RSS

Архив метки: Третий век Островского

Третий век Островского


К 190-летию со дня рождения драматурга

В третий век вступил великий драматург, по праву завоевавший славу знатока человеческих душ, поборника гражданского просветительского театра. Из всех искусств именно театр представлялся ему наиболее народным, способным помочь развитию, становлению нации. Воспитательная роль театра была для него на первом месте — и каждая из пьес могла служить серьёзным нравственным уроком. «Александр Николаевич — моралист в самом высоком смысле слова», — говорили его современники. Сам же он неоднократно подтверждал это своим искусством. При этом мораль в его творчестве всегда шла рука об руку с отрицанием насилия и зла.

Сила социального обличения

Драматург продолжал обличительную традицию русской литературы. При этом он не сомневался в том, что обличение — характерная русская черта; русская публика, по его глубокому убеждению, ждала от литературы не больше не меньше как «суда над жизнью», «соединения в полные образы подмеченных у века современных пороков и недостатков». И в этом отношении он был подлинным мастером. Островский творил в годы большого общественного брожения, и творчество драматурга, исповедующего глубоко серьёзное отношение к искусству и жизни, встречало широкий отклик общественности. А социальная направленность его пьес вызывала глубокое сочувствие и понимание у зрителя-современника, находившего в них всю «злобу дня».

Сюжеты он брал из самой жизни — из практики коммерческого суда, где служил одно время, из газетной хроники, из собственных наблюдений. Он досконально знал и чиновничью, и купеческую, и мещанскую среду, усадебный круг, ремесленнический быт. Прекрасно образованный, владевший несколькими языками, он хорошо понимал, каковы общественные тенденции, следил за экономической и политической литературой. И сам был экономистом и политологом в своих трудах. Вот как точно объясняет он механизм хищнического накопления капитала в пьесе «Гроза», попутно характеризуя одного из своих персонажей — купца Дикого: «Много у меня в год-то народу перебывает; вы то поймите: не доплачу им по какой-нибудь копейке на человека, а у меня из этого тысячи составляются, так оно мне и хорошо». Вот такие уроки политической экономии давал своим зрителям Островский на рубеже 60-х годов ХIХ века.

Капитализм наступал на Россию, общество попадало во всё большую зависимость от бешеных денег. Островский прекрасно видел рост промышленной буржуазии и в своих новых пьесах выводил предпринимателей новой формации, посвятивших всю свою жизнь наживе, — жёстких, циничных, начисто лишённых добрых человеческих чувств. Паратов из «Бесприданницы», Копров из «Невольниц», Прибытков из «Последней жертвы», Муров из «Без вины виноватых» были совершенно натуральны и узнаваемы.

Как же должны были мстить художнику их прототипы! И мстили, поскольку театр попадал во всё большую зависимость от крупного капитала. Сегодня, когда в России нет театра, который не ставил бы пьес Островского, кажется совершенно невероятным, что выдающийся драматург после своей смерти в 1886 году долгие десятилетия пребывал в забвении. Хозяева жизни не простили художнику разоблачительной критики — его пьесы были объявлены несценичными, скучными, отжившими свой век. И это несмотря на то, что произведения Островского всегда остроконфликтны. Конфликты эти не только не уходили в прошлое, но, напротив, предельно обострялись, но им уже не было места на театральной сцене. Огромную роль сыграла тут «либеральная» критика, «обезьянствующая критика», как называл её сам драматург.

После Октября

Октябрьская революция вернула Островскому то место, которое он по праву должен был занимать на русской сцене. В стране, свергнувшей власть диких и прибытковых, кнуровых и юсовых, на первый план выходили герои, отстаивающие своё человеческое достоинство, свои нравственные идеалы. Несчастливцев и Аксюша в «Лесе», Жадов в «Доходном месте», Параша в «Горячем сердце», Незнамов в «Без вины виноватых» становились вровень с героями дня. Всеми силами своего таланта Островский поддерживал тех, кто протестует и борется против «власти тьмы». Тем самым драматург оказался по-настоящему близким новому зрителю. Он открывал перед ним глубочайшую область подлинных чувств. И потому естественным и необходимым оказался призыв наркома культуры Луначарского: «Назад, к Островскому». Это был призыв к психологической глубине, к правде характеров, к глубокому проникновению в жизнь. И призыв был услышан — с первых лет советского театра к Островскому обращались в поисках идейности, народности, нравственности.

Но одновременно начинается история модернизации пьес выдающегося драматурга. Модернизации тем более противоестественной, что она в корне противоречит его творческому методу, его целям и задачам. Островский всю жизнь мечтал о театре образцовом. Под «образцовым» он понимал театр этический и реалистический. Строгость отношения к искусству и стройность исполнения им постоянно декларировались. Реалистический художественный принцип для Островского — это твердыня, на которой стоит театр. Чистоту жанра он считал важнейшим условием художественного театра. Островский утверждал, что режиссёр и актёр не могут опускаться до фарса — постыдно добиваться успеха у зрителя посредством «игры на вызов» — любыми дешёвыми непристойными выходками. Как будто драматург предвидел постановку «Леса» Мейерхольдом или «На всякого мудреца довольно простоты» Эйзенштейном. Это был театральный экстремизм в чистом виде, своего рода гимнастика, разминка перед серьёзными выступлениями. Будущих мэтров в то время увлекала исключительно буффонада — как противовес проблемному, «чересчур серьёзному» искусству. Но «обезьянствующая критика» подняла эти постановки на щит. О спектакле Мейерхольда до сих пор пишут в превосходных степенях: мол, реформатор театра открыл в пьесе подлинную народность (как будто Островский был недостаточно народен) и придал характерам героев большую выразительность (как будто они были недостаточно выразительны).

В то же время с первых лет Советской власти началась борьба за настоящего Островского. Сотни ярких постановок, раскрывших всю глубину авторской мысли, сделали его одним из самых репертуарных драматургов. Но шло время, и к Островскому снова подступились «реформаторы театра». Чем активнее проводилась политика тихой ползучей модернизации русского искусства, тем больше было откровенно развлекательных модификаций его пьес, из которых уходило социальное содержание, а вместе с ним и стройность, и серьёзность, столь дорогие этому замечательному художнику. При этом очередные «новаторы» настаивали на том, что конфликты, отображённые в его пьесах, давно, дескать, ушли в прошлое — теперь же на первый план выступают не социальные противоречия, а бытовые гримасы.

С этой точки зрения легко было поупражняться в насмешках над всеми без исключения персонажами, в том числе и дорогими Островскому. И вот Лариса в «Бесприданнице», Катерина в «Грозе» из жертв социального насилия становились жертвами собственных безрассудных страстей. Упрощённая, нарочито юмористическая трактовка таких глубоких, серьёзных пьес, как «Правда — хорошо, а счастье — лучше», «На бойком месте», «На всякого мудреца довольно простоты», в известных московских театрах оставляла в недоумении взыскательного зрителя, но очень нравилась любителям «синтетического искусства». Всё в этих спектаклях было подчинено зрелищности, а подлинное содержание оставалось не раскрытым.

Вся Россия — сцена Островского

Но вот времена изменились. Исторический зигзаг вернул нашу страну к началу дикого капитализма. Снова стала реальностью битва за кусок хлеба, снова махровым цветом расцвели ростовщичество, взяточничество, спекуляция, торговля людьми. Помните Гавриила Попова, столичного мэра, который публично объяснял всю необходимость и благотворность взяточничества — совсем как Юсов в «Доходном месте». Что ни пьеса — то множество отталкивающих и вполне узнаваемых типов. Можно сказать, что сегодня вся Россия — сцена Островского. Искусство снова подвержено жестокому натиску стяжателей. Театры поставлены в условия борьбы за существование, причём успешнее других выживают те, которые потакают дурным вкусам хозяев. Публика при этом обрабатывается «обезьянствующей критикой». Так, спекулируя на имени Островского, законодатели вкусов и мод по существу разрушают русский реалистический театр.

Характерный пример — «Таланты и поклонники» в Московском академическом театре имени Владимира Маяковского. Режиссёр М. Карбаускис подал одно из самых поэтических детищ драматурга как забавную расхожую историю. Пригласив на главную роль из МХТ имени А.П. Чехова острохарактерную актрису Ирину Пегову и задав ей шаржированный рисунок роли, он перевёл образ из романтического в комедийный план.

Смешная толстенькая Саша никак не ассоциируется с поэтическим образом героини, которой Островский дал говорящую фамилию: Негина. Под стать такой Саше и герой её романа — студент Петя, которому Даниил Спиваковский, видимо, с благословения режиссёра придал внешность и ухватки контуженного на чеченской войне солдата-отставника, сыгранного им в давнем фильме. Зато — в противовес этим карикатурам — «без дураков» подан богатый помещик-делец Иван Семёнович Великатов в исполнении импозантного Михаила Филиппова. Совершенно ясно, на чьей стороне окажутся симпатии зрителей: похоже, им предлагается взглянуть на жизнь глазами «совсем простой женщины», Домны Пантелеевны, восхищённой щедростью владельца образцового имения. Понятно, и самому режиссёру такой взгляд не чужд — недаром же он отдаёт роль Домны Пантелеевны обаятельной С. Немоляевой и делает её чуть ли не центральной фигурой спектакля.

В своих симпатиях и антипатиях ультрасовременный Карбаускис не одинок. Вот «традиционалист» О. Табаков ставит в МХТ имени А.П. Чехова «Последнюю жертву» и сам же играет в этом спектакле роль Прибыткова, стараясь всячески обелить этого хищника, представить его этаким добрым дядюшкой, подставившим своё надёжное плечо незадачливой Юлии Тугиной. Да и сама Юлия, обманутая и обобранная любовником, спешит прислониться к этому плечу — о попранных чувствах, о женской трагедии и речи нет. У Островского в Юлии мучительно погибает личность, но в этом спектакле героиня в исполнении М. Зудиной легко приемлет перемену в своей судьбе и, похоже, даже радуется ей.

В первых рядах оппозиционеров

Театр, обслуживающий нынешних великатовых, решительно меняет акценты. Дух Островского — дух протеста против уродливой капиталистической системы — постепенно выветривается из театральных стен. Тут смешны любимые герои Островского с их «замшелыми» идеалами добра и справедливости и стремлением отстоять своё человеческое достоинство. И напротив, неотразимы сильные мира сего — все эти прибытковы, беркутовы, паратовы, белугины. Сторонники трансформации пьес Островского во все времена преследовали одну цель: вывернуть наизнанку острые, социально значимые произведения, изменить сам их дух, чтобы в них не оставалось и тени возмущения несправедливым общественным устройством. Они боятся, что театр Островского станет подлинной школой социального протеста для зрителей. Без всякого преувеличения, Островский сегодня в первых рядах оппозиционеров, разоблачающих губителей нашего Отечества. И театр, который довёл бы до зрительского сознания подлинного Островского, сделал бы великое дело.

Хочется надеяться, что театральное искусство не останется в стороне от заветов великого драматурга. По крайней мере, в двух столичных театрах держится критический дух Островского. Первенство принадлежит Малому театру, который до сих пор называют Домом Островского, — в его репертуаре сохраняется несколько известнейших пьес драматурга. Поставленные в разных эстетических ключах, они умножают богатство русского театра. Свежесть и новизна сценического воплощения достигаются через выразительность актёрской игры и яркость сценических средств. Раз в два года Малый театр проводит фестиваль, посвящённый творчеству выдающегося драматурга, — десятки провинциальных театров становятся участниками этого яркого смотра. Русский реалистический театр поддерживается и укрепляется Островским.

Другим прибежищем Островского стал МХАТ имени М. Горького. Публика, в основном молодая, увлечённо воспринимает всё происходящее на сцене, проникаясь современностью дум и чувств героев, столкнувшихся с жестокой властью чистогана.

Бледная кинотень

К произведениям классика русской драматургии нередко обращается кинематограф. Оно и понятно: острая интрига, яркие, выразительные характеры, глубокое понимание человеческой природы, способной к проявлению сильных чувств, конечно, не могут не привлекать внимания кинорежиссёров. К Островскому тянутся многие, но не всем дано проникнуть в мир его тревог и забот. Вот и появляются фильмы, внешне как бы следующие канве знаменитых произведений, но по сути далёкие от них.

Олег Бабицкий и Юрий Гольдин осуществили давно задуманный проект: сняли четыре полнометражных фильма по произведениям Островского под общим названием «Тёмное царство». Кажется, исповедуя мировоззрение Добролюбова (ведь это его слова о «застенке», в котором живут герои Островского), авторы должны были с предельной бережностью подойти к воплощению замыслов драматурга. Но не тут-то было. Возобладал утилитарный подход — лишь бы вогнать произведения классика в определённый метраж.

Каждая пьеса подверглась немилосердным сокращениям — получился какой-то «Островский для бедных», как бы адаптированный для беглого чтения. Вроде бы сохранены основные сюжетные линии, главные действующие лица, а впечатление убогое: не хватает воздуха, полноты жизненной картины.

Для Островского громадное значение имеет сама обстановка, атмосфера действия. И вот её-то нет в фильме «Лес», хотя в имении Гурмыжской появилось множество новых действующих лиц — какие-то соседи, прихлебатели, журналисты (!). При этом совершенно очевидно, что авторы не всегда понимают, что написано Островским, к чему он ведёт, о чём печалится. Иначе не превратили бы странствующего актёра Несчастливцева в шута горохового. Именно Несчастливцев выражает авторскую позицию, а тут перед нами жалкий ломака, в устах которого нелепо звучат высокие и гневные авторские слова.

Авторам совершенно непонятна позиция драматурга, которому дорог в человеке осмысленный протест против унижения и насилия. Потому бледен и невыразителен в фильме образ Аксюши, посмевшей открыто заявить о своих человеческих правах. Зато лицемерная хищница Гурмыжская не лишена некоторого обаяния, её чувство к гимназисту кажется вполне серьёзным и по-своему ответственным. В финале, когда происходит примирение и чуть ли не братание совершенно непримиримых героев, становится ясно: перед нами ещё одна модификация в духе нынешнего времени. Дух обличения полностью отсутствует в фильме.

Гораздо ближе к замыслу драматурга оказался второй фильм «Таланты и поклонники» — во всяком случае, авторы не приукрашивают здесь «хозяев жизни». Но опять-таки они проходят мимо настоящего Островского с его ненавистью к власти денег, глубоким сочувствием к неимущим и решительной поддержкой непокорного человека. Островскому противно смирение — всей силой своего таланта он поддерживает тех, кто борется и, пусть даже не побеждая, остаётся внутренне свободным. Для него студент Пётр Мелузов, у которого заезжий барин отнял невесту, остаётся личностью, а для авторов фильма он жалкий неудачник, которому что в петлю, что в воду.

Впереди — боевое будущее

Из последних увиденных экранизаций Островского достойной драматурга показалась только картина И. Масленникова «Русские деньги» (по пьесе «Волки и овцы») — вот где в полной мере и безо всяких купюр отыграно презрение к власти чистогана, к грязным деньгам, ради которых втихую совершаются преступления и подлости. Известный режиссёр бережно сохранил текст и собрал исполнительский ансамбль, буквально опьянившийся этим материалом. Оказалось, что Островский близок и дорог современным актёрам как большой русский художник, как Толстой, Тургенев, Достоевский.

Смотришь этот фильм и сознаёшь, что впереди у Островского боевое будущее. В третий век своей писательской славы он вступил во всеоружии той великой правды, которая прошибает стены. Будут ещё попытки извратить его наследие, будут ломаться копья по поводу новых постановок. Будут и прекрасные спектакли. Но сегодня Островский больше всякого театра — он в самой гуще жизни, он в ряду обличителей, на стороне тех, кто борется против нынешнего «тёмного царства». Так читайте Островского!

Лариса ЯГУНКОВА.

Источник статьи

Реклама
 

Метки: