RSS

Архив метки: «Эсеры»

Черносотенный террор 1905–1907 гг.


Сергей Степанов

Ч ерносотенный террор начала XX в. представляет собой весьма своеобразную страницу отечественной истории. Это своеобразие заключается в декларированных целях террористических актов. Если революционеры-террористы надеялись направленными ударами расшатать и свергнуть самодержавие, то черносотенцы с помощью террора пытались его защитить. И в том и в другом случае методы террора были почти идентичны. Мало чем отличалось и идейное обоснование террора, что позволяет говорить о порочной логике террористов — вне зависимости от их политических взглядов.

Любой революционер-террорист, независимо от национальности, страны пребывания и даже эпохи, ответил бы, что террор порожден несправедливым общественным устройством и что, стреляя из браунинга или подкладывая адскую машину, он и его единомышленники всего лишь осуществляют свое законное право отвечать насилием на насилие со стороны антинародного феодального (капиталистического, империалистического) режима. В свою очередь, революционный террор вызывает ответную реакцию охранителей, причем выражается это не только в ужесточении законодательства и усилении репрессивных мер, но и в стремлении отплатить злодеям-террористам той же монетой.

В России первый опыт охранительного террора относится к периоду народовольческого подполья. Чтобы получить представление о психологической подоплеке этого явления достаточно обратиться к широко известным воспоминаниям С.Ю. Витте. Молодой и преуспевающий железнодорожный деятель, чьи взгляды никак нельзя было назвать ретроградными, 1 марта 1881 г. узнает в театре об убийстве Государя. В гневе и ярости он мчится домой и пишет письмо, в котором «чувство преобладало над разумом» и которое попало на стол новому императору. Витте предложил бороться с «анархистами» их же оружием — «Следовательно, нужно составить такое сообщество из людей безусловно порядочных, которые всякий раз, когда со стороны анархистов делается какое-нибудь покушение или подготовка к покушению на государя, отвечали бы в отношении анархистов тем же самым, т.е. так же предательски и изменнически их убивали бы». «Я писал, — вспоминал Витте, — что это есть единственное средство борьбы с ними, и думал, что это отвадило бы многих от постоянной охоты на наших государей»[1].

Как известно, деятельность созданной вскоре «Священной дружины» не имела серьезного значения. Однако недолгая история этой организации свидетельствует о том, что охранительный террор возникает тогда, когда официальная власть демонстрирует неспособность справиться с антиправительственным движением при помощи имеющихся в ее распоряжении средств и методов. В кризисный для самодержавия период появились добровольные помощники из «Священной дружины». И точно так же четверть века спустя на помощь самодержавию пришли черносотенные союзы.

Осенью 1905 г., когда в России уже бушевала внутренняя смута, на арену политической борьбы с заметным отставанием от демократических и радикальных партий вышли черносотенцы. С одной стороны, возникновение черной сотни явилось типичной реакцией консервативной части общества на революционные события и было предпринято если не по инициативе, то с одобрения и при поддержке правящих кругов. Черносотенцы были сторонниками неограниченной самодержавной монархии, сословного строя, единой и неделимой России. С другой стороны, в программах и практической деятельности этих крайне правых организаций проявились тенденции, характерные, скорее, для последующей эпохи. Черносотенцы старались воздействовать на массовое сознание, широко использовали социальную демагогию, делали ставку на воинствующий национализм и антисемитизм. Все это позволило некоторым исследователям поставить вопрос о близости черносотенства и фашистской идеологии и даже (впрочем, без достаточных оснований) называть черносотенцев предшественниками итальянских фашистов и немецких национал-социалистов.

Черная сотня представляла собой конгломерат слабо связанных между собой союзов, обществ и братств. Крупнейшей из черносотенных партий был «Союз русского народа», учрежденный в ноябре 1905 г. в Петербурге. Примечательно, что «Союз», имевший все признаки политической партии (программу, устав, руководящие органы, сеть местных организаций и т.п.), категорически отрицал свой партийный характер, выдавая себя за общенародное объединение, и в широком смысле слова отождествлял себя со всей русской нацией. При такой трактовке принадлежность к «Союзу» являлась не добровольным выбором, а священной обязанностью каждого верноподданного, членство же в любой другой политической организации приравнивалось к государственной измене.

«Союз русского народа» делал ставку на национальный вопрос. Поскольку ни одна из общероссийских политических партий либерально-демократического направления не связывала себя исключительно с русским населением, черносотенцы быстро заполнили пустовавшую нишу, объявив своей монополии на патриотизм, призвали защищать русский народ от «инородческой опасности». Черносотенные союзы, как заявляли сами крайне правые, были ориентированы прежде всего на «простой, черный, рабочий люд». Им удалось привлечь под свои знамена больше членов, чем всем политическим партиям России вместе взятым. Комплексный анализ источников позволяет установить, что в момент наивысшего расцвета черносотенства, приходящегося на 1907–1908 гг., в рядах монархических организаций состояло более 400 000 членов. Оборотной стороной массового членства была рыхлость и аморфность черносотенных организаций. Большинство членов монархических союзов числились в них только номинально.

В программных документах черносотенных союзов говорилось, что монархисты будут добиваться своих целей исключительно законными способами на основе христианской любви к ближнему и милосердия. На деле черносотенцы были весьма далеки от терпимости и всепрощения. Среди крайне правых культивировался дух возмездия, и на первых полосах их газет постоянно печатались списки людей, павших жертвами «безбожного грабительски-освободительного движения». По словам очевидцев, руководители «Союза русского народа» только и толковали, что об убийствах.

Черная сотня заслужила печальную репутацию погромами 1905 г. Справедливости ради следует отметить, что вспышки массового насилия произошли еще до образования «Союза русского народа», хотя многие будущие его члены принимали в погромах активное участие. В последующий период орудием черносотенного террора стали боевые дружины «Союза русского народа» и других крайне правых организаций. Несмотря на то, что уставные документы «патриотических» союзов не предусматривали создания вооруженных группировок, боевые дружины черносотенцев практически легально действовали в Архангельске, Астрахани, Вологде, Гомеле, Екатеринославе, Киеве, Кишиневе, Москве, Одессе, Петербурге, Тифлисе, Ярославле. При некоторых отделах, по словам самих черносотенцев, дружин не было, а было по несколько десятков «патриотов», вооруженных палками и финскими ножами, — что фактически означало то же самое.

Несомненно, крайне правые пытались учиться у своих врагов и копировать подпольные террористические организации революционеров. Однако это был карикатурный опыт подражания, так как черносотенные союзы ни по своей организованности и дисциплине, ни по составу участников не походили на антиправительственные партии. Не существовало каких-либо общих принципов создания боевых дружин, и каждый из отделов «Союза русского народа» действовал по своему усмотрению. В Одессе пытались следовать казачьим обычаям. Боевая дружина, которую иногда называли «Белой гвардией», подразделялась на шесть «сотен», каждая из которых, в свою очередь, имела самостоятельное название (например «Злобная сотня» и т.п.). Дружинниками руководили «наказной атаман», «есаулы», «десятники». Все они взяли себе патриотические псевдонимы: Ермак, Минин, Платов и т.п.

Вопреки распространенному мнению социальный состав крайне правых союзов был чрезвычайно разнообразен и наряду с крестьянами, ремесленниками, заводскими рабочими в монархических союзах были представлены интеллигенция и учащаяся молодежь. Деклассированные элементы составляли незначительную часть членов крайне правых союзов. Однако эта картина резко меняется при взгляде на состав боевых черносотенных дружин. Если в Петербурге районные боевые дружины — Невская, Путиловская — отчасти пополнялись рабочими местных предприятий, то дружина при Главном совете состояла из обитателей городского дна. Уголовные элементы задавали тон и в одесской «Белой гвардии». И хотя численность дружинников была несопоставима с численностью членов монархических союзов, в общественном мнении образ черносотенца ассоциировался именно с ними.

В соответствии с контингентом складывались и порядки внутри боевых дружин. Прием в дружины обставлялся в духе дешевой оперетки: боевики кровью подписывали обязательства верой и правдой служить самодержавию. Однако за всю историю черносотенного террора не было отмечено примеров самопожертвования и бескорыстия: дружинники служили за плату и нередко угрозами добивались ее повышения. Слабая дисциплина и плохая конспирация довершали картину.

На вооружении дружинников находилось в основном легкое стрелковое и холодное оружие. Черносотенцы хранили и взрывчатые вещества, но их попытки использовать бомбы заканчивались неизменной неудачей. Транспортировка оружия осуществлялась из Финляндии, но основным источником вооружения были армейские и полицейские арсеналы. Имеются документы, свидетельствующие о передаче с разрешения властей устаревшего оружия черносотенным дружинам «для самообороны». Легкостью, с которой «союзники» приобретали оружие, иной раз пользовались их противники. Так, эсеры в Одессе записывались в члены «Союза русского народа» и получали «при содействии настоящих союзников оружие по удешевленной цене, которое и распространяли среди своих единомышленников»[2].

Факт доступа черносотенцев к государственным арсеналам приоткрывает завесу над специфическими отношениями черносотенных боевых дружин и политической полиции. Власти считали вооруженные группы «патриотов» своей опорой и в отдельных случаях использовали их для поддержания порядка на улицах и на бастовавших предприятиях. Особенно наглядно проявилась эта близость в Одессе. С одобрения военных властей и «Русского общества пароходства и торговли» одесский отдел «Союза русского народа» взял на себя разгрузку судов. «В порту, — свидетельствовали наблюдатели, — черносотенцев около 200 человек обученной, вооруженной револьверами боевой дружины. Невозможны никакие забастовки, никакой протест. Боевики охраняют штрейкбрехеров».

Еще чаще прибегали к помощи черносотенцев охранные отделения и жандармские управления. Контакты крайне правых с представителями политического розыска были общеизвестными. Среди черносотенцев были секретные сотрудники охранных отделений, в свою очередь, крайне правые имели добровольных осведомителей в полицейских органах. Так, петербургское «Общество активной борьбы с революцией» располагало собственной агентурной сетью, и в августе 1906 г. его руководители предупреждали охрану П.А. Столыпина о готовящемся в скором времени покушении на премьер-министра.

Вместе с тем было бы упрощением считать боевые дружины крайне правых филиалами политического сыска. Черносотенцы преследовали собственные цели, что зачастую приводило к противоречиям с полицией. Так, в апреле 1906 г. с Кавказа в департамент полиции докладывали, что черносотенцы в Тифлисе «сами начали производить различные следственные действия, обыскивая и задерживая по своему усмотрению, вне всякого контроля полицейских и жандармских чинов»[3]. Обуздать произвол черносотенцев пытались и одесские гражданские власти.

Черносотенные дружины несли серьезные потери в ожесточенных столкновениях с боевыми группами эсеров и социал-демократов. В январе 1906 г. Петербургский комитет РСДРП поручил боевому центру Невского района ликвидировать черносотенную дружину, базировавшуюся в трактире «Тверь». В результате взрыва, осуществленного большевиками, погибли два человека, одиннадцать были ранены. Весной 1906 г. продолжались стычки на петербургских предприятиях, в результате которых черносотенцы были вытеснены с большинства заводов, кроме Путиловского. В следующем, 1907 г. в стычках с революционерами погибли 24 монархиста.

Парадоксально, что несмотря на всю ожесточенность борьбы с эсеровскими и большевистскими боевиками, черносотенцы избрали объектами индивидуального террора представителей совсем других политических течений. Член Главного совета «Союза русского народа» П.Ф. Булацель однажды заявил на заседании совета, что революционные выступления будут продолжаться до тех пор, «пока правые не будут отвечать на убийства убийствами, как, например, Грузенберга, Винавера, Милюкова, Столыпина и Щегловитова, находя, что Столыпин и Щегловитов главные виновники и потворщики»[4]. И хотя Булацель выражал крайне экстремистские взгляды, черносотенцы действительно числили в списках потенциальных жертв руководителей кадетской партии.

Известно, что нападению черносотенцев подвергся лидер кадетов П.Н. Милюков. Но наиболее нашумевшими террористическими актами черносотенцев были убийства двух членов ЦК кадетской партии — М.Я. Герценштейна и Г.Б. Иоллоса. Обе жертвы олицетворяли для черносотенцев ненавистного врага: они были либералами, бывшими депутатами мятежной Государственной думы и евреями. Профессор Герценштейн вызвал особенный гнев крайне правых своими выступлениями по аграрному вопросу. 18 июля 1906 г. он был убит в курортном местечке Териоки. Убийство совершила боевая дружина при Главном совете «Союза русского народа».

Не меньший резонанс вызвало покушение на экс-премьера Витте. Любопытно, что Витте, в свое время ратовавший за террористические методы борьбы с революционерами, сам стал объектом охоты со стороны правых террористов. По своеобразной логике черносотенцев, именно Витте был одним из тайных вождей российской революции. При покушении на экс-премьера черносотенцы полностью изменили тактику. Было решено осуществить террористический акт чужими руками. Организацией покушения занимался черносотенец А.Е. Казанцев, которому удалось ввести в заблуждение двух молодых людей — В.Д. Федорова и А.С. Степанова, считавших, что они выполняют задание эсеров-максималистов. 29 января 1907 г. они подложили мощные бомбы в дом Витте, однако взрыва не произошло.

14 марта 1907 г. Федоров по распоряжению Казанцева убил Иоллоса, так же считая, что действует по приказу революционеров. Однако в мае 1907 г. во время подготовки второго покушения на Витте Федоров, заподозривший обман, убил Казанцева. Более того, разоблачения Федорова стали известными всей России.

За несколько месяцев до этого, благодаря самостоятельному расследованию, проведенному юристами кадетской ориентации, стали известны обстоятельства убийства Герценштейна. Кивинеппский уездный суд начал рассмотрение дела об убийстве Герценштейна, а Витте потребовал от властей провести расследование в отношении председателя Главного совета «Союза русского народа» А.И. Дубровина. Власти сделали все возможное, чтобы остановить скандальные разоблачения. Министерство юстиции отказалось выдать финляндским судебным органам членов Главного совета «Союза русского народа», а двое осужденных судом — А. Половнев и Н.М. Юскевич-Красовский — в декабре 1909 г. были помилованы царем. Не смог дать ход своему делу и Витте. Вопрос о причастности руководства «Союза русского народа» к покушению на Витте остался открытым. Гораздо более явственно прослеживается причастность к этому покушению секретных агентов политической полиции, однако Министерство внутренних дел и лично Столыпин участие сотрудников тайной полиции категорически отрицали. Двойное разоблачение террористической деятельности крайне правых сорвало их планы, направленные на ликвидацию лидеров либеральных партий. И хотя руководство «Союза русского народа» с помощью властей сумело избежать судебного преследования, скандальные разоблачения сказались на репутации крайне правых самым негативным образом. Террористические акты оказались для черносотенцев весьма неэффективным методом борьбы.

Опубликовано в книге: Индивидуальный политический террор в России (XIX — начало XX вв.): Материалы конференции. М., 1996. С. 118-124.

========================================================================

1. Витте С.Ю. Воспоминания. Т. 1. Таллинн, 1994. С. 133.

2. ГАРФ. Ф. 102. ДП 00. 1908. Д. 9. Ч. 72. Л. 35.

3. Там же. Ф. 102. ДП 00. 1905. Д. 1255. Ч. 27. Л. 8.

4. Там же. Ф. 1467. Оп. 1. Д. 599. Л. 6.

Реклама
 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Почему Февраль? Почему Октябрь?


Генрих Иоффе

Прежде чем попытаться ответить на вынесенные в заголовок нелегкие вопросы, хотелось бы сделать одно существенное замечание. Как это ни парадоксально, наша историография, долгое время развивавшаяся в рамках, установленных «Кратким курсом истории ВКП(б)», сама косвенно способствовала распространению концепции, согласно которой Октябрьскую революцию можно было и не «делать». Сколько трудов написали мы на тему «Подготовка и проведение Великой Октябрьской революции»! Несть им числа. И пока мы не откажемся от такого странного для марксистов взгляда на революцию, нам не следует вступать в полемику с нашими оппонентами. Революцию нельзя подготовить и «сделать»! Революция, предполагающая могучее движение радикализованных масс, стремящихся ниспровергнуть существующий режим, в основе своей всегда спонтанна. Это относится и к Февралю, и к Октябрю — к Октябрьской революции, если рассматривать ее как органическую часть революции 1917 г. и сводить к Октябрьскому восстанию.

Справедливости ради следует сказать, что бытовала не только «антиоктябристская», но и другая — «антифевралистская» точка зрения. Так, П. Струве считал, что не нужен был не только Октябрь, но и Февраль, что оппозиционным силам следовало затормозить борьбу с «традиционной властью» — царизмом, способствовать ее «мирной трансформации». Февраль, по его убеждению, породил Октябрь. Если принять утверждение, согласно которому следовало «остановиться» на черте Февраля, то с тем же основанием можно принять мнение, что не надо было и подходить к этой черте.

Однако произошли и Февраль, и Октябрь. И важно уяснить факторы, повернувшие эволюционное развитие страны к тем социальным взрывам, которые называются революциями.

В начале XX в., на протяжении жизни только одного поколения Россию потрясли три революции: в 1905—1907 гг. и в 1917 г. Уже только одно это заставляет задуматься над вопросом о случайности или обусловленности той революционной полосы, через которую прошла страна в начале XX в. Значит, существовали корни, была почва и подпочва. Их следует искать далеко в дофевральской России. «Верхи» здесь господствовали, может быть, особенно грубо и цинично. Их социальный и политический эгоизм, как и эгоизм их власти — царизма, тормозил и ограничивал проведение даже тех преобразований, необходимость которых становилась властной потребностью времени. Великая реформа 1861 г., с большим запозданием освободив крестьян, фактически лишила их земли. Однако силы, вызванные к жизни этой реформой, уже начали действовать. Либерально-буржуазная оппозиция расширялась и крепла. На политическом горизонте маячил еще более грозный враг — революционный демократизм. Как же в этих условиях действовала власть?

В 1894 г. после вступления на престол нового царя — Николая II тверские либералы верноподданно просили его разрешить общественным учреждениям — земству — выражать свое мнение по вопросам, их касающимся. В короткой ответной речи 17 января 1895 г. молодой царь назвал тверских и других земцев людьми, увлекающимися бессмысленными мечтаниями, и заявил, что будет твердо охранять начала самодержавия. Тогда же Струве — в то время он принадлежал еще к антицаристскому лагерю, был марксистом — написал «Открытое письмо Николаю II». В нем, между прочим, говорилось: «Русская общественная мысль напряженно и мучительно работает над разрешением коренных вопросов народного быта, еще не сложившегося в определенные формы со времени великой освободительной эпохи и недавно в голодные годы (речь идет о голоде 1891—1892 гг. — Г. И.) переживавшего тяжелые потрясения… И вот в такое время… представители общества… услышали лишь новое напоминание о Вашем всесилии и вынесли впечатление полного отчуждения царя от народа…» И Струве делал вывод, что при таком положении дело самодержавия «проиграно», что «оно само роет себе могилу и раньше или позже, но во всяком случае в недалеком будущем падет под напором живых общественных сил». Почему? Потому, отвечал Струве, что позиция, занятая главой режима — царем, лишь «обострит решимость бороться с ненавистным строем всякими средствами». «Вы первый начали борьбу, — предсказывал Струве, — и борьба не заставит себя ждать».

Так и произошло. 9 января 1905 г. началась первая российская революция. Самодержавный режим затрещал и зашатался. Только тогда он решился на некоторые уступки.

Царский манифест 17 октября 1905 г., может быть, с неменьшим запозданием, чем отмена крепостничества, «даровал» некоторые демократические свободы. Но как только натиск революционной атаки ослаб, они стали выхолащиваться и сводиться на нет. Это было воспринято как обман. «Вместо того чтобы внять истине и остановиться, — писал позднее В. Короленко, — царское правительство только усиливало ложь, дойдя, наконец, до чудовищной нелепости, «самодержавной конституции», т. е. до мечты обманом сохранить сущность абсолютизма в конституционной форме». Но, как говорил Т. Карлейль, чаще всего правительства погибают от лжи…

Так или иначе решение многих кардинальных проблем вновь откладывалось и затягивалось. Они уходили вглубь и там все более обострялись. Происходила консервация застоя и отсталости, сквозь которые мучительно, тяжело пробивались ростки прогресса. Социальные контрасты и противоречия от этого только усиливались, приобретали особенно болезненный характер. В начале XX в. земский врач, кадет, будущий министр Временного правительства А. Шингарев в книге «Вымирающая деревня» констатировал: «Низкий культурный уровень населения и его ужасающая материальная необеспеченность и безземелие стоят в непосредственной зависимости от социальных ошибок прошлого времени и от общих современных условий русской жизни, лишивших ее свободного развития, самодеятельности и просвещения…» И Шингарев призывал к немедленной широкой «переоценке ценностей», призывал «открыто и громко заявить о полной негодности существующего всевластного бюрократизма, указать вопиющие факты постепенного разорения народных масс». В противном случае Шингарев предсказывал неминуемые «грядущие потрясения». Это писал либерал, кадет, в общем отвергавший насилие как метод социального переустройства. К Шингареву не прислушивались. Слушали больше тех «верноподданных» из черносотенных рядов, которые уверяли, что самодержавие искони присуще русскому народу. Слышали то, что хотелось слышать…

Теперь, после всего пережитого — трагической гражданской войны, репрессий сталинщины, разложения периода застоя — дореволюционная Россия иногда видится в ностальгически благостных картинах. Но разве исторично смотреть на прошлое сквозь толщу тяжелых наслоений того, что произошло впоследствии? Разве не искажает такой взгляд «чистоту», подлинность восприятия прошлого? Лучший исторический источник — творения наших великих писателей от Пушкина и Гоголя до Чехова и Горького. Какой же в их произведениях отражена русская жизнь, сдавленная «оковами самовластья»?

Блок был поэтом, пожалуй, особенно обостренно чувствовавшим и осознававшим «ход истории» и «исторический момент». В 1909 г. он писал матери после того, как совершенно потрясенный вернулся домой с чеховских «Трех сестер»: «Это — угол великого русского искусства, один из случайно сохранившихся, каким-то чудом не заплеванных углов моей пакостной, грязной, тупой и кровавой родины… Несчастны мы все, что наша родная земля приготовила нам такую почву для злобы и ссор друг с другом. Все живем за китайскими стенами, полупрезирая друг друга, а единственный общий наш враг — российская государственность, церковность, кабаки, казна и чиновники не показывают своего лица, а натравливают нас друг на друга». Можно сказать, эти слова продиктованы поэтической эмоциональностью Блока. Но вот ум не менее нравственно чистый, но, может быть, более холодный. Короленко писал об эпохе последних лет царизма: «Общественная мысль прекращалась и насильно подгонялась под ранжир. В земледелии воцарился безнадежный застой, нарастающие слои промышленных рабочих оставались вне возможности борьбы за улучшение своего положения. Дружественная народу интеллигенция загонялась в подполье, в Сибирь, в эмиграцию…»

Такие вот горькие слова, и таково было восприятие многих честных, порядочных людей, болевших, страдавших за свою страну и свой народ. Они его плохо знали? Может быть, но они искренне вели борьбу за новую, свободную Россию.

Но надо быть справедливым: уже первая революция показала суровый, грозный лик восставшего народа, униженного и оскорбленного, ультралевизну, экстремизм некоторых революционных групп, вставших на путь террора. И многие из тех, кто еще вчера причислял себя к противникам самодержавия, испугались этого лика. Тот же Струве впоследствии, уже в эмиграции, писал: «Начиная с декабря 1905 г., с момента московского вооруженного восстания, — как бы ни оценивать политику правительства в период 1905—1914 гг. — реальная опасность свободе и правовому порядку грозила в России уже не справа, а слева…» Но, по словам Струве, ни либеральная оппозиция, ни власть не поняли, не осознали этого. И перед лицом «стихии революционного максимализма», поднимающего «низы», они не пошли по пути взаимных уступок, причем со стороны оппозиции эти уступки, как считал Струве, «должны были быть гораздо более глубокими и решительными, чем со стороны исторической верховной власти». «Pecatum est intra et extra muros», — сокрушался Струве («грех был и на защитниках стен, и на штурмующих»).

Все, о чем писал Струве спустя годы, уже вскоре после первой революции, нашло свое выражение в «веховстве» — идейном течении, возникшем в некоторых интеллигентско-либеральных кругах. Его главная мысль — ненужность, бесполезность революции как рычага, способного изменить общество; единственный путь к такому изменению — культурно-религиозное возрождение. «Веховство» требовало отказа от революции, от борьбы с «исторической властью». Ленин назвал его «либеральным ренегатством» (Полн. собр. соч. Т. 19. С. 167—171). Он не верил, что, оставаясь рабом, человек внутренне может стать свободным. «Веховский» и революционный пути еще и сегодня ведут спор между собою, хотя наш горький опыт мог бы сказать многое…

Но разве практически не был испробован «веховский» путь? И каковы же были его результаты? Отмена крепостного права в 1861 г. и царский манифест 17 октября 1905 г. — два важнейших шага на этом пути, открывая дорогу прогрессу, тут же сопровождались шагом, а то и двумя назад, к исходному «самодержавному началу». По словам В. Ключевского, реформы меняли старину, но и старина меняла реформы. Режим, страшась крутых перемен, пребывал как бы в состоянии качающегося маятника, проводил «центристскую» политику в такой исторический период, когда требовались смелые, радикальные решения. Он оказывался как бы в заколдованном круге: «надо, но нельзя, нельзя, но надо…». В таких условиях, может быть, требовался реформатор с пионерским духом Петра I, но, по словам В. Шульгина, «съездившийся» правящий класс уже не был способен рождать таких лидеров. Николай II в лучшем случае мог лишь маневрировать. Это раздражало даже сторонников самодержавия, правых, видевших в таком «качании» слабость, нерешительность власти. В одном из писем царю группа черносотенных политиков писала: «Полумера только раздражает… Решительная мера ударяет сильно, но с ней сразу примиряются». В левом же лагере крепла мысль о том, что накопившиеся проблемы надо не развязывать, а разрубать. Еще Н. Чернышевский писал: «Штука в психологической невозможности уступок без принуждения». Может быть, тут проявлялось и то, что Ю. Трифонов назвал нетерпением. («История, — говорит в его романе А. Желябов, — движется ужасно тихо. Надо ее подталкивать».) Но так думается нашим «холодным умом» спустя много десятков лет. Тогда думалось и чувствовалось иначе. О революции мечтало не одно поколение лучших людей России…

Однако как бы ни было велико значение идейной борьбы в предшествующие революции периоды, сама по себе эта борьба не могла ее вызвать. Важнейшим фактором, обусловившим Февральскую революцию, стала, конечно, война, долгая, малопонятная, жестокая, мучительная. Оторванность огромных масс наиболее трудоспособного мужского населения от работы, родного дома, семьи. Упадок хозяйства, расстройство транспорта, продовольственные трудности. Это — в тылу, а на фронте — несравненно хуже. Скошенные германскими пулеметами роты, раненые и калеки, беспросветность отступлений по длинным, разбитым дорогам, залитые водой окопы за колючей проволокой… Многие тогда, говоря о войне, о ее последствиях и влиянии на нравственный уровень народа, не страшились произнести слово «одичание». М. Горький писал: «Третий год мы живем в кровавом кошмаре и озверели и обезумели… За эти годы много посеяно на земле вражды, пышные всходы дает этот посев!»

«Человек с ружьем» воевать с «германцем» не хотел, да уже и не мог. Это превращало его в мощный фактор политической реальности, способный круто изменить ее. И все-таки, несмотря на все более грозный характер нарастания массового недовольства, на все усиливавшееся революционизирование масс, не исключено, что эти процессы могли бы и не проявиться с такой огромной силой, если бы не наличие еще одного фактора: ослабления, а можно сказать, и дискредитации правящих верхов, царской власти. Ее неспособность руководить в столь сложный, ответственный период, когда отсталая, еще далеко не завершившая буржуазной модернизации страна подверглась таким жестоким испытаниям, как мировая война, становилась очевидной. Престиж власти катастрофически падал. Распутин и распутинщина сыграли в этом процессе роль катализатора. Расхожая поговорка «Россия под хлыстом» имела двойной смысл: под хлыстом самодержавия и под «хлыстом» — Гришкой Распутиным (подозревали, что он принадлежал к секте «хлыстов»).

Идея чуть ли не патологической бездарности правительства последнего царя, этой, по выражению А. Гучкова, «жалкой, дрянной, слякотной власти», неплохо послужила обоснованию необходимости ее устранения. Было бы, конечно, упрощением объяснять все одним только «коварным» пропагандистско-политическим расчетом либеральных и фрондирующих групп. Нельзя не учитывать общей атмосферы негодования, которое вызывалось тяжелыми поражениями русской армии, экономическими трудностями и неурядицами в стране. В своих воспоминаниях кадет В. Оболенский замечает: «Ощущение, что Россия управляется в лучшем случае сумасшедшими, а в худшем — предателями, было всеобщим». Развал власти, безусловно, облегчил победу Февральской революции, ускорил ее. Как писал Ленин, понадобился один из крутых поворотов истории, чтобы «телега залитой кровью и грязью романовской монархии могла опрокинуться сразу» (Полн. собр. соч. Т. 31. С. 13).

Стремительное крушение царизма, приведшее к тому, что вчерашняя самодержавная Россия, по словам Горького, внезапно «обвенчалась со свободой», способствовало формированию фактора, который сыграл непосредственную роль в повороте событий от Февраля к Октябрю, — небывалой по глубине радикализации масс. Рабочие, средние городские слои, крестьяне, солдаты осознали и почувствовали свою силу. Триумф победы, еще недавно казавшейся почти невероятной, рождал веру в неограниченные революционные возможности. Требования безотлагательного решения не только политических, но и социальных проблем — мира, земли, рабочего контроля — звучали все настойчивее. Они стали вызовом, испытанием для всех партий, претендовавших на руководство массами, — от кадетов до большевиков. И как кадеты, так и правые социалисты (правые эсеры и меньшевики) по разным практическим и теоретическим соображениям пошли по пути поддержки не народа, а Временного правительства, стремившегося ввести революцию в «спокойные берега», остановить ее на «февральском рубеже».

Что же получилось? Один из лидеров меньшевизма, И. Церетели, уже после Октября с горечью признал: «Все, что мы тогда делали, было тщетной попыткой остановить какими-то ничтожными щепочками разрушительный стихийный поток». Беспощадная, но верная оценка. К массам и с массами, такими, какими они были — раскрывшими свою душу революции, — пошли только большевики. Бывший марксист, а впоследствии кадет и монархист Струве уже в эмиграции писал: «Логичен в революции, верен ее существу был только большевизм, и потому в революции победил он». Кадет П. Милюков дополнял Струве: «Пойти по этому пути могли лишь железные люди… по самой своей профессии революционеры, не боящиеся вызвать к жизни всепожирающий бунтарский дух». Значит, если уж сетовать на то, что Февральская революция «не остановилась», а пошла к октябрьским рубежам, то эти сетования нужно обратить не к большевикам, а к их противникам: осуществи они чаяния масс, и Октябрь, возможно, был бы не нужен… Позднее, в марте 1920 г., Ленин, обращаясь к меньшевикам и эсерам, спрашивал: «Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы начали социальную реформу?» (Полн. собр. соч. Т. 40. С.179).

А. Керенский впоследствии уверял, что Временное правительство уже почти обрело устойчивость, почти контролировало ситуацию и Россия как никогда близко подошла к триумфу демократической государственности. Но это были жалкие слова, говорившиеся для самооправдания. За полгода своего правления буржуазные и правосоциалистические партии, представители которых входили в состав Временного правительства, показали почти «тотальную» неспособность руководить страной. Уже к осени 1917 г. она фактически лежала в руинах. Многие великие ожидания Февральской революции не оправдались. Временное правительство не бралось кардинально решить земельный вопрос, проклятая война продолжалась, промышленная разруха росла, продовольственный кризис усиливался, окраинные народы не получили свободы.

Несбывшиеся надежды — грозный революционный потенциал. Они рождают отчаянную решимость, которая может быть использована двояко. По убеждению многих политических деятелей — от Ленина до Милюкова, — реальная политическая альтернатива все более сводилась к следующему: либо победа левых сил и переход власти в руки большевизировавшихся Советов, готовых осуществить требования народа, либо победа контрреволюции, которая, воспользовавшись растущим недовольством масс, под лозунгом «твердого порядка» попыталась бы установить военную диктатуру, а возможно, и реставрировать монархию. Позднее Милюков четко сформулировал эту альтернативу: «Ленин или Корнилов?» Так ли это? Не слишком ли много тут категоричности? Возможно, и Керенский мог бы идти путем «посредине», если бы не наделал столько ошибок. Возможно…

Корниловщина была не чем иным, как открытой попыткой контрреволюции переломить ход событий 17-го года в свою пользу посредством силы, т. е. на путях гражданской войны. Не удалось. Столкнувшись со сплотившимися в этот критический момент в единый фронт революционно-демократическими массами, корниловщина потерпела крах. Поражение корниловщины могло стать исключительным моментом в истории всей революции, направить ее в русло мирного развития. Ленин от имени большевистской партии предложил эсерам и меньшевикам взять власть, сохранить единство революционно-демократического фронта. Но меньшевики и эсеры прошли мимо этого предложения, опасаясь стремительного роста большевизма, начавшегося после крушения корниловщины. И вновь протянули руку Временному правительству, ранее явно попустительствовавшему корниловщине, а теперь повернувшему фронт против «левой опасности», против большевиков. Раскол, разъединение верхов революционной демократии, обозначившиеся на Демократическом совещании в сентябре, имели пагубные последствия. Ленин считал бесспорным фактом, что «исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками… сделал бы гражданскую войну в России невозможной» (Полн. собр. соч. Т. 34. С. 222). Увы, этого не произошло…

Поражение Корнилова нарушило весь «баланс сил», доселе с трудом удерживаемый Временным правительством. Тяжелый удар по правому флангу резко усилил и выдвинул левый фланг. Теперь Керенский, Временное правительство оказались перед прямой угрозой «левой опасности»: движением масс за переход власти к Советам, возглавляемым большевиками. Обуздать эту опасность, как удалось в случае с корниловщиной, было задачей несравненно более трудной и, как показали дальнейшие события, невыполнимой. Опереться на правые (прокорниловские) силы было уже невозможно: корниловщина, хотя и не была раздавлена, но подавлена, бесспорно, была. Протянуть руку помощи Керенскому устоявшие корниловцы, главным образом военные, не могли, да и не хотели. В критический для Временного правительства момент они показали это с очевидностью: лишь несколько казачьих сотен удалось наскрести Керенскому в конце октября для похода на Петроград…

«Левое крыло» керенщины — социалистические партии (меньшевики и правые эсеры) перед лицом «большевистской опасности» еще пытались подвести под Временное правительство «демократические подпорки» (Предпарламент), а когда это не удалось, толкнуть Керенского на осуществление мер, способных, по их мнению, выбить почву из-под ног большевиков: объявить о мирных переговорах, наделить крестьян землей и т. д. Это, однако, было несовместимо с позицией Керенского, суть которой состояла в балансировании и лавировании между правыми и левыми. Временное правительство было обречено — это чувствовали и понимали многие. По остроумному выражению одного из бывших корниловцев, при виде министров казалось, что даже брюки сидели на них, как на покойниках.

Но каким ударом должно было быть сметено правительство: правым, контрреволюционным, или левым, ультрареволюционным? Реакционеры, потрясенные провалом корниловщины, по всем данным, решили не торопиться. Их тактика, по-видимому, исходила из того, что приближающийся окончательный распад режима неизбежно вызовет разлив анархии, что и создаст благоприятную почву для установления «твердой власти». А если при этом большевики даже и придут к власти, не страшно, долго им все равно не удержаться. Они лишь усилят бушующую анархию… Девиз этих кругов был: «Чем хуже, тем лучше».

Ленин сознавал грозную опасность, нависавшую над революцией и партией. Неудовлетворенность, разочарование масс легко могли перейти в апатию и усталость — благоприятную почву для анархических бунтов. Революционный, политически сознательный авангард в этих условиях мог быть захлестнут волной анархистской стихии. В чем мог быть ее источник? В революции и демократии, как уверяли контрреволюционные элементы. Но «…было бы ошибочно думать, — писал Горький, — что анархию создает политическая свобода, нет… свобода только превратила внутреннюю болезнь в болезнь духа — в накожную. Анархия привита нам монархическим строем, это от него унаследовали мы заразу».

Большевистские силы должны были действовать немедленно. Так родился Октябрь 1917 года. Выбор момента для него оказался максимально благоприятным. В этом была заслуга Ленина, своими аргументами и своей волей сумевшего преодолеть сопротивление и колебания многих членов ЦК. Лидера, равного Ленину, не было ни у одной другой партии. Как знать, может, и прав был Л. Троцкий, который писал: «Если бы большевики не взяли власть в октябре-ноябре, они, по всей вероятности, не взяли бы ее совсем. Вместо твердого руководства массы нашли бы у большевиков все то же уже опостылевшее им расхождение между словом и делом и отхлынули бы от обманувшей их ожидание партии в течение 2-3 месяцев, как перед тем отхлынули от эсеров и меньшевиков. Одна часть трудящихся впала бы в индифферентизм, другая сжигала бы свои силы в конвульсивных движениях, в анархических вспышках, в партизанских схватках, в терроре мести и отчаяния. Полученную таким образом передышку буржуазия использовала бы для заключения сепаратного мира с Гогенцоллерном и разгрома революционных организаций».

Легко ли далось ленинское решение, открывавшее во многом неизвестный путь в будущее? Мы знаем, что нет. Такие видные большевики, как Л. Каменев и Г. Зиновьев, выступали против, приведя в обоснование своей точки зрения, казалось бы, весьма серьезные доводы. Многие сознавали, и Ленин не меньше других, что «революция всегда рождается в больших муках» (Полн. собр. соч. Т. 36. С. 482), что большевики возьмут на себя «тяжелую задачу», при решении которой придется сделать «много ошибок». Но, как считал Ленин, «бывают моменты в истории, когда отчаянная борьба масс даже за безнадежное дело необходима во имя дальнейшего воспитания этих масс и подготовки их к следующей борьбе» (Полн. собр. соч. Т. 14. С. 379). Таков был образ мышления Ленина…

Большевики решились, и часть масс пошла за ними, веря, что переход власти к Советам откроет наконец путь к лучшей, достойной жизни. И как писал один из наблюдателей событий, Временное правительство пало, «не успев даже крикнуть «уф!».

Власть перешла ко II съезду Советов, собравшемуся в Петрограде. Он отменил смертную казнь, провозгласил Декреты о мире и о земле, создал Советское правительство.

Кроме большевиков на съезде присутствовали и другие социалистические партии, в том числе меньшевики и правые эсеры. Для них победа Октябрьского вооруженного восстания была свидетельством поражения тактики соглашения с буржуазными партиями. Они демонстративно ушли со съезда, рассчитывая путем изоляции большевиков вынудить их к капитуляции. Уход этих партий со съезда, их политические маневры и ультиматумы в процессе последовавших переговоров о формировании однородно социалистического правительства также способствовали созданию у нас однопартийной политической системы.

С точки зрения сказанного, Октябрьское вооруженное восстание было, конечно, актом гражданской войны. Ленин не раз говорил об этом, например в выступлении на VII съезде РКП(б) (см.: Полн. собр. соч. Т. 36. С. 4). Но, как показывают дальнейшие события, Октябрь отнюдь не повлек за собой полномасштабную гражданскую войну, ту войну, которая сопровождалась огромными материальными и моральными потерями и которая наложила свой отпечаток на последующую историю страны. Советская власть относительно быстро устанавливалась на всей огромной территории Российской империи. Примерно к февралю-марту 1918 г. «мы, — писал Ленин, — в несколько недель, свергнув буржуазию, победили ее открытое сопротивление в гражданской войне. Мы прошли победным триумфальным шествием большевизма из конца в конец огромной страны» (Полн. собр. соч. Т. 36. С. 79). Это произошло и потому, что к Октябрю контрреволюция не успела еще консолидировать свои силы после провала корниловщины и пребывала в определенной деморализации.

Те вооруженные сопротивления, с которыми сталкивалась Советская власть в ходе этого «триумфального шествия», несмотря на порой драматическое восприятие их современниками, имели все-таки ограниченный, локальный характер. Поход Керенского-Краснова, в котором участвовали несколько казачьих сотен, окончился провалом. Упорными были бои, происходившие в Москве, но сегодня совершенно очевидно, что кратковременная московская контрреволюция не имела серьезных шансов на успех. Без особого труда была ликвидирована Ставка в Могилеве, где жертвой солдатского самосуда пал верховный главнокомандующий генерал Н. Духонин. Даже мятежи атаманов А. Каледина (на Дону), поддержанный Украинской Радой, и А. Дутова (на Южном Урале), так же как и некоторые другие, при всей их несомненной опасности не представляли собой серьезной угрозы существованию Советской власти. Очень скоро они пошли на убыль. Что же в таком случае означал переход от отдельных вспышек гражданской войны, вызванных Октябрьским вооруженным восстанием, к той гражданской войне, которая по крайней мере на три года разделила страну на противоборствующие лагери, втянула в нее внешние, иностранные силы?

Дантон говорил, что революцию по-настоящему может любить тот, кто вышел из народа. Это, наверное, справедливо. Революция — праздник для угнетенных и униженных. Однако общество состоит не только из них, хотя их, конечно, большинство. В обществе, помимо привилегированных классов, существуют и такие слои, которые, не сознавая своей угнетенности или униженности, смиряются с существующими порядками и, главное, приспосабливаются к ним. Для них революция — разрушение, потеря благополучия и положения, разными путями создававшихся годами, десятилетиями, утрата надежд, крах планов на будущее. Кроме того, в обществе было немало и тех, кто до революции хаял и проклинал существовавший режим, но когда настало его крушение, испугался: лицо у реальной революции действительно оказалось намного суровее воображаемого. Горький в дни революции писал: «Было очень удобно верить в исключительные качества души наших каратаевых… Теперь, когда наш народ свободно развернул перед миром все богатства своей психики, воспитанной веками дикой тьмы, отвратительного рабства, звериной жестокости, мы начинаем кричать: «Не верим в народ!» Но Ленин, большевики верили. Как же должны были поступить они, если история теперь делалась не в тихих и уютных кабинетах, а в промерзших окопах, разоренных деревнях, голодающих городах? Надо было идти с массами, иного пути не было…

Мы часто пишем и говорим, что всякая революция, и в том числе, конечно, наша российская революция, — неизбежное, закономерное явление. Но если это так, то с тем же правом мы должны сказать о неизбежности и, если хотите, закономерности контрреволюции, о ее почвенности, ее глубоких социальных корнях. Ленин писал о «связи между революцией и контрреволюцией в России», понимал их как «одно целое общественное движение, развивающееся по своей внутренней логике». «Революция без контрреволюции не бывает и быть не может» (Полн. собр. соч. Т. 12. С. 171).

Очень скоро стало ясным, что расчеты на быстрое крушение Советской власти не оправдались: практически она легко побеждала по всей стране. Зимой 1918 г. надежды всех разномастных антисоветских и антибольшевистских сил в той или иной степени сконцентрировались на Учредительном собрании. Им казалось, что правоэсеровское Учредительное собрание сумеет продиктовать свою волю большевикам и отстранить их от власти. Советское правительство распустило Учредительное собрание.

Но надо признать, что для значительных кругов населения — интеллигенции, выражавшей настроения мелкобуржуазных слоев, да и для некоторой части рабочих, крестьян и солдат, — понятие демократии все еще связывалось с всеобщностью выборов, с парламентаризмом. Правые эсеры, получившие в Учредительном собрании большинство и потому «законно» рассчитывавшие на власть, естественно, оказались политическим центром этих настроений. Их лозунг «Вся власть Учредительному собранию!» сплачивал против большевиков не только вчерашних корниловцев, но прежде всего широкие круги вчерашней революционной демократии — левый фланг рухнувшей керенщины. Меньшевик И. Майский (впоследствии известный советский дипломат и историк) дал этому течению, этому лагерю довольно парадоксальное название «демократическая контрреволюция».

И все-таки роспуск Учредительного собрания, как бы отрицательно он ни был воспринят частью общества, сам по себе еще не предрешал неизбежность полномасштабной гражданской войны.

Не менее существенным обстоятельством было и то, что лидеры «демократической контрреволюции» — правые эсеры — не обладали достаточными силами, способными оказать вооруженное сопротивление Советской власти. Их боевые дружины фактически были незначительны. Потребовался антисоветский мятеж чехословацкого корпуса в мае 1918 г., чтобы создать благоприятную почву для развертывания сил «демократической контрреволюции» на востоке страны. За этим мятежом стояли антисоветские круги Антанты, но не исключено, что более гибкая политика по отношению к эвакуировавшемуся из России чехословацкому корпусу могла предотвратить мятеж. Впрочем, мы забежали вперед…

Одним из важнейших событий, способствовавших повороту к гражданской войне, стал, как нам кажется, Брестский мир. Да, он также был необходим, так как спас Советскую власть, революцию. Выбора у нее не было. Но не забудем, что Ленин называл его не только грабительским, похабным, но и несчастным. И несчастье его заключалось не только в том, что он отрезал от России огромную территорию, принес ей невероятный материальный ущерб. Он сильно ударил по чувствам тех людей, которые традиционно воспитывались в духе российского патриотизма. Прежде всего, конечно, это было офицерство, вышедшее из дворянской и разночинной среды, интеллигенция, тесно связанная со старым государственным строем и «верхними» классами, а также часть мелкобуржуазной массы. Герой «Хождения по мукам» А. Толстого офицер Вадим Рощин, пожалуй, лучше всего дает нам представление об этой уязвленной, оскорбленной среде. Но именно эта среда и обладала боевыми кадрами, которые отсутствовали у правых эсеров. Она и сформировала то, что позднее получило название «белое дело». Летом 1917 г. она уже проявила себя в корниловщине; в 1918 г. стала концентрироваться на Дону и Кубани. Формировавшаяся здесь Добровольческая армия рассматривала свою борьбу с Советской властью как продолжение войны с кайзеровской Германией. Большевики для многих добровольцев были лишь… ее агентами.

Таким образом, роспуск Учредительного собрания, а затем Брестский договор постепенно консолидировали два антибольшевистских движения: «демократическую контрреволюцию» с ее лозунгами передачи власти Учредительному собранию и возврата к завоеваниям Февральской революции и «белое дело», выступавшее под лозунгом «непредрешения» государственного строя до ликвидации Советской власти, что ставило под вопрос не только октябрьские, но и февральские завоевания революции. Антиоктябризм одних неизбежно должен был соединиться с антиоктябризмом и антифеврализмом других, хотя это соединение и не могло стереть социальное и политическое различие между ними.

Именно после Бреста усилилось размежевание классовых, политических сил. По одну сторону оказался советский лагерь, возглавляемый большевиками, по другую — антисоветский, антибольшевистский, часть которого на первых порах действовала либо соединенным (эсеро-белогвардейским) фронтом, либо только белогвардейским. Географически эти лагеря со временем распределились примерно следующим образом: в центре страны — советский лагерь; на востоке — правоэсеровско-белогвардейский, а затем только белогвардейский (Колчак), на юге — «чисто» белогвардейский (Деникин), на северо-западе — белогвардейский (Юденич), на севере — правоэсеровско-белогвардейский, затем «чисто» белогвардейский (Миллер). Страна распалась на отдельные регионы, столкнувшиеся в смертельной схватке. Внутри их тоже развернулась ожесточенная борьба, и ожесточение ее нарастало. Диктаторские тенденции власти усиливались в обоих противоборствующих лагерях.

Советская власть, укрепляя сложившуюся однопартийную систему, перешла к политике «военного коммунизма» как в городе, так и в деревне. Антисоветские, антибольшевистские силы неуклонно правели. В конце 1918 г. «всероссийская власть» — обосновавшаяся в Омске кадетско-эсеровская Директория — была сметена офицерами-монархистами. Установилась контрреволюционная военная диктатура «верховного правителя» Колчака. «Военному коммунизму» контрреволюция пыталась противопоставить «военный антикоммунизм». Если до Октября 1917 г. одна из альтернатив политической борьбы фактически формулировалась как «Ленин или Корнилов?», то для периода гражданской войны ее можно было сформулировать как «Ленин или Колчак?». Сражавшиеся стороны все более уверовали в то, что борьба между ними может кончиться только смертельным исходом для одной из них. Советская власть победила, однако из этой борьбы Россия, по точному словарю Артема Веселого, вышла «кровью умытая».

В 1921 г. начался, наконец, поворот от гражданской войны к гражданскому миру. Даже в эмигрантских кругах крепла мысль о том, что перед новой Россией открываются широкие возможности. Движение «сменовеховства» обозначило поворот некоторых эмигрантских кругов к сотрудничеству с Советской властью. Многие стали возвращаться в Россию. Сотрудничество сил, пробужденных к жизни революцией, и сил, все более осознававших, что от вражды к большевикам надо переходить к их поддержке, открывало определенные перспективы. Преждевременная смерть Ленина, вероятно, нанесла по ним жестокий удар.

Мы не ответили на поставленные в названии статьи вопросы. Рассуждая, мы лишь хотели предложить некоторые варианты возможных ответов. Историческая наука — это постоянный спор, приближающий к истине. Но как тяжел этот путь! Где его окончание? Или право старое изречение: «От ложного знания к истинному незнанию»?

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , ,

1917 год: была ли альтернатива?


Павел Волобуев

Вечером 24 октября (6 ноября) 1917 г., когда в столице революционной России — Петрограде неудержимо раскручивался маховик вооруженного восстания против буржуазного Временного правительства, произошло событие, которое хотя и не оставило заметного следа в истории, но бросило яркий свет на бесплодность попыток реформистского решения наиболее жгучих проблем страны. По инициативе эсеровской и меньшевистской фракций Временного Совета Республики (так называемого Предпарламента) была принята резолюция (согласно терминологии того времени — «формула перехода» к очередным делам). В ней, помимо осуждения большевистского восстания, Временное правительство призывалось — с целью ликвидации почвы для восстания — к немедленному изданию декрета о передаче земли в ведение земельных комитетов и решительному выступлению во внешней политике — с предложением союзникам провозгласить условия мира и начать мирные переговоры.

Уже давно эта резолюция справедливо оценена советскими историками как попытка мелкобуржуазных реформистов-меньшевиков и эсеров сорвать начавшееся восстание, спекулируя на популярных лозунгах о земле и мире. Это была, так сказать, демократическая альтернатива социалистической революции с весьма гипотетическими шансами на успех. Но, во-первых, она явно запоздала. Сам лидер эсеров В. М. Чернов тогда же заметил тщетность подобных попыток: «Уж если не удержался за гриву — за хвост и подавно не удержаться». Во-вторых, глава Временного правительства А. Ф. Керенский, ознакомившись с «формулой перехода», не сумел оценить ее и с порога отверг рекомендацию Предпарламента. Тем самым «последний шанс» на спасение буржуазной власти был утрачен.

Любопытны и некоторые лишь сравнительно недавно установленные детали этой истории. Как выяснил современный исследователь русско-американских отношений Р. Ш. Ганелин, примерно за неделю до Октябрьского переворота идею «украсть лозунг большевиков» о передаче земли крестьянам внушали Керенскому официальные представители США, выступавшие под флагом миссии Красного Креста, У. Б. Томпсон и Р. Робинсон. Мы далеки от мысли в духе наших недавних правил приписывать авторство «формулы перехода» агентам американского империализма и рассматриваем этот эпизод как попытку многоопытного старшего брата поучить политическому маневрированию молодую русскую демократию. Впрочем, идея что-то срочно предпринять по вопросу о земле и мире витала тогда в воздухе.

Вроде бы малозначительный на фоне грандиозных событий Октября эпизод с голосованием в Предпарламенте (питерские рабочие презрительно называли его предбанником) позволяет поставить действительно крупную проблему, а именно: была ли в 1917г. альтернатива Октябрьской революции?

Не боясь впасть в преувеличение, можно сказать, что этот вопрос, вынесенный и в заглавие статьи, ныне стал одним из самых модных в исторической публицистике.

Дискуссии об альтернативах, стоявших перед нашей страной в 1917 г., в 1921-м, в конце 20-х годов и так далее, делаются компонентом не только нашей научной жизни, но и нового исторического сознания народа.

В условиях перестройки разработка проблемы исторических альтернатив имеет и огромное практическое значение, ориентирует нас на поиск наиболее благоприятных форм и методов общественных преобразований.

Среди советских обществоведов, в том числе историков, единого мнения по вопросу: была ли в 1917 г. альтернатива Октябрю — нет. Одни считают, что ее не существовало и не могло существовать, так как Октябрьская революция и переход к социализму были исторической неизбежностью, порожденной всем ходом общественно-исторического развития.

Другие полагают, что альтернативы не возникло из-за реального соотношения общественных сил: осенью 1917 г. решающий перевес был на стороне Советов, большевиков.

Третьи исходят из того, что только свержение буржуазии и переход к социализму открывали выход из глухого тупика, в котором оказалась Россия в 1917 г. вследствие отсталости, войны и разрухи, и позволяли разрешить в интересах большинства народа острейшие проблемы — о мире, о земле, о национальном освобождении.

Если первая точка зрения воспроизводит, в сущности, наши прежние догматические стереотипы о «железной» непреложности действия общественных закономерностей, наперед исключающих иные варианты, кроме революционной развязки кризиса, то две последние кажутся мне основанными на различном понимании исторической альтернативы. Они, во всяком случае, не должны были бы вести к однозначному выводу об отсутствии в 1917 г. альтернативы Октябрю. (Для сравнения: общепринято и, по сути, бесспорно положение, что в нынешних условиях в нашей стране альтернативы перестройке нет. Но это вовсе не значит, что в реальной действительности нет иных вариантов развития.)

Читателю, вероятно, интересно будет узнать точку зрения зарубежных историков-немарксистов. Они начали разрабатывать вопрос об альтернативах Октябрю раньше нас и ведут исследования более активно. Делаются попытки воссоздать картину возможного развития России без Октябрьской революции и социализма. При этом за образец, как правило, берется «западный путь» капитализма и буржуазной демократии.

Историки-немарксисты в большинстве своем считают, что в 1917 г. не только была буржуазно-демократическая альтернатива социалистической революции, но более предпочтительны для России были бы капитализм и буржуазная демократия. Лишь отдельные американские исследователи видят в истории 1917 г. и другие упущенные возможности — например, образование однородно социалистического правительства, составленного из большевиков, меньшевиков и эсеров. Надо заметить, что и известная часть советской интеллигенции, устав от наших догматических постулатов и победоносных схем, стала в годы застоя внимательнее вглядываться в предреволюционное прошлое и даже задним числом примерять к России западноевропейскую модель развития.

Мои размышления о 1917 г. (а впервые я задумался над проблемой выбора путей общественного развития более 30 лет назад) привели к выводу, что альтернатива Октябрьской революции действительно была, но она не была реализована.

Исходный пункт — Февральская буржуазная демократическая революция.

Известно, что после поражения первой российской революции 1905—1907 гг. между классами и партиями целое десятилетие шла борьба вокруг двух возможностей буржуазного развития: либо Россия путем реформ «сверху» превращается в конституционную буржуазную монархию, либо новая революция сметает царизм. Либеральная буржуазия, возглавляемая партией конституционных демократов (кадетов; официальное наименование — партия народной свободы), стремилась направить развитие страны по первому пути и тем предотвратить революционные потрясения. Но своей цели она старалась достигнуть путем соглашения и раздела власти с царизмом, добиваясь от него уступок в политической области и рассчитывая на «благоразумие» правящих кругов. «До последней минуты я все-таки надеялся, — говорил позднее один из кадетских лидеров, А. И. Шингарев, — ну вдруг просветит господь бог — уступят… Согласие с Думой (то есть буржуазно-помещичьей оппозицией. — П. В.), какая она ни на есть, последняя возможность избежать революции».

Но Николай II и дворцовая камарилья во главе с Распутиным непримиримостью к буржуазной оппозиции, нежеланием поступиться хотя бы частицей власти наглухо заблокировали возможность каких-либо реформ. Февральский взрыв стал исторической неизбежностью. А с ним и альтернатива: или социалистическая революция, или буржуазно-реформистское преобразование, очищающее социальные и экономические структуры страны от остатков феодализма и утверждающее буржуазно-демократический строй.

Итак, почему же не состоялся в 1917 г. буржуазно-реформистский путь развития? Почему Россия, не завершив еще буржуазной эволюции к зрелому и свободному от остатков феодализма капитализму, не закрепив демократического строя, круто повернула, причем раньше передовых стран Запада, на новый, социалистический путь?

Февральская революция, свергнув царизм, превратила Россию по политическому строю в одну из передовых демократических стран мира и тем не менее не разрешила давно назревших задач. В самом деле, и при новом, буржуазном правительстве продолжалась тяжелейшая, ненавистная народу война. Оставался нерешенным вопрос о земле, обостряя вековой конфликт между многомиллионным крестьянством и горсткой помещиков. Рабочий класс подвергался варварской эксплуатации, а его основные требования (о введении 8-часового рабочего дня, о повышении заработной платы и т. п.) осуществлялись правительством и капиталистами при сильнейшем напоре снизу. День ото дня усиливалась хозяйственная разруха. Крайне острыми были и противоречия между чаяниями народов национальных районов России и великодержавно-шовинистической политикой русской буржуазии. Народные массы, организовавшись вокруг возникших по всей стране Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, стремились к удовлетворению своих требований и установлению подлинного народовластия. Буржуазия, напротив, жаждала скорейшего восстановления «порядка» и «твердой власти».

«На бирже знали, — писал позднее крупный деятель московской торгово-промышленной буржуазии П. А. Бурышкин, — что революция только начинается, а до чего она дойдет — неизвестно».

Придя к власти, буржуазия хотела либо оттянуть разрешение неотложных задач, либо пойти на реформы, но такие, которые не затрагивали бы коренных интересов и привилегий капиталистов и помещиков. В отличие, например, от французской буржуазии в 1793 г., русская не смогла пожертвовать отжившим свой век помещичьим землевладением и потому лишилась поддержки крестьянства. Точно так же правящая буржуазия не хотела отказаться и от продолжения войны, в сущности, из-за химерических планов империалистических захватов. Совсем не случайно лидер кадетов П. Н. Милюков, в бытность его министром иностранных дел в первом Временном правительстве, получил прозвище Милюков-Дарданелльский.

Временное правительство, называвшееся временным именно потому, что управляло страной до Учредительного собрания, всячески саботировало его созыв: буржуазия резонно опасалась, что в обстановке демократической революции это собрание окажется слишком левым. Поэтому, по словам одного из кадетских деятелей, следовало вести дело так, чтобы Россия пришла к Учредительному собранию «измученная и обессиленная, растерявшая по пути значительную часть революционных иллюзий».

В отношении социальных реформ буржуазия заняла однозначную позицию: «сначала успокоение, а потом реформы». Она близоруко рассчитывала, как выразился один из ее авторитетнейших представителей, П. П. Рябушинский, что «все обойдется и русский народ никого не обидит». Не обошлось! Прав был Джон Рид, когда в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир» отметил: «…буржуазии следовало бы лучше знать свою Россию». История свидетельствует, что за незнание страны и народа, игнорирование его нужд правителям рано или поздно приходится расплачиваться…

До осени 1917 г. в народном движении главенствовали демократические партии — меньшевики и эсеры, с 5 мая они входили во Временное правительство, то есть стали наряду с кадетами правящими и правительственными партиями. Их целью было решить назревшие задачи реформистскими методами, вывести страну из кризиса и обеспечить ее развитие по буржуазно-демократическому пути. Меньшевики были убеждены, что Россия в силу ее отсталости еще не созрела для социализма, и считали, что «пределом возможных завоеваний… является полная демократизация страны на базе буржуазно-хозяйственных отношений».

В. И. Ленин так оценивал намерения эсеро-меньшевистского блока: «Партии эсеров и меньшевиков могли бы дать России немало реформ по соглашению с буржуазией». Но «реформами не поможешь. Пути реформ, выводящего из кризиса — из войны, из разрухи нет» (Полн. собр. соч. Т. 32. С. 386, 407). Действительно, ситуация, сложившаяся в 1917 г., особенно в июле — октябре, после мирного периода развития революций, оставляла мало места для реформистских решений основных проблем. Во-первых, крайняя острота классовых противоречий затрудняла наведение реформистских мостов и достижение консенсуса между имущими классами и трудящимися. Во-вторых, узел многочисленных и сложных проблем был затянут так туго, что его реформистская «развязка» требовала большого искусства и времени. В-третьих, практика показала крайнюю слабость буржуазии и мелкобуржуазных демократов, их неспособность реализовать реформистские возможности.

Меньшевики и эсеры возлагали надежды на опыт, знания и созидательно-организационные способности русской буржуазии. Но она не оправдала и не могла оправдать их надежд. Сформировавшаяся в условиях царского абсолютизма и потому политически малоопытная, консервативная, экономически исключительно узкокорыстная, лишенная, в отличие от западноевропейской, какого-либо престижа в глазах народных масс, предрасположенная не к уступкам народу, а к авторитарным методам правления — такая буржуазия менее всего была пригодна стать носителем реформизма.

В связи с этим вспомним глубокое наблюдение Н. Г. Чернышевского: «Есть в истории такие положения, из которых нет хорошего выхода — не оттого, чтобы нельзя было представить его себе, а оттого, что воля, от которой зависит этот выход, никак не может принять его».

Конечно, неправильно не видеть, как мы это делали раньше, что русская буржуазия кое-чему научилась в ходе революции. Уровень ее политической сознательности заметно вырос. Она, например, быстро овладевала опытом политического блокирования с реформистскими партиями. Достаточно напомнить, что, когда в дни апрельского кризиса власть Временного правительства повисла в воздухе, правящие буржуазные круги совершили искусный маневр, проверенный опытом Запада, — пошли на создание коалиционного правительства с участием «умеренных социалистов» — меньшевиков и эсеров. И все же буржуазии по-прежнему роднее и ближе были старые, царистские — грубые и насильственные — формы политической борьбы и государственного управления. И уже в апреле, если не раньше, она затосковала по военной диктатуре. А после июльских дней и временного поражения большевиков орган крупной московской буржуазии — газета «Утро России» поставила вопрос ребром: «Нечего бояться слова “диктатура”. Она необходима!» В своей печально знаменитой речи на II Всероссийском торгово-промышленном съезде в Москве 3 августа Рябушинский цинично заявил, что «нужна костлявая рука голода и народной нищеты» для ликвидации «разных комитетов и советов».

Народные массы верно поняли смысл этого наглого призыва — революционный народ собирались удушить голодом. В свою очередь, в анархически настроенных кругах раздавалось — «сделать из буржуев антрекот». Нужно ли говорить, что подобные выступления лишь углубляли пропасть между имущими и трудящимися классами?!

Близорукая политическая позиция буржуазии предопределила и банкротство реформистской политики эсеров и меньшевиков. Предпринимавшиеся ими робкие попытки реформ разбивались о сопротивление и саботаж буржуазии, ее министров и старого чиновничьего аппарата. Осенью 1917 г. это вынуждены были признать сами вожди меньшевиков и эсеров. Так, один из руководителей меньшевиков, Б. О. Богданов, в речи на Демократическом совещании 14 сентября, заявив о своей принципиальной приверженности коалиции с буржуазией, сказал: «Одна часть правительства (буржуазная. — П. В.) непрерывно тормозит работу другой (социалистической. — П. В.); то обстоятельство, что все реформы тормозятся, оторвало правительство от широких слоев народа». А бывший министр Временного правительства В. Чернов, оценивая на страницах эсеровской газеты «Дело народа» деятельность правительства, заявил, что «оно оказалось пораженным творческим бесплодием». Соглашательство с буржуазией связывало по рукам и ногам и реформаторскую деятельность мелкобуржуазных демократов. Так, левоменьшевистская газета «Новая жизнь» писала о двойственности, фактически о двуличии политики эсеров в земельном вопросе: «Для народа — громы и молнии против помещиков. А на деле нечто иное». Разработанный эсерами в Главном земельном комитете проект земельной реформы предусматривал сохранение помещичьего землевладения. «Главные реакционные гнезда», «главная опора старого режима — помещики — будут на своих местах».

В конечном счете лидерам меньшевиков и эсеров пришлось, по сути, отказаться от программы социальных реформ, принеся их в жертву политике сотрудничества (соглашательства, по терминологии того времени) с буржуазией. А ведь массы, особенно крестьяне и солдаты, в первые месяцы революции доверяли эсерам и меньшевикам, надеялись, что можно будет все вопросы разрешить ко всеобщему благу посредством реформ и соглашения с буржуазией.

Немалые шансы решить животрепещущие проблемы путем реформ существовали в первые месяцы революции. Но для этого буржуазия должна была пойти на компромисс с народом. Она этого не сделала и не смогла даже найти общего языка по вопросу о земле с зажиточной, кулацкой частью крестьянства.

В России 1917 г. вообще трудно давался политический диалог и неохотно заключались компромиссные соглашения. Так, известно, что руководящие центры меньшевиков и эсеров, кичившиеся своей политической культурой, отказались от компромисса, предложенного им большевиками после поражения корниловщины, — от перехода власти к эсеро-меньшевистским Советам и разрыва блока с буржуазией (см.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 34. С. 244). Сейчас трудно судить, какую перспективу политического развития это открыло бы перед страной, но одно несомненно: удалось бы избежать раскола революционных и демократических сил (или отсрочить его), а значит, предотвратить гражданскую войну.

Под влиянием официальной исторической науки у нас десятилетиями складывались представления о большевиках как бескомпромиссных и беспощадных революционерах. Но именно они в марте — октябре 1917 г. были единственной политической силой в стране, которая проявляла готовность к диалогу с демократическими партиями. Кстати, именно политический блок с левыми эсерами и компромисс с трудящимся крестьянством позволили Второму Всероссийскому съезду Советов принять знаменитый Декрет о земле и обеспечили победу Октября.

За восемь месяцев пребывания буржуазии и соглашателей у власти ни земли, ни мира, ни хлеба, ни закона о 8-часовом рабочем дне, ни ослабления хозяйственной разрухи народные массы не получили. А ведь ради этого они боролись и проливали кровь в Февральской революции! Что касается Учредительного собрания, то о перспективах его созыва меньшевистская газета «Свободная жизнь» писала в начале сентября: «Не везет Учредительному собранию! Его откладывают, о нем забывают, к нему не готовятся». Оно отложено на девять месяцев — «страшно длинный срок, какого не знала ни одна европейская революция».

Как видим, причин для роста народного недовольства было более чем достаточно.

Чувствуя приближение развязки, эсеровская газета «Дело народа» 14 октября 1917 г. заклинала правительство: «…нужно дать, наконец, массам почувствовать осязательные результаты революции, ибо семь месяцев революционного бесплодия привели к разрухе, к анархии, к голоду». Добавим, что из-за военных поражений и политической нестабильности внутри страны резко ослабли международные позиции России и она, по сути, перестала быть великой державой. Более того, ей угрожало территориальное расчленение и удушение со стороны империалистических государств. По поводу этой угрозы били тревогу большевики, о ней заговорила и меньшевистская печать.

Большевистская партия трезво оценила катастрофическое положение страны осенью 1917 г. и указала на революционный выход из тупика как верный путь национального спасения. Если меньшевики и эсеры, хотя и считали себя революционерами, испытывали страх перед «революционными потрясениями» и «взбунтовавшейся чернью», то большевики, напротив, открыто провозгласили неотложную необходимость социалистической революции. Ленин и большевики рассматривали переход к социализму не как некий сверхъестественный «прыжок в неведомое», а как практический выход из кризиса буржуазно-помещичьего строя, то есть как конкретный ответ на конкретные проблемы общественного развития.

В самый канун Октября произошла резкая поляризация классовых и политических сил на два противостоящих друг другу фронта: революции и контрреволюции. Такова, как показывает опыт истории, логика революционных кризисов в буржуазном обществе — они подводят все классы и партии к альтернативной формуле: либо диктатура пролетариата, либо диктатура контрреволюционной военщины. В таких ситуациях открытой конфронтации революционных и контрреволюционных сил у средних элементов, сторонников реформистского пути, шансы на промежуточное решение падают до нуля. Это, в частности, показала судьба «формулы перехода» Предпарламента, о которой мы вели речь в начале статьи.

На повестку дня выдвигаются новые альтернативы. Русская буржуазия, давно уже жаждавшая военной диктатуры, осенью 1917 г. окончательно отказывается от буржуазной демократии и, следовательно, от всяких реформистских идей. Позднее, находясь в эмиграции, это признал лидер кадетской партии П. Н. Милюков. Он писал, что в стране тогда создалось «парадоксальное положение»: буржуазная республика защищалась «одними социалистами умеренных течений», утратив в то же время «последнюю поддержку буржуазии». Вот политический портрет резко поправевшего к осени 1917 г. русского либерализма, нарисованный не большевистским, а левоменьшевистским публицистом: «Выглянула на свет божий никому до сих пор неведомая ипостась либерала: искаженное бессмысленной злобой лицо без всяких признаков не только «благородства» или «культуры», но и какой-либо вообще мысли на челе; широко отверстые уста, брызжущие ядовитой слюной, извергающие целые потоки базарной ругани, самой нелепой лжи и клеветы, требующие жестокой расправы с волнующимися крестьянами, рабочими, солдатами и в особенности с агитаторами, злонамеренности которых приписываются все беды переживаемой нами «анархии». Буржуазия взяла курс на подготовку контрреволюционного мятежа — «второй корниловщины».

Теперь народным массам фактически приходилось выбирать не между властью Советов и буржуазной демократией (в лице резко поправевшего и ненавистного Временного правительства), как в первые четыре месяца революции, а между властью Советов и диктатурой контрреволюционной военщины. Суть сложившейся в канун Октября альтернативной ситуации вождь большевиков выразил так: «Выхода нет, объективно нет, не может быть, кроме диктатуры корниловцев или диктатуры пролетариата» (Полн. собр. соч. Т. 34. С. 406). Исторически бесспорно, что если бы большевики промедлили со взятием власти и не упредили контрреволюцию, то слабое правительство Керенского сменила бы военная клика. Наступили бы десятилетия жесточайшего белогвардейского террора (вероятно, не уступающего сталинскому), социального, экономического и культурного регресса.

Одновременно осенью 1917 г. грозные очертания приобрела и новая альтернатива: возможность анархистского бунта — «бессмысленного и беспощадного», говоря словами А. С. Пушкина. О нарастании анархистского движения в стране с тревогой сообщали все левые газеты и со злорадством — правые. Стихийный бунт был чреват гибелью культуры и в конечном счете также обернулся бы иностранным вмешательством и торжеством контрреволюционной диктатуры. Одной из причин, почему Ленин торопил большевиков со взятием власти, были опасения, что стихийный взрыв анархии опередит все расчеты и планы.

Императив истории оказался таким: Россия, чтобы остаться Россией, должна стать социалистической.

Буржуазные историки в рассуждениях о нашей революции обходят главное — степень вероятности реформистской альтернативы. Мы, напротив, считаем необходимым подчеркнуть, что в условиях российской действительности 1917 г. она была невелика (неизмеримо меньше откровенно контрреволюционной).

Никому не возбраняется вздыхать по несостоявшимся буржуазным альтернативам Октября. Но реалии таковы: перевес сил был на стороне революционного народа, и он решил вопрос о выборе пути в свою пользу, избрав социализм.
1991г.
Опубликовано в: Октябрь 1917: Величайшее событие века или социальная катастрофа? Под ред. П.В. Волобуева — М.: Политиздат, 1991. — С. 65-85.

 

Метки: , , , , , , , , , , , , , , , , , , , ,

Обвинение эсеров


Случайная находка — совершенно секретная телеграмма Куйбышева о процессе эсеров 1922 года.

Источник статьи

 

Метки: , ,

«Эсеры» выступили против обысков у организаторов «Марша миллионов»


Депутаты Государственной думы от партии «Справедливая Россия» Геннадий Гудков, Дмитрий Гудков и Илья Пономарев 11 июня сделали заявление, в котором осудили обыски о активистов оппозиции, проведенные в этот же день в Москве. Об этом в своем боле в livejournal сообщил Дмитрий Гудков.

«Эсеры» сравнили действия полиции и СКР с репрессиями «царской охранки накануне известных исторических событий».

«Мы считаем, что это может спровоцировать необратимый рост напряженности в обществе и закрывает путь к конструктивной эволюции политической системы России», — сказано в заявлении трех парламентариев.

Наконец, Гудковы и Пономарев призвали принять участие в «Марше миллионов» 12 июня в Москве граждан России и своих коллег-депутатов, в том числе «членов «Единой России», выступающих за мирный диалог, и независимых политиков. Последних они кроме того призвали вмешаться в ситуацию, чтобы остановить репрессии.

Заявление трех депутатов заканчивается словам: «Один за всех и все за одного!»

Напомним, 11 июня следственные бюригады выехали по 10 московским адресам для проведения обысков по делу о событиях 6 мая. Обыски провели или пытались провести (не во всех квартирах оказались их хозяева) дома у Алексея Навального, Сергея Удальцова (известно, что у этих двоих следователи изъяли компьютеры и цифровые носители информации), Ильи Яшина, активиста «Войны» Петра Верзилова, телеведущей Ксении Собчак. Активист «Солидарности» Михаил Маглов задержан.

Отметим, что днем ранее, 10 июня серия подобных обысков в Москве завершилась арестами очередных пяти подозреваемых по делу о беспорядка 6 мая.

Были задержаны Рихард Соболев 1990 года рождения, Владимир Акиненков 1987 года рождения, Олег Архипенков 1985 года рождения, Федор Бахов 1981 года рождения и Александр Каменский 1977 года рождения.

Среди них сторонники «Другой России», Левого фронта и ДПНИ.

Еще раньше полиция арестовала троих подозреваемых в участии в беспорядках на Болотной площади. За решеткой оказались Михаил Косенко, Степан Зимин и Денис Луцкевич. До этого, 5 июня были предъявлены обвинения активистам Максиму Лузянину и Андрею Барабанову.

4 июня обвинение предъявили первой из задержанных по делу о беспорядках — 18-ти летней Александре Духаниной. Кроме пункта 1 статьи 318 УК РФ («Применение насилия в отношении представителя власти») ее обвинили в участии в массовых беспорядках (раньше ей вменяли только призывы к ним).

6 мая в Москве прошел «Марш миллионов». По оценкам организаторов, в нем участвовали не менее 100 тысяч человек. В результате столкновений с ОМОНом были задержаны около 650 человек. Пострадали 47 активистов.

Источник

 

Метки: , , , , , ,