

Как на это реагировал Ленин? Возвращая, например, Зиновьеву одно из писем Шляпникова, он писал в конце марта 1916 г.:

«Ясно, что сплетня “бабы” (т.е. Е.Б. Бош. — Ю.А.) работает вовсю и на 9/10 осилила Александра… Как быть с этим письмом?.. Если будете писать, надо очень обдумать. Советую напасть на “бабу” изо всех сил: вся сплетня от неё».

Крупская же ниже сделала приписку:

«Состава бюро Александр так до сих пор и не прислал. Не ожидала от него такой нелояльности — вместо того чтобы списаться, сразу поверил всем глупостям Н. Ив. о Малиновском, Каменеве и пр. Теперь мы уж и в транспорте виноваты, что не развили его путей! О том, что он делал в России (кроме склоки с ПК) — ни слова… До чёрта обидно»[5].

Правда, в мае 1916 г. Шляпников уже жалуется Ленину на несговорчивость Е. Бош и Ю. Пятакова в издательских делах. Владимир Ильич тут же сообщает Зиновьеву: «Ну, теперь даже Александр увидал, как видно, что с Ю. и Ко каши не сваришь»[6].

Летом 1916 г. в поисках средств для партии Шляпников побывал в Соединённых Штатах Америки, затем, нагрузившись литературой, не без приключений пробирается обратно в Питер. А там уже «пахнет порохом». То и дело вспыхивают забастовки. Неспокойно в казармах. Разгорается борьба между правительством и Думой, обе стороны клеймят друг друга «изменниками». Частое исчезновение хлеба, дороговизна и хвосты в очередях за продуктами втягивали в политику новые слои населения. Между тем работники Русского бюро ЦК РСДРП к этому времени выбыли из строя: одни сидели в тюрьме, другие находились в ссылке. Пришлось заново создавать сеть нелегальных квартир для явок и хранения литературы, налаживать поездки за ней в Финляндию. Вскоре он сумел разыскать бежавших из ссылки В.М. Скрябина (Молотова) и П.А. Залуцкого. Втроём они и составили коллегию Бюро. Первый из них ведал типографией и литературой, второй вёл работу в ПК, а на долю Шляпникова досталось представительство, а также связь с провинцией и заграницей. На этот раз удалось установить сравнительно тесную связь с Москвой, Нижним Новгородом, Киевом, Тулой, Воронежем, Донецким бассейном и некоторыми заводами на Урале.

Февраль и Октябрь 1917 г.

17 февраля 1917 г. вспыхнула забастовка на гигантском (около 25 тысяч рабочих) Путиловском заводе. 22 февраля его правление объявило о локауте. А утро следующего дня (8 марта по новому стилю) началось с митингов на фабриках, посвящённых Международному дню работниц, устроенных по призыву ПК и Межрайонного комитета РСДРП. Значительную часть этого дня Шляпников провёл на Выборгской стороне, в квартире бывшего сормовича Д.А. Павлова, куда стекались сведения со всего района. Под вечер Александр Гаврилович решает отправиться на Невский, в эпицентр движения…

События нарастали с каждым днём. Для членов Русского бюро ЦК и ПК становилось всё очевиднее, что Россия «тронулась» и революция началась. К ним то и дело обращались с требованием добыть оружие.

— Хоть несколько револьверов, товарищи! — умоляли представители районов.

Однако Шляпников возражал:

— Достать можно, и сравнительно легко. Однако ведь не револьвер решает дело. Вооружением царское правительство богаче нас. Боюсь, что нетактичное употребление нами револьверов повредит делу. Разгорячённый товарищ, выстрелив в солдата, только спровоцирует войска, даст повод властям натравить их на рабочих. Надо вовлекать солдат в движение и этим путём добывать оружие. Во время уличных встреч с воинскими частями следует быть крайне осторожным и не нападать на них, а стараться вступать в разговоры, стремиться к братанию с ними, распылять солдат в толпе, изолировать их от офицеров[7].

События подтвердили преимущество такой позиции. Победа пришла 27 февраля, когда к рабочим присоединилось большинство солдат Петроградского гарнизона. Вечером того же дня в Таврическом дворце собрались делегаты с заводов и фабрик. Они объявили себя Петроградским Советом рабочих депутатов и утвердили состав временного Исполнительного комитета, в который вошли Беленин и Залуцкий.

1 марта на чердаке Биржи труда (Кронверкский проспект) собрался большевистский актив — человек 50. Шляпников сделал доклад о последних событиях и о задачах партии. Решено было сконструировать временный ПК из всех имевшихся налицо его членов. От Русского бюро ЦК туда вошёл А.Г. Шляпников. В тот же день Исполком Совета рабочих и солдатских депутатов решал вопрос о власти. Большевики настаивали, чтобы будущее правительство было сформировано здесь же, в Исполкоме, и только из представителей партий, входящих в Совет. Однако большинство склонилось к среднему пути: раз революция буржуазная, то революционной демократии не следует ни брать власть в свои руки, ни входить в буржуазное правительство, а ограничиться тем, чтобы подталкивать и контролировать его…

2 марта Совет рабочих и солдатских депутатов поддержал эту точку зрения. Для Шляпникова и его товарищей было особенно огорчительно, что из 400 присутствовавших за их предложение было подано всего лишь 19 голосов, хотя сами они полагали, что в зале находится 40 большевиков.

4 марта Бюро ЦК РСДРП выбрало редакцию газеты «Правда», которая уже на следующий день возобновила свой выход. Затем оно стало пополняться за счёт кооптации. Решили избрать президиум. В него вошли: бывший член Государственной думы М.К. Муранов, получивший 11 голосов, В.М. Молотов и Е.Д. Стасова, собравшие по 8 голосов, а также М.С. Ольминский и А.Г. Шляпников — по 6 голосов. После этого Муранов берёт на себя общее руководство «Правдой» и вводит в состав её редакции Л.Б. Каменева и И.В. Сталина, только что вернувшихся из ссылки. Это вызвало резко отрицательную реакцию других членов Русского бюро ЦК, в том числе и Шляпникова. Каменеву они не могли простить его поведения во время суда над большевиками — членами Государственной думы. Сталин же не устраивал их некоторыми чертами своего характера.

Члены Петербургского комитета РСДРП (б) первого легального состава (1917 — 1918 гг.) на X Всероссийском съезде Советов в декабре 1922 г. Стоят: А.Г. Шляпников, Н.К. Антипов, К.И. Шутко, П.И. Стучка. Сидят: Н.Ф. Агаджанова, М.И. Калинин, В.В. Шмидт, К.Н. Орлов, В.Н. Залежский.

Тем временем 18 марта в Петроград приезжает из Скандинавии А.М. Коллонтай. Она привезла ленинские «Письма из далека». А 3 апреля она и Шляпников выезжают навстречу Ленину в Белоостров. На следующий день в Таврическом дворце Александра Михайловна выступает в защиту только что произнесённого Владимиром Ильичём доклада «Задачи пролетариата в данной революции». А вот Александр Гаврилович при обсуждении Апрельских тезисов в ЦК стал утверждать, что они не содержат практических лозунгов. И оказался, таким образом, в одной компании с Каменевым, заявившим, что Ленин не даёт никаких конкретных указаний и неверно оценивает момент, ибо буржуазная революция ещё не завершилась.

Почему так произошло? Может быть, в какой-то степени ответ на этот вопрос подскажет нам характеристика, данная Шляпникову неплохо знавшим его с дореволюционных времён меньшевиком Н.Н. Сухановым:

«Партийный патриот и, можно сказать, фанатик, готовый оценивать всю революцию с точки зрения преуспеяния большевистской партии, опытный конспиратор, отличный техник-организатор… он меньше всего был политик, способный ухватить и обобщить сущность создавшейся конъюнктуры».

Политические ли разногласия, разница в возрасте, или какие-то иные обстоятельства, привели в то время к охлаждению в отношениях между Шляпниковым и Коллонтай. К тому же вскоре её сердце («большое, как капуста», по ироничному замечанию Е.Д. Стасовой) было отдано другому — руководителю балтийских матросов П.Е. Дыбенко.

Разногласия тогда, в начале апреля 1917 г., обнаружились не только в ЦК, но и в редакции «Правды», и в ПК, и в МК. После нескольких совещаний пришли к выводу, что всего целесообразнее открыто продискутировать эти разногласия, дав, таким образом, материал для собиравшейся в конце апреля VII Всероссийской конференции РСДРП (б).

Однако Шляпникову не пришлось принять в ней участие: автомобиль, в котором он ехал на один из многочисленных тогда митингов, столкнулся с трамваем. Александр Гаврилович был контужен и две недели пролежал в госпитале. Выйдя оттуда, продолжил свою работу в Исполкоме. Петроградские рабочие-металлисты избрали его председателем правления своего профсоюза. А через три месяца, когда образовался Всероссийский союз рабочих-металлистов, Шляпников возглавил его временный Центральный комитет. На I Всероссийском съезде Советов он избирается членом ЦИК, участвует в работе Государственного совещания в Москве в августе и Демократического совещания в Петрограде в сентябре, становится товарищем председателя Заводского совещания Петроградского района — территориального органа государственного регулирования промышленности.

Всё лето 1917-го он находился в центре борьбы 220 тысяч питерских металлистов за установление минимума заработной платы (8 рублей) за восьмичасовой рабочий день. Еженедельные собрания профсоюзных делегатов проходили иногда очень бурно: упорство предпринимателей и поднимавшая голову реакция крайне возбуждали массы. Усиливались требования объявить всеобщую стачку. Однако большевики (правда, не без труда) удерживали профсоюз от этого шага. В руководстве экономической борьбой пролетариата они проявляли чрезвычайную осторожность.

«Всеобщая стачка металлистов Питера, — отмечал Шляпников, — было слишком крупное орудие борьбы. Мы были против того, чтобы ради пятачка, который на другой же день будет отнят первым спекулянтом, поднимать такое оружие. Но мы вовсю использовали этот конфликт для разоблачения политики буржуазии и соглашательского правительства. Мы втянули в борьбу за наш минимум Министерство труда, Министерство торговли и промышленности, а также и Военное министерство, которые прошли перед рабочими в ролях защитников капитала. И мы тогда же откровенно говорили, что мы за всеобщую забастовку, но не ради пятака… а за всеобщую стачку против коалиционного правительства. И только этим лозунгом сдерживали напор»[8].

Много шума наделал инцидент, происшедший на Демократическом совещании во время появления на нём Керенского. Встреченный аплодисментами, он направился к президиуму и стал по очереди здороваться с каждым. Театральный жест главы Временного правительства должен был продемонстрировать «братство всей демократии». Когда очередь дошла до Шляпникова, тот, переглянувшись с сидевшими неподалёку Каменевым и Мдивани, резко отпрянул назад от протянутой ему через стол руки.

Вскоре он получает секретное приглашение на нелегальное собрание партийных работников, созываемое ЦК на 16 октября 1917 г. Приняв меры предосторожности, тёмным вечером он направляется в Лесное. С места сбора его направляют в районную думу. Там гостей встречает председатель районной управы старый знакомый Михаил Иванович Калинин. В двух затемнённых комнатах собралось человек 20–25. Стульев не хватило, так что большинство пришедших расположились прямо на полу. Ленин огласил резолюцию ЦК от 10 октября и, мотивировав её, заключил:

— Из политического анализа классовой борьбы и в России, и в Европе вытекает необходимость самой решительной, самой активной политики, которая может быть только вооружённым восстанием.

Затем докладывали представители с мест. Я.М. Свердлов говорил, что рост партии достиг гигантских размеров:

— Можно считать, что теперь она объединяет не менее 400 тысяч.

Г.И. Бокий проанализировал положение в рабочих районах Петрограда. Н.В. Крыленко — в полках столичного гарнизона, В.В. Шмидт — в профсоюзах. Последнего дополнил Шляпников:

— В союзе металлистов влияние большевиков преобладает, но большевистское выступление непопулярно; слухи об этом вызвали даже панику. Настроение и по России у металлистов преобладает большевистское, но сознания самим организовать производство нет. Перед союзом стоит борьба за повышение заработной платы. В связи с этой борьбой будет поставлен вопрос о контроле[9].

Большинством голосов совещание постановило всецело поддержать резолюцию ЦК, призвав все организации и всех рабочих к усиленной подготовке вооружённого восстания.

25 октября 1917 г. Шляпников созывает в Смольный на совместное заседание Центральное и Петроградское правления Всероссийского союза рабочих-металлистов. Обсудив текущий момент, то есть начавшееся в Петрограде восстание рабочих и солдат, несмотря на протесты меньшевиков, постановили: ассигновать на поддержку деятельности Петроградского Совета 50 000 рублей; предоставить в распоряжение Совета весь технический персонал правления; обратиться ко всем рабочим-металлистам с кратким разъяснением смысла событий и призвать их объединиться под лозунгами, выдвинутыми Петроградским Советом. Шляпников тут же пишет воззвание и, получив одобрение, рассылает его для опубликования в газеты.

А вечером он поднимается на третий этаж Смольного, чтобы в актовом зале присутствовать на открытии II Всероссийского съезда Советов… На следующий день ему передают, что состоялось заседание ЦК РСДРП (б), обсуждавшее состав будущего правительства, и что его кандидатура выдвинута на пост главы Министерства труда, но что ведомством этим ещё надо «овладеть». Получив в Военно-революционном комитете мандат, Шляпников направляется на Марсово поле, где находился Мраморный дворец, занимаемый Министерством труда. Двери его оказались запертыми. Сторожа объяснили, что все служащие объявили забастовку в знак протеста против «насилия над демократией». Но двери отперли. Вместе с несколькими курьерами прошёл по помещениям, осмотрел кабинет министра, рабочий стол, запер его, ключ взял с собой и поспешил снова в Смольный, на второе заседание съезда, где единодушно были приняты декреты о мире и земле, отменена смертная казнь и, после некоторых прений, утверждён список рабоче-крестьянского правительства (СНК). Народным комиссаром труда в нём значился А.Г. Шляпников.

Между тем борьба с силами Временного правительства перенеслась на равнины между Гатчиной и Царским Селом. Мимо Мраморного дворца туда, навстречу войскам Керенского — Краснова, тянулись отряды рабочих-красногвардейцев и революционных солдат. И нередко в те дни приходилось Шляпникову видеть председателя Совета Народных Комиссаров В.И. Ленина за штабной картой, планирующего какую-то очередную операцию. Частенько и ему самому приходилось пускаться на розыски то колючей проволоки, то ещё чего-либо, необходимого для ведения военных действий.

Тревожные сообщения приходили и из Москвы. Развёртывавшаяся гражданская война пугала и многих большевиков. Выходом им казалось возвращение к идее «единого социалистического министерства», как называл его Шляпников, или, по крайней мере, соглашение с левыми эсерами. Переговоры с ними шли ещё со времени II съезда Советов, но Каменев и Зиновьев жаловались на «упорство» Ленина в этом вопросе. 4 ноября Шляпникова срочно вызвали в Смольный к председателю ВЦИК Л.Б. Каменеву. В его кабинете, принадлежавшем ранее Чхеидзе, он застал наркомов В.П. Ногина, А.И. Рыкова, В.П. Милютина, И.А. Теодоровича и других товарищей, что-то возбуждённо обсуждавших. Ему объяснили:

— Вопрос о соглашении окончательно потерпел крах в Центральном Комитете, а поэтому товарищи решили сообщить нашей фракции ВЦИК о своём отношении и уходе с государственных постов.

— Я солидарен с вами в вопросе о соглашении,— ответил Шляпников.— Но как можно отказываться от работы? Согласиться с этим нельзя.

Между тем его помощники Фёдоров и Ларин ставят свои подписи под заявлением. Шляпников присоединяется к ним, но с оговоркой: «Считаю недопустимым сложение с себя ответственности и обязанностей». И предупреждает:

— Против ухода от работы я буду решительно возражать и на фракции ВЦИК.

Так он и поступил. Но потом жалел, что в тот момент положился исключительно на информацию части членов ЦК, что не сумел прежде выяснить у Владимира Ильича, как стоял этот вопрос в ЦК[10]. А выяснив, по поручению ЦК и председателя Совнаркома принялся подыскивать кандидатов на освободившиеся посты. Вместе с Лениным «уламывали» они Г.И. Петровского, чтобы он взял на себя руководство Народным комиссариатом внутренних дел. Долго искали подходящего товарища на пост наркома торговли и промышленности. Через Коллонтай связались с Л.Б. Красиным — членом партии с 1890 г. и членом её ЦК в 1905–1907 гг., затем, однако, отошедшим от активной политической деятельности. Но его отношение к работе с большевиками теперь было отрицательным. Переговорил и с инженером А.П. Серебровским. Тот согласился сотрудничать, но только как «техническая сила».

Между тем 1200 служащих Министерства торговли и промышленности, расположенного на Тучковой набережной, продолжали бастовать, и десятки тысяч рабочих, занятых на предприятиях этого ведомства, не могли получить зарплату. Надо было срочно овладеть аппаратом министерства. Совнарком поручил это Шляпникову.

Когда Александр Гаврилович явился на Тучкову набережную, ему удалось собрать главным образом сторожей, истопников и курьеров. С ними-то да с Д.А. Павловым, на квартире которого Шляпников до революции находил приют, и пришлось налаживать работу министерского аппарата. Эту историю он позже часто вспоминал, когда ему необходимы были доводы, чтобы доказать, будто интеллигенция в массе своей была и осталась враждебной рабочему классу.

В отделе законодательных предположений Министерства труда обнаружился запылившийся проект закона о 8-часовом рабочем дне. Его тут же, подправив, провели 29 октября в виде декрета. Было внесено несколько проектов по организации рабочего контроля над производством. Один из первых написан Владимиром Ильичём. «Комиссия труда» остановилась на разработанном Шляпниковым варианте, и он был представлен в Совет Народных Комиссаров, а затем во ВЦИК, где 14 ноября 1917 г. «Положение о рабочем контроле» и было утверждено.

В Наркомат труда приходили делегаты от фабрично-заводских комитетов. Одних интересовали условия рабочего контроля, других — порядок демобилизации промышленности и перехода на производство мирной продукции, третьих — заработная плата… Однажды профсоюз химиков Шлиссельбургского порохового завода явился утверждать выработанные им ставки, намного превышавшие заработок и тарифы наиболее квалифицированных рабочих-металлистов. Завод работал на войну, а потому, в силу существовавших ещё при царе порядков, повышение заработка шло за счёт казны. Шляпников отказался удовлетворить это требование:

— Казна теперь наша, общая, и подобные требования могут пустить всех нас по миру.

Но делегаты продолжали настаивать на своём:

— Рабочие недовольны существующей оплатой, и если мы их не удовлетворим, то могут натворить бед: подвыпьют — а спирта у нас много — и пойдут палить порох!

— Как у вас поставлена охрана? — спросил Шляпников представителя завкома. — Тут не до шуток: весь Питер до основания можно разрушить! Выпустите весь спирт, а если потребуется ещё охрана, немедленно заявите сюда. Повысить вам зарплату мы можем только в пределах ставок Союза металлистов, самых сейчас высоких.

7 (20) января 1918 г. в Петрограде открылся I Всероссийский съезд профсоюзов. Его делегаты представляли более 2,5 миллиона организованных рабочих; самым крупным и авторитетным был профсоюз металлистов, насчитывавший 650 тысяч членов. И вполне понятно, что его руководитель Шляпников председательствовал на первом заседании съезда, активно участвовал в его работе.

Итак, рабочий класс России овладел теперь властью в стране. Но многие его представители всё ещё не чувствовали себя хозяевами. Для некоторых из них было характерно желание «хапнуть» и уйти. А озверение и одичание, сопровождающее всякую долгую и реакционную войну, усиливали стихийный анархизм масс, свойственный любой мелкокрестьянской стране.

На заседании ВЦИК 20 марта 1918 г. Шляпников с тревогой говорил о продолжающемся падении трудовой дисциплины и производительности труда среди рабочих:

— В общем, положение таково, что необходимо немедленно восстановить дисциплину… Для безболезненного проведения в жизнь этой идеи является необходимость в том, чтобы все рабочие, все служащие были заинтересованы в правильной эксплуатации железных дорог, мастерских, фабрик и заводов. Для этого необходима организация сдельных работ[11].

Ленин и Шляпников, избранный на VII съезде партии кандидатом в члены ЦК РКП (б), выступили против требования руководства профсоюза железнодорожников предоставить ему полную свободу действий в организации и управлении железнодорожным делом. Тогда же Владимир Ильич подробно аргументировал необходимость твёрдой дисциплины и перехода на сдельщину в работе «Очередные задачи Советской власти».

За сдельщину ещё в январе высказался возглавляемый Шляпниковым Всероссийский съезд Союза металлистов (ВСМ). 31 марта эту идею одобрили московские рабочие-металлисты, 2 апреля — тверские. 3 апреля резолюцию о трудовой дисциплине принял Всероссийский центральный совет профсоюзов (ВЦСПС). 9 мая на Брянском заводе были вывешены временные правила внутреннего распорядка, разработанные совместно завкомом и администрацией. Ознакомившись с ними, Ленин выразил желание, чтобы они были узаконены на всех металлообрабатывающих заводах, подлежащих национализации.

21 мая 1918 г. Шляпников, докладывая на заседании Совнаркома о работе II Всероссийского съезда комиссаров труда, сообщил, что съезд этот присоединился к резолюции профсоюзов о трудовой дисциплине и нормах производительности. По его приглашению на следующий день там выступил Ленин. Он сказал:

— Может быть, не сразу широкая рабочая масса поймёт, что мы стоим перед катастрофой. Нужен крестовый поход рабочих против дезорганизации и против укрывания хлеба. Нужен крестовый поход для того, чтобы трудовая дисциплина, о которой вы принимали решение, о которой говорили в пределах фабрик и заводов, чтобы она распространилась по всей стране, чтобы самые широкие массы поняли, что другого выхода нет[12].

Между тем на страну надвинулся голод. Чтобы облегчить продовольственное положение в городах, было решено послать самых сознательных рабочих за хлебом в деревню. 28 мая Ленин на заседании Совнаркома пишет записку Шляпникову:

«ЦК постановил переправить максимум партийных сил в продовольствие. Ибо мы явно погибнем и погубим всю революцию, если не победим голода в ближайшие месяцы. Вас необходимо временно направить в продовольствие (оставив в звании наркома труда). Я уверен, что Вы директиву ЦК исполните. Думаю, Вам надо поехать на Кубань, чтобы помочь выкачать оттуда хлеб»[13].

31 мая 1918 г. В.И. Ленин подписывает постановление о назначении наркомов И.В. Сталина и А.Г. Шляпникова руководителями продовольственного дела на юге России, облечёнными чрезвычайными полномочиями. И Александр Гаврилович получает мандат, в котором говорится:

«Местные и областные совнаркомы, совдепы, ревкомы, штабы и начальники станций, организации торгового флота, речного и морского, почтово-телеграфные и продовольственные организации, все комиссары и эмиссары обязываются исполнять распоряжения тов. Шляпникова».

За два с лишним месяца удалось заготовить свыше миллиона пудов хлеба. Но вывозу его мешают военные действия. Поэтому помимо забот о продовольствии приходилось одновременно принимать участие в организации власти и вооружённых сил. 25 августа Шляпников возвращается в Москву.

В Наркомате труда вспыхнул конфликт, вызванный тем, что Шляпников восстановил на работе двух сотрудников, уволенных в его отсутствие на основании декрета о недопустимости совместной службы родственников в советских учреждениях. Возмущённый этим замнаркома В.П. Ногин добился приёма у Ленина. Выслушав членов коллегии и ознакомившись с представленной ими докладной запиской, Владимир Ильич отвечает им:

— Никто не имеет права изменять декреты СНК, кроме самого СНК и Президиума ВЦИК. Но вопрос об отношениях между сотрудниками и наркомом нуждается в тщательном выяснении, и этим займётся специальная комиссия из представителей ЦК РКП (б) и профсоюзов.

Конфликт, однако, не затихал. И ЦК был вынужден прибегнуть к радикальным мерам. 16 сентября на пост наркома труда был выдвинут Василий Шмидт, секретарь ВЦСПС, — то есть человек, непричастный к внутриаппаратной склоке. Но это не помогло. И тогда было решено, что ни Шляпников, ни Ногин не могут оставаться в руководстве наркомата. В то же время по предложению Я.М. Свердлова отмечалось: Шляпников был не прав в своих отношениях с коллегией и другими ответственными работниками наркомата; но, с другой стороны, и сама коллегия поступила неправильно, подавая заявление о приостановке работы.

Александр Гаврилович поступает в распоряжение председателя РВС Республики Л.Д. Троцкого и едет на Южный фронт. А там в самом разгаре конфликт между командующим фронтом «военспецом» П.П. Сытиным и членом РВС фронта И.В. Сталиным. 19 октября 1918 г. последний был отозван в Москву, Шляпников же на следующий день занял его место. Но в Козлове, где располагался РВС фронта, он долго не задерживается, а отправляется в Астрахань, через которую тогда осуществлялась связь с советскими войсками, сражавшимися против Деникина на Северном Кавказе. Там он вместе с особоуполномоченным РВС Республики и командующим флотилией С.Е. Саксом создаёт и входит в Реввоенсовет Каспийско-Кавказского отдела Южного фронта (с 8 декабря этот отдел выделен в самостоятельный фронт). И бомбардирует центр просьбами о подкреплении и сетованиями на местных работников.

12 ноября 1918 г. Ленин отвечает ему на одну из таких просьб:

«Всё возможное делается. Налегайте на дружную работу, на оздоровление Совета и профессиональных союзов в Астрахани. Вместе с Саксом налегайте на военное дело и завоевание Каспия, равно помогая Северо-Кавказской армии. Уезжать и не думайте без разрешения отсюда»[14].

Просьбы о помощи, вести об успехах и неудачах в борьбе с вооружённой контрреволюцией перемежались жалобами на неважное здоровье и мольбами отпустить его оттуда. Ленин просит в ответ «не уезжать из Астрахани без особого сношения с Троцким и со мной», предлагает подготовить заместителей на тот случай, если всё же придётся из-за болезни уехать, обещает помощь в укреплении фронта вооружением и снаряжением. «Насчёт Ваших просьб и поручений звонил, просил и повторял. Надеюсь, часть — и самая существенная — будет исполнена. Всего, конечно, не под силу выполнить»[15].

Александру Гавриловичу выпала печальная миссия известить Москву о судьбе бакинских комиссаров. 14 ноября он телеграфирует: «Получены сведения, что товарищи Шаумян, Джапаридзе и двадцать пять других лучших работников Баку и Кавказа расстреляны в Асхабаде»[16]. Зато вести из Баку более обнадёживающие. 6 февраля 1919 г. Шляпников сообщал Ленину, что там растут враждебные настроения против английских интервентов, что рабочие готовы поднять восстание в случае подхода Красной Армии, а моряки — признать Советскую власть.

Интересы защиты революции ставились большевиками превыше всего. Но они не были ангелами. Между ними складывались непростые, а порой и очень сложные личные отношения. И Астрахань в этом плане не была исключением. Там член губкома и особоуполномоченная по политработе среди красноармейцев и краснофлотцев Евгения Бош «воевала» с командующим флотилией и членом РВС Саксом. Его активно поддержал Шляпников. И хотя вскоре Бош отозвали в Москву, склока между некоторыми членами РВС фронта и губкома РКП (б) не прекращалась. Ленин и Свердлов указывают Шляпникову на недопустимость конфликта с партийным комитетом. «Примите все меры к дружной, согласованной работе, — призывают они. — Все члены партии независимо от занимаемого ими поста должны входить в местную организацию». Губкому же предложено не вмешиваться в деятельность учреждений, непосредственно подчинённых центру, ибо он «имеет право лишь представлять свои соображения Цека»[17].

Для расследования конфликта в Астрахань была направлена специальная комиссия. Шляпникова же 14 февраля 1919 г. отозвали в Москву.

14 марта 1919 г. ЦК РКП (б) решил выдвинуть Л.Б. Красина на пост наркома путей сообщения. Обсуждался и новый состав коллегии НКПС. Первым в списке стоял А.Г. Шляпников. Через день Ленин сообщил, что Красин соглашается со всеми кандидатурами, кроме И.Д. Чугурина. Однако в утверждённой Совнаркомом 20 марта коллегии НКПС не оказалось не только Чугурина, но и Шляпникова. Что случилось в эти несколько дней? Переменил ли своё мнение о нём новый нарком? Или сам Александр Гаврилович отказался в последний момент? Если да, то почему: не показалось ли ему обидным сотрудничество с человеком, который полтора года назад не желал даже вести речь о совместной работе с большевиками, а теперь собирается наводить жёсткий порядок на железных дорогах? Ответом на эти вопросы мы пока не располагаем…

Одновременно ЦК РКП (б) сменил и руководство Наркомата государственного контроля. Во главе его по совместительству встал наркомнац И.В. Сталин. 3 апреля 1919 г. Совнарком утвердил трёх членов коллегии Госконтроля. Среди них был и А.Г. Шляпников. Чем он конкретно занимался и как справлялся со своими обязанностями, нам не ведомо. Известно только, что осенью им были написаны тезисы, в которых он высказался за то, чтобы оставить партии и Советам политику, а профсоюзам предоставить руководство экономикой.

8 ноября 1919 г. Политбюро обсуждает просьбу Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала (ИККИ) рассмотреть вопрос об отправке Шляпникова за границу. Но 13 ноября его вновь назначают на фронт — членом РВС 16-й армии Западного фронта. Однако, едва прибыв в Смоленск, он обращается с личной просьбой к Ленину направить его на организационно-партийную работу или вернуть в профсоюз металлистов. Проходит ещё месяц, и, сообщая Ленину по телеграфу о положении на фронте в районе действий 8-й стрелковой дивизии, Александр Гаврилович пользуется этим, чтобы изложить свою новую просьбу: освободить его с 22 декабря для участия в пленуме ЦК Союза металлистов.

1 февраля 1920 г. Шляпников наконец-то освобождается от обязанностей на фронте. 6 февраля Политбюро обсуждает его заявление о предоставлении ему отпуска для лечения. А по Москве тем временем распространяются написанные им к предстоящему партийному съезду тезисы «Задачи экономических организаций российского пролетариата». Ознакомившись с ними, Ленин пишет на последней странице: «Шляпников Таганка Казанская площадь театр Вулкан 12–5 (завтра)». Вполне возможно, что он собирался послать туда кого-нибудь послушать, о чём пойдёт речь. А может быть, и сам намеревался сделать это.
«Рабочая оппозиция»

Положение в профсоюзах к этому времени резко изменилось. Причём, как считал Шляпников, далеко не в лучшую сторону. Свойственные политике «военного коммунизма» методы администрирования привели к тому, что коллегиальное управление отраслями и отдельными предприятиями, в котором немалая доля принадлежала представителям профсоюзов и фабзавкомов, заменялось единоначалием, то есть назначаемыми сверху управляющими и директорами, рядом с которыми, а порой и над ними ставили ещё и комиссаров, обладавших правом прямо вмешиваться в дела рабочих организаций, подменять их выборные органы.

Шляпников же предлагал передать всё дело управления народным хозяйством профсоюзам как не только, по его мнению, наиболее заинтересованным, но и наиболее компетентным в этом деле:

«Всероссийский Центральный Совет профсоюзов должен стать ответственным организатором промышленности… Местное строительство и управление фабриками, заводами, мастерскими и т.п. промышленными предприятиями базируется на местных отделениях всероссийских производственных объединений».

Многократно переписывая свои тезисы, он стал самостоятельно распространять их. Они стали ходить по рукам профсоюзных деятелей (профессионалистов, как тогда говорили). В партийных же органах, в том числе в ЦК РКП (б), начали поговаривать об опасности синдикализма. Тогда председатель ВЦСПС М.П. Томский разработал свои тезисы о задачах профсоюзов. При обсуждении их в комфракции ВЦСПС раздавались голоса: не касаться тезисов Шляпникова, «не трогать этой стряпни». А через какое-то время бюро фракции решает рекомендовать коммунистам — членам ЦК профсоюза металлистов избрать другого председателя[18].

Имя Шляпникова в связи с его тезисами неоднократно склонялось на разные лады делегатами IX съезда РКП (б), проходившего 29 марта — 5 апреля 1920 г. Сам он в это время уехал за границу на конференцию рабочих-металлистов Норвегии, но даже и эта командировка стала на съезде предметом дискуссии. Так, член МК РКП (б) К.К. Юренев обвинил ЦК в том, что тот якобы специально удалил Шляпникова как представителя оппозиции именно перед съездом. Отвечая на этот упрёк, Ленин заявил:

— Когда мы установили, что товарищ Шляпников едет, то мы в Политбюро сказали, что мы не даём ему директив перед отъездом… Таким образом, до товарища Юренева дошёл просто-напросто слух, и он его распространяет.

— Шляпников говорил мне это лично, — возразил Юренев.

— Я не знаю, как он мог вам говорить это лично, когда он перед отъездом был у меня и говорил, что он едет не по директивам ЦК. Да, конечно, если бы ЦК ссылал оппозицию перед съездом, это недопустимо. Но когда вообще говорят о ссылке, то я говорю: потрудитесь тогда выбрать ЦК, который бы мог правильно распределять силы, но который отнял бы возможность жаловаться. Как можно так распределять, чтобы каждый был доволен? Если не будет этого распределения, то тогда зачем говорить о централизме?[19]

В принятой единогласно резолюции «По вопросу о профессиональных союзах и их организации» съезд, констатировав, что при диктатуре пролетариата «задачи профсоюзов лежат, главным образом, в области организационно-хозяйственной и воспитательной», в то же время отметил, что задачи эти они «должны выполнять не в качестве самодовлеющей, организационно изолированной силы, а в качестве одного из основных аппаратов Советского государства, руководимого Коммунистической партией». Что же касается форм участия профсоюзов в хозяйственном аппарате, съезд, признав их «весьма компетентными организациями», которые «составляют основную базу хозяйственных организаций, управляющих промышленностью» и «снизу доверху участвуют в организации производства», вместе с тем сделал существенную оговорку, что делать это профсоюзы должны, «отнюдь не заведуя целиком и исключительно хозяйством Советской республики», не вмешиваясь «непосредственно в ход предприятий». Какие же функции оставлены за профсоюзами? Прежде всего, способствовать подбору (а не выбирать, как предлагал Шляпников) рабочих-администраторов в заводоуправления, совнархозы и их отраслевые отделы, вступая для этого в соглашение с соответствующими органами ВСНХ. А кроме того заслушивать отчёты и доклады хозяйственников, давать оценку их деятельности[20].

Однако уже в сентябре 1920 г. на IX Всероссийской конференции РКП (б) в ходе дискуссии о «верхах» и «низах» вновь всплыл вопрос о роли и задачах профсоюзов. Шляпников, только что вернувшийся из «дальнего плавания», возвращается к своим предложениям сосредоточить управление всем народным хозяйством в органах, избираемых «представителями от организованных производителей».

2 ноября 1920 г. начала работу V Всероссийская конференция профсоюзов. Среди прочих вопросов её повестки дня был и доклад председателя ВСНХ А.И. Рыкова о положении в промышленности. Как тогда было принято, предварительно он обсуждался во фракции коммунистов — делегатов конференции. Неожиданно туда явился председатель Реввоенсовета Республики, нарком по военным и морским делам и исполняющий обязанности наркома путей сообщения Л.Д. Троцкий.

Мы всё смеёмся, мы всё говорим о бюрократизме, о волоките, о недоступности к верхам, начал он своё выступление, но главная беда заключается в том, что между главками, между этими вертикальными столбами нет необходимой пропорциональности в работе, чтобы один главк служил другому, чтобы топливо шло по кратчайшему пути, а не переходило несколько инстанций.

Верно заметив основной недостаток сложившейся к тому времени системы управления народным хозяйством — ведомственность, он предложил «изобрести механизм согласования работы самих главков». И тут же выложил на стол своё «изобретение», заявив, что «нужно создать ещё Комиссариат промышленности».

Затем Троцкий стал расхваливать деятельность Центрального Комитета объединенного профсоюза работников транспорта (Цектрана), в который он привлёк первоклассных работников и который помог ему «навести порядок» на железных дорогах. Это же, по его мнению, необходимо проделать и со всеми другими профсоюзами. Каждый союз должен быть по очереди взят под опеку ВЦСПС — и прежде всего ЦК партии, Совнаркома — и рассмотрен сверху донизу. Чего ему не хватает? Прежде всего, работников. Отобрать, найти их, где они есть. ЦК Союза металлистов нужны работники? Найти их, перетряхнуть его сверху донизу для того, чтобы посыпались все остатки.

Однако этого мало, считал Троцкий. Во время гражданской войны самыми различными мобилизациями у профсоюзов были изъяты Центральным Комитетом партии лучшие кадры, которые теперь так необходимы им, чтобы успешно справиться с задачами «новой эпохи хозяйственного строительства». Но вернуть их сами профсоюзы не могут, не имеют на это права.

Кто-то должен им эти силы дать. Кто-то, какой-то орган, можно назвать его «политотделом» или «вспомогательной комиссией» — как угодно. Но нужно создать такой орган, чтобы этих работников получить. А если этого не сделать, тогда ничего не остается больше, как наблюдать за снабжением рабочих, бороться с дезертирством и выпускать листовки о необходимости повышать производительность труда. А хозяйство будут строить без профсоюзов, помимо них, против них.

Он призвал фракцию потребовать, чтобы ВЦСПС поставил этот вопрос «во весь рост», обещав принять активное участие в его дальнейшем обсуждении и обронив, что у него «в портфеле уже имеются статьи»…

— Браво, синдикалист! — прервал его тут под аплодисменты присутствующих Шляпников.

Выступая затем в прениях, он согласился с тем, что если профдвижение не превратится в силу, которая будет организовывать нашу промышленность, то мы умрём. Но тут же стал сетовать, что говорил об этом уже давно и, мало того, «пробовал изложить нелегально (другого способа не было…) и, может быть, не совсем литературно и тактично», за что его «потянули на цугундер» и имя его «трепали на всех конференциях и заседаниях».

Шляпников говорил: мы приветствуем сейчас решение поддержать профдвижение. То, что нам предлагает Троцкий, для нас не ново, и за резолюцию его, если он будет её вносить в таком духе, мы проголосуем. Но методы военного управления мы поддерживать не будем. Я только что наблюдал эти методы в той промышленности, которой он управляет, — в железнодорожном деле. И если так управлять промышленностью, то при каждом заводе нужно сооружать тюрьму, ибо нет такой железнодорожной мастерской теперь, около которой не было бы двух-трёх вагонов с решетками, куда рабочих мастер гоняет под арест.

Он высказал мнение, что среди профсоюзных деятелей немного сторонников подобных методов, и выразил надежду, что сократить прогулы и другие недисциплинированные поступки гораздо лучше удастся с помощью иных методов. Однако закончил свою речь Шляпников совершенно неожиданно: надо начать с политики. Надо, чтобы на местах профсоюзы не занимались только управлением, а сосредоточили своё внимание на завоёвывании Коммунистической партии руками рабочих-коммунистов и профессионалов. Это будет самая решительная победа, какую можно одержать не над отдельными специалистами, а над всеми совхозами и совнархозами[21].

В конце ноября 1920 г. на Московской губернской партконференции сторонники Шляпникова (их стали называть «рабочей оппозицией») сумели собрать под такого рода предложениями чуть ли не четверть голосов. Особенное ударение они при этом делали на том, что

«система проведения хозяйственной политики бюрократическим путём, через головы организаций производителей, по линии чиновников, назначенцев, сомнительных спецов… влечёт за собой постоянные конфликты между заводскими комитетами и управляющими предприятиями, между союзами и хозяйственными органами»[22].

Выступая с докладом на собрании коммунистов Замоскворецкого района 29 ноября, Ленин, признав здоровым сам факт постановки на очередь вопроса о борьбе с бюрократизмом, вместе с тем обрушился на оппозицию за легкомысленный подход к нему. Он весьма энергично предостерегал от мысли, что с подобным злом можно бороться путём бумажных резолюций, путём голой критики. А в заключительном слове в довольно резкой форме указал своим оппонентам:

— Не к лицу коммунистам такая голословная критика, такие огульные обвинения против ЦК без приведения хотя бы единого факта, швыряние именами хотя бы и спецов, сваливание их в одну кучу «буржуазных», без попытки узнать, кто они такие.

Назвав целый ряд фамилий рабочих, которые сумели проявить себя в совместной работе со спецами, поставить себя в надлежащие отношения к ним и извлечь из них то, что нужно, Владимир Ильич сказал затем:

— Такие рабочие на спецов не жалуются, брюзжат те, которые себя на работе не оправдали, взять хотя бы товарища Шляпникова… который изо всех сил старается «высидеть из-под себя разногласия», возражая против сказанного мною в докладе, что мы в долгу перед крестьянством, и указывая, что тут, мол, «оппозиция расходится с товарищем Лениным». А вот на свою неудачную работу тот же Шляпников упорно закрывает глаза… Поэтому, когда вы слышите такую критику, критику без содержания, критику ради критики, будьте настороже, поищите, может быть, он чем-нибудь лично задет или раздражён, что и толкает его на оппозицию необоснованную, на оппозицию ради оппозиции[23].

Как видим, полемика была очень и очень резкой. Причём все стороны подбрасывали в её огонь немало горючего. Однако с конца декабря 1920 г. остриё своих полемических стрел Ленин направляет уже не против Шляпникова, а против Троцкого. Нет, «рабочую оппозицию» он по-прежнему считал более серьёзным уклоном, но уклоном, по которому «скользили» коммунисты, хоть и видные, но находящиеся как бы на периферии, не члены партийного руководства, даже в профсоюзном центре не имевшие за собой большинства. Другое дело — Троцкий, занимавший крупные посты в партии и государстве. Его политика «перетряхивания» профсоюзов, конечно, неправильна, ибо ведёт только к усилению бюрократизма. Пример тому — Цектран. Но пока спор этот шёл в узком кругу членов ЦК, были надежды разрешить его в созданной специально для этого комиссии, на почве «деловой работы». Однако Троцкий уходит из неё и выносит свои разногласия с Лениным за пределы ЦК, на собрание активных работников профдвижения — делегатов VIII Всероссийского съезда Советов, сделав, таким образом, дискуссию о профсоюзах открытой.

К тому же, когда Шляпников огласил в комфракции этого съезда 30 декабря 1920 г. платформу «рабочей оппозиции», Ленин, определив её как синдикалистскую, тем и ограничился, ибо полагал, что её «уже заранее разбил в пух и прах т. Троцкий (тезис 16 в его платформе)» и что её «(отчасти, вероятно, именно по этой причине) никто не берет всерьёз»[24].

Так что дискуссия о профсоюзах поначалу шла в основном между сторонниками Ленина и сторонниками Троцкого. А в ВЦСПС последним пришлось столкнуться даже со своего рода единым фронтом ленинцев (председатель президиума М.П. Томский, генеральный секретарь Я.Э. Рудзутак и другие) и «рабочей оппозиции» (А.Г. Шляпников, председатель ЦК Союза горнорабочих А.С. Киселёв, председатель ЦК Союза рабочих-текстильщиков И.И. Кутузов, председатель ЦК Союза рабочих-земледельцев Н.А. Кубяк). Дело дошло даже до того, что при выдвижении кандидатов в члены ВЦИК их совместными голосами были забаллотированы такие троцкисты, как председатель Цектрана А.П. Розенгольц и заведующие отделами ВЦСПС (тарифным и организационным) А.3. Гольцман и В.В. Косиор[25]. А вот Шляпников прошёл.

12 января 1921 г. ЦК РКП (б) принял специальное постановление и циркулярное письмо о порядке проведения предсъездовской общепартийной дискуссии по вопросу о роли и задачах профсоюзов. Коммунистам предоставлялась полная свобода обсуждать спорные вопросы, причём свою точку зрения разрешалось защищать и развивать как в печати, так и путём докладов в других партийных организациях.

А.Г. Шляпников. Фото начала 20-х гг.

18 января 1921 г. А.Г. Шляпников и другие представители «рабочей оппозиции» разработали свои тезисы, в которых констатировалось, что переход от войны к миру обнаружил кризис в профсоюзах, так как «практика партийных центров и государственных органов» за последние два года систематически суживала размах их работы, «сводила почти к нулю» их влияние в Советском государстве, а участие в организации и управлении производством низвела «до роли справочной или рекомендательной конторы». И это несмотря на то, что они «целиком и последовательно проводили коммунистическую линию», ведя за собой широкие круги беспартийных рабочих масс. Но из этой во многом верной констатации делался довольно неожиданный и, прямо скажем, странный вывод: «Умаление значения и фактической роли профессиональных организаций в Советской России означает проявление буржуазной классовой вражды к пролетариату и должно быть немедленно изжито».

Правда, чуть дальше авторы тезисов признавали, что между ВСНХ и ВЦСПС существуют «паритетные начала участия союза в организации и управлении хозяйством». Но этого им казалось недостаточно. Поэтому они считали необходимым расширять эти начала «в сторону увеличения прав и преимуществ рабочих организаций». Конкретно же это должно было выглядеть так, чтобы ни одно лицо не назначалось на административно-хозяйственный пост помимо профсоюза, чтобы все кандидаты последнего считались обязательными для ВСНХ и его органов и чтобы все поставленные таким образом работники отвечали перед выдвинувшими их союзами и могли быть отозваны ими в любое время. Когда же подобная система взаимоотношений будет окончательно построена, это должно «привести существующие в республике организации производителей в виде производственных и профессиональных союзов к сосредоточению в своих руках всего управления народным хозяйством»[26].

Эти тезисы А.Г. Шляпников представил на обсуждение пленума ЦК профсоюза металлистов 21–23 января 1921 г., а один из членов этого ЦК — Г.Д. Вейнберг — со своей сопроводительной запиской направил их В.И. Ленину. Владимир Ильич их просмотрел, сделал подчёркивания, а 25 января, заканчивая брошюру «Ещё раз о профсоюзах, о текущем моменте и об ошибках тт. Троцкого и Бухарина», сделал в ней следующую вставку:

«Синдикалистский уклон обнаружился во время дискуссии особенно у тов. Шляпникова и его группы, так называемой “рабочей оппозиции”. Так как это очевидный уклон в сторону от партии, в сторону от коммунизма, то с этим уклоном придётся особо посчитаться, о нём придётся особо беседовать, на пропаганду и разъяснения ошибочности этих взглядов и опасности такой ошибки придётся обратить особое внимание»[27].

Такое время вскоре наступило. Начало 1921 г. ознаменовалось массовыми крестьянскими восстаниями на Украине и Тамбовщине, в Поволжье и Сибири. Голодные рабочие в городах то и дело бросали работу, устраивая «волынки». На фабрике «Гознак» в Замоскворечье они отказались, например, слушать Шляпникова, посланного туда, чтобы уговорить их возобновить работу. Ещё громче звучало недовольство на предприятиях Петрограда. И вот, наконец, мятеж в Кронштадте… В этих условиях, а также учитывая своё сокрушительное поражение в предсъездовской дискуссии и во время выборов на партийный съезд по платформам, Троцкий и его сторонники предпочли свернуть свой флаг.

Иное дело — «рабочая оппозиция». Тяжёлый социально-экономический и политический кризис, переживаемый страной, она продолжала использовать как доказательство своей правоты. Перед X съездом РКП (б) была отпечатана и роздана делегатам брошюра «Рабочая оппозиция». Принадлежала она перу А.М. Коллонтай. На самом съезде, открывшемся 8 марта 1921 г., лидеры «рабочей оппозиции» предприняли новые атаки.

Шляпников, например, высказывая обвинения в оторванности партийных центров от партийных масс и всего партийного аппарата от рабочих масс, отмечал, что «следы этой болезни несёт в себе и сам Центральный Комитет». Он говорил о массовом выходе из партии рабочих и об угрозе того, что «мелкобуржуазность совьёт довольно прочное гнездо» в ней, о необходимости коренным образом изменить методы партийной работы, прекратить практику назначенства и посылки уполномоченных.

— Вот часть тех болезней, которые мы предлагаем лечить, — заявлял Александр Гаврилович. — Посещая фабрики, заводы, принимая по союзной работе делегатов из разных концов страны, я это очень часто чувствую, но вместо того чтобы в панике бежать в кабинет для беседы с Владимиром Ильичём, как это делают многие пугливые товарищи, мы предлагаем ряд практических мер по оздоровлению наших рядов и освежению наших взаимоотношений.

Речь Шляпникова делегаты осудили почти единодушно. «Злорадство» увидел в ней Л.С. Сосновский. В «уклоне в синдикализм», который «и есть анархический уклон», снова обвинил его Ленин. «Крестьянской оппозицией» назвал его «синдикалистскую линию» Бухарин. Лишь Д.Б. Рязанов, тоже один из его оппонентов, счёл нужным заметить:

— Легко смеяться над товарищем Шляпниковым, который не прошёл той марксистской школы, которую прошли мы. А я вам заявляю, что надо сказать этим рабочим, — а вы видели на этой кафедре рабочего, члена нашей партии… — что мы не потому отрицаем за профсоюзами, не за рабочей массой, а за профсоюзами, право управления промышленностью, не потому, что они «рылом не вышли» и «с суконным рылом в калашный ряд суются», но потому, что в эпоху диктатуры пролетариата, в эпоху, когда создаются Советы рабочих депутатов, профессиональные союзы имеют особые функции, которые довольно грамотно и хорошо выражены в одном из отделов нашей программы.

Продолжая критиковать ссылки Шляпникова на «производителей» и призывая «решительно и окончательно осудить» синдикалистский уклон, Ленин в то же время полагал:

— И сейчас, поскольку «рабочая оппозиция» защищала демократию, поскольку она ставила здоровые требования, мы сделаем максимум для сближения с нею, и съезд, как съезд, должен произвести определённый отбор… Вы утверждаете, что мы мало боремся с бюрократизмом, — идите помогать нам, идите ближе, помогайте бороться, но если вы предлагаете «всероссийский съезд производителей», — это немарксистская, некоммунистическая точка зрения.

Съезд так и поступил. Он избрал Шляпникова и Кутузова членами ЦК, а ещё одного сторонника «рабочей оппозиции» — Киселёва — кандидатом в члены ЦК. Кроме того, была принята специальная резолюция по вопросам партийного строительства, в которой много места было уделено развитию «рабочей внутрипартийной демократии». И в то же время, приняв 16 марта резолюцию «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии», съезд признал, что идеи «рабочей оппозиции» теоретически неверны и политически опасны для сохранения власти за пролетариатом, а потому с ними необходимо вести «неуклонную и систематическую борьбу», а пропаганду считать «несовместимой с принадлежностью к РКП».

Шляпников был в числе тех, кто голосовал как против этой резолюции, так и против резолюции о единстве партии. Первую из них он назвал «недостойной», вторую — «демагогической и клеветнической». Оставаясь на своей прежней позиции, он заявил:

— До сего времени, несмотря на жупелы и молнии, расточаемые против нас, нам никто не доказал ошибочности наших взглядов…[28]

После X съезда РКП (б) большинство рядовых участников оппозиционных групп прекратили борьбу против ЦК. Однако некоторые их лидеры всё ещё продолжали отстаивать свою позицию. Шляпников и Коллонтай проявляли наибольшую среди них активность.

В мае 1921 г. проходил IV Всероссийский съезд Союза металлистов. И вот, просматривая списки тех, кого предлагалось избрать в новый состав ЦК ВСРМ, Ленин обнаруживает, что почти все они — сторонники «рабочей оппозиции». 28 мая он выносит этот вопрос на обсуждение Политбюро. А 30 мая, отвечая на обвинения во «фракционной тенденциозности», якобы свойственной политике ЦК РКП (б), так писал одному из активных участников «рабочей оппозиции» Ю.X. Лутовинову:

«…Прошу Вас объяснить мне, что надо понимать под фракционностью и что под партийностью. Не объявите ли Вы “партийностью”, что вождь бывшей “рабочей оппозиции” на съезде металлистов на днях внёс список ЦК, где из 22 членов РКП — 19 сторонников бывшей “рабочей оппозиции”? Если это не “фракционная тенденциозность”, не возрождение фракции, тогда Вы как-то совсем особенно употребляете понятие фракционности, как-то необычно, даже как-то нечеловечески»[29].

Месяц спустя, на III конгрессе Коммунистического Интернационала, А.М. Коллонтай вдруг заявила, что в РКП (б) есть известная группа людей, которые с опасением относятся к повороту во внутренней политике партии, полагая, что это приведёт к её разложению и к потере доверия рабочих к ней и к коммунизму. И предупреждала:

— Если поворот во всей советской политике получит своё дальнейшее развитие и наша коммунистическая республика превратится в простую советскую, но не коммунистическую, то ядро твёрдых коммунистов возьмёт в свои руки красное знамя революции, чтобы обеспечить победу коммунизма во всём мире[30].

А вслед за этим А.Г. Шляпников, выступая в партячейке Московской электростанции на Раушской набережной, подверг критике резолюцию ВСНХ о сдаче в аренду предприятий, на которых дело велось бесхозяйственно.

— Что это значит? — спрашивал он. — Управляли четыре года, и не было хозяина. Как это может быть?

Затем он зачитал то место резолюции, где отмечалось, что «производительность была сведена до минимума», и воскликнул:

— Неправда! Рабочим почти ни черта не выдавалось, а производительность на некоторых заводах была даже выше, чем в довоенное время.

И в заключение заявил:

— Вся эта резолюция отдаёт антирабочим духом. Рабочие должны насторожиться.

Получив информацию об этом выступлении, В.И. Ленин потребовал исключить Шляпникова из ЦК за нарушение партийной дисциплины.

— Центральный Комитет, — мотивировал он своё предложение, — не может допустить, чтобы кто-либо из его членов занимался срывом политики ЦК. Члены ЦК могут отстаивать своё мнение, спорить, дискутировать внутри ЦК. Но все они, независимо от того, согласны или не согласны они с решением ЦК, обязаны безоговорочно, не за страх, а за совесть проводить принятые решения в жизнь и отстаивать их как среди беспартийных, так и в кругу членов партии. Выступление члена ЦК товарища Шляпникова с критикой резолюции ВСНХ, которая была принята в соответствии с общей политикой ЦК, — достаточное основание, чтобы поставить вопрос об исключении его из состава Центрального Комитета партии[*].

Однако на совместном заседании ЦК и ЦКК РКП (б) 9 августа 1921 г. предложение Ленина не собрало необходимого большинства, поэтому решено было пока что ограничиться категорическим предупреждением.

Проходит ещё полгода. Шляпников и Медведев, воспользовавшись приездом на очередной съезд профсоюза металлистов своих бывших сторонников, составляют и направляют за 22 подписями заявление в Исполком Коминтерна (ИККИ) с жалобой на ЦК РКП (б), утверждая, будто его политика благоприятствует проникновению в партию буржуазной стихии и что он ведёт «непримиримую, разлагающую борьбу против всех, особенно пролетариев, позволяющих себе иметь своё суждение», а за высказывание этого мнения в партийной среде применяет «всяческие репрессивные меры».

Вызванный в специально созданную для разбора этого заявления комиссию ИККИ, Шляпников жаловался, что идущие к нему письма кем-то вскрываются, что у него на квартире произведён обыск, к нему и Коллонтай явился однажды «агент ВЧК» и предложил помощь в создании нового, IV Интернационала… Он говорил:

— Вам, иностранцам, показывают парады и казённые зрелища, но это только видимость. На самом деле происходит могучее стачечное движение. Рабочий класс рвёт с нынешним правительством. База возмущения, как видите, очень серьёзна.

Коллонтай дополняла его:

— Когда рабочие бастуют, красноармейцы выполняют роль штейкбрехеров. Им приходится занимать фабрики и заводы, оставленные бастующими рабочими, и выполнять работу за них.

Чудовищными домыслами назвали эти утверждения Зиновьев, Троцкий и Рудзутак. 4 марта 1922 г. расширенный пленум ИККИ признал «заявление 22-х» несостоятельным, отметил, что подобные действия дают «врагам коммунизма… оружие против партии и против пролетарской диктатуры», и предупредил его авторов, что продолжение борьбы может поставить их вне рядов III Интернационала.

Затем все авторы заявления были вызваны в ЦКК, которая, выслушав их объяснения и изучив представленный материал, рекомендовала XI съезду РКП (б) исключить Шляпникова, Медведева и Коллонтай из партии, о чём А.А. Сольц и доложил 28 марта 1922 г. делегатам. В специальной резолюции «О некоторых членах бывшей “рабочей оппозиции”» съезд констатировал, что они «сохраняли и поддерживали нелегальную фракционную организацию внутри самой партии». Не отрицая их права обращаться в Коминтерн, съезд, однако, посчитал «совершенно недопустимым» сообщение ими ложных сведений. Присоединившись к постановлению ИККИ в отношении Шляпникова, Медведева и Коллонтай, съезд поручил ЦК «в случае проявления со стороны этих товарищей в дальнейшем подобного антипартийного отношения» исключить их из партии[31].

Шляпников и большинство его друзей вняли этому предостережению и, признав свои взгляды «ошибочными», отмежевались от них. Однако к моменту смерти Ленина в партии обнаружились такие процессы, которые не могли оставить их безучастными. Большинство партийного руководства оказалось в растерянности перед нэпом. Снова вспыхнули разногласия. В этих изменившихся обстоятельствах многие из «несвоевременных» мыслей, высказанных ранее «рабочей оппозицией», стали звучать по-новому, приобретать актуальность.
Да, Сталин — не Ленин,
с ним не поспоришь…

18 января 1924 г. А.Г. Шляпников публикует в «Правде» статью «Наши разногласия», в которой добавляет свои собственные аргументы к нападкам Троцкого на партийный аппарат. По-прежнему не разделяя позиций последнего, он счёл нужным присоединить «свой голос протеста против попыток политического шельмования оппозиции». Правда, он соглашался с тем, что «при современном составе партии создание внутри неё обособленных групп, связанных организационно и скреплённых особой дисциплиной, неизбежно ведёт к расколу партии». Но в то же время указывает на то, что угроза раскола стала тем жупелом, «которым пугают и волнуют теперь рядовых членов партии все противники оппозиций». Каким образом можно избежать этой опасности? Одной доброй воли к единству не всегда бывает достаточно. Мало требовать от всех несогласных не объединяться в особую группу, фракцию. «Необходимо также создать в партии такие условия работы и взаимоотношений, которые не гнали бы оппозицию в сторону замкнутой изоляции». А условия эти заключаются прежде всего в том, чтобы вся масса членов партии привлекалась к обсуждению и решению вопросов партийной политики, для чего следует упразднить такой порядок, когда организаторы, групорги, секретари считают присвоенным их должности правом решать и выражать мнения организаций, ячеек без полномочий и без обсуждения в последних.

«Этому нужно положить конец. Ячейки должны быть освобождены от назойливой опеки и иметь право собираться без предварительного разрешения должностных лиц и комитетов… Необходимо сейчас же прекратить систему секретных характеристик, секретных личных дел членов партии».

Наконец, Шляпников призывал признать, что в РКП (б) имеются объективные предпосылки для разобщения её рядов, создания групп и группочек. Это социальная и национальная её пестрота. Развитие внутрипартийной рабочей демократии помогло бы «вскрыть все те различные, а порой и несовместимые чаяния», которые ныне трудно порой заметить и которые к тому же маскируются общим криком о единстве. И тогда можно будет обнаружить, что «некоторые части её социального состава (“секторы”) намерены отойти от задач пролетарской революции». Так, может быть, нужно «облегчить им дорогу» из партии? Поставив этот кардинальный вопрос и напомнив, что «большевики не боялись раскола, если признавали, что он полезен революционным целям пролетариата», Шляпников, однако, считал раскол в той конкретной обстановке «гибельным для пролетариата».

Где же выход? В регулярной чистке партии? Сам Шляпников этого открыто и ясно не предлагал. Но о том, что идея эта была не чужда ему, свидетельствует то, как сильно продолжал волновать его вопрос о чистоте пролетарской классовой политики. Утверждал, что «к партийному аппарату тянется много рук», и видя в этом «опасность подмены политической задачи техническим мероприятием», он обвинял ЦК и Политбюро в том, что они при решении тех или иных хозяйственных вопросов (в частности, о концентрации промышленности и закрытии убыточных предприятий) «поддаются влиянию чуждых пролетариату элементов»[32].

Ответом на статью «Наши разногласия» послужила большая статья Е.М. Ярославского, в которой подробно и тщательно разбирались все давние и недавние грехи «рабочей оппозиции».

Шляпникова отправляют в почётную ссылку — на дипломатическую работу за границу. Вначале предлагали ему пост полпреда в Кабуле. Александр Гаврилович отказался, ссылаясь на нездоровье и невозможность взять туда свою семью (он не так давно женился, а у его супруги был туберкулёз). Тогда его 28 ноября 1924 г. назначают советником полпредства в Париже, но через несколько месяцев, 6 апреля 1925 г., по его просьбе отзывают в резерв Народного комиссариата иностранных дел. В 1926 г. он, вынужденный выступить в защиту одного из бывших сторонников «рабочей оппозиции» Медведева, пишет членам Политбюро ЦК и Президиуму ЦКК о наличии «подлой провокации, действовавшей по директивам партийных и контрольных органов».

Слева направо: С.П. Медведев, М.И. Челышев, А.Г. Шляпников в дни 3-й сессии ВЦИК 12-го созыва. Ноябрь 1926 г.

Этот выпад ему не простили. 23 октября 1926 г. Президиум ЦКК ВКП (б) объявляет А.Г. Шляпникову строгий выговор, а С.П. Медведева исключает из партии. Оба они просят отменить это решение. Им ставится условие публично покаяться, признать «ошибки». 30 октября 1926 г. на заседании Политбюро рассматривается новое заявление, отредактированное Л.М. Кагановичем, в котором они не только признавали «вред своей фракционной работы», но и отказывались от пропагандировавшихся ими «глубоко неправильных взглядов»[33].

И сразу же следует «помилование» — решение Президиума отменено. Шляпникова же назначают председателем правления акционерного общества «Металлоимпорт», в 1929 г. отправляют приёмщиком Челябинсктракторстроя в Германию, оттуда — в Новосибирск заместителем председателя Запсибкрайсоюза.

Однако в условиях усиливающегося в партии командного режима положение Шляпникова становилось всё более тяжёлым. ОГПУ «раскрывает» в Омске «подпольную группу “рабочей оппозиции”». И 28 мая 1930 г. партколлегия ЦКК обвиняет Шляпникова в том, что он-де знал о деятельности этой группы, «не принял всех необходимых мер» к её ликвидации и «не информировал руководящие партийные органы» о её «наличии». А 3 августа Президиум ЦКК объявляет ему строгий выговор, вменив в вину то, что он «не только не помогал партии вести борьбу с остатками “рабочей оппозиции”, но прикрывает её, выдвигая клеветническое обвинение по отношению к ОГПУ»[35]. Весной 1931 г. президиум правления Центросоюза признает невозможным дальнейшую работу Шляпникова в потребкооперации, но месяц спустя он получает приглашение возглавить объединение «Росметизпром».

В том же году Сталин публикует в журнале «Пролетарская революция» письмо «О некоторых вопросах истории большевизма». Начинается атака на всё, что мешало усиленному насаждению в исторической литературе культа его личности. И 8 января 1932 г. «Правда» помещает статью «1917 год в меньшевистском освещении (А. Шляпников — “Семнадцатый год”, книги 1, 2, 3 и 4)», не оставлявшую камня на камне от написанных ещё десять лет назад и тогда же опубликованных воспоминаний Шляпникова. Ещё бы: в них подробнейшим образом, в деталях рассказывалось о работе большевиков в дореволюционном подполье, о Русском бюро ЦК РСДРП, чуть ли не по часам расписаны события февраля 1917 г., приводится много интереснейших фактов, говорится о последующих событиях, а о Сталине — ни слова! А ведь теперь, в начале 30-х, вовсю уже шёл процесс складывания мифа о «втором вожде». Причём неуклонно внушалась мысль, что он в период между двумя революциями находился не где-то в далеком зарубежье, а здесь, в самой стране. Воспоминания Шляпникова никак не укладывались в эту схему. Тем хуже для них и их автора!

Политбюро предлагает Шляпникову «признать свои ошибки и отказаться от них в печати», дав ему на это пятидневный срок и угрожая в противном случае «исключить его из рядов ВКП (б)»[36].

Ультиматум этот ставит Александра Гавриловича перед дилеммой: или снова каяться в несуществующих «ошибках» и тем самым поставить под сомнение свои труды, или же оказаться вне партии. Так как последнее для него исключалось, он выбирает первое.

Пришлось ему писать заявление в ЦК:

«Всесторонне продумав различную критику моих воспоминаний… как в печати, так и на заседаниях Центрального Комитета партии, я считаю своим партийным долгом признать, что в моих книгах “Семнадцатый год” действительно имеются нижеследующие ошибки…»[37].

Да, Сталин — не Ленин, с ним не поспоришь…

Покаяние позволило, казалось, дышать посвободнее. 28 июня 1932 г. Шляпников назначается членом президиума Госплана и начальником стройсектора в нём. Однако во время чистки 1933 г. его исключают из партии как «двурушника». И опять он вынужден писать Сталину, просить «положить конец издевательствам надо мною и обязать комиссию по чистке предъявить мне факты о моем двурушничестве»[38].

Сталин поручил рассмотреть жалобу Шляпникова Центральной комиссии по чистке. Но вместо доказательств ему учинили там новый допрос.

— Дрался ли ты политически на протяжении всего этого времени за генеральную линию партии? — спрашивали его Шкирятов и Ярославский.

С большой речью выступил заведующий отделом кадров ЦК ВКП (б) Н.И. Ежов.

— Беда в том, — сказал он Шляпникову, — что бешеной энергии, которую ты развивал в критике против партии, этой энергии у тебя не было за партию.

Обращаясь же к членам комиссии, Ежов заявил:

— Если мы сейчас оставим Шляпникова в партии, ни один член партии этого не поймёт. Вряд ли мы этим оставлением будем в правильном духе воспитывать молодых членов партии.

Указание было недвусмысленным. Однако его не запишешь в резолюцию. Поэтому решили дополнить обвинение в «двурушничестве» обвинением в «перерождении»: оказывается, Шляпников выступал в суде в защиту беспартийного члена жилищного товарищества, в квартиру которого по ордеру, подписанному секретарем ЦК, первым секретарем МК и МГК ВКП (б) Л.М. Кагановичем, был вселён работник обкома партии.

31 сентября 1933 г. Центральная комиссия утвердила решение об исключении А.Г. Шляпникова из рядов ВКП (б).

Не сдержавшись, Александр Гаврилович позвонил Кагановичу и обругал его, за что был сослан на дальний север, аж под самый Мурманск (произошло это в марте 1934 г.). Там, на реке Тулома, местные жители и пограничники приглашали его на «грибную охоту», но он каждый раз отказывался:

— Не дай бог, заплутаю, граница рядом…

Через какое-то время, в апреле 1934 г., его вернули в Москву, но работу не дали. Жена, чтобы прокормить семью — а в ней было уже трое детей,— брала на дом что-либо перепечатывать на машинке.

Летом 1934 г. Шляпников получает письмо от С.П. Медведева, посланное ему с оказией из ссылки. В нём его бывший «подельник» излагал свою точку зрения на причины их исключения из партии: это запоздалый эпизод политической борьбы господствующих в ВКП (б) сил со всеми, кто не приемлет их идеологию и интересы. «Наше “преступление” состояло в том, — считал Медведев, — что они не уложились в прокрустово ложе “сталинской эпохи”»[39].

Насчёт «прокрустова ложа» сказано было верно, но вот в отношении «запоздалого эпизода» произошла ошибка. Всё было ещё впереди.

1 декабря 1934 г. был убит С.М. Киров, а в ночь на 2 января 1935 г. пришли арестовывать Шляпникова. Его обвинили в том, что он проводил подпольную антисоветскую работу, создав в Москве, Омске и Ростове группы «рабочей оппозиции» и устраивая на своей квартире собрания, на которых критиковались мероприятия партии и правительства, вырабатывались контрреволюционные установки.

— Впервые слышу, — отвечал он следователю, — о существовании подобного рода нелегальных групп.

А прокурору СССР И.А. Акулову и наркому внутренних дел СССР Г.Г. Ягоде писал: «Данного партии слова в 1926, 1929, 1932 гг. я не изменял. Организационной же работы никогда не вёл и публично высказывался против неё»[40].

26 марта Особое совещание при НКВД СССР признало Шляпникова и Медведева виновными в контрреволюционной деятельности и приговорило к лишению свободы на 5 лет каждого. Но 10 декабря того же года приговор был пересмотрен: заключение заменили ссылкой.

Александр Гаврилович приезжает в Астрахань, где он во время гражданской войны провёл некоторое время, и начинает там даже подрабатывать в Управлении Нижневолжского пароходства. Однако следует новый арест, и 2 сентября 1937 г. Военная коллегия Верховного суда СССР по вновь сфабрикованному обвинению в подготовке террористического акта против Сталина осуждает его к высшей мере наказания — расстрелу. В приписываемых ему преступлениях Шляпников не признался.

Пять дней спустя взяли его жену, детей отправили в спецприёмники…

Много позже проверкой было установлено, что репрессирован Шляпников был без каких-либо на то оснований. 31 января 1963 г. Военная коллегия Верховного суда СССР отменила свой приговор двадцатипятилетней давности. И хотя стало очевидным, что Шляпников был осуждён необоснованно, что при исключении из партии он не обвинялся в подпольной и фракционной деятельности, чёрный шлейф «фракционера» и «антипартийца» продолжал чадить за ним ещё четверть века. На прошениях семьи о партийной реабилитации этого человека менялись лишь высокие имена-адресаты: Хрущёв, Суслов, Брежнев, Черненко… Фамилии разные, а ответ один: «Нет оснований». И лишь недавно Комиссия Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями 30-х и других годов, установила, что, хотя Шляпников и совершил в начале 20-х гг. ряд теоретических и практических ошибок, тем не менее антипартийной, антисоветской деятельностью не занимался. 21 декабря 1988 г. КПК при ЦК КПСС посмертно восстановил его в партии.

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.

Сканирование и обработка: Марина Полханова.
=========================================================================

Примечания

*. Об этом выступлении В.И. Ленина рассказал А.И. Рыков пять лет спустя на собрании актива Московской партийной организации. См.: «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 40–50.

1. Деятели Союза Советских Социалистических Республик и Октябрьской революции (Автобиографии и биографии) // Энциклопедический словарь Гранат. Т. 41. Ч. 3. Приложение. Стлб. 245.

2. Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года. М.; Пг., 1923. Ч. 1 С. 8–9.

3. Листовки петербургских большевиков. 1902–1917. Л., 1939. Т. 2. С. 114.

4. В.И. Ленин и А.В. Луначарский. Литературное наследство. М., 1971. Т. 80. С. 619.

5. Ленинский сб. Т. 37. С. 39–40.

6. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 253.

7. См.: Шляпников А.Г. Февральские дни в Петрограде // Пролетарская революция. 1923. № 1. С. 88—89.

8. Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 5–6.

9. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 395; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С. 94, 96.

10. См.: Шляпников А.Г. К Октябрю // Пролетарская революция. 1922. № 10. С. 30–31; Протоколы Центрального Комитета РСДРП (б) . С. 136–137.

11. Правда. 1918. 21 марта.

12. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 368.

13. Там же. Т. 50. С. 82.

14. Там же. С. 205.

15. Там же. С. 219.

16. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1975. Т. 6. С. 224.

17. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 50. С. 379.

18. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 144; д. 8, л. 21.

19. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 40. С. 262.

20. См.: Девятый съезд РКП (б ) . Март — апрель 1920 года. Протоколы. М., 1960. С. 417, 419—420.

21. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 17, л. 154, 158–160, 203–204.

22. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. М., 1926. С. 5.

23. См.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 48–50.

24. Там же. С. 237.

25. См.: ЦПА ИМЛ, ф. 95, оп. 1, д. 5, л. 46–48.

26. «Рабочая оппозиция». Материалы и документы. 1920–1926. С. 236, 239–240.

27. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 303.

28. См.: Десятый съезд РКП (б). С. 74–78, 82, 119, 225, 379, 383, 590, 538.

29. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 52. С. 225.

30. Третий Всемирный конгресс Коммунистического Интернационала: Стенографический отчёт. Пг., 1922. С. 370.

31. Одиннадцатый съезд РКП (б). Март — апрель 1922 года: Стенографический отчёт. М., 1961. С. 173, 177, 205, 206, 577–580.

32. См.: Правда. 1924. 18 янв.

33. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

35. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 65.

36. Там же. С. 68.

37. Правда. 1932. 9 марта.

38. Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 69.

39. Там же. С. 72.

40. Там же.

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

О том, что никогда не забудется


Юлия Муралова

В Николин день, 19 декабря 1988 г., — в день, памятный для всей нашей семьи Мураловых — «ухожу» в прошлое, далекое-далекое, но для моей души всегда близкое, незабываемое… Хочу рассказать о том, что особо помнится, — хорошее, счастливое и горькое, утраченное.

Сперва о дедушке Иване Анастасьевиче Муралове. Он принадлежал к сословию мещан, хотя всю жизнь крестьянствовал. Дело в том, что его предки — греки — при Екатерине II служили в русских войсках. В благодарность за верную службу императрица разрешила им поселиться в Причерноморье и Приазовье. Так на реке Миус, в семи верстах от Таганрога, образовались Греческие Роты (земельные наделы давались поротно). Их жители были не крестьянами, мещанами. В 1854 г., во время Крымской кампании, Иван Анастасьевич поступил волонтером в русские войска, был в рядах защитников Балаклавы. Военное счастье ему сперва улыбнулось — за храбрость наградили орденом св. Георгия 4-й степени, а затем он попал в плен и был отправлен на Британские острова, где прожил два года в городе Плимуте. Тут судьба опять преподнесла Ивану Анастасьевичу подарок, неожиданный и имеющий далеко идущие последствия. В Англии он познакомился то ли с самим Александром Ивановичем Герценом, уже несколько лет как покинувшим Россию, то ли с кем-то из его окружения. Дед стал читателем знаменитой газеты «Колокол», издававшейся Герценом в Лондоне. «Колокол» будил и звал лучшие умы России на борьбу с самодержавием, за отмену крепостного права. Статьи о свободе, равенстве, братстве глубоко запали Муралову в душу. Они нашли отклик и у его невесты, а затем жены — батрачки Елизаветы Родионовны Глушенко. Свободолюбивые мысли родители внушали и детям.

В 1862 г. родился первый ребенок — дочь Варвара, а всего детей у четы Мураловых было одиннадцать, в том числе и мой отец Александр. Детство они провели в Ротах; жили дружно, пахали, косили, убирали урожай, ухаживали за скотиной. Всем детям Иван Анастасьевич прививал интерес к знаниям, желал, чтобы каждый смог выучиться. И когда молодые Мураловы выпорхнули из родного гнезда, то почти все приобрели специальность — агронома, библиотекаря, акушерки, фельдшерицы…

Но учиться им было трудно. Иван Анастасьевич скончался в 1895 г., да и при жизни его никаких особых доходов у семьи не имелось. Репетиторствовали, грузили товары, работали по найму у фабрикантов, а главное — помогали друг другу. Александра взяла к себе в Борисоглебск старшая сестра Варвара, по мужу Аносова. У нее в то время подрастали свои дети. Отца определили в гимназию, а свободное время он посвящал четверым племянникам — учил рисовать, лепить из пластилина, выпиливать лобзиком из дерева. Будучи уже студентом (1906–1912), он возил их на родину под Таганрог, погостить у бабушки. Однажды случилось непредвиденное: когда Александр с племянниками плыл на пароходе по Азовскому морю, то Коля, самый младший, перегнулся через перила и упал в воду. Александр не растерялся, прыгнул вслед за ним, схватил его под мышки и не давал захлебнуться, пока не подплыла шлюпка с матросами. Так советская музыка чуть не лишилась будущего видного дирижера Аносова, а если протянуть ниточку дальше, то и его сына — теперешнего известного /251/ дирижера Геннадия Рождественского, принявшего фамилию матери — певицы Н. Рождественской.


Софья Ивановна Муралова. 1893 г. Таганрог.

Семья Мураловых отличалась дружбой, спаянностью. Достаточно сказать, что в революции 1905–1907 гг. участвовали все братья и сестры. Большевиками стали пятеро — Софья, Николай, Родион, Юлия, Александр.

Первой в социал-демократический кружок вступила Софья Ивановна — в 1893 г. Ее путь в революцию начался на табачной фабрике в Таганроге. Желание учиться, приобрести политические знания привело в Москву, где к тому времени жил брат Иван. Он учился на юридическом факультете Московского университета. И еще в 1889 г., по сведениям московской охранки, обратил на себя внимание дружбой с «неблагонадежными» студентами и тем, что устроил у себя конспиративную квартиру. Обыски полиции, допросы преследовали дядю Ваню в течение многих дореволюционных лет.

В Москве Софья поступила на фельдшерские курсы и познакомилась с супругами Винокуровыми, С. Мицкевичем, М. Мандельштамом — первыми социал-демократами Москвы. В ЦГАОР среди документов Московского охранного отделения хранятся донесения осведомителя Виноградова. В одном из них говорится:

«11 января на вечеринке (имеется в виду 1901 г. — Ю.М.), на которой я присутствовал, состоялась организация боевой социал-демократической кассы. На этой вечеринке присутствовало 24 человека. Из них первую роль играют: Марк Тимофеевич Елизаров, Платон Васильевич Луначарский, Софья Ивановна Муралова… Цель кассы поддержать социал-демократическую литературу. Здесь в скором времени ожидают получение “Искры”…».

Нечего говорить, что вслед за сообщением филера последовал арест целой группы московских социал-демократов, в том числе и Софьи Ивановны. Продержав несколько недель в полицейском участке, Муралову выслали в Серпухов…

В Серпухов же для завершения гимназического образования приехал из Борисоглебска Александр Муралов. В этом уездном городке тогда, перед революцией 1905–1907 гг., жили его братья Родион и Анастасий, Софья уже вернулась в Москву.

— Там-то, — рассказывал мне отец, — я прочитал первые, ленинские номера «Искры», «Что делать?» Ленина. Дал мне их Родион — он уже в то время был большевиком. В Серпухове я и начал с 1904 г. проходить «азы» подпольной работы, а через год стал членом РСДРП.

Его «воспитателями» были также Николай и Юлия Мураловы, жившие тогда в Подольске. Оба большевики. Вслед за Софьей Николаю Ивановичу тоже довелось познакомиться с охранкой. После студенческих беспорядков 1901 г. он три месяца отсидел в Таганской тюрьме.

Юлия Ивановна работала в Подольске библиотекарем при земской управе, а Николай Иванович — помощником земского агронома. Должность библиотекаря была очень удобной — товарищи по партии под видом читателей заходили к Юлии, брали листовки, брошюры, книги. Сама она также участвовала в нелегальных собраниях. Тайные встречи и маевки социал-демократов часто происходили в лесу около станции Гривна под «маврийским дубом». Это дерево привлекло к себе подольских, серпуховских большевиков не только размерами /252/ и широчайшей кроной, но и дуплом, куда было удобно прятать связки нелегальной литературы. Под дубом занимались рабочие — участники нелегальных кружков, большей частью поздними вечерами. Учебой руководили Николай, Родион и Александр Мураловы.

Братья Мураловы. Слева направо: Радион, Анастасий, Александр.

После Кровавого воскресенья оживилась революционная работа в Подмосковье. Забросил свои гимназические занятия и Александр. Частенько он ездил в Подольск за газетами, листовками, снабжал ими серпуховских большевиков.

Одно из таких родственных свиданий дорого обошлось ему и Николаю Ивановичу. Произошло это после обнародования царского манифеста от 17 октября 1905 г., который пришелся явно не по душе черносотенцам. И вот через четыре дня после его опубликования они напали на братьев Мураловых на станции Подольск. Били жестоко и упорно. Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы подоспевшие солдаты не разогнали озверевших молодчиков. Александру пришлось отлеживаться в постели после подольской «встречи».

В Москве, на Ново-Басманной, в мастерской «Моды и платья» мадам Куликовой большевики устроили «типографию» — на американке печатали прокламации, листовки. Родион и Александр развозили их по Подмосковью: Подольск, Орехово-Зуево, Богородск, Серпухов. Там же проводили и митинги. Отец участвовал и в издании газеты МК РСДРП «Вперед».

— После неудачи восстания, — вспоминал, бывало, отец, — мы, четверо братьев, оказались безработными и разъехались: я — в Питер, в то время там служил в армии брат Захар. Родион вернулся в Серпухов. Николай и Анастасий отправились в Таганрог. Родные места оказались не очень гостеприимными. 29 января и 18 августа 1906 г. на квартире, где жили Николай, Иван, Анастасий и Мария Мураловы, были произведены обыски. Полиция обнаружила «тенденциозные и преступные» брошюры, прокламации. Опять нужно было покидать Таганрог. В городе остались Иван и Мария. Александр перебрался из Питера в Серпухов — надо было сдать экстерном экзамены за гимназический курс.

После революции 1905–1907 гг. в жизнь семьи вошло село Подмоклово, расположенное недалеко от Серпухова. К этому времени Николай Иванович имел за плечами кроме революционного опыта сельскохозяйственную школу. Крестьянскую жизнь он знал не понаслышке, а испытал на собственном горбу. Он и устроился управляющим имением купца Рябова в селе Подмоклове. Кроме него там в разное время, с 1907 по 1917 г., жили и другие братья и сестры. Кстати, в Подмоклове учительствовала и моя будущая мама, Валентина Михайловна Кузьмина. Там родители и поженились. Естественно, Мураловых привлекала не красота природы, а «удобства» для организации пропагандистской работы.

Надо сказать, что аресты в предреволюционные годы не миновали моих родных: Софью, Николая, Марию, Анастасия, Захара и моего отца Александра. В 1907 г. Александра и Захара задержали в кухмистерской Шинкевича в Москве. Дядю Захара «за отсутствием улик» на другой день отпустили, а отца отправили в Таганскую тюрьму. Через год ему опять пришлось вернуться в ее камеры — он был партийным организатором в Рогожском районе. Дядю Родиона в 1909 г. по приговору Московской судебной палаты «определили» на год в крепость.

В 1912 г. отец окончил факультет агрохимии Московского университета. Деньги на жизнь студент-большевик зарабатывал репетиторством; не раз бывали и «неприятности» — обыски, аресты и отсидки в тюрьме за неблагонадежное поведение. Учился Александр Иванович с увлечением, несмотря на «антракты». После очередного из них академик И.А. Каблуков, видимо, с симпатией относившийся к способному юноше, принимая зачет, шутя спросил его:

— Душечка, вы опять на заработках были? — и понимающе подмигнул.

Вернемся на берег Оки, в Подмоклово. Перед первой мировой войной там был поистине большевистский центр Подмосковья, тесно связанный с Московским окружным комитетом партии. В заброшенной бане на гектографе печатали листовки, нелегальную литературу, избирательную платформу РСДРП к выборам в IV Государственную думу. Связные брали с собой и большевистские газеты. Под бидонами молока, под соломой запретные издания отправлялись в Серпухов на явочную квартиру. Оттуда начиналось их путешествие /253/ в Орехово-Зуево, Тулу, Богородск, Дмитров… Общество трезвости не без помощи братьев Мураловых устраивало в Подмоклове и Серпухове лекции, где опытные пропагандисты умудрялись рассказывать рабочим и крестьянам о программе депутатов-большевиков, о положении рабочего класса за границей, о борьбе пролетариата России с самодержавием. Не раз в предреволюционные годы отец подвергался гонениям как политически неблагонадежный.

Помню, как старшие — отец, Софья и Николай Иванович — вспоминали о появлениях в Подмоклове «Фу-фу» (под этим прозвищем всем им был хорошо известен Василий Григорьевич Шумкин, московский большевик, великий конспиратор). Мы, дети, узнали его в двадцатые годы, уже пожилым человеком. В 1912–1914 гг. он был полон сил, энергии, и любимой его присказкой, когда он задумывался, было выражение «фу-фу». В Подмоклово он приехал не случайно, а по решению Окружки. Из «былых походов» Шумкина самой замечательной была поездка в Австро-Венгрию «для изучения выращивания кормов для телят». Как-то, уже в 20-е гг., за праздничным столом под общий хохот прочел Василий Григорьевич свидетельство, выданное ему в 1913 г. в Подмосковье волостным писарем для оформления заграничного паспорта: «Означенный Шумкин богу молится и посты соблюдает, по пятницам и средам скоромного не ест, божий храм посещает каждый воскресный день, равно и по большим праздникам». А ехал благонравный Шумкин в Краков, на улицу Любомирского, 47, где тогда жили Владимир Ильич и Надежда Константиновна. Оба были несказанно рады гостю из России — первому из москвичей, посетившему их в Кракове. Через несколько дней изрядно пополневший — двойной жилет с литературой обтягивал талию, — «Фу-фу» отправился домой.

В документах ЦГАОР есть донесение охранки, где говорится, что Ленин

«дал Шумкину полномочия разъездного агента ЦК партии и поручил ему работу по созданию партийной работы подполья во всей Центральной промышленной области вообще и в частности в районе Московской окружной организации».

До Подмоклова «Фу-фу» доехал благополучно, багаж выгрузил, но вскоре в Москве бдительная охранка арестовала его и сослала в Чердынский уезд Пермской губернии сроком /254/ на три года. Только после Февральской революции произошла встреча Шумкина с Мураловыми в Москве.

К этому времени Николай Иванович стал одним из авторитетнейших членов Московской окружной организации большевиков. Всем он выделялся, даже внешне — самым высоким был в семье.

Февраль застал его в царской армии, в автороте. В октябре Муралова избрали от большевиков в Московский Военно-революционный комитет. В решающий момент борьбы он стал одним из его руководителей и проявил себя как блестящий военачальник. Солдаты недаром сочинили о нем частушку: «Нам не нужно генералов, у нас есть солдат Муралов». Через несколько дней Н.И. Муралов был утвержден в должности командующего Московским военным округом.

После революции. Н.И. Муралов с женой Анной Семёновной в квартире при штабе МВО.

Бои в Москве были ожесточенные, кровопролитные. Только в ноябре Николай Иванович издал приказ: «Борьба… на улицах Москвы закончена. Враг разбит и признал свое поражение… Жизнь в городе входит в свою обычную колею». И характерный штрих для него, ценившего старинные памятники: в «Известиях» Московского Совета по его указанию публикуется заметка: «Любители старины очень боялись за Кремль… Можем их успокоить: Кремль в целом как исторический памятник сохранился. Ни одно здание, имеющее археологическую ценность, не разрушено…»

Забегу вперед и расскажу об эпизоде 1925 г., чтобы показать всю глубину уважения Николая Ивановича к памятникам старины. 15 сентября Муралов, командующий Московским военным округом, пишет записку на имя председателя Моссовета:

«В Москве есть памятники великой эпохи — Октябрьской революции, к каковым я отношу не только те, что собраны в Музее Революции в виде различных документов, орудий, картин и т. п., но есть и такие реликвии, которые не могут вместиться в музее. К ним принадлежат несколько военно-эпизодических пунктов гражданской войны, как-то: Страстная площадь, Театральная площадь, стена Малого театра на Театральном проезде, Арбатская площадь, Никитские ворота в особенности.

Полагал бы целесообразным Президиуму Моссовета вынести обязательное постановление о сохранении этих памятников революции».

Но это будет позже, а в семнадцатом вместе с Николаем Ивановичем в Москве воевали за Советскую власть три сестры: Софья — трибун, пропагандист, Юлия — связная Московского Совета, и Мария. Последняя не была членом партии большевиков, но благодаря сестрам, братьям и мужу Федору Лизареву, члену партии с 1904 г., она всегда находилась в гуще событий.

Октябрьская революция открыла перед Софьей Ивановной широкое поле деятельности. До самой смерти она была на партийной работе — в Замоскворечье, на Красной Пресне, ведала женотделами райкомов партии. Опыт был — ведь в прежние времена Муралова вела нелегальные кружки среди работниц Москвы. После Октября, в 20-х гг., Софья Ивановна жила в «Национале», или, как тогда говорили, в Первом Доме Советов, занимала небольшую комнату, обставленную казенной мебелью. Много выступала на митингах.

С 1925 г. С.И. Муралова работала в Музее В.И. Ленина, в его архиве. Незадолго до кончины она переехала в «дом на набережной», или, как его тогда называли, Дом правительства. Часто навещавшая ее племянница Ирина Лизарева — дочь Марии Мураловой — встречала там Людмилу Николаевну Сталь, супругов Смидовичей, а в больнице, куда часто попадала Софья Ивановна, — сестер Ульяновых, Анну Ильиничну и Марию Ильиничну. Для всех /255/ она была старым другом, одним из старейших членов Московской партийной организации. Скончалась Софья Ивановна в 1932 г. от воспаления легких, прах ее покоится в стене Донского монастыря, рядом с ее товарищем по партии Василием Григорьевичем Шумкиным.

Отец встретил Октябрь на тульской земле председателем уездного комитета Алексина. Он устанавливал Советскую власть в этом чудесном городе на Оке. Кстати, там появилась на свет и я. Но это не помешало маме работать среди алексинских женщин. Будучи заведующей женотделом, она выступала на митингах в городе и в уезде, организовывала ликбезы, помогала работницам и крестьянкам включиться в общественную жизнь.

В Рязани бился в октябре семнадцатого за Советскую власть и Родион Муралов. В царское время за свою революционную деятельность он был лишен права жительства в Москве, находился под надзором полиции. Его дочь Лидия вспоминает два случая, очень хорошо характеризующие дядю:

— Однажды, это было во время первой мировой войны, отец нелегально приехал в Москву навестить семью. Он пошел в лавку что-то купить и взял меня с собой. А там мы застали такую картину: хозяин избивал мальчишку, который у него работал. Бил зверски. Папа вмешался, вызвал полицейского для составления протокола. Узнав об этом, мама пришла в ужас — ведь при составлении протокола могли спросить паспорт. За «самоволку» отца выслали бы куда-нибудь подальше. А второй случай произошел уже после Октября. Мы жили под Рязанью, в деревне Багримово. Вечером к отцу приехали несколько крестьян и предупредили, что кулаки хотят напасть на него, чтобы сорвать собрание бедноты. Несмотря на уговоры матери, отец уехал вместе с крестьянами и сумел выступить на сходке…

В 1918 г. Родиона Ивановича отозвали в Москву заведовать губернским земельным отделом. Спустя полгода он заразился тифом и умер. Осталось двое детей — Лидия и Александр, всегда находившие поддержку и помощь у родных. Смерть Родиона Ивановича открыла скорбный мартиролог Мураловых.

Жизнь — яростная борьба нового со старым, страстная и голодная, — продолжалась. В годы гражданской войны Николай Иванович — там, где трудно, где необходим толковый, решительный военачальник. Сохранились воспоминания бывшего инспектора управления Всевобуча А. Минкина, где он пишет:

«Все годы гражданской войны я провел в рядах РККА и работал в штабе МВО, которым командовал Муралов… гигантскую работу выполнял наш командующий… И все уважали его и любили. Муралов руководил нами, введя железную дисциплину, но вместе с тем он покорял нас всех как человек и товарищ своей простотой и добродушием. Это был поистине богатырь с чистой душой, как у ребенка».

Куда только не бросала его судьба в эти годы! В Москве в июле 1918 г. Николай Иванович руководил подавлением левоэсеровского мятежа; в 1919 г. — член Реввоенсовета 3-й армии на Восточном фронте, в 1920-м — 12-й армии на Южном. В приказе № 121 Реввоенсовета о награждении Муралова орденом Красного Знамени говорится, что он «вписал много блестящих страниц в историю боевых операций Красной Армии».

В Биографической хронике В.И. Ленина и его Собрании сочинений имя Муралова упоминается более семидесяти раз. Владимир Ильич уважал, полностью доверял Николаю Ивановичу, не раз с ним советовался. «В течение семимесячной моей службы в Наркомземе, — вспоминал дядя Коля, — я очень часто соприкасался с Владимиром Ильичем — почти на каждом заседании СТО и Совнаркома».

От того времени сохранились фотографии Муралова, две из них наиболее известны: Николай Иванович вместе с другими слушает речь Ленина на открытии памятника К. Марксу и Ф. Энгельсу в ноябре 1918 г. и снимок 1922 г., который запечатлел Владимира Ильича среди членов ВЦИК.

Первые годы после революции Николай Иванович жил в квартире при штабе МВО. Квартира была большая, там же несколько лет жила Мария Ивановна с дочкой Ириной и мужем Федором Лизаревым. По воспоминаниям Ирины, именно туда стекались все родственники и друзья. И мы — из Алексина, Тулы, Ростова, где работал отец в начале 20-х гг., тоже останавливались там. Дядя Коля поднимал меня на руки, ставил на подоконник в своем кабинете, и тогда мы были почти одного роста. Это мне очень нравилось. На ночь меня укладывали в комнате, где со стен смотрели /256/ чучела птиц и животных. Страшновато! Но я молчала — трусость презиралась в семье Мураловых.

Часто бывали у Николая Ивановича друзья по дореволюционной работе в партии — Бурдуков, Самсонов, Янтиков, Лопашев, Шумкин, Елагины, Миткевич (О.А. Долецкая) с мужем Розенфельдом, Микучевский, Аросев, Ярославские, Роговы, Смидовичи, летчик Россинский и многие другие, имена которых теперь стерлись из памяти.

Братья и сестры Мураловы очень любили друг друга и старались по возможности чаще видеться. Обычно семейные встречи происходили по революционным праздникам или в день рождения кого-нибудь из членов нашей огромной семьи. После скромного застолья пели песни — украинские, русские, революционные. Отец обладал абсолютным слухом и с удовольствием садился за пианино.

Иван Иванович Муралов. 1928 г.

К Новому году сестры Юлия и Мария пекли пирог, в который пряталась монетка в бумажке, и тот, кому она доставалась, считался счастливым. Да, видимо, счастье решило обойти нашу семью стороной! И монетка, найденная в пироге, не помогла.

В конце лета 1923 г. отец приезжал в Москву на Всероссийскую сельскохозяйственную выставку из Нижнего Новгорода, куда мы только что переехали в связи с его назначением председателем губисполкома. Вернулся он 18 августа и нашел жену измученной болью в животе. Врачи определили аппендицит и сделали операцию. То ли недосмотр, то ли заражение крови, но 23 августа мама скончалась. В газете «Нижегородская коммуна» на первой полосе над передовой было помещено извещение: «Выражаем горячее товарищеское сочувствие т. Муралову, потерявшему преданного друга и товарища — свою жену Валентину Михайловну». На похоронах собрались родные из Москвы и Тулы. Прощание с умершим — всегда грустный и тяжелый акт, особенно когда ушел из жизни 27-летний человек.

Список трагических потерь продолжался… В лютую январскую стужу 1924 г, объятый скорбью, подписывал Николай Иванович вместе с Ф. Э. Дзержинским пропуска на вход в Павелецкий вокзал для встречи траурного поезда из Горок. Маяковский писал в поэме «Владимир Ильич Ленин»:

Но вот
издалека,
оттуда,
из алого,
в мороз,
в караул умолкнувший наш,
чей-то голос — как будто
Муралова —
«Шагом марш»…

Скрывая слезы, Николай Иванович сопровождал траурный кортеж до Дома союзов 24 января в Колонном зале, в делегации из Нижнего Новгорода он увидел брата Александра, который сопровождал гроб с телом Ленина из Горок 27-го, в день похорон, на Красной площади была почти вся семья Мураловых. Смерть Ленина для них — величайшее горе. Помню, как отец, вернувшись в Нижний Новгород, подолгу сидел в кабинете и лишь под утро гасил свет.

Пропуск на вход в Павелецкий вокзал 23 января 1924 г. в день прибытия тела В.И. Ленина.
Подписан командующим Московским военным округом Н.И. Мураловым.

После кончины Владимира Ильича Александр Иванович считал, видимо, что каждый коммунист должен работать с двойной отдачей. И он работал, не жалея себя. Широк круг проблем, которыми занимался председатель губисполкома. Я знала, что отец часто выступает в газете, но только /257/ уже теперь, в 80-е гг., перелистывая подшивку «Нижегородской коммуны» за февраль 1924 г., была поражена тем, сколько раз под статьями стояло «А. Муралов»: 12 февраля — «Долой бюджетную расхлябанность!», 13 февраля — «Задачи агрономов в 1924 году», 14 февраля — «Вопросы торговли», 23 февраля — «К шестой годовщине Красной Армии», 26 февраля — «О задачах кооперации в Нижегородской губернии», 1 марта — «О денежной реформе»… Сами заголовки статей говорят о многогранной деятельности председателя губисполкома.

К Александру Ивановичу часто заходили друзья по работе. Они спорили, нервничали, раздражались, но мне, семилетней, вся эта горячность была непонятна. В разговорах старших зазвучали незнакомые слова: «троцкист», «оппозиция». Первое часто сочеталось с именем дяди Коли. Я недоумевала: как папа, который так любит старшего брата, мог расходиться с ним во мнениях?

В годы гражданской войны и впоследствии Н.И. Муралов часто соприкасался по работе с Л.Д. Троцким. Они дружили. Дядя уважал Троцкого за организаторский талант, за умение быстро ориентироваться в сложнейшей военной обстановке, дать оценку непростым событиям. Как я теперь понимаю, и во многих проблемах политики Троцкий был авторитетом для Николая Ивановича.

Принадлежность к троцкистской оппозиции отразилась на служебных делах Муралова. С 1926 г. он уже не командовал Московским военным округом. Сперва работал начальником Военно-морской инспекции РКИ СССР, затем в Госплане РСФСР, последняя его должность в Москве — ректор Тимирязевской академии…

Настал декабрь 1927 г. Оба брата, Николай и Александр Мураловы, — делегаты XV съезда партии. И оба выступают с его трибуны. Отец как председатель Нижегородского губисполкома рассказал делегатам о работе трудящихся города и губернии. Ведь в 1927 г. ее заводы и фабрики выпускали 60% всей продукции в стране. Многие мысли, высказанные тогда отцом, созвучны и нашему времени. Например, его предложение изготавливать механизированным путем стандартную продукцию для промышленного и жилого строительства, проектировать промышленные объекты одновременно с культурно-бытовыми в новых районах, поселках.

Но одним из главных на съезде, конечно, был вопрос о троцкистско-зиновьевской оппозиции. Царила атмосфера нетерпимости, речи оппозиционеров обрывались, раздавались требования ужесточить партийный режим…

Вот что сказал тогда Николай Иванович и как воспринимали его выступление товарищи, с которыми он вчера, позавчера еще был близок, бок о бок защищал революцию. Крики, шум, хлопки мешали оратору, демонстрировали настрой зала. Привожу выдержки из стенограммы.

«…Муралов. Войны закончились, мы перешли к мирному строительству, но перед нами стояли и стоят величайшие задачи строительства социалистического государства, диктатуры пролетариата (шум) — первый случай за все время существования человечества. (Голос с места: “А вы подрываете это строительство!”)… Когда происходит однобокая дискуссия, то истина, конечно, выясняется очень трудно или скорее всего затемняется. (Голоса: “Затемнение у вас!”)… По отношению к тем, которые не соглашались с политикой, с направлением политики нашего Центрального Комитета, были приняты такие меры, которые не слыханы в нашей партии. Ежели кто-нибудь из оппозиции говорил о том, что рабочим нужно увеличить заработную плату, кричали: это — демагогия (шум), ежели говорили о том, что в деревне происходит дифференциация, что растет кулак, что бедняк в забросе, кричали: это — демагогия. /258/ (Голоса: “Это ложь, долой!”, “Он снова излагает платформу!”, “Идите поработайте в деревне!” Шум.)»

Вот как накалилась обстановка в зале! Буквально чуть не под улюлюканье Николай Иванович продолжал говорить.

«…В конце концов дошло до сугубых, величайших, неслыханных в партии репрессий по отношению к преданным старым членам партии, революционерам… Обвинили их в том, что они являются агентами Чемберлена. (Сильный шум. Голоса: “Вы, меньшевики, изменники рабочего класса!”)… Когда я критикую (Шум. Голоса: “Довольно, долой!”)… это значит, что я критикую свою партию, свои действия и критикую в интересах дела, а не ради подхалимства. (Сильный шум.)»

И председательствующий Петровский ставит на голосование: дать ли дальше слово Муралову. Никто не поднял руки за то, чтобы он продолжал говорить…

Трудно даже вообразить, с какими чувствами возвращался Николай Иванович на свое место. Говорил он от души, честно. И на такое выступление Сталин в заключительном слове только ответил:

«О речах тт. Евдокимова и Муралова я не имею сказать что-либо по существу, так как они не дают для этого материала. О них можно было бы сказать лишь одно: да простит им аллах прегрешения их, ибо они сами не ведают, о чем болтают. (Смех, аплодисменты.)»

Аллах-то, может быть, и простил Николая Ивановича, но не Сталин. Пора дискуссий и споров прошла. Настало время нанести решительный удар. В числе большой группы оппозиционеров Н.И. Муралов был исключен из партии. Его выслали в Сибирь, сперва в Тару, потом в Новосибирск. Местом его работы был определен «Запсоюззернотрест». Жил он в Сибири плохо и в бытовом, и в материальном отношении, тосковал по семье, родным, товарищам, мучился положением дел в партии и… ходил отмечаться в районный отдел ГПУ.

С 1928 г. наша семья переехала в Москву. Отец стал заместителем наркома земледелия РСФСР, потом наркомом, первым заместителем наркома земледелия СССР. Но прежде чем покинуть нижегородскую землю, хочу еще рассказать о переписке отца с Алексеем Максимовичем Горьким, жившим в ту пору в Сорренто. Вот некоторые из писем отца, чудом сохранившиеся в архиве писателя. Первое по времени письмо А.И. Муралова к Горькому помечено 6 января 1928 г.:

«Глубокочтимый и дорогой Алексей Максимович!

Ассоциация по изучению производительных сил Нижегородской губернии горячо благодарит Вас за то внимание, которое Вы ей оказали, прислав полное собрание Ваших сочинений в последнем издании Государственного издательства.

Работая в течение трех лет над изучением производительных сил Нижнего Новгорода и губернии, исследуя те богатства губернии, которые могут быть полезны для трудящегося человека, ассоциация видит в Вашем внимании к ней подтверждение правильности ее пути в трудной и сложной работе и черпает в сочувствии к ней “славного нижегородца” бодрость и силы для дальнейшего служения строительству новой жизни.

В марте текущего года Ассоциация, подводя итоги своего трехлетнего существования, организует IV губернскую конференцию по изучению производительных сил. Президиум Ассоциации, посылая Вам в солнечную Италию свой горячий и сердечный привет и пожелания здоровья, просит Вас принять приглашение на означенную конференцию и посетить Н. Новгород, когда Вы приедете в Страну Советов.

Председатель Президиума Ассоциации

А. Муралов».

28 февраля 1928 г. отец получил письмо от Горького:

«Уважаемый тов. Александр Иванович,

Обращаюсь к вам с просьбой о помощи и поддержке артели инвалидов “Валяное дело” в тех случаях, когда артель будет нуждаться в помощи Вашей, и при том, конечно, условии, если эта помощь хозяйственно обоснована и необходима. Пожалуйста, помогите старикам работать!

На днях получил 2 экземпляра сборника «10 лет Советской власти в Н. Новгороде». Не знаю, кого благодарить за этот подарок…

Большая радость для меня, дорогой товарищ, получать с родины такие книги.

15–II–28 г. Сорренто А. Пешков».

Александр Иванович был тронут посланием великого писателя и немедленно откликнулся. Уже будучи в Москве, он получил /259/ письмо, пересланное ему из Нижнего Новгорода. Оно датировано 13 марта 1928 г.:

«Получил Ваше письмо, дорогой Александр Иванович! …грустно, что Вы покидаете Нижний. По письмам разных людей — в большинстве очень зорких — я знаком с Вашей работой в Нижнем и с отношением нижегородцев к Вам. Думал, что Вы прижились надолго…

Сердечно желаю Вам всего доброго, дорогой товарищ, будьте здоровы.

А. Пешков».

…Настало время, когда наша семья только один раз в год собиралась вся вместе. По разрешению Сталина Николай Иванович мог ездить из Новосибирска отдыхать в Кисловодск. Свой отпуск он всегда приурочивал к 19 декабря — дню своих именин. По пути дядя останавливался в Москве на несколько дней. Встречали его на вокзале всей семьей, и старшие, и младшие. Приезжали друзья. Помню Николая Ильича Подвойского с корзиной сирени (это зимой-то!).

К этому времени остались в живых из моих теток Юлия и Анна. В 1931 г. умерла Софья, через год попала под автобус Мария, а через несколько месяцев скончалась самая старшая — Варвара. Редели ряды…

Иван Иванович Муралов. 30-е гг.

В конце 1934 г. в связи с очередным приездом Николая Ивановича была намечена родственная встреча у Юлии Ивановны. Туда я пришла вслед за нашим сибирским поселенцем. Дядя сидел за столом и читал газету. Вдруг он вскочил, разволновался, стал быстро ходить по комнате.

— Это дело его рук! — сказал он сестре. — Это сигнал к тому, чтобы начать Варфоломеевскую ночь!

В газетах были опубликованы новые экстренные постановления после сообщения об убийстве С.М. Кирова. Позднее, когда я уже сидела в Бутырской тюрьме, я поняла до конца значение его слов: дядя говорил не о Николаеве, стрелявшем в Кирова, а об истинном убийце любимца партии. Но и тогда его взволнованность произвела на меня сильное впечатление. Впоследствии в своей жизни я много раз мысленно возвращалась к этой сцене.

Трагическое событие в Смольном — перелом в жизни страны. Открыто заработал репрессивный механизм. Сообщения об арестах троцкистов, зиновьевцев, бухаринцев стали неотъемлемой частью нашего существования. Все чаще в газетах и журналах появлялся тезис Сталина об усилении классовой борьбы.

В последний отпуск Николая Ивановича в декабре 1935 г. он и мой отец провели несколько дней на родине, в селе Греческие Роты. Они так любили эти места! Было ли это прощание друг с другом и с жизнью? Сознавали ли они это?

К тому времени относится еще один эпизод, свидетельницей которого я была. В нашей квартире на Покровском бульваре отец и Рейнгольд Иосифович Берзин, его друг и сослуживец, боевой товарищ дяди Коли, советовали ему написать заявление о восстановлении в партии. Берзин брался передать это заявление непосредственно Сталину. Шутили, что тогда генсек не сможет отвертеться и сказать, что не знает заявлений Н.И. Муралова. Ведь только его личное вмешательство могло изменить судьбу дяди. Я слышала слова отца: «Ты же не можешь жить без партии». Старший брат согласился и написал заявление. Проводы Николая Ивановича в Новосибирск были особенно тяжелыми. На вокзале он и его 15-летний сын Володя все никак не могли оторваться друг от друга. Как будто чувствовали, что видятся в последний раз.

17 апреля 1936 г. Н.И. Муралова арестовали в Новосибирске. Ни семья его, ни мы, ближайшие родственники, не знали, что /260/ скрывается за этим. Чудом сохранился дневник Берзина того времени. При аресте он его незаметно бросил в постель к дочери. Там есть запись: «В июле 1936 г. после делового разговора с Александром Ивановичем (оба работали тогда в Наркомземе СССР. — Ю.М.) я спросил, что слышно о брате.

— Плохо, — ответил Муралов, — Ягода убежден в том, что Николай, несмотря на свое заявление в ЦК об отказе от Троцкого, продолжает поддерживать с ним связь… Хотя, как вы понимаете, это бессмыслица и вздорное обвинение…»

В первых числах сентября 1936 года отец был освобожден от должности первого заместителя наркома земледелия СССР и остался президентом ВАСХНИЛ. Николай Иванович Вавилов, с которым они с 1930 г. работали бок о бок в ВАСХНИЛ и очень подружились, стал вице-президентом академии. К этому же времени относится отъезд семьи Н.И. Муралова в Майкоп, к друзьям — в семью врача Соловьева.


Президент ВАСХНИЛ Александр Иванович Муралов (стоит) и вице-президент ВАСХНИЛ Николай Иванович Вавилов на сессии академии 1936 г.

В ноябре отец поехал лечиться в Сочи. Там он узнал из газет, что брат привлекается к суду. Прервав лечение, отец вернулся домой. Надо сказать, что после избиения черносотенной толпой в 1905 г. у него развились остеохондроз и радикулит. В начале 30-х гг. врач А.А. Замков очень помог ему. Я слышала, как жена Алексея Андреевича — известный скульптор, давняя знакомая отца Вера Игнатьевна Мухина — говорила ему тогда: «Доверься, Замков тебя подлечит!» Отец ответил: «Конечно, я согласен, ведь я уже не могу без боли в кровати повернуться». Замков действительно помог, отец поднялся.

И вот теперь, в декабре 1936 г., я встречала отца на вокзале. Меня потряс его вид: он стоял на ступеньках вагона с двумя палками в руках. Снова обострился радикулит. Мы с шофером помогли ему сойти, сесть в машину. На второй день, немного оправившись, он решил ехать в Кремль. Там шел VIII съезд Советов, на котором утверждалась Сталинская конституция — «самая свободная», «самая демократичная»! Как член ВЦИК и ЦИК Александр Иванович должен был присутствовать на съезде. Вечером я слышала разговор отца с Зоей Михайловной, моей мачехой, о том, что в перерыве сессии его окликнул Сталин и спросил, почему он сорвал отпуск? Отец ответил, что вернулся в Москву, так как узнал о готовящемся судебном процессе над братом.

— Вот что делают! Ну что же, разберутся, конечно. Стоило ли лишать себя отдыха? — сказал Сталин. — Ничего особенного.

Я не знала тогда, что отец делал все, что мог, в отношении Николая Ивановича: неоднократно обращался в ЦК, к наркому внутренних дел Ягоде. Думаю, он понимал, что и сам обречен. Я же по наивности терзала его: «Папа, надо доказать, что дядя Коля ни в чем не виноват!»… Мне сейчас особенно тяжело об этом вспоминать. И все же были ли родители правы, что оберегали нас, не говорили о своих тревогах, предчувствиях, не готовили к тому, что потом произошло и с нами? Но как бы повели мы себя со своими детьми, оказавшись в подобной ситуации?

Потом, после моего освобождения, уже в Москве, спустя 19 лет я встретилась с Зоей Николаевной Поповой, женой Льва Соломоновича Марголина, ученого секретаря ВАСХНИЛ. Отец особенно доверял этой семье, они дружили еще с Тулы и Алексина. Оказывается, отец вел в 30-е гг. дневник, который держал в сейфе на работе. Предчувствуя арест, отдал его на хранение Л. С. Марголину, сказав: «Прочти, сохрани, а если что — уничтожь!» Лев Соломонович рассказал жене, что был потрясен содержанием дневника и тяжелыми переживаниями Александра Ивановича за судьбу любимого брата. Вскоре арестовали и Марголина. В числе прочих бумаг был отобран /261/ дневник отца. Кстати, дневник вел и Николай Иванович. Эти записи тоже исчезли. Но сам факт говорит о том, что в то время многие мыслящие люди пытались зафиксировать события, участниками которых они были, и передать свои ощущения следующему поколению. Машина уничтожения оказалась сильнее, чем они предполагали. Террор коснулся и их семей, и детей. Все бумаги, фотографии попадали в НКВД…

Александр Иванович Муралов с женой Валентиной Михайловной и дочерью Юлией.

Последняя моя встреча с отцом была незадолго до его ареста в июне 1937 г. Обычно летом он ехал с работы на дачу в Барвиху, где жила вся семья — Зоя Михайловна, моя мачеха, и двое детей. Я в это время училась на третьем курсе в ИФЛИ, в июне сдавала экзамены, поэтому осталась в нашей городской квартире. И вдруг в один из июньских дней, изменив обыкновению, отец заехал ко мне на Покровский бульвар и попросил: «Дай что-нибудь поесть». У меня оказалось только три яйца, я приготовила яичницу и ушла к себе заниматься. Он позвал меня:

— Посиди со мной. Ты уже стала взрослой, с тобой можно говорить, как с товарищем. Я все эти годы был целиком предан работе, занят день и ночь, не уделял тебе должного времени, внимания — прости меня! Я виноват перед тобой. Я всегда полагался на твою добросовестность и никогда не знал огорчений, связанных с тобой, с твоей учебой… Прощаешь ли ты меня? Я хочу, чтобы ты стала хорошим коммунистом, и уверен, что это будет так.

Меня потрясли его слова. Я стала плакать, говорить, что его ни в чем не виню, за все ему благодарна. Беседа была мучительной для нас обоих. Поздно вечером отец уехал. Яичница осталась нетронутой. Больше мы не виделись…

28 июня, около часу ночи, я пришла домой. В тот день у нас было вузовское комсомольское собрание в помещении клуба им. Русакова. У двери нашей квартиры стояли трое. Одна мысль пронзила меня: не случилось ли чего с отцом? В последнее время он дважды попадал в автомобильные катастрофы. Не произошло ли что-нибудь подобное? Но незнакомцы потребовали, чтобы я открыла дверь. Я решила позвать соседей, постучала в квартиру Эриха Ионовича Квиринга, работавшего с отцом в Наркомземе. Его брат Эммануил, тоже репрессированный в 1937 г., работал в Госплане СССР. Долго никто не отзывался, потом послышалось шлепанье домашних туфель и голос Эриха Ионовича: «Юля, что такое?» Он вышел и сразу все понял. Я открыла дверь в нашу квартиру, и мы с Квирингом сели на сундук в прихожей, а «гости», предъявив ордер, начали обыск. Осмотрели очень поверхностно и ушли. Но вскоре явилось восемь человек в штатском, и они стали копаться как следует, выбрасывая все из шкафов, а из папиного стола выгребли фото, документы, деловую переписку, письма и побросали в специальные мешки. Рисунки отца, письма М. Горького, уникальные фотографии — все пропало безвозвратно.

Увозя мешки, они велели ничего никому не говорить. Э.И. Квиринг до утра просидел со мной и все повторял: «Да, если уж берут Александра Ивановича, то что же делается?»

Наутро позвонила с дачи Зоя Михайловна, спросила, не приезжал ли отец. От нее я узнала, что накануне он приехал на дачу в 11 вечера, привез в кепке инкубаторских цыплят. Выпустив их на веранде, вместе с детьми любовался ими. Вдруг подъехала машина, из которой вышли двое и сказали, что Александру Ивановичу надо по делам буквально на один час вернуться в Москву. Отец попросил жену не беспокоиться, укладывать детей спать. И как был, ничего не взяв, в сереньком старом пиджаке уехал.

Через несколько дней после ареста отца, когда семья вернулась в Москву, я с его /262/ секретарем М.И. Беловым побывала в Барвихе в последний раз. Марк Иванович работал при отце еще комсомольцем, очень уважал и любил его, как сын. На правах близкого человека он выполнял разные поручения отца, заботился о нем. Вспоминаю такой случай. Отец чрезвычайно скромно одевался и не думал о своем внешнем виде. В конце концов его костюм так обветшал, что стал вызывать нарекания близких: «Нарком и в таком виде выступаешь!» Он отшучивался, говорил, что мы доживем до такого времени, когда у каждого будет по два костюма. Надо знать ту эпоху и понимать, что два костюма казались необычайным изобилием. В конце концов Белов почти насильно снял с отца мерку и заказал новый костюм. По этому поводу много смеялись, а Марк Иванович торжествующе заявлял: «Я вас, Александр Иванович, все же окрутил».

Забрав вещи, мы покинули дачу. Последний раз посмотрели на огород, выращенный руками отца. Из-за зелени выглядывали спелые ягоды клубники. Белов сказал мне: «Собери, Юля, жалко оставлять». Я ответила: «Не могу. Если хотите, то соберите вы, Марк Иванович». «Я тоже не могу». Так мы и уехали.

Спустя месяц настала очередь Юлии Ивановны. Она была арестована по знаменитой тогда статье ЧСИР (член семьи изменника родины). Ей, пенсионерке, инвалиду, шел уже 61-й год. В 1943 г. Юлия Ивановна умерла в лагере Потьма. В 1957 г. ее посмертно реабилитировали и восстановили в партии.

Под Первое мая 1938 г. арестовали меня, студентку-комсомолку ИФЛИ. Зою Михайловну взяли еще раньше, а сводных сестру и брата — 12-летнюю Валю и 9-летнего Шуру — определили в детдом. Меня с Лубянки привезли в Бутырку. Я попала в большую камеру, где до меня сидела моя родная тетя Юля.

Не обошла жестокая судьба и Анну Ивановну. После расстрела ее зятя — крупного специалиста в области энергетики Г.А. Федотова и ареста ее дочери Анны она вместе с внуком вынуждена была выехать из Ленинграда. Умерла в 1953 г., не дождавшись реабилитации всех пострадавших Мураловых.

В том же 1937 г. был арестован и расстрелян Федор Семенович Лизарев, директор МИИТ — муж умершей в 1932 г. Марии Ивановны. Его дочь Ирина, моя двоюродная сестра, также была арестована.

Во время Великой Отечественной войны умерли последние три брата Мураловых. В 1941 г. — Захар Иванович, живший на станции Лось Ярославской железной дороги. После ареста братьев и сестры он был снят с работы (лесничий), страшно нуждался, а тут еще его квартира сгорела в Лосиноостровском. Последние месяцы он просто голодал, почти ослеп.

В 1943 г. в Таганроге во время оккупации умер Иван Иванович. И в 1944 г. в Москве скончался Анастасий Иванович. Судьба братьев и сестры также повлияла на его жизнь. Из зернового управления ему пришлось перейти на гвоздильный завод счетным работником.

Но все это происходило уже без нас, мы были далеко — кто под Карагандой, кто на Колыме, кто в Потьме. А главные «враги народа, шпионы и убийцы» — Николай и Александр — расстреляны.

Хочу под конец привести три письма Володи Муралова, сына Николая Ивановича. Ему было шестнадцать лет, когда арестовали горячо им любимого отца. Еще приезжая к нему на свидание в Сибирь, Володя говорил:

— Я продолжу твое дело, стану коммунистом, мужественным, твердым, как ты.

После ареста Николая Ивановича Володя начал учиться в лесном техникуме в Майкопе. Но занятия его продолжались недолго. В ночь на 6 ноября 1936 г. моего двоюродного брата арестовали. Уходя, он сказал дочери Соловьевых Варваре Васильевне: «Моя песенка спета, тетя Варя».

В это время в Новосибирске шло «разбирательство» Николая Ивановича. В течение восьми месяцев, несмотря на пытки, Муралов мужественно отказывался от показаний, отвергая нелепые обвинения. Мы предполагаем, что следователь сообщил ему об аресте его сына Володи. Видимо, после этого страшного известия Николай Иванович подписал ложные показания… Галя, младшая сестра Володи, бережно хранит его письма. Первое пришло из Новороссийской тюрьмы. Володя сообщил: «Меня судила специальная коллегия при закрытых дверях. Судебное заседание длилось 10 минут… я вернусь не скоро. Но духом не падаю и вообще уверен, что это какая-то чепуха, и твердо знаю, что “оковы тяжкие падут, темницы рухнут и свобода нас примет радостно у входа”…»

Во второй открытке он сообщал, что осужден «за контрреволюционную троцкистскую /263/ деятельность».

«Право кассации у меня было, но я его отверг: снисхождения просить никогда не буду, да и у кого? Не делай ни за что и ты этого, в настоящий момент это бесполезно… Я просил бы тебя прислать мне больше сухарей, немного сахара и этак литра на полтора алюминиевую кружку. Больше ничего не надо. Скоро меня отправят далеко на север… В общем: широка страна моя родная, необъятны ее просторы. Места для меня хватит, как хватает на миллионы мне подобных».

Оптимизм, мужество звучат в строках писем Володи:

«Дорогие мама и Галя! Пожалуйста, не волнуйтесь и не впадайте в панику!.. Будьте бодры, крепитесь! Мало ли что может быть: жизнь полна превратностей и злоключений… Я молод, я здоров… а поэтому перенесу все, закалюсь и научусь жить».

Последнее письмо от Володи из Владивостока:

«Дорогие мама и Галя! Я выехал из Краснодарской тюрьмы 29 сентября. Сорок суток в дороге — и вот Владивосток, последний транзитный пункт, преддверье Колымы… великолепное турне через всю необъятную родину свою! Пока сидим в ожидании парохода, живем в бараках…»

Володя не знал, что в это время уже была арестована и сослана в далекие края его мать Анна Семеновна. О судьбе сына она узнала через семнадцать лет, после реабилитации: Володя умер в 1943 г. от дистрофии в лагере Дальстроя. Галя была на поселении в Карагандинской области и встретилась с матерью уже будучи сама матерью троих детей…

Так в годы сталинщины погибла семья Мураловых, самозабвенно служившая народу. Разоренное гнездо — иначе не назовешь нашу семью.

В конце 50-х гг. мы, второе поколение семей Николая и Александра, вернулись в Москву, пережив перед этим все, что нам уготовила судьба: арест, допросы, лагерь, ссылку. После реабилитации — бесконечные хождения по учреждениям за справками, за жильем, за пенсией по инвалидности…

Но дружба, спаявшая старшее поколение Мураловых, сохранилась. Нас объединяют не только родственные связи, но и священная память об отцах и матерях, вставших в ряды революционеров в самом начале XX века, боровшихся, порой ошибавшихся и до дна испивших всю горечь 30-х годов…

Опубликовано в историко-революционном альманахе «Факел» за 1990 г.
Сканирование и обработка: Рустам Садыков и Дмитрий Субботин.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Черносотенный террор 1905–1907 гг.


Сергей Степанов

Ч ерносотенный террор начала XX в. представляет собой весьма своеобразную страницу отечественной истории. Это своеобразие заключается в декларированных целях террористических актов. Если революционеры-террористы надеялись направленными ударами расшатать и свергнуть самодержавие, то черносотенцы с помощью террора пытались его защитить. И в том и в другом случае методы террора были почти идентичны. Мало чем отличалось и идейное обоснование террора, что позволяет говорить о порочной логике террористов — вне зависимости от их политических взглядов.

Любой революционер-террорист, независимо от национальности, страны пребывания и даже эпохи, ответил бы, что террор порожден несправедливым общественным устройством и что, стреляя из браунинга или подкладывая адскую машину, он и его единомышленники всего лишь осуществляют свое законное право отвечать насилием на насилие со стороны антинародного феодального (капиталистического, империалистического) режима. В свою очередь, революционный террор вызывает ответную реакцию охранителей, причем выражается это не только в ужесточении законодательства и усилении репрессивных мер, но и в стремлении отплатить злодеям-террористам той же монетой.

В России первый опыт охранительного террора относится к периоду народовольческого подполья. Чтобы получить представление о психологической подоплеке этого явления достаточно обратиться к широко известным воспоминаниям С.Ю. Витте. Молодой и преуспевающий железнодорожный деятель, чьи взгляды никак нельзя было назвать ретроградными, 1 марта 1881 г. узнает в театре об убийстве Государя. В гневе и ярости он мчится домой и пишет письмо, в котором «чувство преобладало над разумом» и которое попало на стол новому императору. Витте предложил бороться с «анархистами» их же оружием — «Следовательно, нужно составить такое сообщество из людей безусловно порядочных, которые всякий раз, когда со стороны анархистов делается какое-нибудь покушение или подготовка к покушению на государя, отвечали бы в отношении анархистов тем же самым, т.е. так же предательски и изменнически их убивали бы». «Я писал, — вспоминал Витте, — что это есть единственное средство борьбы с ними, и думал, что это отвадило бы многих от постоянной охоты на наших государей»[1].

Как известно, деятельность созданной вскоре «Священной дружины» не имела серьезного значения. Однако недолгая история этой организации свидетельствует о том, что охранительный террор возникает тогда, когда официальная власть демонстрирует неспособность справиться с антиправительственным движением при помощи имеющихся в ее распоряжении средств и методов. В кризисный для самодержавия период появились добровольные помощники из «Священной дружины». И точно так же четверть века спустя на помощь самодержавию пришли черносотенные союзы.

Осенью 1905 г., когда в России уже бушевала внутренняя смута, на арену политической борьбы с заметным отставанием от демократических и радикальных партий вышли черносотенцы. С одной стороны, возникновение черной сотни явилось типичной реакцией консервативной части общества на революционные события и было предпринято если не по инициативе, то с одобрения и при поддержке правящих кругов. Черносотенцы были сторонниками неограниченной самодержавной монархии, сословного строя, единой и неделимой России. С другой стороны, в программах и практической деятельности этих крайне правых организаций проявились тенденции, характерные, скорее, для последующей эпохи. Черносотенцы старались воздействовать на массовое сознание, широко использовали социальную демагогию, делали ставку на воинствующий национализм и антисемитизм. Все это позволило некоторым исследователям поставить вопрос о близости черносотенства и фашистской идеологии и даже (впрочем, без достаточных оснований) называть черносотенцев предшественниками итальянских фашистов и немецких национал-социалистов.

Черная сотня представляла собой конгломерат слабо связанных между собой союзов, обществ и братств. Крупнейшей из черносотенных партий был «Союз русского народа», учрежденный в ноябре 1905 г. в Петербурге. Примечательно, что «Союз», имевший все признаки политической партии (программу, устав, руководящие органы, сеть местных организаций и т.п.), категорически отрицал свой партийный характер, выдавая себя за общенародное объединение, и в широком смысле слова отождествлял себя со всей русской нацией. При такой трактовке принадлежность к «Союзу» являлась не добровольным выбором, а священной обязанностью каждого верноподданного, членство же в любой другой политической организации приравнивалось к государственной измене.

«Союз русского народа» делал ставку на национальный вопрос. Поскольку ни одна из общероссийских политических партий либерально-демократического направления не связывала себя исключительно с русским населением, черносотенцы быстро заполнили пустовавшую нишу, объявив своей монополии на патриотизм, призвали защищать русский народ от «инородческой опасности». Черносотенные союзы, как заявляли сами крайне правые, были ориентированы прежде всего на «простой, черный, рабочий люд». Им удалось привлечь под свои знамена больше членов, чем всем политическим партиям России вместе взятым. Комплексный анализ источников позволяет установить, что в момент наивысшего расцвета черносотенства, приходящегося на 1907–1908 гг., в рядах монархических организаций состояло более 400 000 членов. Оборотной стороной массового членства была рыхлость и аморфность черносотенных организаций. Большинство членов монархических союзов числились в них только номинально.

В программных документах черносотенных союзов говорилось, что монархисты будут добиваться своих целей исключительно законными способами на основе христианской любви к ближнему и милосердия. На деле черносотенцы были весьма далеки от терпимости и всепрощения. Среди крайне правых культивировался дух возмездия, и на первых полосах их газет постоянно печатались списки людей, павших жертвами «безбожного грабительски-освободительного движения». По словам очевидцев, руководители «Союза русского народа» только и толковали, что об убийствах.

Черная сотня заслужила печальную репутацию погромами 1905 г. Справедливости ради следует отметить, что вспышки массового насилия произошли еще до образования «Союза русского народа», хотя многие будущие его члены принимали в погромах активное участие. В последующий период орудием черносотенного террора стали боевые дружины «Союза русского народа» и других крайне правых организаций. Несмотря на то, что уставные документы «патриотических» союзов не предусматривали создания вооруженных группировок, боевые дружины черносотенцев практически легально действовали в Архангельске, Астрахани, Вологде, Гомеле, Екатеринославе, Киеве, Кишиневе, Москве, Одессе, Петербурге, Тифлисе, Ярославле. При некоторых отделах, по словам самих черносотенцев, дружин не было, а было по несколько десятков «патриотов», вооруженных палками и финскими ножами, — что фактически означало то же самое.

Несомненно, крайне правые пытались учиться у своих врагов и копировать подпольные террористические организации революционеров. Однако это был карикатурный опыт подражания, так как черносотенные союзы ни по своей организованности и дисциплине, ни по составу участников не походили на антиправительственные партии. Не существовало каких-либо общих принципов создания боевых дружин, и каждый из отделов «Союза русского народа» действовал по своему усмотрению. В Одессе пытались следовать казачьим обычаям. Боевая дружина, которую иногда называли «Белой гвардией», подразделялась на шесть «сотен», каждая из которых, в свою очередь, имела самостоятельное название (например «Злобная сотня» и т.п.). Дружинниками руководили «наказной атаман», «есаулы», «десятники». Все они взяли себе патриотические псевдонимы: Ермак, Минин, Платов и т.п.

Вопреки распространенному мнению социальный состав крайне правых союзов был чрезвычайно разнообразен и наряду с крестьянами, ремесленниками, заводскими рабочими в монархических союзах были представлены интеллигенция и учащаяся молодежь. Деклассированные элементы составляли незначительную часть членов крайне правых союзов. Однако эта картина резко меняется при взгляде на состав боевых черносотенных дружин. Если в Петербурге районные боевые дружины — Невская, Путиловская — отчасти пополнялись рабочими местных предприятий, то дружина при Главном совете состояла из обитателей городского дна. Уголовные элементы задавали тон и в одесской «Белой гвардии». И хотя численность дружинников была несопоставима с численностью членов монархических союзов, в общественном мнении образ черносотенца ассоциировался именно с ними.

В соответствии с контингентом складывались и порядки внутри боевых дружин. Прием в дружины обставлялся в духе дешевой оперетки: боевики кровью подписывали обязательства верой и правдой служить самодержавию. Однако за всю историю черносотенного террора не было отмечено примеров самопожертвования и бескорыстия: дружинники служили за плату и нередко угрозами добивались ее повышения. Слабая дисциплина и плохая конспирация довершали картину.

На вооружении дружинников находилось в основном легкое стрелковое и холодное оружие. Черносотенцы хранили и взрывчатые вещества, но их попытки использовать бомбы заканчивались неизменной неудачей. Транспортировка оружия осуществлялась из Финляндии, но основным источником вооружения были армейские и полицейские арсеналы. Имеются документы, свидетельствующие о передаче с разрешения властей устаревшего оружия черносотенным дружинам «для самообороны». Легкостью, с которой «союзники» приобретали оружие, иной раз пользовались их противники. Так, эсеры в Одессе записывались в члены «Союза русского народа» и получали «при содействии настоящих союзников оружие по удешевленной цене, которое и распространяли среди своих единомышленников»[2].

Факт доступа черносотенцев к государственным арсеналам приоткрывает завесу над специфическими отношениями черносотенных боевых дружин и политической полиции. Власти считали вооруженные группы «патриотов» своей опорой и в отдельных случаях использовали их для поддержания порядка на улицах и на бастовавших предприятиях. Особенно наглядно проявилась эта близость в Одессе. С одобрения военных властей и «Русского общества пароходства и торговли» одесский отдел «Союза русского народа» взял на себя разгрузку судов. «В порту, — свидетельствовали наблюдатели, — черносотенцев около 200 человек обученной, вооруженной револьверами боевой дружины. Невозможны никакие забастовки, никакой протест. Боевики охраняют штрейкбрехеров».

Еще чаще прибегали к помощи черносотенцев охранные отделения и жандармские управления. Контакты крайне правых с представителями политического розыска были общеизвестными. Среди черносотенцев были секретные сотрудники охранных отделений, в свою очередь, крайне правые имели добровольных осведомителей в полицейских органах. Так, петербургское «Общество активной борьбы с революцией» располагало собственной агентурной сетью, и в августе 1906 г. его руководители предупреждали охрану П.А. Столыпина о готовящемся в скором времени покушении на премьер-министра.

Вместе с тем было бы упрощением считать боевые дружины крайне правых филиалами политического сыска. Черносотенцы преследовали собственные цели, что зачастую приводило к противоречиям с полицией. Так, в апреле 1906 г. с Кавказа в департамент полиции докладывали, что черносотенцы в Тифлисе «сами начали производить различные следственные действия, обыскивая и задерживая по своему усмотрению, вне всякого контроля полицейских и жандармских чинов»[3]. Обуздать произвол черносотенцев пытались и одесские гражданские власти.

Черносотенные дружины несли серьезные потери в ожесточенных столкновениях с боевыми группами эсеров и социал-демократов. В январе 1906 г. Петербургский комитет РСДРП поручил боевому центру Невского района ликвидировать черносотенную дружину, базировавшуюся в трактире «Тверь». В результате взрыва, осуществленного большевиками, погибли два человека, одиннадцать были ранены. Весной 1906 г. продолжались стычки на петербургских предприятиях, в результате которых черносотенцы были вытеснены с большинства заводов, кроме Путиловского. В следующем, 1907 г. в стычках с революционерами погибли 24 монархиста.

Парадоксально, что несмотря на всю ожесточенность борьбы с эсеровскими и большевистскими боевиками, черносотенцы избрали объектами индивидуального террора представителей совсем других политических течений. Член Главного совета «Союза русского народа» П.Ф. Булацель однажды заявил на заседании совета, что революционные выступления будут продолжаться до тех пор, «пока правые не будут отвечать на убийства убийствами, как, например, Грузенберга, Винавера, Милюкова, Столыпина и Щегловитова, находя, что Столыпин и Щегловитов главные виновники и потворщики»[4]. И хотя Булацель выражал крайне экстремистские взгляды, черносотенцы действительно числили в списках потенциальных жертв руководителей кадетской партии.

Известно, что нападению черносотенцев подвергся лидер кадетов П.Н. Милюков. Но наиболее нашумевшими террористическими актами черносотенцев были убийства двух членов ЦК кадетской партии — М.Я. Герценштейна и Г.Б. Иоллоса. Обе жертвы олицетворяли для черносотенцев ненавистного врага: они были либералами, бывшими депутатами мятежной Государственной думы и евреями. Профессор Герценштейн вызвал особенный гнев крайне правых своими выступлениями по аграрному вопросу. 18 июля 1906 г. он был убит в курортном местечке Териоки. Убийство совершила боевая дружина при Главном совете «Союза русского народа».

Не меньший резонанс вызвало покушение на экс-премьера Витте. Любопытно, что Витте, в свое время ратовавший за террористические методы борьбы с революционерами, сам стал объектом охоты со стороны правых террористов. По своеобразной логике черносотенцев, именно Витте был одним из тайных вождей российской революции. При покушении на экс-премьера черносотенцы полностью изменили тактику. Было решено осуществить террористический акт чужими руками. Организацией покушения занимался черносотенец А.Е. Казанцев, которому удалось ввести в заблуждение двух молодых людей — В.Д. Федорова и А.С. Степанова, считавших, что они выполняют задание эсеров-максималистов. 29 января 1907 г. они подложили мощные бомбы в дом Витте, однако взрыва не произошло.

14 марта 1907 г. Федоров по распоряжению Казанцева убил Иоллоса, так же считая, что действует по приказу революционеров. Однако в мае 1907 г. во время подготовки второго покушения на Витте Федоров, заподозривший обман, убил Казанцева. Более того, разоблачения Федорова стали известными всей России.

За несколько месяцев до этого, благодаря самостоятельному расследованию, проведенному юристами кадетской ориентации, стали известны обстоятельства убийства Герценштейна. Кивинеппский уездный суд начал рассмотрение дела об убийстве Герценштейна, а Витте потребовал от властей провести расследование в отношении председателя Главного совета «Союза русского народа» А.И. Дубровина. Власти сделали все возможное, чтобы остановить скандальные разоблачения. Министерство юстиции отказалось выдать финляндским судебным органам членов Главного совета «Союза русского народа», а двое осужденных судом — А. Половнев и Н.М. Юскевич-Красовский — в декабре 1909 г. были помилованы царем. Не смог дать ход своему делу и Витте. Вопрос о причастности руководства «Союза русского народа» к покушению на Витте остался открытым. Гораздо более явственно прослеживается причастность к этому покушению секретных агентов политической полиции, однако Министерство внутренних дел и лично Столыпин участие сотрудников тайной полиции категорически отрицали. Двойное разоблачение террористической деятельности крайне правых сорвало их планы, направленные на ликвидацию лидеров либеральных партий. И хотя руководство «Союза русского народа» с помощью властей сумело избежать судебного преследования, скандальные разоблачения сказались на репутации крайне правых самым негативным образом. Террористические акты оказались для черносотенцев весьма неэффективным методом борьбы.

Опубликовано в книге: Индивидуальный политический террор в России (XIX — начало XX вв.): Материалы конференции. М., 1996. С. 118-124.

========================================================================

1. Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. Таллинн, 1994. С. 133.

2. ГАРФ. Ф. 102. ДП 00. 1908. Д. 9. Ч. 72. Л. 35.

3. Там же. Ф. 102. ДП 00. 1905. Д. 1255. Ч. 27. Л. 8.

4. Там же. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 599. Л. 6.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

РСДРП в условиях третьеиюньской монархии


В условиях поражения революции, спада рабочего движения и разгрома многих партийных организации, все левые партии оказались в кризисе. Этого не смоги избежать ни социал-демократы, ни эсеры. Усталость и апатия, охватившие общество, сильнее всего ударили по эсерам, которые до этого пользовались поддержкой именно демократически настроенных мелкобуржуазных городских слоев и демократической интеллигенции. Столыпинские реформы ставили партию неонародников в очень невыгодное положение, так как основа их партийной программы — решение аграрного вопроса через социализацию земли на основе общины — становилась невозможной.


Столыпин агитирует белорусских крестьян выйти из общины и переехать в Сибирь

Однако не меньший кризис происходил и в РСДРП, где после третьеиюньского государственного переворота проявилось несколько идейных течений, которые видели будущее российской социал-демократии по-разному.

Основное ядро ликвидаторов составили меньшевистские литераторы (Потресов, Левицкий, Ларин, Мартов, Дан, Мартынов и др.). Ликвидаторы «справа» не верили в возможность нового подъема революции, позорно отрекались от революционных требований программы, от революционных лозунгов и традиций партии, объявляли нелегальную социал-демократическую партию ликвидированной, проповедовали необходимость открытой легальной «столыпинской» партии, считали всякую попытку восстановления нелегальной партии реакционной утопией.

Ликвидаторы «слева» — отзовисты, ультиматисты — требовали бойкота III Государственной думы, отзыва из нее социал-демократических депутатов, отказа от работы в легальных организациях. Отзовисты и ультиматисты («стыдливые отзовисты») выступали против участия партии в культурно-просветительных обществах, клубах, легальных профсоюзах. Московская общегородская конференция социал-демократов (май 1908 г.), среди делегатов которой было 14 отзовистов, потребовала отзыва социал-демократических депутатов из III Государственной думы. Отзовисты выступили против участия партии в проходивших в 1909 году съездах: фабрично-заводских врачей и противоалкогольном.

Отзовисты в конце 1909 года образовали свою особую группу «Вперед» (Богданов, Алексинский, Луначарский, Покровский, Бубнов и др.). Эта группа начала борьбу против Ленина и большевиков. Отзовисты, отказываясь от работы в профсоюзах и других легальных организациях, отрывали партию от рабочего класса, лишали ее связи с беспартийными массами, мешали партии собирать силы для нового революционного подъема. Отзовисты были ликвидаторами наизнанку.

Помимо этих течений, существовали группы Мартова, который, признавая необходимость сохранения нелегальной организации, однако, отказывался решительно осуждать ликвидаторов и призывал к организационному единству с ними. Так же существовала группа меньшевиков-партийцев под руководством Плеханова. которая критиковалиа позиции ликвидаторов и Мартова. Троцкий все это время занимал примиренческую позицию и призывал к объединению всей социал-демократии. Но несмотря на декларируемую им нейтральность, он фактически играл на руку ликвидаторам.

Это, однако, еще не всё. Помимо разногласий в тактике, в РСДРП произошёл раскол в области идеологии. Так, в среде социал-демократов началось повальное увлечение махизмом. Это подвигло Ленина на написание работы «Материализм и эмпириокритицизм», в которой он последовательно критикует попытки замены марксисткой философии на позитивизм. В первую очередь критике подверглись философские взгляды Богданова из группы «Вперед» и его товарищей по группе.

Также распространились и идеалистические концепции богостроительства, что явилось прямым продолжением эмпириокритицизма. Такие отзовисты как Луначарский, Базаров, Богданов и другие дошли до проповеди необходимости создания новой религии. Это — так называемые богоискатели и богостроители. Богостроители заявляли, что рабочие в массе своей религиозны, поэтому надо им преподносить марксизм в религиозном облачении. Против идеализма и поповщины, против «божественных» отзовистов решительно выступил В. И. Ленин. Проповедь богостроительства, писал в 1909 году Ленин, «…стала систематической именно за последние полтора года, когда русской буржуазии в ее контрреволюционных целях понадобилось оживить религию, поднять спрос на религию, сочинить религию, привить народу или по-новому укрепить в народе религию. Проповедь богостроительства приобрела, поэтому, общественный, политический характер». Богостроители помогали буржуазии и поповщине держать в страхе и повиновении народные массы.

В условиях победившей реакции, большевики продолжали готовиться к новому подъему революции, так как ни один из ключевых вопросов, которые привели к ней так и не был разрешён, а значит, неизбежен новый революционный разрыв.

Основная политическая цель большевиков оставалась той же: свергнуть царизм, довести буржуазно-демократическую революцию до конца, перейти к социалистической революции. Большевики, ни на минуту не забывая об этой цели, продолжали выдвигать перед массами основные революционные лозунги: демократическая республика, конфискация помещичьей земли, 8-часовой рабочий день.

Но тактику партии, т. е. характер, направление, способы ее деятельности необходимо было изменить. Тактику наступления надо было заменить тактикой обороны, тактикой собирания сил, отвода кадров в подполье, сочетания нелегальной работы с работой в легальных организациях.

Большевики боролись за сохранение и укрепление нелегальных партийных организаций. Но в, то же время они считали необходимым использовать все легальные возможности для прикрытия подпольных организаций, для поддержания, расширения и укрепления связей с массами. Большевики использовали профсоюзы, больничные страховые кассы, рабочие кооперативы, клубы и культурные общества, народные дома. Государственную думу — для разоблачения политики царского правительства и кадетов, для привлечения крестьян на сторону пролетариата. Сочетая нелегальную работу с легальной, большевики подготовляли силы к новому революционному подъему.

На очередь дня пятая конференция РСДРП выдвинула длительную работу по воспитанию, организации и сплочению сознательных масс пролетариата, по социалистическому воспитанию пролетарских и полупролетарских элементов в крестьянстве и армии.

В резолюции по организационному вопросу конференция указывала, что «…партия должна обратить особое внимание на использование и укрепление существующих и учреждение новых нелегальных, полулегальных и, по возможности, легальных организаций, которые могли бы служить ей опорным пунктом для агитационной, пропагандистской и практически-организационной работы, работы среди масс».

Меньшевики отказывались от революционной программы партии, от требования демократической республики, 8-часового рабочего дня, конфискации помещичьих земель. Ценой отказа от революционной программы и тактики партии меньшевики хотели получить от царского правительства разрешение на существование открытой, легальной, якобы «рабочей» партии. Они готовы были примириться со столыпинским режимом, приспособиться к нему. Ликвидатор Ларин писал, что старый режим пал, что самодержавие — только рудимент. Меньшевик Мартов заявлял, что закон 3 июня 1907 года означает образование «конституционного режима».

Большевики продолжали вести непримиримую борьбу с оппортунизмом всех мастей в рядах РСДРП. Совещание расширенной редакции большевистской газеты «Пролетарий» (Париж, 8—17/VI 1909 г.), созванное для обсуждения поведения отзовистов, приняло резолюцию, в которой говорилось:

…Расширенная редакция «Пролетария» заявляет, что большевизм, как определенное течение в РСДРП, ничего общего не имеет с отзовизмом и ультиматизмом и что большевистская фракция должна вести самую решительную борьбу с этими уклонениями от пути революционного марксизма…

В резолюции «О богостроительных тенденциях в социал-демократической среде» совещание отметило, что пропагандируемые в статьях А. В. Луначарского богостроительные взгляды ничего общего с большевизмом не имеют.

Деятельность Троцкого по примирению фракции, в это период фактически играет на руку только одной стороне, ликвидаторам, против большевиков.

Последняя попытка примирения произошла в 1910 году на пленуме ЦК в январе 1910 г. в Париже. Пленарное заседание ЦК превратилось в социал-демократический “долгий парламент”. Пленум работал три недели.

В итоге было решено прекратить издание фракционных органов (большевистского “Пролетария” и меньшевистского “Голоса социал-демократа”), создать новую общепартийную газету “Социал-демократ” с приложением дискуссионного листка. Распустить фракционный большевистский центр и передать ЦК деньги, присвоенные большевиками (наследство Шмита, суммы, полученные в ходе “эксов”, и т.д.).

Часть денег передавалась немедленно, а часть сдавалась на временное хранение представителям германской социал-демократии (Каутскому, Цеткин и Мерингу). Однако выполнение компромиссных решений пленума ЦК было сорвано: меньшевики не доверяли Ленину и не хотели ликвидировать свою фракцию, а большевики не доверяли меньшевикам.

Тем временем внутрипартийная борьба в России вступала в качественно новый этап. В 1911 г. наметилась полоса возрождения распавшихся после 1907 г. организаций. Во многих местах укреплялись связи большевиков с меньшевиками-партийцами. Продолжала легально выходить их совместная газета “Звезда”, первый номер которой был выпущен в Петербурге в декабре 1910 г. Легально печатались и большевистские журналы “Мысль” в Москве, “Просвещение” в Петербурге и ряд других органов.

Г.В. Плеханов

Среди меньшевиков была небольшая группа так называемых меньшевиков-партийцев, возглавляемая Г. В. Плехановым. Эта группа в ряде основных вопросов теории, политики и тактики партии занимала меньшевистские позиции (о гегемонии пролетариата, об отношении к буржуазии, к крестьянству), но решительно отмежевалась от ликвидаторов, стояла за сохранение нелегальной партии и добивалась соглашения с большевиками. Ленин принял предложение Плеханова и пошел на временный блок с ним в целях разгрома ликвидаторов. Это было, писал Ленин, «…соглашение на основе борьбы за партию и за партийность против ликвидаторства, без всяких идейных компромиссов, без всякого замазывания тактических и иных разногласий в пределах партийной линии».

Тактика единого фронта с плехановской партийной группой помогла большевикам завоевать на свою сторону ряд рабочих меньшевистских организаций, вытеснить ликвидаторов из уцелевших рабочих легальных организаций.

Заграничное, в большинстве ликвидаторское, Бюро ЦК РСДРП (Мартов, Либер, Игорев) продолжало антипартийную деятельность. Большевики потребовали созыва Пленума ЦК. ЗБЦК ответило отказом. Тогда совещание большевиков — членов ЦК (май 1911 г.) решило порвать с ЗБЦК и созвать совещание членов ЦК РСДРП.

На этом совещании (10 июня 1911 г.) присутствовали большевики, примиренцы, представители польской и латышской социал-демократии. Ликвидатор Горев и бундовец Либер ушли с совещания. Июньское совещание членов ЦК РСДРП решило созвать в ближайшее время Пленум ЦК РСДРП и через 3 месяца Общероссийскую партийную конференцию.

На совещании была создана заграничная организационная комиссия (ЗОК) по созыву партийной конференции и заграничная техническая комиссия (ЗТК) для издания литературы и т. п.

1 августа 1911 года ЗОК обратилась ко всем социал-демократическим организациям, группам и кружкам с призывом немедленно приступить к работе по созыву партийной конференции.

В то же время примиренцы из ЗОК предложили «голосовцам» (ликвидаторам), бундовцам, впередовцам и Троцкому послать своих представителей в ЗОК. Но все приглашенные ответили отказом

В июле — августе 1911 года ЗОК, по настоянию Ленина, направила в Россию своих уполномоченных на Урал, в Петербург и Москву, на юг.

Уполномоченные ЗОК объехали многие крупные города России, установили связи с подпольными партийными организациями, ознакомили их с ленинской оценкой положения в РСДРП, подготовили выборы делегатов на конференцию. Киевский, Бакинский, Тифлисский, Петербургский комитеты РСДРП высказались за немедленный созыв общепартийной конференции.

В октябре 1911 года на Кавказе (Баку, Тифлис) состоялось совещание представителей партийных организаций: совещание создало российскую организационную комиссию (РОК) по созыву партийной конференции. Вскоре к РОК присоединились Московская, Николаевская, Виленская, Рижская, Ростовская, Сормовская, Нижегородская, т. е. почти все нелегальные социал-демократические организации.

В. И. Ленин приветствовал образование российской организационной комиссии. В газете «Социал-демократ» от 8 (21) декабря 1911 года в статье «Развязка партийного кризиса» Ленин писал:

Впервые после четырех лет развала и разброда собрался — вопреки невероятным преследованиям полиции и неслыханным «подножкам» голосовцев, впередовцев, примиренцев, поляков и tutti quanti (всех прочих.— Ред.) — русский с.-д. центр…

Знамя поднято; рабочие кружки по всей России потянулись к нему, и не свалить его теперь никакой контрреволюционной атакой!

Таким образом, большевики взяли в свои руки дело созыва общепартийной конференции. Подготовка конференции стоила больших усилий. Царское правительство и оппортунисты всех мастей всячески (каждый по-своему) пытались сорвать работу большевиков по созыву общероссийской партийной конференции. Все антиленинские группы единым фронтом выступили против большевиков.

Л.Д. Троцкий

Плехановцы, бундовцы, впередовцы, латышские социал-демократы, Троцкий с ожесточением боролись против большевиков, тормозя их работу. Примиренцы из ЗОК и из ЗТК также стали тормозить работу российской организационной комиссии. Они не подчинились решениям РОК, выпустили против нее клеветнический листок, отказали в деньгах на выпуск газеты «Социал-демократ».

Лидеры II Интернационала, как всегда, оказались на стороне оппортунистов из РСДРП. Они всячески помогали им срывать дело созыва партийной конференции, помещали в своих журналах и газетах клеветнические статьи против Ленина и большевиков.

Работа большевиков облегчалась рядом обстоятельств. С лета 1910 года в связи с промышленным подъемом началось оживление в рабочем движении. Осенью 1910 года начались политические демонстрации, митинги и сходки рабочих и студентов, протестовавших против смертных казней. Рабочие 16 предприятий Питера (Обуховского, Вулкан и др.) обратились в Государственную думу с протестом против смертных казней; протест подписали 2,5 тысячи рабочих. Рабочие ряда других заводов (Орудийный, Гвоздильный и др.) провели одновременную забастовку протеста против казней. В Московской области 18 тысяч текстильщиков провели двухдневную забастовку, также протестуя против смертных казней.

Ленин в декабре 1910 года в статье «Начало демонстраций» писал:

Полоса полного господства черносотенной реакции кончилась. Начинается полоса нового подъема. Пролетариат, отступавший — хотя и с большими перерывами — с 1905 по 1909 год, собирается с силами и начинает переходить в наступление.

В 1910 году бастовало 46 623, а в 1911 году уже 105 110 рабочих. В связи с оживлением рабочего движения, среди рабочих социал-демократов наблюдалось усиленное стремление к восстановлению нелегальных партийных организаций, к возрождению партии. Наступление нового революционного подъема, приближение новой революции настоятельно требовало возрождения революционной пролетарской партии, могущей собрать силы рабочего класса, подготовить его к борьбе против царизма и буржуазии. Но для того, чтобы выполнить эту задачу, необходимо было сплотить воедино всех большевиков, очистить партию от оппортунистов, порвать с ними всякие связи полностью и без остатка, создать самостоятельную большевистскую партию.

Шестая конференция РСДРП открылась в Праге и работала с 18 по 30 января 1912 года.

На конференцию были приглашены все без исключения социал-демократические организации и группы России. На конференции присутствовали 15 делегатов с решающим голосом, представлявших свыше 20 подпольных социал-демократических организаций России.

Не явились на конференцию как ликвидаторы, так и «националы» (поляки, латыши, Бунд) и все колеблющиеся заграничные группки. Г. В. Плеханов, несмотря на приглашение, на конференцию не приехал. Делегатами конференции были 13 большевиков и 2 меньшевика-партийца (плехановцы). На конференции были представлены все наиболее сильные и влиятельные организации России.

После того, — писал Ленин, — как конференция убедилась, что русские организации были представлены с максимальной в условиях неслыханно тяжелого положения партии полнотой, после того, как она констатировала, что партия без центрального органа в России — погибнет, а за границей все усиливается распад, и что предстоящие выборы в IV Думу требуют неотложного восстановления партии, она должна была конституироваться в качестве высшего партийного органа и выбрать ЦК, объявив ликвидаторов — вне партии.

«Конференция выражает уверенность, что, в связи с начинающимся оживлением в рабочем движении, будет продолжаться энергичная работа по укреплению старых и созиданию новых, достаточно гибких, организационных форм, которые помогут борьбе с.-д. партии за старые революционные цели и революционные методы, при новой обстановке».

С докладом «О современном моменте и задачах партии» выступил В. И. Ленин. В резолюции по этому вопросу конференция указывала, что «задача завоевания власти пролетариатом, ведущим за собой крестьянство, остается по-прежнему задачей демократического переворота в России».

Конференция обратила внимание партийных организаций на необходимость усилить работу по социалистическому воспитанию, организации и сплочению передовых масс пролетариата; по расширению систематической политической агитации и всесторонней поддержке начинающегося движения масс и расширения его под знаменем полностью проводимых лозунгов партии.

Конференция особо подчеркнула необходимость усилить работу по восстановлению нелегальной организации РСДРП, которая должна еще шире использовать все и всяческие легальные возможности, быть способной руководить экономической борьбой пролетариата и все учащающимися его политическими выступлениями.

Здесь в 1912 г. прошла Пражская конференция РСДРП

Пражская конференция наметила тактику партии на выборах в четвертую Государственную думу. Главными избирательными лозунгами партия выдвинула: демократическая республика, 8-часовой рабочий день, конфискация помещичьей земли. Общая тактическая линия партии на выборах сводилась к следующему: беспощадная война против царской монархии и партий помещиков и капиталистов, неуклонное разоблачение контрреволюционных взглядов и фальшивого демократизма буржуазных либералов — с партией кадетов во главе их, отмежевание партии от всех непролетарских, мелкобуржуазных партий.

В резолюции «О задачах социал-демократии в борьбе с голодом» конференция отметила, что голодовка 20 миллионов крестьян показывает безвыходное положение трудового крестьянства в царской России, провал царской аграрной политики. Социал-демократия должна напрячь все свои силы для расширения пропаганды и агитации среди широких масс населения и особенно крестьянства; разъяснять связь голода с царизмом и всей его политикой, распространять политические требования социал-демократии: свержение царской монархии, учреждение демократической республики, конфискация помещичьей земли; поддержать стремление рабочих помогать голодающим, направить демократическое возбуждение по поводу голода в сторону демонстраций, митингов, массовок и других форм борьбы масс против царизма.

В резолюции об отношении к думскому законопроекту о государственном страховании рабочих конференция наметила программу требований, которые должны выдвинуть рабочие в борьбе за государственное страхование при капитализме, предложила развернуть широкую агитацию против думского законопроекта, нарушающего интересы рабочего класса, а в случае принятия закона — развернуть в больничных кассах энергичную пропаганду социал-демократических идей и «превратить, таким образом, и этот закон, задуманный в целях закабаления и угнетения пролетариата, в орудие развития его классового сознания, укрепления его организованности, усиления его борьбы за полную политическую свободу и социализм».

В резолюции о петиционной кампании, начатой ликвидаторами зимой 1910 года, конференция заявила, что это мертвое дело не вызвало ни отклика, ни поддержки, ни пробуждения политического интереса в массах. Меньшевики собрали всего 1 300 подписей. Затея меньшевиков провалилась. Рабочие не возлагали надежд на подобного рода методы «борьбы». Конференция призывала рабочий класс вместо предъявления петиций Государственной думе развернуть борьбу за неурезанные лозунги социал-демократии, т. е. за демократическую республику, 8-часовой рабочий день, конфискацию помещичьей земли.

Конференция обсудила вопрос «О ликвидаторстве и о группе ликвидаторов». В резолюции по этому вопросу конференция отметила, что РСДРП уже около 4 лет ведет решительную борьбу с ликвидаторским течением, которое на декабрьской конференции 1908 года было определено как «попытки некоторой части партийной интеллигенции ликвидировать существующую организацию РСДРП и заменить ее бесформенным объединением в рамках легальности, во что бы то ни стало, хотя бы последняя покупалась ценой явного отказа от программы, тактики и традиций партии».

«Конференция, — говорится в резолюции, — призывает всех партийцев, без различия течений и оттенков, вести борьбу с ликвидаторством, разъяснить весь его вред для дела освобождения рабочего класса и напрячь все силы для восстановления и укрепления нелегальной РСДРП».

Пражская конференция РСДРП изгнала из партии ликвидаторов, окончательно порвала всякие связи с меньшевиками. Пражская конференция избрала большевистский Центральный Комитет. Для руководства работой в России был избран практический центр (Русское бюро ЦК). Изгнание из партии ликвидаторов и создание большевистского партийного центра — ЦК — было главнейшим результатом Пражской конференции РСДРП.

Пражская конференция РСДРП оформила самостоятельное существование большевистской партии, положила начало партии нового типа, партии ленинизма. Большевики сохранили старое название своей партии — РСДРП — с добавлением в скобках — «большевиков» — РСДРП (б).

Михаил Марков

 

Метки: , , , ,

БОРЬБА ЗА СОЗДАНИЕ РЕВОЛЮЦИОННОЙ ПАРТИИ ПРОЛЕТАРИАТА


Подготовка партии нового типа.

В эпоху империализма обнаружилась полная неспособность старых социал-демократических партий Западной Европы организовать рабочих на борьбу за пролетарскую революцию. Поэтому Ленин и его сторонники начали борьбу за строительство партии нового типа.Критически обобщая всё культурное и идейное наследие человечества, великий корифей науки В. И. Ленин творчески развил марксистскую теорию применительно к новым условиям классовой борьбы пролетариата в эпоху империализма. Россия стала родиной величайшего освободительного учения — ленинизма, а вождь русских коммунистов В. И. Ленин — его творцом.

Новая партия, которую создавали Ленин и Сталин со своими ближайшими соратниками, была вооружена марксизмом-ленинизмом — самой передовой революционной теорией.

План строительства партии нового типа Ленин развил в своей гениальной работе «Что делать?». Ленин требовал, чтобы ядро партии состояло из профессиональных революционеров, для которых партийная работа явится их основной профессией. В условиях царизма партия могла быть только строго конспиративной, но вместе с тем не должна была отрываться от рабочего класса, авангардом которого она является. Члены партии должны быть сплочены идейно и организационно. Они должны единодушно отстаивать марксистскую теорию, защищать программу и тактику партии, активно участвовать в работе партийной организации и соблюдать партийную дисциплину. Ленин указывал, что перед марксистской партией стоит задача соединения социализма с рабочим движением. Только распространяя среди рабочего класса великое учение Маркса, учат Ленин и Сталин, партия внесёт социалистическое сознание в стихийное рабочее движение и покажет пролетариату его всемирно-историческую роль как строителя нового, социалистического общества.

На страницах «Искры» и в работе «Что делать?» Ленин разгромил «экономистов», которые утверждали, что рабочие должны вести только экономическую борьбу, а политическую должна вести либеральная буржуазия. Ленин показал, что отказаться от политической борьбы с царизмом и ограничиться одной лишь экономической борьбой — значит обезоружить и предать рабочий класс, обрекая его на вечное рабство. Ленин показал идейные истоки оппортунизма (соглашательства с буржуазией) и подчеркнул огромное значение партии как руководящей силы рабочего движения. Работа Ленина в «Искре» подготовила все условия, необходимые для того, чтобы создать партию нового типа с ясной программой, твёрдой тактикой, единой волей.

II съезд РСДРП.

Ещё в 1898 г. в Минске состоялся I съезд Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Но Центральный Комитет, избран-ный на этом съезде, был вскоре арестован. Съезду не удалось объединить отдельные марксистские кружки и создать партию. Эту задачу Ленин поставил перед «Искрой». Вокруг газеты «Искра» сложилась сплочённая организация профессиональных революционеров. Вождями их были Ленин и Сталин. Агентами «Искры» были Н. Э. Бауман, И. В. Бабушкин и другие. Сплотив вокруг себя большинство социал-демократических комитетов в России, организация «Искры» приступила к подготовке II съезда партии. Съезд состоялся в июле — августе 1903 г. за границей (в Брюсселе, затем в Лондоне).

Съезд принял предложенную «Искрой» программу партии.

«Эта программа состояла из двух частей — программы-максимум и программы-минимум. В программе-максимум говорилось о главной задаче партии рабочего класса — о социалистической революции, свержении власти капиталистов, установлении диктатуры пролетариата. В программе-минимум говорилось о ближайших задачах партии, проводимых еще до свержения капиталистического строя, до установления диктатуры пролетариата: о свержении царского самодержавия, установлении демократической республики, введении для рабочих 8-часового рабочего дня, уничтожении в деревне всех остатков крепостничества, возвращении крестьянам отнятых у них помещиками земель («отрезков»),

В дальнейшем большевики заменили требование о возвращении «отрезков» требованием о конфискации всей помещичьей земли.

Программа, принятая на II съезде, была революционной программой партии рабочего класса» («История ВК П (б). Краткий курс», стр. 40).

Против программы, особенно против её требования диктатуры пролетариата, выступили оппортунисты, но Ленин нанёс им сокрушительный удар. Оппортунисты возражали также против включения в программу требований по крестьянскому вопросу, но не нашли поддержки на съезде.

Наиболее резкие разногласия на съезде развернулись из-за формулировки первого параграфа устава партии. Ленин предложил первый пункт устава о членстве партии сформулировать так:

«Членом партии считается всякий, признающий ее программу и поддерживающий партию как материальными средствами, так и личным участием в одной из партийных организаций».

Формулировка оппортуниста Мартова требовала лишь признания программы и материальной поддержки партии, не считая обязательным участие в одной из организаций партии. Формулировка Мартова, в отличие от ленинской формулировки, открывала двери в партию неустойчивым, непролетарским элементам. Борясь против растворения партии в мелкобуржуазной среде, ленинцы ставили жёсткие требования тем, кто хотел быть членом партии.

Съезд большинством 28 голосов против 22 при одном воздержавшемся принял первый параграф устава в формулировке Мартова.

Оценивая сущность борьбы, которую вёл Ленин за предложенную им формулировку первого параграфа устава, товарищ Сталин писал:

«Своей формулировкой о членстве в партии большевики хотели создать организационную узду против наплыва непролетарских элементов.в партию» (Сталин, Соч., т. 13, стр. 89).

Ленинцы стояли за боевую революционную пролетарскую партию; мартовцы — за мелкобуржуазную оппортунистическую партию.

При выборах в центральные учреждения партии сторонники Ленина, получив большинство, победили и стали называться с этого времени большевиками. Оппортунисты-мартовцы получили меньшинство. Их стали называть меньшевиками. Меньшевики отражали интересы непролетарских, мелкобуржуазных слоёв.

Подводя итоги работам II съезда, можно прийти к следующим выводам:

«1) Съезд закрепил победу марксизма над «экономизмом», над открытым оппортунизмом;

2) Съезд принял программу и устав, создал социал-демократическую партию и построил, таким образом, рамки для единой партии

3) Съезд вскрыл наличие серьезных организационных разногласий, разделивших партию на две части, на большевиков и меньшевиков, из которых первые отстаивают организационные принципы революционной социал-демократии, а вторые катятся в болото организационной расплывчатости, в болото оппортунизма;

4) Съезд показал, что место старых, уже разбитых партией, оппортунистов, место «экономистов» — начинают занимать в партии новые оппортунисты,— меньшевики;

5) Съезд… все же не сумел не только разоблачить оппортунизм меньшевиков в организационных вопросах и изолировать их в партии, но даже поставить перед партией подобную задачу» («История ВКП(б). Краткий курс», стр. 42—43)

Это последнее обстоятельство послужило одной из главных причин того, что борьба между большевиками и меньшевиками после съезда ещё более обострилась.

Борясь против попыток меньшевиков вернуть партию на старый путь кустарщины и кружковщины, Ленин написал замечательную книгу «Шаг вперед, два шага назад». В этой работе Ленин впервые в истории марксизма разработал учение о марксистской партии как об основном оружии пролетариата в его борьбе за пролетарскую революцию.

Источник статьи

 

Метки: , , , , , , , ,