RSS

Архив метки: Чехов

Работники «Данон» в Чехове вышли на пикет

Работники «Данон» в Чехове вышли на пикет

Чехов Данон пикет рабочие зарплата

3 декабря сотрудники компании «Данон», производство которой развернулось в Чеховском районе, устроили перед КТЦ «Дружба» в Чехове пикет.

Поводом послужило отсутствие индексаций заработных плат вопреки существующему отраслевому соглашению. Так, к примеру, с апреля 2015 года обычному оператору фасовки недоплатили более 105 тысяч рублей, а это существенные деньги для большинства рядовых сотрудников компании.

К слову, проведение пикета изначально было запланировано на 17 ноября перед ТЦ «Карнавал», однако администрация Чеховского района не согласовала его проведение, сославшись на то, что акция протеста может повлиять на отток покупателей и привести к убыткам. Между тем, это место интересовало членов профсоюза «Данона» в связи с тем, что там ведется торговля продукцией компании, впрочем, довольно сложно найти супермаркеты, где бы данная продукция отсутствовала.

Членами ППО работников ООО «Данон-Индустрия» в г. Чехов – «Новопроф» в ходе пикета требовали исполнения работодателем отраслевого соглашения, подразумевающего ежегодную индексацию заработной платы на процент инфляции, компания не проиндексировала заработную плату за 2015-2016 годы.

По словам пикетчиков, руководство компании отказывает в индексации из-за кризиса в то время, как производство идет вполне успешными темпами, а цены на производимую продукцию неуклонно растут.

https://red-penza.org/2016/12/05/%d1%87%d0%b5%d1%85%d0%be%d0%b2-%d1%80%d0%b0%d0%b1%d0%be%d1%87%d0%b8%d0%b5-%d0%b4%d0%b0%d0%bd%d0%be%d0%bd-%d0%bf%d0%b8%d0%ba%d0%b5%d1%82-%d0%b7%d0%b0%d1%80%d0%bf%d0%bb%d0%b0%d1%82%d0%b0-%d0%b8/

 

Красная Пенза! Сайт коммунистов Пензенской области.

Реклама
 

Метки: , , , , ,

Рабочие в Чехове говорят: «Данон», верни наши деньги!

Рабочие в Чехове говорят: «Данон», верни наши деньги!

Чехов Данон

5 ноября 2016 года работники молочного завода «Данон Индустрия» в подмосковном Чехове, члены профсоюза «Новопроф», начали серию акций, цель которых – привлечь внимание потребителей и коммерческих партнеров к порочным трудовым практикам, применяемым компанией. Первой из них стала раздача листовок клиентам гипермаркета METRO в Серпухове.

Имидж социальной ответственности – одна из основ бизнеса «Данон», неустанно повторяющей, что забота о здоровье потребителей, благоприятное социальное воздействие и защита экологии для нее также важны, как и прибыль. «Данон» заключила целый ряд международных и региональных соглашений и конвенций с профсоюзными организациями; компания является подписантом трехстороннего соглашения по агропромышленному комплексу России. Однако на деле ее менеджмент далеко не всегда стремится выполнять свои обязательства по отношению к работникам, отмечают в профсоюзе «Новопроф». Одна из самых острых проблем для всех сотрудников «Данон» в России – многолетний отказ от индексации заработной платы на уровне инфляции.

В этом году сотрудники «Данон» потребовали выплатить деньги, которые задолжала им компания. Начались консультации, в ходе которых «Данон» признала нарушение закона и трехстороннего соглашения, но денег люди так и не получили. Между тем, сумма долга только за 2015 и первые месяцы 2016 года уже составила два средних заработка.

В листовке, распространяемой работниками, говорится:

«За последние пару лет мы все привыкли слышать, что у нас в стране кризис, падает производство, потому что нет спроса. Все это воспринимается как само собой разумеющееся. А откуда он берется, кризис?

«Данон» – процветающая и устойчиво растущая компания, лидер молочного рынка России, за последний год в списке крупнейших иностранных компаний в России, составленном журналом «Forbes», она поднялась с 21 на 15 место. За первое полугодие 2016 объем продаж вырос на 3,8%, а операционная прибыль – на 13,37%, выплаты акционерам – на 13,5%. Казалось бы, какой кризис?

Однако для работников компании кризис есть и самый настоящий, потому что наши реальные зарплаты сокращаются вместе с ростом цен. «Данон» любит хвастаться своей социальной ответственностью. Компания подписала отраслевое соглашение, по которому взяла на себя обязательство индексировать зарплату сотрудникам на уровень инфляции. И, казалось бы, деньги на это есть, производство растет, дела идут в гору. Но не тут-то было!

Мы подсчитали, что с 1 апреля 2015 года обычному оператору фасовки на заводе в подмосковном Чехове, где производят, например, йогурты «Активия», продающиеся в «Metro», недоплатили более 105 тысяч рублей. Для каждого из нас это – реальные деньги для наших семей. А для страны, в конечном счете, – платежеспособный спрос и путь выхода из кризиса.

«Разруха в головах», как говорил профессор Преображенский. Кризис происходит от того, что таким людям, как мы, работающим, делающим реальный продукт, недоплачивают зарплату. Пока наши деньги идут не в экономику, а на дивиденды «дяде», кризис будет продолжаться.

Поэтому мы говорим: «Данон», верни наши деньги!»

Источник: «Новопроф»

Рабочие в Чехове говорят: «Данон», верни наши деньги!

 

Красная Пенза! Сайт коммунистов Пензенской области.

 

Метки: , , , , ,

Чехов – Путину: «Взгляните на эту жизнь: наглость и праздность сильных, лицемерие, вранье»


29 января Антон Павлович Чехов «отметил» свое 155-летие

Сегодня кто только не рядится
в «интеллигенты»,
«ревнители общественной морали»
и соревнуется в «патриотизме»
— порвать друг друга готовы.

Специально для них, да и для всех нас

– урок истинной интеллигентности
и патриотизма от Антона Павловича.

«Унтер Пришибеев»

— Вы, ваше высокородие, изволите говорить, не мое это дело народ разгонять…
Хорошо-с…
А ежели беспорядки?
Нешто можно дозволять, чтобы народ безобразил?
Где это в законе написано, чтоб народу волю давать?
Я не могу дозволять-с.
Ежели я не стану их разгонять, да взыскивать, то кто же станет?
Никто порядков настоящих не знает, во всем селе только я один,
можно сказать, ваше высокородие, знаю, как обходиться с людями простого звания,
и, ваше высокородие, я могу всё понимать.
Я не мужик, я унтер-офицер, отставной каптенармус,
в Варшаве служил, в штабе-с, а после того, изволите знать, как в чистую вышел,
был в пожарных-с, а после того по слабости болезни ушел из пожарных
и два года в мужской классической прогимназии в швейцарах служил…
Все порядки знаю-с.
А мужик — простой человек,
он ничего не понимает и должен меня слушать,
потому — для его же пользы…

«А ежели беспорядки? Нешто можно дозволять, чтобы народ безобразил?
Где это в законе написано, чтоб народу волю давать? Я не могу дозволять-с»
«Дом с мезонином»

— Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками
и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни смертности
так же, как свет из ваших окон не может осветить этого громадного сада,
— сказал я.
— Вы не даете ничего,
вы своим вмешательством в жизнь этих людей создаете лишь новые потребности,
новый повод к труду.

— Ах, боже мой, но ведь нужно же делать что-нибудь!
— сказала Лида с досадой, и по ее тону было заметно,
что мои рассуждения она считает ничтожными и презирает их.

— Нужно освободить людей от тяжкого физического труда,
— сказал я.
— Нужно облегчить их ярмо, дать им передышку,
чтобы они не всю свою жизнь проводили у печей, корыт и в поле,
но имели бы также время подумать о душе, о боге,
могли бы пошире проявить свои духовные способности.
Призвание всякого человека в духовной деятельности
— в постоянном искании правды и смысла жизни.
Сделайте же для них ненужным грубый животный труд,
дайте им почувствовать себя на свободе,
и тогда увидите, какая в сущности насмешка эти книжки и аптечки.
Раз человек сознает свое истинное призвание,
то удовлетворять его могут только религия, науки, искусства, а не эти пустяки.

«Вы не даете ничего, вы своим вмешательством в жизнь людей
создаете лишь новые потребности, новый повод к труду»

— Освободить от труда!
— усмехнулась Лида.
— Разве это возможно?

— Да. Возьмите на себя долю их труда.
Если бы все мы, городские и деревенские жители, все без исключения,
согласились поделить между собою труд,
который затрачивается вообще человечеством
на удовлетворение физических потребностей,
то на каждого из нас, быть может, пришлось бы не более двух-трех часов в день.
Представьте, что все мы, богатые и бедные, работаем только три часа в день,
а остальное время у нас свободно.
Представьте еще, что мы, чтобы еще менее зависеть от своего тела
и менее трудиться, изобретаем машины, заменяющие труд,
мы стараемся сократить число наших потребностей до минимума.
Мы закаляем себя, наших детей, чтобы они не боялись голода, холода
и мы не дрожали бы постоянно за их здоровье, как дрожат Анна, Мавра и Пелагея.
Представьте, что мы не лечимся, не держим аптек,
табачных фабрик, винокуренных заводов,
— сколько свободного времени у нас остается в конце концов!
Все мы сообща отдаем этот досуг наукам и искусствам.
Как иногда мужики миром починяют дорогу,
так и все мы сообща, миром, искали бы правды и смысла жизни,
и — я уверен в этом — правда была бы открыта очень скоро,
человек избавился бы от этого постоянного мучительного,
угнетающего страха смерти, и даже от самой смерти.

— Вы, однако, себе противоречите,
— сказала Лида.
— Вы говорите — наука, наука, а сами отрицаете грамотность.

— Грамотность, когда человек имеет возможность читать только вывески на кабаках
да изредка книжки, которых не понимает,
— такая грамотность держится у нас со времен Рюрика
гоголевский Петрушка давно уже читает,
между тем деревня, какая была при Рюрике, такая и осталась до сих пор.
Не грамотность нужна, а свобода для широкого проявления духовных способностей.
Нужны не школы, а университеты.

«Нужно освободить людей от тяжкого физического труда…
Возьмите на себя долю их труда»

— Вы и медицину отрицаете.

— Да. Она была бы нужна только для изучения болезней как явлений природы,
а не для лечения их.
Если уж лечить, то не болезни, а причины их.
Устраните главную причину — физический труд, — и тогда не будет болезней.
Не признаю я науки, которая лечит,
— продолжал я возбужденно.
— Науки и искусства, когда они настоящие,
стремятся не к временным, не к частным целям,
а к вечному и общему, — они ищут правды и смысла жизни, ищут бога, душу,
а когда их пристегивают к нуждам и злобам дня, к аптечкам и библиотечкам,
то они только осложняют, загромождают жизнь.
У нас много медиков, фармацевтов, юристов, стало много грамотных,
но совсем нет биологов, математиков, философов, поэтов.
Весь ум, вся душевная энергия ушли на удовлетворение временных, преходящих нужд…
У ученых, писателей и художников кипит работа,
по их милости удобства жизни растут с каждым днем,
потребности тела множатся, между тем до правды еще далеко,
и человек по-прежнему остается самым хищным и самым нечистоплотным животным,
и все клонится к тому, чтобы человечество в своем большинстве
выродилось и утеряло навсегда всякую жизнеспособность.

«Наше нищенство»

Хуже всего, что беспечность и художественный беспорядок,
царящие в отношениях русского человека к чужой собственности,
попрошайничество и страсть получать незаслуженно и даром
воспитали в обществе дурную привычку не уважать чужой труд.
Барин, играющий в винт, нимало не думает о своем кучере, мерзнущем на дворе;
так и наше общество привыкло не думать о том,
что сельское духовенство работает почти даром и живет впроголодь,
учителя, получающие за свой тяжелый труд гроши, бедствуют,
что в городских больницах работает даром, ничего не получая от общества,
масса молодых врачей,
и что тот же злополучный Дрейпельхер
(Эрнест Дрейпельхер, старший ординатор Обуховской больницы в Петербурге – ред.),
на которого была возложена громадная ответственность,
получал от общества, его осудившего, гроши.
Редко кто ратует за прибавку жалованья, например, офицерам или почтовым чиновникам,
но за убавку готово стоять большинство.

Чем дешевле, тем лучше, а если даром, то это еще лучше.

«Барин, играющий в винт, нимало не думает о своем кучере, мерзнущем на дворе;
так и наше общество привыкло не думать о том,
что сельское духовенство работает почти даром и живет впроголодь,
учителя, получающие за свой тяжелый труд гроши, бедствуют,
что в городских больницах работает даром,
ничего не получая от общества, масса молодых врачей»

«Мужики»

…Громадная толпа своих и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка…
И старик, и бабка, и Кирьяк
— все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:

— Заступница, матушка! Заступница!

Все как будто вдруг поняли, что между землей и небом не пусто,
что не все еще захватили богатые и сильные,
что есть еще защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой, невыносимой нужды,
от страшной водки.

«Но отслужили молебен, унесли икону, и все пошло по-старому,
и опять послышались из трактира грубые, пьяные голоса»

— Заступница, матушка!
— рыдала Марья.
— Матушка!

Но отслужили молебен, унесли икону, и все пошло по-старому,
и опять послышались из трактира грубые, пьяные голоса.

Смерти боялись только богатые мужики,
которые чем больше богатели, тем меньше верили в бога и в спасение души,
и лишь из страха перед концом земным, на всякий случай,
ставили свечи и служили молебны.
Мужики же победнее не боялись смерти.
Старику и бабке говорили прямо в глаза, что они зажились, что им умирать пора,
и они ничего.
Не стеснялись говорить в присутствии Николая Фекле,
что когда Николай умрет, то ее мужу, Денису, выйдет льгота — вернут со службы домой.
А Марья не только не боялась смерти, но даже жалела, что она так долго не приходит,
и бывала рада, когда у нее умирали дети.

«Самый мелкий чиновник или приказчик
обходится с мужиками как с бродягами и и думает, что имеет на это право»

…В течение лета и зимы бывали такие часы и дни, когда казалось
, что эти люди живут хуже скотов, жить с ними было страшно;
они грубы, нечестны, грязны, нетрезвы, живут не согласно, постоянно ссорятся,
потому что не уважают, боятся и подозревают друг друга.
Кто держит кабак и спаивает народ?
Мужик.
Кто растрачивает и пропивает мирские, школьные, церковные деньги?
Мужик.
Кто украл у соседа, поджег, ложно показал на суде за бутылку водки?
Кто в земских и других собраниях первый ратует против мужиков?
Мужик.
Да, жить с ними было страшно, но все же они люди, они страдают и плачут, как люди,
и в жизни их нет ничего такого, чему нельзя было бы найти оправдания.
Тяжкий труд, от которого по ночам болит все тело,
жестокие зимы, скудные урожаи, теснота,
а помощи нет и неоткуда ждать ее.

Те, которые богаче и сильнее их, помочь не могут,
так как сами грубы, нечестны, нетрезвы и сами бранятся так же отвратительно;
самый мелкий чиновник или приказчик обходится с мужиками как с бродягами,
и даже старшинам и церковным старостам говорит «ты» и думает, что имеет на это право.
Да и может ли быть какая-нибудь помощь или добрый пример от людей корыстолюбивых,
жадных, развратных, ленивых,
которые наезжают в деревню только затем, чтобы оскорбить, обобрать, напугать?

«Крыжовник»

Вы взгляните на эту жизнь:
наглость и праздность сильных, невежество и скотоподобие слабых,
кругом бедность невозможная, теснота, вырождение, пьянство, лицемерие, враньё…
Между тем во всех домах и на улицах тишина, спокойствие;
из пятидесяти тысяч живущих в городе ни одного,
который бы вскрикнул, громко возмутился.
Мы видим тех, которые ходят на рынок за провизией, днём едят, ночью спят,
которые говорят свою чепуху, женятся, старятся,
благодушно тащат на кладбище своих покойников,
но мы не видим и не слышим тех, которые страдают,
и то, что страшно в жизни, происходит где-то за кулисами.

Всё тихо, спокойно, и протестует одна только немая статистика:
столько-то с ума сошло, столько-то вёдер выпито,
столько-то детей погибло от недоедания…
И такой порядок, очевидно, нужен;
очевидно, счастливый чувствует себя хорошо только потому,
что несчастные несут своё бремя молча,
и без этого молчания счастье было бы невозможно.
Это общий гипноз.

Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека
стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком,
что есть несчастные,
что как бы он ни был счастлив,
жизнь рано или поздно покажет ему свои когти,
стрясётся беда — болезнь, бедность, потери,
и его никто не увидит и не услышит, как теперь он не видит и не слышит других.

Но человека с молоточком нет,
счастливый живёт себе,
и мелкие житейские заботы волнуют его слегка, как ветер осину,
— и всё обстоит благополучно.

«Надо, чтобы за дверью каждого довольного, счастливого человека
стоял кто-нибудь с молоточком и постоянно напоминал бы стуком,
что есть несчастные»

…Это уж был не прежний робкий бедняга-чиновник, а настоящий помещик, барин.
Он уж обжился тут, привык и вошёл во вкус;
кушал много, в бане мылся, полнел, уже судился с обществом и с обоими заводами
и очень обижался, когда мужики не называли его «ваше высокоблагородие».
И о душе своей заботился солидно, по-барски,
и добрые дела творил не просто, а с важностью.
А какие добрые дела?
Лечил мужиков от всех болезней содой и касторкой
и в день своих именин служил среди деревни благодарственный молебен,
а потом ставил полведра, думал, что так нужно.
Ах, эти ужасные полведра!
Сегодня толстый помещик тащит мужиков к земскому начальнику за потраву,
а завтра, в торжественный день, ставит им полведра,
а они пьют и кричат ура, и пьяные кланяются ему в ноги.
Перемена жизни к лучшему, сытость, праздность
развивают в русском человеке самомнение, самое наглое.
Николай Иваныч, который когда-то в казённой палате
боялся даже для себя лично иметь собственные взгляды,
теперь говорил одни только истины, и таким тоном, точно министр:
«Образование необходимо, но для народа оно преждевременно»,
«телесные наказания вообще вредны,
но в некоторых случаях они полезны и незаменимы».

— Я знаю народ и умею с ним обращаться,
— говорил он.
— Меня народ любит.
Стоит мне только пальцем шевельнуть, и для меня народ сделает всё, что захочу.

«Это уж был не прежний робкий бедняга-чиновник, а настоящий помещик, барин…
И очень обижался, когда мужики не называли его «ваше высокоблагородие».
И о душе своей заботился солидно, по-барски,
и добрые дела творил не просто, а с важностью»

И всё это, заметьте, говорилось с умной, доброю улыбкой.

Он раз двадцать повторил:
«мы, дворяне»,
«я, как дворянин»;
очевидно, уже не помнил, что дед наш был мужик, а отец — солдат.
Даже наша фамилия Чимша-Гималайский, в сущности несообразная,
казалась ему теперь звучной, знатной и очень приятной.

«Человек в футляре»

…Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи,
в которых запрещалось что-нибудь.
Когда в циркуляре запрещалось ученикам выходить на улицу после девяти часов вечера
или в какой-нибудь статье запрещалась плотская любовь,
то это было для него ясно, определенно; запрещено — и баста.
В разрешении же и позволении скрывался для него всегда элемент сомнительный,
что-то недосказанное и смутное.
Когда в городе разрешали драматический кружок, или читальню, или чайную,
то он покачивал головой и говорил тихо:

— Оно, конечно, так-то так, всё это прекрасно, да как бы чего не вышло.

«Для него были ясны только циркуляры и газетные статьи,
в которых запрещалось что-нибудь»

Всякого рода нарушения, уклонения, отступления от правил приводили его в уныние,
хотя, казалось бы, какое ему дело?
Если кто из товарищей опаздывал на молебен,
или доходили слухи о какой-нибудь проказе гимназистов,
или видели классную даму поздно вечером с офицером,
то он очень волновался и всё говорил, как бы чего не вышло.
А на педагогических советах он просто угнетал нас своею осторожностью, мнительностью
и своими чисто футлярными соображениями насчет того,

что вот-де в мужской и женской гимназиях молодежь ведет себя дурно,
очень шумит в классах,
— ах, как бы не дошло до начальства, ах, как бы чего не вышло,
— и что если б из второго класса исключить Петрова,
а из четвертого — Егорова,
то было бы очень хорошо.

И что же?
Своими вздохами, нытьем, своими темными очками на бледном, маленьком лице,
— знаете, маленьком лице, как у хорька,
— он давил нас всех, и мы уступали,
сбавляли Петрову и Егорову балл по поведению,
сажали их под арест и в конце концов исключали и Петрова, и Егорова…
Мы, учителя, боялись его.
И даже директор боялся.
Вот подите же, наши учителя народ всё мыслящий, глубоко порядочный,
воспитанный на Тургеневе и Щедрине,
однако же этот человечек, ходивший всегда в калошах и с зонтиком,
держал в руках всю гимназию целых пятнадцать лет
Да что гимназию?
Весь город!
Наши дамы по субботам домашних спектаклей не устраивали,
боялись, как бы он не узнал;
и духовенство стеснялось при нем кушать скоромное и играть в карты.
Под влиянием таких людей, как Беликов,
за последние десять-пятнадцать лет в нашем городе стали бояться всего.
Боятся громко говорить, посылать письма, знакомиться, читать книги,
боятся помогать бедным, учить грамоте…

Да. Мыслящие, порядочные,
читают и Щедрина, и Тургенева, разных там Боклей и прочее,
а вот подчинились же, терпели…
То-то вот оно и есть…

«Палата номер 6»

Люди, имеющие служебное, деловое отношение к чужому страданию,
например, судьи, полицейские, врачи,
с течением времени, в силу привычки, закаляются до такой степени,
что хотели бы, да не могут относиться к своим клиентам иначе, как формально;
с этой стороны они ничем не отличаются от мужика,
который на задворках режет баранов и телят и не замечает крови…
При формальном же, бездушном отношении к личности,
для того чтобы невинного человека лишить всех прав состояния и присудить к каторге,
судье нужно только одно: время.
Только время на соблюдение кое-каких формальностей,
за которые судье платят жалованье…

Не смешно ли помышлять о справедливости,
когда всякое насилие встречается обществом
как разумная и целесообразная необходимость,
и всякий акт милосердия, например, оправдательный приговор,
вызывает целый взрыв неудовлетворенного, мстительного чувства?

«При формальном, бездушном отношении к личности,
для того чтобы невинного человека лишить всех прав состояния
и присудить к каторге, судье нужно только одно: время»

В отчетном году было обмануто двенадцать тысяч человек;
все больничное дело, как и двадцать лет назад,
построено на воровстве, дрязгах, сплетнях, кумовстве, на грубом шарлатанстве,
и больница по-прежнему представляет из себя
учреждение безнравственное и в высшей степени вредное для здоровья жителей…
Оказать серьезную помощь сорока приходящим больным от утра до обеда
нет физической возможности, значит, поневоле выходит один обман.
Принято в отчетном году двенадцать тысяч приходящих больных,
значит, попросту рассуждая, обмануто двенадцать тысяч человек…

Современная справедливость и заключается именно в том,
что чинами, орденами и пенсиями
награждаются не нравственные качества и способности,
а вообще служба, какая бы она ни была.

«В России честный человек — что-то вроде трубочиста,
которым няньки пугают маленьких детей»

Земская управа, волостные правления и все вообще уездные канцелярии
тоже не внушали мне ни малейшего желания обратиться к их помощи.
Я знал, что эти учреждения, присосавшиеся к земскому и казенному пирогу,
каждый день держали свои рты наготове,
чтобы присосаться к какому-нибудь еще третьему пирогу.
(«Жена»)

В низших слоях развита и веками воспитана
страсть к нищенству, попрошайничеству, приживальству,
а в средних и высших — ко всякого рода одолжениям, любезностям, пособиям,
заимствованиям, уступкам, скидкам, льготам…

В каждом правлении железной дороги или банка вы найдете с десяток порядочных
очень приличных людей, получающих жалованье совершенно даром;
ни один чиновник не откажется от пособия или командировки,
и любой врач подтвердит, что добрая половина тех медицинских свидетельств,
которые прилагаются к прошениям об отпусках и пособиях,
выдаются из любезности, а не по совести.
(«Наше нищенство»)

В России честный человек — что-то вроде трубочиста,
которым няньки пугают маленьких детей
(Из воспоминаний Горького о Чехове)

Будь я политиком, никогда бы я не решился позорить свое настоящее ради будущего
хотя бы мне за золотник подлой лжи обещали сто пудов блаженства.
(Из писем)

«Так называемые правящие классы не могут оставаться долго без войны.
Без войны они скучают»

Хорош божий свет.
Одно только не хорошо: мы.
Как мало в нас справедливости и смирения,
как дурно понимаем мы патриотизм!
Пьяный, истасканный забулдыга муж любит свою жену и детей,
но что толку от этой любви?

Мы, говорят в газетах, любим нашу великую родину,
но в чем выражается эта любовь?
Вместо званий — нахальство и самомнение паче меры,
вместо труда — лень и свинство,
справедливости нет, понятие о чести не идет дальше «чести мундира»,
мундира, который служит обыденным украшением наших скамей для подсудимых.
Работать надо, а все остальное к черту.
Главное — надо быть справедливым, а остальное все приложится.
(Из писем)

Если человек присасывается к делу ему чуждому, например, к искусству,
то он, за невозможностью стать художником, неминуемо становится чиновником
(Дневник)

Тот, кому чужда жизнь, кто неспособен к ней,
тому ничего больше не остается, как стать чиновником.
(Записные книжки)

Так называемые правящие классы не могут оставаться долго без войны.
Без войны они скучают, праздность утомляет, раздражает их,
они не знают для чего живут, едят друг друга,
стараются наговорить друг другу побольше неприятностей,
по возможности безнаказанно, и лучшие из них изо всех сил стараются,
чтобы не надоесть друг другу и себе самим.
Но приходит война, овладевает всеми, захватывает,
и общее несчастье связывает всех.
(Записные книжки)

«Та же дикость, то же сплошное хамство, то же ничтожество,
что и пятьсот лет назад»

Сытому и одетому мороз — одно удовольствие,
а для человека рабочего, нищего, странника, блаженного — он первейшее зло и напасть.
Горе, горе, владыко святый!
При таком морозе и бедность вдвое, и вор хитрее, и злодей лютее.
(«Мороз»)

Природа вложила в русского человека необыкновенную способность веровать,
испытующий ум и дар мыслительства,
но все это разбивается в прах о беспечность, лень и мечтательное легкомыслие.
(«На пути»)

Между «есть Бог» и «нет Бога» лежит целое громадное поле,
которое проходит с большим трудом истинный мудрец.
Русский же человек знает какую-либо одну из этих двух крайностей,
середина же между ними не интересует его;
и потому обыкновенно не знает ничего или очень мало.
(Дневник)

Нужно веровать в Бога, а если веры нет, то не занимать её места шумихой,
а искать, искать, искать одиноко, один на один со своей совестью.
(Из писем)

Россия такая же скучная и убогая страна, как Персия.
Интеллигенция безнадежна,
она в громадном большинстве состоит из людей неспособных и никуда не годных.
Народ же спился, обленился, изворовался и вырождается.
(«Рассказ неизвестного человека»)

Культурная жизнь у нас еще не начиналась.
Та же дикость, то же сплошное хамство, то же ничтожество, что и пятьсот лет назад.
(«Рассказ провинциала»)

«Пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним
то это мирный, благодушный и даже неглупый человек,
но стоит только заговорить с ним о политике,
как он заводит такую философию, тупую и злую,
что остается только рукой махнуть и отойти»

Пока с обывателем играешь в карты или закусываешь с ним,
то это мирный, благодушный и даже неглупый человек,
но стоит только заговорить с ним о чем-нибудь несъедобном,
например, о политике или науке,
как он становится в тупик или заводит такую философию, тупую и злую,
что остается только рукой махнуть и отойти.
(«Ионыч»)

Никаких глубоких общественных течений у нас нет и не было.
(«Рассказ провинциала»)

— Видеть и слышать, как лгут,
— проговорил Иван Иваныч, поворачиваясь на другой бок,
— и тебя же называют дураком за то, что ты терпишь эту ложь;
сносить обиды, унижения, не сметь открыто заявить,
что ты на стороне честных, свободных людей,
и самому лгать, улыбаться, и всё это из-за куска хлеба, из-за теплого угла,
из-за какого-нибудь чинишка, которому грош цена,
— нет, больше жить так невозможно!

— Ну, уж это вы из другой оперы, Иван Иваныч,
— сказал учитель.
— Давайте спать.
(«Человек в футляре»)

Весь наш уезд находится в руках Балагина.
Сам он председатель управы,
и все должности в уезде роздал своим племянникам и зятьям и делает что хочет.
Надо бороться.
Молодежь должна составить из себя сильную партию,
но вы видите, какая у нас молодежь.
Стыдно.
(«Дом с мезонином»)

«Не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя!»

Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек,
сын крепостного, бывший лавочник, певчий, гимназист и студент,
воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям,
благодаривший за каждый кусок хлеба, много раз сеченный,
ходивший по урокам без калош, дравшийся, мучивший животных,
любивший обедать у богатых родственников,
лицемеривший и богу и людям без всякой надобности,
только из сознания своего ничтожества,
— напишите, как этот молодой человек выдавливает из себя по каплям раба
и как он, проснувшись в одно прекрасное утро,
чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая.
(Из писем)

Ах, свобода, свобода!
Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность
дает душе крылья, не правда ли?
(«Человек в футляре»)

«Ах, свобода, свобода!
Даже намек, даже слабая надежда на ее возможность
дает душе крылья, не правда ли?»

Не успокаивайтесь, не давайте усыплять себя!
Пока молоды, сильны, бодры, не уставайте делать добро!
Счастья нет и не должно его быть, а если в жизни есть смысл и цель,
то смысл этот и цель вовсе не в нашем счастье,
а в чём-то более разумном и великом.
Делайте добро! («Крыжовник»)

 

Метки: , , , , , ,